Чарльз Мейджор

В расцвете рыцарства (сборник)

Печатается по изданию – СПб.: изд. А. А. Каспари, 1911

Знак информационной продукции 12+

© ООО «Издательство «Вече», 2012

Об авторе

Американский юрист и адвокат Чарльз Мейджор родился 25 июля 1856 года в городе Индианаполисе (штат Индиана), в семье, принадлежавшей к верхушке среднего класса. С детских лет будущий писатель интересовался историей, конкретнее: историей Англии. Под влиянием родителей в юноше пробудился интерес к юриспруденции, которую он решил избрать своей профессией. В 1872 году Чарльз поступил на факультет права Мичиганского университета, окончил его в 1875-м, а спустя два года был принят в Ассоциацию юристов Индианы. Вскоре после этого Мейджор открыл собственную юридическую практику, а потом решил заняться политикой. Кульминацией его политической карьеры стало годичное пребывание в Законодательном собрании штата Индиана. Постепенно правоведа начинает привлекать литературная деятельность. Мейджор выбирает жанр исторического романа. В 1898 году появляется его первая книга – «В расцвете рыцарства». Роман был снабжен пространным подзаголовком: «Любовная история Чарльза Брендона и Мери Тюдор, королевской сестры в дни царствования его августейшего величества короля Генриха VIII; написано и переведено на современный английский язык по дневникам сэра Эдвина Каскодена». Роман Мейджора сразу получил в США огромную популярность: в течение трех лет он занимал видные позиции в списке бестселлеров, составлявшихся сотрудниками ведущей газеты страны «Нью-Йорк таймс». В 1901 году драматург Пол Кестер написал инсценировку романа, которая с успехом шла на сцене бродвейского театра «Критерион». Позднее роман был дважды экранизирован: в 1908 и 1922 годах. Он неоднократно переиздавался. Неожиданный успех первого романа побудил Мейджора прекратить свою адвокатскую практику (1899 г.) и отдавать все свое время литературному творчеству. Впрочем, следующий роман, «Медведи с Голубой реки» (1901), расходился куда скромнее. Он стал более востребован гораздо позднее и дождался экранизации только в 2006 году. Зато третье произведение Мейджора, «Дороти Вернон из Хэддон-Холла» (1902), действие которого перенесено в елизаветинские времена, популярностью поспорило с дебютным романом. Пол Кестер еще раз адаптировал роман Мейджора для сцены, а в 1924 году по роману был снят фильм; в нем впервые на киноэкране появилась знаменитая Мери Пикфорд. В дальнейшем Мейджор продолжает писать исторические романы, имевшие переменный успех, чередуя их с юношескими приключенческими повестями. Действие последних чаще всего происходит в его родном штате Индиана. Так, действие романа «Лесная душа» (1903) перенесено в Индиану тридцатых годов XIX века. Авантюристы, герои романа «Вексель дяди Тома Энди» (1908), ищут индейские сокровища. Вместе с тем в 1905 году появляется остросюжетный исторический роман «Иоланда Бургундская», в 1909 году – «Кроткий рыцарь из Старого Бранденбурга», рассказывающий о судьбе принцессы Вильгельмины Прусской, супруги Фридриха, маркграфа Бранденбургско-Баварского, в 1910 году – роман «Маленький король», история детских лет французского короля Людовика XIV. Последним изданным при жизни сочинением Мейджора стал роман «Прикосновение Фортуны, или Записки барона Клайда, познавшего величие и падение во времена скорбного правления так называемого “Веселого монарха” Карла II» (1912). Роман был написан уже приговоренным к смерти автором. Чарльз Мейджор скончался от рака печени 13 февраля 1913 года в собственном доме, в городке Шелбивилль (штат Индиана), не дожив нескольких месяцев до 57 лет.

Через несколько лет, в 1925 году, был посмертно издан еще один роман писателя – «Розали».

Анатолий Москвин

Избранная библиография Ч. Мейджора:

«В расцвете рыцарства» (When Knighthood Was in Flower, 1898)

«Медведи с Голубой реки» (The Bears of Blue River, 1901)

«Дороти Вернон из Хэддон-Холла» (Dorothy Vernon of Haddon Hall, 1902)

«Лесная душа» (A Forest Hearth, 1903)

«Иоланда Бургундская» (Yolanda, Maid of Burgundy, 1905)

«Вексель дяди Тома Энди» (Uncle Tom Andy Bill, 1908)

«Кроткий рыцарь из Старого Бранденбурга» (A Gentle Knight of Old Brandenburg, 1909)

«Маленький король» (The Little King, 1910)

«Прикосновение Фортуны» (The Touchstone of Fortune, 1912)

«Розали» (Rosalie, 1925)

Чарльз Мейджор. В расцвете рыцарства

Глава I. Дуэль

Это было весной 1509 года, когда Его Величество король Генрих VIII взошел на трон Англии и предложил мне занять почетный пост руководителя королевскими развлечениями при своем пышном дворе.

С этой должностью почти или, вернее, вовсе, не было связано никакого вознаграждения, но благодаря дедушке-ювелиру я был обеспечен крупным состоянием и мог не заботиться об этой стороне вопроса: я с восторгом довольствовался почетностью своей должности. Это назначение давало мне возможность находиться в близком соприкосновении со всем королевским двором, не исключая и первых женщин страны, – самого лучшего общества для мужчины, так как женщины облагораживают его дух лучшими мыслями и пробуждают его сердце к чистейшим стремлениям. Это был пост, достойный любого дворянина в стране.

Я провел четыре-пять лет на этом посту, когда пришло известие, что в Саффолке состоялась кровавая дуэль. Говорили, что в поединке уцелел только один из четырех дуэлянтов. В сущности, уцелели двое, но состояние одного из них было ужаснее смерти.

Первым из уцелевших был сын сэра Уильяма Брендона, а вторым – некий сэр Адам Джадсон. Рассказывали, что юный Брендон и его старший брат, только что вернувшись с войны на материк, встретили в одном из ипсвичских кабачков сэра Джадсона, и тот выиграл у них значительную сумму денег. Несмотря на свою молодость – старшему брату было двадцать шесть лет, младшему, Чарльзу, двадцать четыре, – братья стяжали на войне большую славу и крупное состояние. Было слишком тяжело одним ударом проиграть в кости то, что досталось с таким трудом. Однако Брендоны были достаточно умны, чтобы с достоинством примириться с неудачей. Но вдруг однажды стало известно, что Джадсон попросту плутовал в игре. Брендоны подождали, пока им не удалось проверить это, а на следующее утро состоялась дуэль, следствием которой было столько несчастий.

Про этого Джадсона знали очень немного. Он был шотландским дворянином, слыл опаснейшим забиякой своего времени и любил хвастать, что, дравшись восемьдесят семь раз на дуэли, убил семьдесят пять противников. Сцепиться с ним – значило пойти на верную смерть.

Однако это не испугало Брендонов. Я передаю здесь историю дуэли в том виде, как узнал ее впоследствии от Чарльза.

Джон, как старший брат, отстоял свое право драться первым. Братья отправились в назначенный час с отцом к месту поединка, где их уже ждал Джадсон с секундантами.

Было туманное мартовское утро. В самом начале боя стало ясно, что старший Брендон превосходит своего противника по силе и ловкости. Однако через несколько ударов клинок Джона согнулся и сломался по самую рукоятку. Джадсон со спокойной, злорадной, победоносной улыбкой нацелился прямо в сердце противника и пронзил его своей шпагой; не довольствуясь этим, в дикой кровожадности злодей еще повертел клинком в ране!

Тогда сэр Уильям сейчас же обнажил оружие и стал на место павшего сына, чтобы отомстить за него. Но и его шпага сломалась при ударе, который должен был быть смертельным, и отец пал так же, как сын!

Теперь черед пришел юному Чарльзу. Бесстрашно глядя в глаза верной смерти, двинулся Чарльз на врага. Он отлично сознавал, что Джадсон слабее в бою, чем он, как был слабее его брата и отца, но рука этого человека несла смерть, несмотря ни на что!

Неудачный поворот Джадсона дал юному Брендону возможность нанести противнику смертельный удар, но и тут опять клинок согнулся, не проникнув вглубь. Только теперь оружие не сломалось, и Чарльз понял: у Джадсона под рубашкой была кольчуга!

Теперь Брендон был уверен в своей победе, он знал, что подлый убийца связан в своих движениях, и именно на этом построил свою дальнейшую тактику. Не нападая, ограничиваясь защитой, Чарльз стал ждать, когда противник устанет; тогда-то он сам отомстит за брата и отца и убьет Джадсона, как ему заблагорассудится!

В самом деле, его противник начал дышать все тяжелее и тяжелее, наносимые им удары слабели.

– Молодой человек! – воскликнул он. – Я хотел бы пощадить тебя! С меня уже довольно убитых членов твоей семьи! Вложи меч в ножны, мы помиримся!

Брендон ответил:

– Трус! Ты мертв с той минуты, как твои силы ослабели! Если ты попытаешься бежать, я уложу тебя на месте, как собаку! Я не стану ломать оружие о твою кольчугу, а подожду, пока ты не упадешь от истощения! Ну, нападай, собака!

Джадсон был бледен от усталости, и его хриплое дыхание прерывисто вырывалось из груди, когда он пытался увильнуть от ударов, немилосердно сыпавшихся на него. Наконец Брендону удалось ловко выбить у Джадсона оружие из рук. Джадсон сначала сделал попытку спастись бегством, затем снова повернулся к противнику и упал на колени, умоляя пощадить его жизнь.

Вместо ответа стальной клинок Брендона молнией прорезал воздух и рассек острием лицо Джадсона: глаза и нос. Этим шотландец был ослеплен и обезображен на всю жизнь; смерть в сравнении с такой местью была бы милосердием!

Эта дуэль наделала много шуму во всем королевстве, потому что слава Джадсона как дуэлянта была хорошо известна. Поэтому при дворе много говорили об этом происшествии, и таким образом Чарльз Брендон стал сразу предметом оживленных толков. Интерес к нему возрос еще более, когда лучшие рыцари, вернувшиеся с войны, стали превозносить его отвагу и искусство.

У Чарльза был при дворе дядя, сэр Томас Брендон, шталмейстер короля. Сэр Томас счел момент удобным, чтобы представить племянника ко двору. Генрих дал свое согласие, и Чарльз Брендон, ведомый десницей судьбы, прибыл в Лондон.

Глава II. Как Брендон прибыл ко двору

Мы все были уверены, что юный Брендон скоро добьется благоволения короля. Какие отличия и почести могли ожидать героя, нельзя было представить себе заранее, так как, широко пользуясь неограниченностью своей власти, король раздавал чины и должности, как ему заблагорассудится. Бывало, король, придя в восхищение от мускулатуры простого солдата, оказывал ему честь, избирая его своим товарищем по турнирному бою. Остроумие и находчивость Генрих VIII тоже чрезвычайно ценил, и счастливчик, одаренный этими качествами, получал выдающуюся придворную должность, удерживавшую его в непосредственной близости к королю. Я тоже был одарен природным остроумием и потому могу льстить себя надеждой, что в кругу королевских собутыльников был не последним.

Король благоволил ко мне по разным причинам. Во-первых, я не брал ни полушки из его кассы; во-вторых, отличался хорошими манерами, которые – смею утверждать это, не боясь показаться хвастуном, – были гораздо тоньше и приятнее, чем у большинства английского общества того времени.

Столица Франции была центром образованности и воспитанности, и я поставил себе за правило ежегодно проводить там несколько недель. Этому-то я и обязан своей придворной должности. Правда, король был очень привязан к моему брату, баронету, но последний никогда не мог простить мне, что отец обеспечил мне изрядный доход, а не завещал всего состояния целиком перворожденному. Я был мал ростом и не мог меряться с рослыми мужами в воинских игрищах. Зато – говорю об этом совершенно открыто, да и кто не стал бы хвалиться этим? – на мою долю доставалась не одна сладкая улыбка, не один пламенный взгляд красавицы, по которой тщетно страдал иной прославленный турнирный боец.

О прибытии Брендона в Лондон мне стало известно не сразу. В то время мы все находились в Гринвиче, тогда как король ссорился в Вестминстере с парламентом, заседавшим по вопросу об ассигнованиях на новые субсидии.

Принцесса Мэри, любимая сестра короля, гостила в Виндзоре у своей сестры Маргариты Шотландской. В то время ей было восемнадцать лет, и она как раз собиралась развернуться из очаровательнейшего бутона в дивный цветок.

В дни, когда Брендон был представлен королю, произошел турнир, устроенный Генрихом в ознаменование одного из парламентских постановлений, благоприятных для его королевских финансов. Король приготовил для этого турнира специальный сюрприз.

На турнир была приглашена королева со своими дамами, да и принцесса Мэри должна была прибыть из Виндзора, чтобы затем отправиться с королем и всем двором в Гринвич.

Не могу не привести здесь описание этого турнира, запечатленного всеми летописцами того времени.

В назначенный день королева со своими дамами отправилась на турнирный плац. Послышались звуки фанфар и появилось большое количество рыцарей и дворян, одетых в драгоценные парчовые и пурпурные одеяния, усеянные драгоценными камнями, и ведущих на поводу богато оседланных коней. За ними следовали оруженосцы в кирпично-красном и желтом шелке в ярко-красных чулках и желтых шапочках. Затем появился король под балдахином из золота и расшитого пурпуром бархата. За ним следовали три боевых сотоварища короля, каждый тоже под балдахином. За балдахинами ехали двенадцать пажей в разноцветных костюмах; чепраки их коней были богато расшиты шелками в цвет одеяния пажей.

Когда все они собрались на турнирном плацу, на арену выехал неизвестный рыцарь в развевающемся одеянии из пурпурного атласа. С глубоким поклоном рыцарь передал королеве прошение, в котором молил о милостивом разрешении принять участие в турнире в ее честь. Его просьба была милостиво удовлетворена. Тогда рыцарь скинул свой плащ и оказался в полном боевом снаряжении. Раздались призывы герольдов, и вскоре земля задрожала под копытами лошадей. Было бы трудно перечислить все военные игрища, совершенные в этот день. Король был в великолепном расположении духа. Как он, так и неизвестный рыцарь стяжали первые призы этого дня.

Так повествует об этом турнире летописец.

Когда королева дала неизвестному разрешение биться в ее честь и он дал шпоры своему коню, на дамских местах раздались громкие аплодисменты, так как даже блестящее появление на арене самого короля не могло затмить прекрасный вид и благородную осанку неизвестного. Волосы рыцаря ниспадали темными волнистыми прядями на плечи, как в то время было в моде во Франции. Его глаза были темно-синие, а лицо, хоть и обветренное и загорелое, могло вызвать зависть любой девушки своей нежностью. Он не носил бороды, и его благородный профиль с изящно очерченным носом свидетельствовал о кротости, доброте, храбрости и силе.

Я стоял около королевы, и она сказала мне:

– Кто этот прекрасный незнакомец, так изящно просивший наше разрешение на бой?

– Не могу сообщить Вашему Величеству никаких сведений. Я тоже вижу его в первый раз, и мне кажется, что это прекраснейший рыцарь, какого я когда-либо встречал!

– Это бесспорно так! – ответила королева. – Нам очень хотелось бы познакомиться с ним. Что скажут на это мои дамы?

Ответом королеве был общий ропот одобрения. Обещав сообщить после турнира все, что мне удастся узнать относительно неизвестного рыцаря, я удалился.

Принцессу Мэри тоже заинтересовал этот рыцарь, и она обратилась ко мне за сведениями. Когда же я не смог дать ей таковые, она спросила короля:

– Братец, скажи, кто твой новый боевой товарищ?

– Это – секрет, красавица-сестренка! – пошутил Генрих. – Но ты без сомнения скоро все разузнаешь и уж наверное влюбишься в него! Императоры и короли тщетно добивались твоего благоволения, а если я был их ходатаем, то недоступная крошка отказывала во что бы то ни стало! Неизвестный рыцарь, способный возбудить королевское любопытство, необыкновенно вырастет в твоих глазах. Но берегись!

– А разве неизвестный кажется тебе неподходящим? – спросила Мэри с лукавой улыбкой и сверкающими глазенками.

– Разумеется, нет! – ответил король.

– Ну, тогда я сейчас же влюблюсь в него! Мне даже кажется, что я уже начинаю любить его!

– О, в этом я не сомневался ни минуты! Если бы я предназначил его для тебя, то, будь он самим Аполлоном, ты все-таки не захотела бы его!

– Не соблаговолите ли вы сказать мне по крайней мере, какого он звания? – продолжала Мэри поддразнивающим тоном.

– Да никакого! Это простой солдат без титула, даже не рыцарь, по крайней мере не английский. Кажется, он принадлежит к какому-то испанскому или немецкому рыцарскому ордену!

– Не герцог, не граф, даже не барон и не рыцарь? – улыбаясь, промолвила принцесса. – Теперь он и в самом деле начинает интересовать меня!

– Похоже на то. Но оставь меня в покое!

– Примет он сегодня вечером участие в танцах?

– Ну конечно, нет! – ответил король.

Празднество кончилось банкетом и танцами.

На следующее утро все мы, кроме принцессы Мэри, отправились в Гринвич. Через день после этого я вернулся в Лондон и навестил канцлера Уолси, чтобы взять у него для чтения одну книгу. Там мистер Кавендиш, секретарь канцлера, представил мне прекрасного незнакомца, который оказался Чарльзом Брендоном, героем кровавой дуэли в Саффолке. По нежному виду юноши трудно было бы предположить в нем такого героя, если бы пламенный взгляд не выдавал, что в его душе отвага и храбрость царили наряду с кротостью.

Мы оба сразу почувствовали какое-то родство душ, верное предвестие истинной дружбы. Общность вкусов, среди которых была любовь к чтению, образовала между нами особенно сильную духовную связь, быстро сделав нас друзьями. И Брендон тоже пришел к Кавендишу затем, чтобы выбрать в его богатой библиотеке несколько книг и взять их на время с собой в Гринвич.

Прибыв туда, мы разыскали дядю Брендона, шталмейстера. Тот пригласил племянника поселиться у него, однако Чарльз предпочел стать моим гостем.

На следующий день Брендон был назначен капитаном королевской гвардии и ему надлежало быть всегда наготове, чтобы принять приказания своего царственного повелителя, а следовательно, жить в замке. Чарльз постарался устроиться так, чтобы быть моим соседом. Наши спальни выходили в третью, которую мы употребляли в качестве общей приемной.

Здесь мы проводили часы нашего досуга за приятной болтовней и перечитыванием вслух лучших мест из наших книг. Мы говорили обо всем, что волновало наши сердца, и делились всеми секретами и тайными мечтами. Так, Брендон доверил мне свою мечту добыть столько денег, чтобы можно было освободить отцовское имение от долгов. Все движимое имущество Чарльз предоставил своим младшим сестрам, так как для раздела оно казалось слишком ничтожным. Он хотел лишь выполнить эту задачу и потом направиться через море в Новую Испанию[1]. Путешествия вокруг света великого Колумба были известны ему из книг, и будущее стояло в радужных красках перед его глазами. Казалось, что счастье уже улыбается Чарльзу. Но у роз имеются шипы.

Глава III. Принцесса Мэри

К этому времени принцесса Мэри превратилась в идеальную красавицу. Ее кожа была нежна как бархат – розоватый снег, пронизанный горячей кровью, подобно оттенку лепестков розы-центифолии. Ее волосы были мягки как шелк и казались почти золотыми. Она была среднего роста и обладала формами, которым могла позавидовать сама Венера. Крошечные ручки и ножки казались созданными с единственной целью очаровывать мужчин, которые все без исключения лежали у ее ног. Но самым привлекательным в принцессе были сверкающие темно-карие глаза, переливчатым блеском горевшие из-под густых черных ресниц. Мягкий, звучный голос Мэри был богат вкрадчивыми интонациями, придававшими ему чарующую силу, если только, что тоже было не редкость, этот голос не дрожал бешеным гневом. Своей вкрадчивостью Мэри могла добиться всего, чего угодно, и она отлично сознавала свою силу. Но просьбам принцесса отводила лишь самое последнее место, потому что, обладая темпераментом королевского рода Тюдоров, предпочитала приказывать во всех случаях, когда это было возможно.

Такова была эта царственная девушка, под чары которой вскоре должен был попасть мой друг Брендон.

Мэри прибыла в Гринвич лишь через несколько дней после турнира, а тем временем Брендон устроился при дворе. Его служба отнимала не так уж много времени, и мы могли уделять дружеским разговорам целые часы. В этих разговорах немалое место занимала леди Мэри. Я рассказывал Брендону, что знаю принцессу с двенадцатилетнего возраста, что она всегда относится ко мне с большой сердечностью и что однажды я истолковал ее симпатию совершенно иначе, чем было на самом деле. Я, тщеславный болван, начал питать смелые надежды! Подобно всем тем, кого мощно притягивал к себе этот очаровательный магнит, я окончательно потерял голову и совершил бесконечную глупость, признавшись принцессе в любви!

Принцесса, в первый момент облекшаяся в броню царственной надменности, сменила затем гнев на милость и сказала:

– Оставьте же мне хоть одного доброго друга, сэр Эдвин, прошу вас! Я ставлю вас слишком высоко, чтобы потерять вас. Не будьте одним из тех дураков, которые возгораются ко мне подобной страстью или вбивают себе в голову, будто они влюблены. Любовь женщины нельзя вымолить, мужчина должен явиться завоевателем. Так давайте же останемся добрыми друзьями, и поклянитесь мне никогда больше не говорить об этой любви!

Я поклялся и, замечу здесь, действительно сдержал свою клятву.

– Если же вы ощущаете непреодолимую потребность любить, – продолжала принцесса, – то рекомендую вам леди Джейн Болингброк. Она красива, достойна любви, относится к вам с уважением и со временем…

Но при этих словах леди Джейн выскочила из-за занавесок, притаившись за которыми она слышала все, закрыла рукой рот своей повелительницы, чтобы заставить ее замолчать. В то же время она крикнула:

– Не верьте ничему из всего этого, сэр Эдвин, или я никогда не скажу вам ни одного доброго слова!

В ее словах чувствовалось такое пылкое признание, что я ответил:

– Конечно, принцесса ошиблась, так как я недостоин такого счастья.

Из этого ответа легко усмотреть, что я уже начал ухаживать за Джейн, не успев как следует подняться с коленопреклонения перед Мэри. Для раны, нанесенной отверженной любовью, лучшим целебным средством является новая любовь, и мне сразу стало ясно, что хорошенькая, изящная Джейн – приятнейшее противоядие от пережитой горячки!

Но добиться благосклонности Джейн было не так легко, как рисовала мне моя самонадеянность. Мне приходилось быть сначала очень сдержанным, так как Джейн слышала мое любовное признание принцессе, и нужно было сначала изгладить впечатление от него и уверить Джейн, будто моя любовь к принцессе Мэри была просто самообманом.

С той поры прошло около года. Рассказывая Брендону о происшедшем, я старался смягчить действительность, чтобы выставить себя в возможно лучшем свете. Точно так же, говоря о Джейн, я намекал на такую интимность, которой между нами еще не было.

Когда стало известно, что принцесса приезжает в Гринвич, Брендон спросил меня:

– Да что это за удивительная Мэри, из-за которой поднимается такая суета? Получено известие, что она сегодня прибудет, и весь двор словно сошел с ума. Повсюду только и слышишь: «Мэри едет! Мэри едет! Мэри! Мэри!» Говорят, что герцог Бэкингемский без памяти влюблен в нее, но ведь, насколько мне известно, он женат и годится Мэри в отцы?

Я подтвердил это.

Тогда Брендон продолжал:

– Мужчина, способный наделать такие глупости из-за женщины, позорно слаб. Что за ничтожные создания эти ваши придворные!

– Подожди, пока ты сам увидишь эту Мэри, тогда и ты станешь одним из этих «ничтожных созданий»! – шутливо заметил я. – Могу дать тебе целый час на то, чтобы влюбиться в Мэри по уши, тогда как обыкновенному смертному достаточно на это одной шестидесятой части этого времени. Ты видишь, я возлагаю громадные надежды на твою стойкость!

– Чепуха! – возразил Брендон. – Неужели ты думаешь, что я оставил свой разум в Саффолке? Разве я не знаю, что Мэри – сестра короля и что ее домогаются императоры и короли? Я мог бы с равным успехом влюбиться в мерцающую звезду. А кроме того, я держу свое сердце в узде. Ты же принял меня за глупца, за бедного, недалекого парня, вроде… ну, вроде вот этих придворных! Нет уж, не ставь меня на одну линию с ними, Каскоден, если хочешь оставаться моим другом!

Наконец к великому торжеству всего двора приехала принцесса Мэри, и я деятельно старался познакомить ее с Брендоном. При моих дружественных отношениях к принцессе это было нетрудно. Конечно, Брендон не принадлежал к аристократии, он не был даже английским рыцарем, тогда как я был и тем и другим. Но тем не менее Чарльз происходил из очень древнего рода, которым Англия могла по праву гордиться, да и родственные узы связывали его с благороднейшими семьями Лондона. Помимо того, при тогдашнем дворе этикет соблюдался не особенно строго. Нередко бывало, что кто-нибудь из королевских друзей не только не имел по рождению права принимать участие в придворных развлечениях, но даже еще не был официально представлен Их Величествам, и тем не менее дело долго обходилось без этой формальности. Таким образом, и я не видел ничего невозможного в дружеском знакомстве Брендона с принцессой Мэри.

Их встреча состоялась скорее, чем я ожидал, но едва не приняла очень дурного оборота.

Это случилось на второе утро после прибытия принцессы Мэри в Гринвич. Мы с Брендоном бродили по дворцовому парку, как вдруг нам навстречу попалась Джейн. Я воспользовался случаем познакомить между собой этих моих лучших друзей.

– Добрый день, мастер[2] Брендон! – сказала леди Джейн и подала моему другу свою маленькую беленькую руку. – Я очень много слышала о вас от сэра Эдвина, но уже начинала бояться, что буду лишена возможности познакомиться с вами. Надеюсь, что теперь я буду иметь возможность часто видеть вас и буду в состоянии представить вас своей повелительнице! – При этом леди Джейн злорадно сверкнула глазами, словно желая сказать: «Еще один, у которого вскоре голова будет не на месте».

Обменявшись еще несколькими фразами, мы расстались, причем Джейн убежала, сообщив, что принцесса ждет ее в другой части парка.

Вскоре после этого мы приблизились к беседке у мраморной пристани, где королева с несколькими дамами ждала остальных придворных для поездки по реке. Заметив нас, королева послала меня за королем. Затем она спросила, не видел ли кто-нибудь принцессы Мэри, и Брендон сообщил ей, что леди Джейн только что упомянула, что принцесса находится на другом конце сада. Тогда Ее Величество попросила Брендона разыскать принцессу и передать ей, что ее ждут.

Брендон сейчас же отправился в указанную сторону и вскоре застал под тенистым дубом целый рой молодых девушек, сплетавших венки из весенних цветов. Чарльз никогда еще не видел принцессы; несмотря на это, он узнал ее с первого взгляда. Да и то сказать: ее нельзя было не заметить среди тысяч.

Однако из какого-то непонятного упрямого чувства противоречия Брендон не пожелал показать этого. Все, что он слышал о чудесной власти принцессы над мужскими сердцами, о добровольном рабстве, с которым все кидались к ее ногам, преисполнило его душу желанием подразнить ее. Поэтому, приблизившись к группе молодых девушек, он грациозно снял шляпу и спросил с изящным поклоном, при котором локоны упали ему на лицо:

– Не имею ли я чести встретить среди дам принцессу Мэри? Я должен от имени и по поручению Ее Величества передать, что Ее Величество ожидает ее высочество!

Не поднимая головы, Мэри ответила:

– Разве принцесса Мэри имеет такое ничтожное значение при дворе, что какой-нибудь капитан гвардии не может узнать ее?

С молниеносной быстротой последовал ответ:

– Не могу сказать, какое значение имеет принцесса Мэри при дворе, да и в число моих обязанностей не входит устанавливать это. Но я уверен, что принцессы здесь нет, потому что иначе у нее без сомнения нашелся бы более любезный ответ для посланного самой королевой!

Сказав это, Чарльз собрался уйти прочь, и все дамы, не исключая Джейн, подробно рассказывавшей мне потом об этом инциденте, ждали, что вот-вот разразится гроза, которая уже загоралась во взорах Мэри.

Действительно, принцесса вскочила и крикнула:

– Наглец! Принцесса Мэри – я, и если у вас имеется поручение, то передайте его и ступайте своей дорогой!

Чем страстнее становился тон принцессы, тем хладнокровнее делался Брендон. Почти повернувшись спиной к принцессе, Чарльз сказал Джейн:

– Не соблаговолите ли вы передать ее высочеству, что Ее Величество королева ожидает ее высочество у мраморной лестницы?

– Ни к чему повторять мне это, Джейн! У меня у самой имеются уши, чтобы слышать! – крикнула Мэри, а затем, обратившись к Брендону, продолжала: – Если вашей наглости покажется удобным принять поручение от такой ничтожной особы, как сестра вашего короля, то прошу вас передать королеве, что я сейчас приду.

Брендон снова обратился к Джейн, сказав с поклоном:

– Я просил бы еще вашу честь передать ее высочеству, что искренне сожалею, если был невежлив. Как мог я узнать принцессу Мэри, раз мне не выпало счастья быть озаренным сиянием ее высокомилостивого присутствия? Но подумав немного, ее высочество наверное признает, что из нас двоих не я был невежлив и нелюбезен!

Поклонившись еще раз, Чарльз быстро ушел.

– Наглец! – крикнули некоторые дамы.

– Он заслуживает позорной казни! – произнесли другие.

– Ничего подобного! – возразила умная и храбрая леди Джейн. – По-моему, не права леди Мэри! Не мог же он ни с того ни с сего узнать ее!

– Джейн права! – согласилась принцесса, раздражение которой улеглось так же быстро, как и вспыхнуло. – Я сама заслужила это, потому что действовала, не подумав. Он поступил, как мужчина, и защищался, будучи им. В первый раз я встретила вполне настоящего мужчину. Ты, Джейн, как будто знаешь его. Кто он? Расскажи нам! Королева может подождать.

Тогда Джейн рассказала о страшном поединке Брендона с Джадсоном, о его храбрости и приключениях на войне, о великодушном даре сестрам.

– Кроме того, – прибавила она, – сэр Эдвин уверяет, что Брендон – самый начитанный человек при дворе и самый храбрый и честный рыцарь во всем христианском мире!

Вслед за этим дамы направились к мраморной лестнице, и случай привел Брендона встретиться с ними. Чарльз хотел быстро юркнуть в сторону, но принцесса Мэри приказала Джейн позвать его. Несмотря на некоторое сопротивление юноши, Джейн все-таки привела его к принцессе и сказала:

– Вот, леди Мэри, представляю вам мастера Брендона. Если он хоть чем-нибудь обидел вас, то он смиреннейше просит о прощении!

В сущности, такая просьба не входила в планы Брендона, но он не стал противоречить Джейн, и награда не заставила себя ждать.

– Не мастер Брендон должен просить о прощении, – ответила принцесса, – я одна была не права и краснею при воспоминании о том, что наговорила. Простите мне, сэр, и давайте познакомимся снова! – и она, подойдя к Брендону, протянула ему руку.

Он рыцарски поцеловал ее, опустившись на одно колено, а затем сказал:

– Вам, ваше высочество, можно спокойно оскорблять людей, раз у вас такая прелестная манера мириться! Мне приходилось слышать, что сознание своей неправоты равно любезности!

Сказав это, Чарльз так пытливо посмотрел в глаза Мэри, что она невольно опустила их.

– Ах, – покраснев и мило улыбаясь, воскликнула она, – благодарю вас; вот это – истинный комплимент, не то что все эти льстивые речи. Мы собираемся идти к королеве, не проводите ли вы нас, сэр?

Они пошли рука об руку, сопровождаемые роем смеявшихся и перешептывавшихся девушек.

– Наверное, и вы ненавидите льстивые комплименты? – сказала Мэри.

– Не могу сказать, чтобы когда-нибудь их выпадало много на мою долю! – ответил Брендон с совершенно серьезным лицом, хотя и с трудом сдерживая улыбку.

– О, неужели нет? Ну, так понравилось ли бы вам, если бы вам каждодневно твердили, что Аполлон – горбатый урод в сравнении с вами, а Эндимион прикрыл бы свое лицо, увидев ваше, и так далее?

– Право, не знаю, но мне кажется, что это понравилось бы мне… в устах некоторых особ! – ответил Чарльз с невиннейшей физиономией.

Это звучало чересчур интимно после такого короткого знакомства и заставило принцессу с изумлением взглянуть на своего спутника, но невинное выражение его лица обезоружило ее.

– Ну, я не хотела бы довести дело до этого! – ответила Мэри, смеясь и искоса поглядывая на Брендона. – Но я сделаю вам более лестный комплимент, искренне поблагодарив за урок, который вы мне дали. О, вы не можете себе представить, как трудно быть принцессой, оставаясь в то же время доброй!

Лоб леди Мэри покрылся угрюмыми складками, и тихий вздох вырвался из ее груди.

– Это, конечно, очень трудно, если решительно все восхваляют нас даже за наши недостатки! – согласился Брендон и смело продолжал: – Сознаваться в своих недостатках всегда неприятно, но стоит нам только мужественно пойти на это, и мы вскоре справимся с самыми дурными сторонами своего характера. Искренне стремиться к добру – почти то же самое, что частично творить добро!

– О! – возразила принцесса. – Но что в действительности хорошо и что дурно? Часто мы не в состоянии сразу разобраться в этом, а когда озираемся на содеянное, то иной раз уже бывает слишком поздно!

– Чтобы легко разобраться в этом, существует очень простое правило, – ответил Брендон. – Помните одно: все, что делает других несчастливыми – плохо, а что делает их счастливее – хорошо. Как безошибочно пользоваться этим правилом, я не знаю. Нужно только пытаться следовать ему, и если даже иной раз вы и промахнетесь, то само стремление творить добро будет добродетелью.

Мэри опустила голову и в глубокой задумчивости пошла дальше.

– Мне уже не раз говорили это, – сказала она затем, – только ничего не помогает. Зло слишком глубоко засело во мне.

– Прошу извинить меня, ваше высочество, но в вас самих нет никакого зла, оно лишь заронено в вашу душу другими! Ваше сердце чисто и прекрасно, или я неправильно сужу о вас!

– Мне кажется, мастер Брендон, что вы – самый тонкий льстец на свете! – сказала Мэри, покачав головой. – Меня засыпали похвалами всех родов, но никто еще не доходил до того, чтобы назвать меня доброй. Может быть, люди думают, что это для меня неважно, а ведь на самом деле быть доброй – мое высшее желание. Красива я или нет, это – дело Божьих рук, но быть доброй – личная заслуга. Хотела бы я знать, действительно ли во мне заложено истинное добро и правильно ли вы оценили меня? – Вдруг принцесса с каким-то испугом взглянула на Брендона и резко спросила: – Или вы только посмеялись надо мной?

– Я твердо уверен, что не ошибся в своей оценке вашего характера! – ответил Чарльз. – У вас дивные наклонности к добру. В конце концов все будет зависеть от человека, за которого вы выйдете замуж: он может сделать из вас или ангела, или прямую противоположность его!

Снова лицо Мэри выразило изумление, когда она ответила:

– Кажется, вы правы, особенно в отношении «противоположности». А самое главное – то, что я никогда не смогу сама выбрать себе мужа, так как рано или поздно мне придется подчиниться тому, кто заплатит брату за меня наивысшую цену.

– Да сохранит вас от этого Господь! – почтительно сказал Брендон.

Так как разговор стал слишком серьезным, то принцесса Мэри поспешила изменить его направление на более веселое и сказала со вздохом:

– Надеюсь, что вы не ошиблись, приписывая мне склонность к добру, только подождите, пока вы не узнаете меня поближе.

– Я твердо уверен, что мне не придется ждать слишком долго!

– О, нет!.. Но вот и королева!

Глава IV. Урок танца

Я от души смеялся, когда Джейн рассказала мне о словесном турнире между Брендоном и принцессой Мэри. Меня это столкновение нисколько не удивило, так как я достаточно знал своего хладнокровного друга и был уверен, что заносчивость Мэри встретит у него надлежащий отпор; но это была злосчастная победа, и то, чего не могли добиться красота и веселость принцессы Мэри, довершило ее искреннее признание своих недостатков. И Брендон тоже был очарован ею, его судьба отныне была решена!

Джейн спала в одной комнате с принцессой Мэри. Вечером в день встречи с Брендоном принцесса приблизилась к подруге и стыдливо шепнула ей:

– Что тебе известно об этом Брендоне? Расскажи мне все! Он интересует меня, и мне кажется, что я стану лучше, если встречу больше таких людей, как он. Но он дерзок, как никто другой. Он говорит все, что ему заблагорассудится, и, несмотря на всю свою обходительность, обращается со мной, словно с ребенком!

Джейн рассказывала, пока обе девушки не заснули.

Когда Джейн сообщила мне обо всем этом, я сильно испугался: вернейшая дорога к сердцу женщины – убедить ее в том, что ее ведут к самосовершенству и пробуждают в ее сердце чистейшие склонности и движения! Было достаточно печально, если сам Брендон влюбится в принцессу, но взаимная любовь только привела бы Чарльза на плаху и навсегда разбила бы сердце Мэри!

Через несколько дней после этого я встретил принцессу в покоях королевы. Мэри поманила меня к себе и сказала:

– Недавно я встретилась с вашим другом, капитаном Брендоном. Рассказывал он вам об этом?

– Нет, – ответил я. – Джейн сообщила мне о вашей встрече, но Брендон не сказал ни слова.

И в самом деле, Чарльз ни словом не обмолвился об этой встрече, я же хотел подождать, долго ли станет он отмалчиваться. При всем дворе не нашлось бы больше ни одного человека, способного упустить случай похвастать победой в споре над принцессой Мэри!

– Вот как? – с некоторым раздражением сказала Мэри. – Может быть, он считает, что это такой пустяк, о котором и говорить не стоит? У меня произошел с ним небольшой словесный турнир, в котором, говоря по правде, я не только потерпела поражение, но еще должна была сознаться в этом! Что вы думаете о своем новом друге? Он в самом деле не хвастал, что одержал надо мной верх? Мне кажется, что это молчание говорит в его пользу! – и принцесса Мэри, отнюдь не рассерженная своим поражением, откинула голову, звонко рассмеялась и захлопала в ладоши.

– Что я думаю о своем новом друге? – повторил я ее вопрос.

Этим для меня открылась тема, на которую я мог говорить долго и подробно. Сначала я хотел быть кратким, но, к своему собственному удивлению, встретил в принцессе такую внимательную слушательницу, что моя речь оказалась очень пространной.

– Ваш друг имеет в вас пламенного ходатая, сэр Эдвин! – сказала принцесса.

– Это правда, – согласился я, – но ведь, что ни говори о нем, ничто не будет преувеличено! – Я знал, что принцесса имеет громадное влияние на короля, и решил обеспечить судьбу Брендона вовремя сказанным словом. – Я уверен, что король осчастливит его своей милостью, и надеюсь, что вы найдете случай замолвить за Брендона словечко Его Величеству!

– Да что же я могла бы сделать для него? – воскликнула Мэри, которая была очень тонким политиком. – Король роздал все, что мог, а теперь, когда война кончилась, являются сотни людей, желающих получить еще что-нибудь. Громадные сокровища моего отца растрачены, дарить больше нечего. Разве вот только следующее: за смертью последнего герцога Саффолкского освободились этот сан и связанные с ним поместья. Может быть, король и наградит тем и другим вашего героя, если только вы сумеете выставить своего друга в таких же привлекательных чертах, как мне! Но спросите об этом короля сами! – смеясь, закончила она свою шутку.

– По сравнению с заслугами Брендона всякая награда окажется слишком малой! – ответил я, подхватывая шутку.

– Значит, решено! – сказала Мэри. – Отныне нет более капитана Брендона, а существует Чарльз Брендон, герцог Саффолкский! Как это нравится вам, сэр Каскоден?

– По-моему, это звучит очень хорошо.

– В самом деле, даже королевская корона была бы в ваших глазах слишком незначительной для вашего друга, ненасытный вы этакий! Такую интересную личность мы непременно должны удержать при дворе, и я позабочусь, чтобы его сейчас же представили королеве. Танцует ли он? Едва ли! Военные упражнения вряд ли оставили ему свободное время для этого! Затем мне интересно было бы знать, играет ли он в карты, то есть я хочу сказать, – как играем мы, дамы. Вы говорили, что Брендон долго жил во Франции, где была изобретена карточная игра, но ни минуты не сомневаюсь, что он, одним мановением руки ниспровергающий целые армии, с величайшим презрением взирает на такое глупое занятие.

– Право, не знаю, танцует ли он и играет ли в карты, – ответил я, – но готов держать любое пари, что Чарльз – мастер в том и другом!

– Ставлю десять крон! – поспешно сказала принцесса Мэри, очень любившая биться об заклад.

– По рукам! – ответил я.

– Мы испытаем его завтра вечером у меня, – продолжала принцесса. – Приведите его ко мне, но молчите об этом. Джейн будет там со своей лютней, что, насколько мне известно, не отпугнет вас. Мы так и будем вчетвером: вы с Джейн и новый герцог Саффолкский со мной. О, это будет так забавно, что я просто не дождусь этого!

Необыденность затеи придавала ей в глазах Мэри особую прелесть, а пари еще усугубляло интерес. Правда, принцесса время от времени принимала у себя молодежь, – но не в таком, как теперь, интимном составе из двух пар, потому что король с королевой обращали большое внимание на соблюдение внешних форм, может быть, для того, чтобы прикрывать ими серьезные грехи.

На следующий вечер я повел Брендона обходным, редко посещаемым путем к принцессе, где мы как можно тише постучались в дверь. Нам открыла леди Джейн, принцесса тоже стояла у порога. Я уже посвятил Брендона в шуточный разговор о титуле герцога Саффолкского, а теперь входя сказал:

– Милостивые государыни, его светлость герцог Саффолкский!

Девушки скрестили руки на груди и присели в глубоком церемонном реверансе, приветствуя Чарльза:

– Добрый вечер, ваша светлость!

Ответный поклон Брендона был так же глубок и церемонен. Когда же, подражая покойному герцогу, Чарльз надулся и сделал несколько шагов по комнате старчески заплетающейся походкой, принцесса и Джейн покатились со смеху, так что сразу создалось надлежащее настроение.

– Садитесь! – скомандовала принцесса. – Будем сегодня без всяких церемоний! Никто не знает, что мы собрались здесь сегодня. Или вы проболтались, сэр Эдвин?

– Как вы могли подумать! – воскликнул я.

Мэри пытливо посмотрела на Брендона и продолжала:

– За вас я совершенно спокойна, вы не выдадите ничего! Я ведь знаю, как молчаливы вы были в другом деле. Наверное, вы не ожидали этого приглашения после того, как недавно я была так неприветлива к вам. Вас очень поразило это приглашение?

– Осмелюсь заметить, что после нашей первой встречи меня уже ничто не может поразить из того, что благоугодно будет сделать вашему высочеству! – улыбаясь, ответил Чарльз.

– Вот как? – сказала Мэри, удивленно вскинув бровями. – Посмотрим! Но, пока еще вечер не кончился, мы рассчитываем услыхать от вас проповедь, мистер Брендон. Джейн нуждается в этом не менее меня!

– Этому я не верю, – возразил Брендон, посмотрев на Джейн таким ласковым взглядом, который показался мне, ревнивцу, крайне подозрительным.

Снова Мэри подняла брови и сказала:

– В самом деле? Вы не верите этому? Ну, мне вы не очень-то льстите, мастер Брендон.

Мой друг лишь церемонно поклонился. Наступило молчание. Наконец Мэри спросила:

– Что мы предпримем? Не предложит ли кто-нибудь из вас чего-либо?

Джейн сидела с такой невинной физиономией, что можно было подумать, будто она не способна ни на какую злую проделку. Но люди с невинным видом – как раз самые опасные. Вот и она словно случайно, сказала:

– Не желаете ли потанцевать? Я поиграла бы вам, – и взялась за лютню.

– О, это было бы чудесно! Мастер Брендон, не хотите ли потанцевать со мной? – спросила принцесса, шаловливо засмеявшись.

Мы с Джейн тоже присоединились к ее веселости, а к нам примкнул наконец и Брендон, который не подозревал, что этот смех относится на его счет.

За смехом он позабыл ответить на приглашение принцессы, и Мэри, во что бы то ни стало хотевшая теперь же разрешить пари, снова переспросила его.

– О! Прошу простить меня! Конечно! – ответил Брендон, вскочив, и встал около Мэри, готовый к танцу.

Теперь принцесса поняла, что она проиграла свое пари.

Взявшись за руки, Брендон и Мэри сделали несколько шагов и встали в позицию. Никогда не забуду я этого момента, как они стояли там! Мэри сияла красотой и грацией, представляя в своей юношеской свежести облик истинной Венеры, а Брендон соединял в себе Аполлона и Геркулеса вместе, так что оба они взаимно дополняли друг друга, давая граничившую с совершенством гармонию. Затем они вступили в танец, шаг вперед, шаг назад, поклоны – всё в идеальном ритме.

– Можно ли найти лучшую парочку? – тихо спросил я Джейн, сидевшую возле меня.

– Невозможно! – ответила она, продолжая играть, и, как это ни странно, ее ответ опять задел мою ревность.

Мэри и Брендон продолжали танцевать даже тогда, когда Джейн устала играть, – так увлеклась принцесса удовольствием, и вместе с тем не переставали болтать и смеяться.

– Играете ли вы в «триумф»? – спросила Мэри среди танца.

– О да! – к моей величайшей радости, ответил Брендон, и принцесса кинула мне через плечо выразительный взгляд: пари было окончательно выиграно мной.

– Мало того, – продолжал Брендон, – я знаю еще новую карточную игру, которая гораздо интереснее, чем «триумф».

– Вот чудесно! – воскликнула Мэри. – Это вполне вознаграждает меня за потерянные десять крон. Я уже давно жажду научиться новой игре, только здесь никто не знает такой. Во Франции, как говорят, карточные игры очень в моде, и вы, наверное, научились там. Ну а новые французские танцы вы знаете? Говорят, они восхитительны!

– О да, я знаю их! – ответил Брендон.

– Но вы бесподобны! Покажите мне их сейчас же. Ну-с, господин танцмейстер, что вы скажете на то, что ваш друг вытесняет вас на вашем собственном поприще?

– Меня это только радует! – ответил я.

– Если леди Джейн будет так добра и сыграет быструю мелодию в три четверти, то я научу леди Мэри новому танцу!

Джейн снова заиграла в указанном ей такте. Тогда Брендон медленно подошел к принцессе, взял ее за правую руку левой, а своей правой обнял за талию.

Но Мэри испуганно отскочила назад. Это рассердило Брендона, что он тут же дал понять замечанием:

– Мне казалось, что вы хотели познакомиться с новым танцем?

– Да, я хотела, но не знала, что его танцуют так, – ответила принцесса с полунедоверчивой, полумолящей о прощении улыбкой.

– О! – ответил Брендон и сделал вид, что хочет уйти.

– Но неужели… и в самом деле… вот так… рукой за… талию?.. – смущенно и словно недоверчиво промолвила принцесса.

– Но как же мог бы я позволить себе в ином случае подобную фамильярность? – ответил Брендон с улыбкой.

Заметив эту улыбку, принцесса сказала:

– Боюсь, что с вашей скромностью далеко не уедешь, так как, по-видимому, вы чрезвычайно дерзкий субъект!

– Вы чрезвычайно несправедливы ко мне, – ответил Брендон. – Уверяю вас, я сама скромность, и мне очень больно, что вы думаете обо мне иначе.

– Да вы, кажется, смеетесь надо мною, над моим жеманством, как вы это, конечно, называете? – перебила его принцесса. – И это еще не дерзко с вашей стороны?

Мэри предпочла бы показаться недалекой, чем прослыть жеманной!

Теперь Брендон не мог больше сдержаться и залился громким смехом.

Принцесса сверкнула глазами, топнула ногой и крикнула:

– Сударь, это переходит все границы! Я не намерена ни секунды долее терпеть вашу наглость!

Я думал, что она сейчас же прогонит Чарльза, но этого не случилось. Теперь должно было решиться, кто же из них двоих возьмет окончательный верх.

– Как? – спросил Брендон. – Значит, я хорош лишь для того, чтобы служить предметом издевательства? Я должен был помочь выиграть пари, в основу которого было положено убеждение в моей светской невоспитанности, а теперь, когда пари кончилось в мою пользу, я даже не смею смеяться? Ну уж, говоря по правде, я имел основание чувствовать себя обиженным, но, как видите, нисколько не обижаюсь!

– Каскоден, это вы проболтались? – крикнула Мэри.

– Ни одного звука не проронил он! – вмешался Брендон. – Но я ведь должен был бы быть круглым идиотом, чтобы не понять вашего замечания относительно десяти крон. Ну, так будем квиты и начнем с начала!

Принцесса с величайшей неохотой должна была признать себя побежденной и сказала:

– Хорошо, но я остаюсь при своем, что вы чрезвычайно дерзки, хотя на этот раз и прощаю вас! В конце концов, это вовсе не плохое свойство, и оно еще ни разу не повредило мужчине в глазах женщины. Боюсь даже, что женщинам оно нравится, даже если они и сердятся на дерзость!

Сказав это, Мэри решительно подошла к Брендону и с заалевшими щечками приготовилась танцевать новый танец.

Она снова несколько испугалась, когда Чарльз обнял ее. Ведь для нее это было первое прикосновение мужчины! Сначала принцесса была пуглива и смущена, но вскоре освоилась с новым положением, показала себя понятливой ученицей и с нескрываемым удовольствием носилась по комнате.

Когда танец кончился, Мэри с разгоряченным лицом и сверкающими глазами упала на стул и воскликнула:

– Новый танец восхитителен, Джейн! Просто словно летишь по воздуху. Но что бы сказал король и особенно королева? Она упала бы в обморок от ужаса… Но это так прекрасно! – Затем принцесса прибавила в таком смущении, в каком я ее еще никогда не видывал: – То есть я хочу сказать, танец великолепен, если можно самой выбирать себе партнера.

Эти слова только ухудшили положение вещей и дали Брендону основание спросить принцессу с почтительным поклоном:

– Значит, в таком случае, не смею ли я надеяться?

– О да, смеете! Я без стеснения говорю, что танцевать с вами было восхитительно. Ну-с, довольны теперь вы, «сама скромность»? Джейн, просто нельзя даже знать, чего еще мы можем дождаться здесь!

Принцесса сказала это крайне резко, так как Брендон держал себя непринужденнее и свободнее, чем Мэри привыкла видеть со стороны окружавших ее.

– Ваше высочество изволили потребовать от нас, чтобы на этот вечер мы оставили всякие формальности и церемонии, – сказал Брендон. – Если я зашел дальше, чем вам было бы желательно, то прошу извинить мой проступок желанием доставить вам удовольствие. Впредь же вы можете быть вполне гарантированы от малейшего оскорбления.

Этими словами Чарльз достаточно ясно выразил, насколько ему безразлично, нравится ли он или нет такому капризному созданию.

Мэри промолчала. Мы поговорили еще некоторое время о том о сем, тогда как Мэри сидела с выражением надменного достоинства. Затем мы перешли к картам, и во время игры обычная веселость принцессы снова взяла верх. Однако Брендон оставался непоколебимо холодным; он был чрезвычайно вежлив и почтителен с дамами, но радостное настроение, достигнутое вначале благодаря его непринужденному веселью, теперь бесповоротно исчезло.

– Фу, как это скучно! – сказала Мэри через некоторое время. – Ваша игра несравненно менее интересна, чем новый танец. Сделайте что-нибудь, чтобы я посмеялась, мастер Брендон!

– Боюсь, что вам придется позвать кого-нибудь другого, если вы хотите смеяться, – ответил Чарльз. – Я не могу понравиться вам во всем, а потому предпочитаю то, что кажется вам более по душе!

– Это звучит почти так, как будто вы хотите понравиться мне! – насмешливо сказала принцесса, сверкнув глазами; по-видимому, у нее на устах было еще одно бестактное замечание, но она вовремя подавила желание высказать его и продолжала: – Королева вечно проповедует мне о необходимости поддерживать на высоте мое «королевское достоинство», как она выражается, и, быть может, она права. Но я откровенно скажу: королевское достоинство – отвратительнейшее наказание! Простите меня, и в будущем, когда мы опять, как сегодня, будем наедине, я прошу вас всех троих обращаться со мной как с равной. Вы еще раз дали мне хороший урок, сэр, и с этой минуты вы – мой друг, если хотите и пока вы будете достойны…

Мэри протянула Брендону руку, и он, низко склонившись, долгим, сердечным поцелуем приник к ее руке.

В те времена поцелуй руки был еще внове в Англии и практиковался почти исключительно при официальных королевских приемах. Принцесса была удивлена, но, восхитительно зарумянившись, не помешала Чарльзу удержать ее руку дольше, чем это было необходимо.

После того как мы еще некоторое время поиграли в карты, я высказал сожаление, что мы с Джейн не можем потанцевать, так как нет музыки.

– Если дамы разрешат, я поиграю, – сказал Чарльз, и, взяв лютню леди Джейн, принялся играть и напевать веселые песенки, какие нечасто услышишь в Англии.

Затем он выразил желание поучить Джейн новому танцу; это сейчас же погрузило меня в ревнивое волнение, потому что я не хотел, чтобы он так танцевал с Джейн. Но, к моему величайшему облегчению, она ответила:

– Только не сегодня. Быть может, как-нибудь потом сэр Эдвин поучит меня, ведь это – его призвание!

Это было первым знаком благоволения, полученным мной от Джейн!

Затем принцесса и Джейн спели несколько песенок, я тоже дал себя послушать. Мы пели дуэтом, квартетом и соло, и все песенки были прелестны, так как выливались из сердца юности, благословенной небесами. Затем мы принялись болтать, и Мэри вместе с Джейн заставили Брендона рассказать о своих поездках и приключениях.

Хотя Чарльзу было всего двадцать пять лет, но он был чрезвычайно богат познаниями, приобретенными при посещении университетов Барселоны, Саламанки и Парижа. Он говорил по-немецки, по-французски и по-испански, а также был знаком с литературой на этих языках.

О себе он рассказал, что еще шестнадцати лет покинул родину в качестве дядиного оруженосца, чтобы сражаться во Франции. Позднее он попал на голландскую службу, затем – в плен к испанцам, к которым и поступил на службу, так как ему было решительно все равно, где сражаться, лишь бы только иметь случай совершать подвиги да зарабатывать малую толику. Он рассказал, как попал в рабство к маврам в Гренаду, откуда спасся отчаянно смелым бегством. Свой длинный рассказ Чарльз закончил жалобой на то, что скучный мир удерживает его в замке.

Не обдумав своих слов, Мэри сказала:

– О, мастер Брендон, расскажите нам о своем поединке с Джадсоном!

Джейн сморщила лоб и посмотрела на принцессу, приложив палец к губам.

– Боюсь, что не буду в состоянии сделать это, ваше высочество, – ответил Брендон, после чего встал и, подойдя к окну и повернувшись к нам спиной, стал всматриваться в ночную тьму.

Принцесса поняла, что она наделала, и ее глаза стали влажными. Через несколько минут томительного молчания она тихо подошла к окну и сказала, положив свою руку на руку Брендона:

– Сэр, простите меня, я должна была подумать… Но, верьте, я не хотела причинить вам боль!

– Ах, миледи, это просто необдуманное слово, которое не нуждается в прощении! Но вы даете мне новое доказательство доброты своего сердца, и я благодарю вас от души. Мне нужно было только немного времени, чтобы отделаться от мыслей о том ужасном дне!

После обмена этими словами они вместе вернулись в комнату. Я стал рассказывать свои лучшие истории, чтобы развеселить Брендона. Но заинтересовать принцессу Мэри мне не удалось; она сидела в явном нетерпении, пока наконец не вскочила и, раскрасневшись, не попросила Брендона еще раз станцевать.

– С удовольствием, – ответил Чарльз, взяв ее за руку. – Новый танец?

– Да, новый танец!

Они снова принялись танцевать.

Было уже далеко за полночь, когда Мэри наполнила два кубка вином, пригубила из каждого и подала их Брендону и мне. Затем она заплатила мне проигранные десять крон и отпустила нас.

Перед тем как идти спать, Брендон сказал мне:

– Боже мой, до чего она хороша! Но ты не прав, Каскоден, я все еще в состоянии благодарить Господа за то, что не влюбился в нее. Если бы это случилось со мной, я кинулся бы на свой меч!

Я готов был сказать ему, что принцесса отличила его так, как никого еще, но счел за лучшее промолчать. Несчастье вскоре должно было прийти само собой.

Глава V. Вражда и честь

Через несколько дней после этого Брендону была дана формальная аудиенция у королевской четы. Благодаря этому он получил, так сказать, «все права гражданства» при дворе, что мне было весьма приятно, так как меньше приходилось опасаться придворных пересудов относительно нашей интимной вечеринки у принцессы Мэри.

Приглашения королевской четы относились обыкновенно ко всему придворному штату без исключений, но у леди Мэри часто бывали маленькие собрания, на которые приглашался лишь самый изысканный круг и которые носили менее церемонный характер. Разумеется, все крайне домогались приглашений на эти собрания.

Однажды днем мне принесли официальное приглашение от леди Мэри пожаловать к ней вечером на маленькое празднество. К этому приглашению была приложена отдельная записочка Брендону, собственноручно написанная принцессой. Вот это в самом деле было исключительным отличием!

Но на Чарльза это не произвело особого впечатления, потому что, когда я передал ему записку, он небрежно прочитал ее и отложил в сторону.

Брендон поблагодарил принцессу особым письмом – смелость, от которой у меня почти захватило дыхание. Да и принцессу вначале испугала эта смелость, грозившая вконец уничтожить ее «королевское достоинство». Тем не менее она не уничтожила ответное послание Брендона, забралась в свою комнату, еще раз перечитала письмо и спрятала его в письменный стол. Но вскоре Мэри снова достала бумажку, опять прочитала и, подумав, спрятала ее в карман. Там письмо побыло некоторое время, а затем вновь появилось на свет божий для нового просмотра. После этого принцесса расстегнула пуговку лифа и спрятала письмо за пазуху. Мэри была так увлечена этим, что даже не заметила Джейн, спокойно сидевшую у окна, когда же обернулась и увидела подругу, то рассердилась настолько, что вытащила письмо, бросила на пол, наступила на него ногой и закричала:

– Как ты осмеливаешься подсматривать за мной? Ты исподтишка выслеживаешь меня, я должна осматривать каждый уголок, не шпионишь ли ты!

– Я не шпионила, леди Мэри! – сказала Джейн.

– Не возражай мне! Я знаю, что ты шпионила, и желаю, чтобы отныне ты не была такой бесшумной, слышишь? Кашляй, пой или делай что-нибудь, но чтобы я слышала тебя!

Джейн подняла с пола письмо и подала его своей повелительнице. Та отбросила его одной рукой, а другой закатила Джейн здоровенную оплеуху. Джейн выбежала, а принцесса в бешенстве закрыла дверь. Но, должно быть, принцесса потом снова сунула письмо к себе на грудь; по крайней мере вечером, когда Джейн, которой Мэри не сказала больше ни слова, пришла одевать ее к танцам, записка выпала из-за корсажа. Обе девушки залились веселым смехом. Джейн поцеловала голенькое плечо Мэри, принцесса поцеловала Джейн в лоб, и они опять стали друзьями.

Что касается Брендона, то ему приглашение на вечер к принцессе стоило ссоры с влиятельнейшим аристократом Англии.

Маленькие собрания принцессы Мэри происходили зимой почти еженедельно и обыкновенно объединяли одних и тех же приглашенных, которые встречали новичков крайне недружелюбно. Кроме того, как это ни странно, даже и неприглашенные часто пускались на всякие штуки, чтобы проникнуть на вечер принцессы. Во избежание последнего у дверей ставили двух алебардистов.

С Брендоном тоже так случилось, что алебардисты, никогда не видавшие его здесь, преградили ему дорогу. Но Чарльз попросту отбросил часовых в стороны.

Поблизости стоял герцог Бэкингемский, видевший это. Он принадлежал к числу тех самонадеянных, надменных людей, которые не упускают случая совершить какую-нибудь неловкость. Поэтому он поспешил засвидетельствовать свою преданность принцессе и стал на дороге, говоря Чарльзу:

– Сэр, вам следует уйти отсюда! Вы не на турнирной арене и попали сюда, очевидно, по ошибке!

– Милорду Бэкингему угодно и сегодня по обыкновению строить из себя осла! – улыбаясь, ответил Брендон и свернул в сторону, направляясь к Мэри.

Принцесса все видела и слышала, но вместо того, чтобы прийти герцогу на помощь, весело смеялась.

Ответ Брендона взбесил герцога Бэкингемского. Он бросился на Чарльза, обнажил меч и вне себя крикнул:

– Клянусь небом, еще один шаг – и я проколю тебя насквозь!

Я был свидетелем всего этого инцидента, но события разыгрались с такой быстротой, что я не успел опомниться. Словно молния, меч Брендона вылетел из ножен, и вслед за этим оружие герцога Бэкингемского взметнулось к потолку. Затем с непостижимой быстротой Брендон снова сунул свой меч в ножны и поймал за рукоятку меч герцога.

– Милорд изволили уронить свой меч! – сказал он с явной иронией и, ткнув острием в пол, продолжал: – Я хочу затупить кончик, чтобы вы, Боже упаси, не порезались!

Последовал единодушный взрыв смеха, в котором принял участие даже сам король.

Принцесса Мэри тоже рассмеялась и сказала герцогу Бэкингемскому:

– Милорд, что это за манера встречать так моих гостей? Кто поручил вам сторожить дверь? В следующий раз нам придется вычеркнуть ваше имя из списка приглашенных, пока вы не усвоите хороших манер! – Это было таким жестоким ударом для герцога, что он не нашел ни слова в ответ. А принцесса продолжала, обращаясь к Чарльзу: – Мастер Брендон, я очень рада видеть вас у себя и сожалею, что наш друг Бэкингем так жаждет вашей крови!

Затем она повела Чарльза к королю и королеве, после чего вместе с ним продолжала обход комнаты.

Знакомство Брендона с гостями состоялось.

Затем Мэри еще раз коснулась сцены, разыгравшейся при входе; она сказала Чарльзу:

– Я пришла бы вам на помощь, если бы не была уверена, что вы сами отделаете герцога по заслугам. Это было лучше маскарадного игрища и доставило мне большое удовольствие. Я ведь совершенно не выношу герцога!

Интимные собрания у принцессы Мэри никогда не открывались самим королем, а королева, бывшая значительно старше своего супруга[3], вообще сторонилась этих развлечений. Поэтому Мэри сама открывала свои балы. Быть при этом ее кавалером считалось величайшей честью и просто смешно было смотреть, сколько людей старалось попасться ей на глаза, чтобы быть замеченными и избранными. Что касается Брендона, то он отошел в угол комнаты и погрузился в разговор с канцлером Уолси, который очень любил его, и мастером Кавендишем, большим чудаком и маленьким человечком, отличающимся ученостью, добротой и горячей привязанностью к принцессе.

Однако было время открыть бал, и с хора, где помещался оркестр, я мог видеть принцессу Мэри, ходившую среди гостей, видимо, отыскивая партнера. Наконец она увидела Брендона.

Я с самого начала предчувствовал, что принцесса изберет Чарльза для открытия бала, и заранее сожалел об этом, так как такое отличие неминуемо должно было восстановить против него всю знать. Конечно, я оказался прав, так как Мэри сейчас же подошла к моему другу, и я услыхал, как она сказала:

– Мастер Брендон, не угодно ли вам танцевать со мной?

Но представьте себе мое изумление, когда я обратился к дирижеру, чтобы назначить танец, а дирижер ответил мне:

– Мастер, на первый танец мы уже получили распоряжение лично от ее высочества!

Теперь представьте мое двойное изумление, даже ужас, когда оркестр заиграл мелодию нового танца, выученного принцессой у Брендона. Я увидел, как вопросительно посмотрел Чарльз на Мэри и как она рассмеялась, утвердительно кивнув ему головой. В следующий момент она уже реяла, словно нимфа, в объятиях Брендона по залу. Это было прелестное зрелище, и ропот восхищения и удивления приветствовал парочку. Раздались даже аплодисменты, в которых принял участие сам король.

Но вскоре на хорах появилась герцогиня Кентская, первая статс-дама королевы, и передала приказание Ее Величества сейчас же перестать играть. Музыка смолкла.

– Мастер! – раздраженно сказала мне принцесса, когда я по ее вызову подошел к ней: – Разве наши музыканты устали, что перестали играть, прежде чем мы окончили танец?

За меня ответила королева:

– Я приказала музыке замолчать, так как не потерплю долее таких непристойных зрелищ!

Мэри сверкнула глазами и, вспыхнув гневом, крикнула:

– Если Вашему Величеству не нравятся наше поведение и танцы, то вы можете удалиться к себе, когда вам заблагорассудится. В присутствии Вашего Величества охота к удовольствию пропадает сама собой!

Королева подскочила к супругу, наблюдавшему за инцидентом, и сердито сказала:

– Неужели вы, Ваше Величество, допустите, чтобы меня до такой степени оскорбляли в вашем присутствии?

– Вы сами ввязались в историю, ну и выпутывайтесь, как знаете! – ответил ей король. – Я вам достаточно часто твердил, чтобы вы остерегались Мэри: у нее острые коготки!

Генриху VIII надоела угрюмая ворчливость Екатерины еще до того, как он женился на ней. Только своему испанскому золоту она была обязана вторым супругом из дома Тюдоров!

– Разве я не могу иметь на своих балах музыку и танцы по собственному усмотрению? – спросила Мэри брата.

– Можешь, сестричка, можешь, – ответил король и обратился к Брендону. – Продолжайте, мастер, мы тоже желаем научиться этому танцу!

Когда Мэри окончила новый танец, решительно все захотели научиться ему, и даже сам король попросил Брендона показать ему па. Король очень быстро усвоил их и выводил эти па с неуклюжей грацией ученого медведя.

Дамы вначале несколько стеснялись нового танца и старались держаться от кавалера возможно дальше, но тем не менее Мэри ввела новую моду, и все остальные последовали ее примеру. Я тоже успел заранее поупражняться в этом танце, так что теперь мне представился случай поучить даже Джейн. Поэтому я отправился к избраннице своего сердца, чтобы пригласить ее на танец. Однако она ответила:

– Благодарю вас, сэр Эдвин, здесь найдутся другие, которые больше стремятся к этому! – Когда же она продолжала отказываться при моих повторных просьбах и увидела, что я рассержен, то шепнула мне в виде извинения: – Я не могла бы танцевать этот танец с вами на глазах у всех.

Через несколько минут мы очутились одни в соседней комнате, и я предложил Джейн попробовать здесь.

Упрямица была теперь загнана в тупик, однако все же покачала головой и ответила:

– Но как же, если я не хочу?

– Миледи, теперь вам придется уже просить меня об этом! – воскликнул я, потеряв терпение, и, насупившись, проводил Джейн обратно в зал.

Весь вечер был посвящен упражнению в новом танце. Когда мы собрались уходить, Мэри сказала Брендону:

– Вы доставили королю большое удовольствие этим новым развлечением. Он спросил меня, где я выучилась танцу, и я сказала, что вы показали его Каскодену, а Каскоден – мне!

– Но ведь это неправда! – воскликнул Чарльз. – Разве не лучше было бы сказать правду Его Величеству?

Мэри слегка покраснела и ответила:

– Чем же я виновата? Если король Генрих узнает, что мы провели такой славный вечерок в моих покоях, то очень рассердится, и… и… пожалуй, вы пострадаете из-за этого. Теперь научите короля новой карточной игре, и тогда ваша карьера сделана. Недавно он выписал нескольких ломбардцев, которые показали ему новые карточные игры, но ваша, наверное, понравится ему больше всех других! – Вдруг принцесса с какой-то торопливой резкостью прибавила: – Я не танцевала нового танца ни с кем, кроме вас, а вы, по-видимому, даже не заметили этого!

Она скрылась, прежде чем Чарльз успел поблагодарить ее.

Глава VI. Поездка в Виндзор

Принцесса отлично знала своего венценосного братца, утверждая, что новое развлечение или сочинение нового роскошного покроя платья будет скорее вознаграждено им, чем выигранная битва. В позднейшую эпоху главным путем к его благоволению был тот, которым он мог отделаться от надоевшей супруги и раздобыть себе новую. Впрочем, это был в то же время очень опасный путь, как узнал на себе канцлер Уолси, звезда которого закатилась вместе с несчастной Анной Болейн.

Брендон понял намек принцессы и сумел дать понять королю, что знает новые французские игры. Вследствие этого его призвали от службы к королевскому карточному столу. Брендон был достаточно умен, чтобы постоянно давать королю выигрывать, иначе новая игра слишком скоро вышла бы из моды.

Игра, показанная Чарльзом, занимала Генриха днем и ночью в течение трех недель; он упивался ею до пресыщения, потому что вообще никогда не умел умерять свои страсти. Таким образом, мы видели Брендона очень редко, и принцесса Мэри раскаивалась, зачем она упомянула о картах. Она тоже с удовольствием позабавилась бы новой игрой, но в первую очередь шли желания короля.

Однажды Его Величеству взбрело в голову выстроить в Виндзоре новую часовенку; он взял с собой небольшую свиту, в которой кроме Мэри были Брендон, Джейн и я, и мы отправились в Лондон. Переночевав там, мы в ясное, радостное июньское утро выехали верхом в Виндзор.

Мэри и Джейн ехали бок о бок. Я был сердит на Джейн и потому умышленно не приближался к ней. Брендон же, видимо без всякого умысла, предоставил это случаю и ехал рядом с Кавендишем и со мной.

Вскоре я заметил, что принцесса Мэри все время оборачивается в нашу сторону, словно опасаясь грозы с этой части горизонта. Я надеялся, что и Джейн заподозрит дождь, но ее шея словно окаменела, и моя милая ни разу не обернулась. Мы проехали около трех миль, как вдруг принцесса осадила лошадь и повернулась в седле. Я слышал, как она что-то сказала, только не разобрал, что именно.

В следующую минуту кто-то крикнул:

– Мастер Брендон к ее высочеству!

Чарльз выехал вперед, я поехал за ним. Когда мы подъехали к девушкам, Мэри сказала:

– Кажется, у меня подпруга ослабла!

Брендон сейчас же спешился, а все остальные встали вокруг. Освидетельствовав подпругу, Чарльз негромко сказал:

– Миледи, подпруга затянута так, как только может выдержать лошадь!

– Она ослабла, говорю я! – с некоторым раздражением воскликнула принцесса, упорно настаивая на своем. – Я чувствую это по седлу! – Затем, с раздражением обернувшись к окружающим, она прикрикнула: – Ну, все непременно должны ротозейничать здесь, словно остолопы? Поезжайте дальше, мы справимся и без такого количества праздных свидетелей!

Следуя недвусмысленному намеку, все отправились далее, в то время как я держал под уздцы лошадь Чарльза, продолжавшего исследовать подпругу.

Тем временем Мэри склонилась через шею лошади и спросила моего друга:

– Надеюсь, вы разрешили с Кавендишем все текущие философские проблемы, которые вас так интересуют?

– Отнюдь нет! – ответил Брендон.

– Но вы были так углублены в свой разговор! Должно быть, вы говорили о важных материях?

– Нет, – ответил Брендон, – но подпруга все же не ослабла.

– Может быть, это только показалось мне, – небрежно ответила принцесса.

Я взглянул на Джейн, в глазах которой играли плутовские огоньки, и вручил Брендону поводья его лошади. Громко рассмеявшись, Джейн сказала:

– Эдвин, мне кажется, что и моя подпруга ослабла!

– Как у леди Мэри? – с улыбкой спросил я.

– Да, – ответила Джейн, весело смеясь.

– Тогда останьтесь со мной, – возразил я.

Принцесса посмотрела на нас и полусмеясь полудосадуя сказала:

– Вы без сомнения считаете себя чрезвычайно остроумными?

– Еще бы! – зло ответила Джейн и, выразительно показывая головой на принцессу, выехавшую вперед с Брендоном, тихонько прибавила: – Авось она теперь будет довольна!

– Значит, вы хотите, чтобы я ехал с вами? – спросил я.

– Да!

– Почему?

– Потому что хочу!

– А почему вы недавно не захотели танцевать со мной?

– Потому что не хотела!

– Коротко и неясно, – сказал я, – но для девушки вполне убедительно.

После довольно продолжительного молчания Джейн начала:

– Танцевать с вами тот танец и ехать здесь с вами рядом – два совершенно разных дела! Новому танцу я не захотела учиться потому, что не стану танцевать его ни с кем, кроме вас, а пока даже и с вами не стану!

Эти слова преисполнили меня горячей радостью; в устах моей стыдливой Джейн они были очень многозначительны. Теперь я знал, что она расположена ко мне и в один прекрасный день станет моей. Но я тут же убедился, что этого вожделенного момента мне придется добиваться очень долго.

– Джейн, вы ведь знаете, что мое сердце полно любовью к вам! – сказал я.

– Разве мир собирается разлететься вдребезги? – воскликнула Джейн с вызывающей улыбкой.

Тут я с ужасом вспомнил, что, объясняясь Мэри в любви, заявил: «Скорее мир разлетится вдребезги, чем я…» – и так далее. Джейн подслушала тогда мое объяснение, и теперь, как уже много раз, положила предел моему стремлению излить ей свою любовь.

– Я чрезвычайно озабочена! – снова заговорила она через некоторое время.

– В чем дело? – участливо спросил я.

– Да в моей повелительнице! Я никогда еще не видела, чтобы она выказала к кому-нибудь столько интереса, как к вашему другу Брендону. Не скажу, что она уже влюблена в него, но серьезно боюсь, что этого не избежать. Она не привыкла отказывать себе в чем-либо, и ей не приходит даже в голову, что это возможно. Она уверена, что все, чего она желает, принадлежит ей по божественному праву. До сих пор ей и не надо было бороться с самой собою в чем-либо, но теперь это необходимо. Я хотела, чтобы ваш друг очутился на противоположном конце земли, да и принцесса сама чувствует, что лучше держаться от него подальше, пока не будет поздно. Но она не может отказать себе в удовольствии быть с ним вместе, и я просто не знаю, что из этого всего выйдет. Вы только посмотрите, как она счастлива! Пока мы ехали одни, она была чрезвычайно угнетена, но вот она придумала свою маленькую хитрость и… Я вообще удивлена, к чему она стала подыскивать предлог, а не попросту потребовала к себе Брендона. Ну а вы не знаете, как обстоит дело с его чувствами?

– Нет, – ответил я, – но мне кажется, что его сердце еще не затронуто. Он сам говорил мне, что никогда не дойдет до глупости влюбиться в сестру короля. Если существует на свете рассудительный мужчина, то это Чарльз!

– Да, ваш друг Брендон не похож на других! – ответила Джейн. – Он наговорил принцессе кучу умных вещей, проповедовал ей мораль и обратил ее внимание на некоторые недостатки. Хотела бы я видеть, кому другому позволила бы она это! Но от Брендона она с радостью выслушает что угодно, и даже утверждает, что он внушает ей высшие, лучшие чувства. Однако до сих пор он ничем не проявлял любви.

– Может быть, это и лучше; это могло бы излечить ее!

– О, нет, нет, теперь уже нет! Сразу – может быть. Я боюсь, что если он будет молчать еще дольше, Мэри сама возьмется за дело. Она ведь – принцесса, ей придется первой заговорить, или из всего дела ничего не выйдет!

Затем Джейн рассказала мне историю с письмом Брендона и о целой куче всяких мелочей, свидетельствовавших слишком ясно, куда подул ветер.

Все, что я услышал, очень взволновало меня, так как это лишь подтверждало мои собственные предчувствия. Но эти тени не могли омрачить солнечное сияние в моем сердце, и поездка верхом в Виндзор стала счастливейшим днем моей жизни. Да и Джейн тоже отбросила от себя заботы и принялась весело болтать и смеяться.

Впереди нас ехали принцесса и Брендон. Время от времени до нас долетал звук ее голоса; она то пела, то весело смеялась. Бедная Мэри! Дни твоей беззаботной радости были уже сочтены!

Мы доехали до Виндзора в превосходнейшем настроении. По прибытии многие представители родовитейших английских семей, как, например, оба Говарда, герцог Бэкингемский, Сеймур и прочие, должны были отступить перед простым Чарльзом Брендоном, которому на долю выпала рыцарская честь принять с седла принцессу Мэри. Чарльз сделал это очень изящно и грациозно; Мэри была слишком легкой ношей для его сильных рук, и он опустил ее на землю так осторожно, словно ребенка.

Мы пробыли в Виндзоре четыре дня. В течение этого времени король возвел многих из присутствующих в сан рыцаря; это отличие выпало бы также и на долю Брендона, если бы герцог Бэкингемский не сумел ловко преподнести Генриху историю с ослабевшей подпругой и не возбудил этим подозрений короля. С того момента Генрих непрестанно следил ревнивым взором за Брендоном. Ведь сестра Мэри была для короля сильнейшим дипломатическим орудием, и если ей суждено было полюбить и выйти замуж, то лишь для его личной пользы.

Брендон и Мэри виделись очень часто во время этого краткого пребывания в Виндзоре: у принцессы вечно был наготове какой-нибудь план, чтобы устроить совместное времяпровождение. Как ни приятно было это Брендону, он недоумевал и тревожился от перемены в обращении с ним самого короля. Я мог бы в двух словах разъяснить Чарльзу его недоумение, но мне жаль было смутить его непринужденность в обращении с принцессой. Конечно, королю было бы безразлично, если бы какой-нибудь Брендон без ума влюбился в его сестру, но что она сама начала отличать какого-то Брендона, было ему далеко не все равно, и рано или поздно, а счастливчику не миновать было расплаты за это.

Перед нашим возвращением в Гринвич король собственноручно осмотрел седельную подпругу у лошади принцессы.

Глава VII. Мучительная сладость любви

Однажды при дворе распространился слух, что престарелый король Франции Людовик XII, супруга которого Анна только что умерла, посватался за принцессу Мэри. Это и было тем, что открыло Брендону глаза и заставило его познать, с каким опасным огнем играл он до сих пор. Ему впервые стало ясно, что помимо его воли принцесса стала ему необыкновенно дорога и мила. Теперь он воочию увидел опасность и стал отчаянно бороться, чтобы сбросить обольстительные чары.

Теперь я стал с тревогой смотреть в будущее. В сердце принцессы Мэри проснулась любовь – в первый раз и со всей необузданностью. Правда, пока еще это не была совершенная страсть, но все же это была любовь – чистая и ясная, как восходящее солнце! Но так как принцесса была капризна, как апрельский день, то нельзя было заранее определить, когда этому солнцу заблагорассудится закатиться!

Мэри едва ли отдавала себе достаточно ясный отчет в силе своего чувства. Брендон интересовал ее, ей было приятно с ним, и она подыскивала всякие способы встречаться с ним как можно чаще. Только и всего! Однако, когда Брендон стал всячески избегать этих свиданий, она обиделась и замкнулась в холодной сдержанности. Но так как на Брендона эта перемена в обращении не произвела ни малейшего впечатления, она опять принялась осаждать его.

Почти уже две недели им не пришлось видеться; Мэри становилась все беспокойнее. И вот судьбе было угодно, чтобы, гуляя вместе с Джейн в лесу, она натолкнулась на Брендона.

Чарльз медленно плелся по дорожке, читая книгу, когда они настигли его. Джейн рассказывала мне потом, что обращение принцессы с Чарльзом было очень странным: сначала она осыпала его язвительными фразами; когда же Брендон сделал движение, чтобы уйти от них, Мэри стала воплощением любезности и стала придумывать тысячи способов, чтобы хоть на минутку остаться с Чарльзом наедине. То надо было отыскать редкий цветок, то найти четырехлистный трилистник, то разыскать в лесу особенно романтичное место. Джейн не сразу поняла, чего добивается ее повелительница, и следовала за ней по пятам, пока принцесса не рассердилась и не воскликнула:

– Да Бога ради, Джейн, не ходи за нами по пятам! Ты вечно торчишь под моей рукой, а тебе ведь известно, как легко эта рука вдруг загорается желанием размахнуться в твою сторону!

Обиженная этим оскорблением, Джейн повернула назад.

Как рассказывал потом Чарльз, Мэри не стала терять времени даром и немедленно обратилась к нему:

– Ну-с, сударь, теперь вы должны сказать мне правду! Почему вы постоянно отклоняете мои приглашения и так упорно стараетесь держаться подальше от меня? Сначала я хотела попросту предоставить вам идти своим путем, но нет… нет, я не хочу! Только без отговорок! Вы ведь не способны на малейшую ложь даже по отношению к женщине! Ну, это уже заправский комплимент, не правда ли? – Мэри рассмеялась нервным смешком и продолжала с поникшей головой: – Скажите, может быть, сестра короля для вас недостаточно знатна?

– Моя служба так всецело занимает мои вечера, что…

– Это неправда! – перебила его Мэри, достаточно знавшая службу в лейб-гвардии, чтобы не понимать, как мало времени может она отнять. – Лучше скажите мне без всяких обиняков, что вам не нравится наше общество.

– Бога ради, леди Мэри, только не это! – воскликнул Брендон. – Я не могу допустить, чтобы вы думали что-нибудь такое, до такой степени не соответствующее истине!

– Тогда выкладывайте эту истину!

– Не могу, не могу и прошу вас, не спрашивайте далее! Оставьте меня или позвольте мне уйти, я отказываюсь от дальнейших ответов! – мрачно крикнул Чарльз, делая величайшее усилие, чтобы сдержать пламенные слова, вырывавшиеся у него из сердца.

Мэри не почувствовала страданий его сердца и воскликнула в величайшем изумлении:

– Оставить вас? Да так ли я слышала? Я никогда не думала, что меня, дочь и сестру короля, осмелится прогнать какой-то… какой-то…

– Ваше высочество! – воскликнул Брендон, но принцесса была уже далеко.

Чарльз не сделал ни малейшей попытки последовать за ней, чтобы объяснить девушке все; он счел за лучшее, чтобы она чувствовала себя обиженной, как ни мучительна была ему эта мысль.

Сидя на камне, Брендон долго-долго смотрел вслед Мэри и желал, чтобы его поглотила земля. В первый раз он почувствовал, как любит эту девушку; именно теперь, когда она ушла, оскорбленная им, она была ему дороже, чем когда-либо. И Чарльзу стало ясно, что скоро настанет время, когда он отбросит всякую осторожность и попытается завоевать эту девушку.

Конечно, стоит королю только проведать о безумном дерзновении Брендона, как он, бедный юноша, сложит голову на плахе, а если ему и посчастливится удержать голову при себе, то сама Мэри не захочет и не сможет выйти за него замуж, как бы ни любила его. Расстояние между ними было слишком велико, и принцесса слишком хорошо сознавала, что положение обязывает. Ему оставалось лишь одно: уйти прочь отсюда, и в нем тут же созрело решение – уехать за море с первым кораблем.

То, что истинной причиной дерзкого поведения Брендона была любовь, не пришло в голову Мэри. Она была серьезно рассержена, и Джейн пришлось теперь чаще, чем обыкновенно, чувствовать на себе тяжесть ее руки. И я тоже испытал долю ее дурного настроения, как это, разумеется, случилось бы и с Брендоном, попадись он ей на глаза. Никто не мог ужиться теперь с Мэри; даже король избегал ее, а королева почти не осмеливалась заговорить с ней. Мэри не сообщила Джейн причину своей злобы, а заявила только, что ненавидит Брендона всеми силами души. Но уже через несколько дней сердце взяло верх над злобой, и желание увидеть Брендона победило жажду оскорбить его как можно больнее.

Но Чарльз сам не мог выносить долее такое положение вещей. Узнав, что через три недели из Бристоля уходит корабль в Новую Испанию, он решил отказаться от службы при дворе и уехать в Новый Свет. Я рассказал об этом Джейн, и она, конечно, передала это принцессе.

Бедная Мэри! Теперь дело дошло до вздохов! Последние остатки раздражения против Брендона исчезли перед страхом потерять его. Принцесса заперлась в своей комнате и сидела одна, пока не пришла Джейн, чтобы раздеть ее ко сну. Но она застала Мэри уже в кровати; принцесса закуталась в одеяло с головой и как будто спала. Тогда и Джейн отправилась на покой. Обыкновенно они с Мэри спали на одной кровати, но во время дурного настроения Мэри Джейн спала у себя. Некоторое время все было тихо; вдруг Джейн услыхала вздох, затем всхлипывание.

– Что с тобой, дорогая Мэри? – спросила она.

– Ничего.

– Мне прийти к тебе?

– Да.

Тогда Джейн пришла к принцессе и нежно обняла ее за шею.

– Когда он едет? – шепнула Мэри и призналась этим вопросом во всем.

– Не знаю, – ответила Джейн, – но прежде чем уехать, он захочет еще раз увидеться с тобой!

– Ты в самом деле так думаешь?

– Я знаю это!

С этим утешением и уснула всхлипывавшая Мэри.

После этого несколько дней принцесса была довольно спокойна; только Джейн заметила, что она постоянно находится в ожидании кого-то.

* * *

Наконец Мэри и Брендону пришлось встретиться, и притом следующим образом. К королевской спальне примыкала роскошно обставленная комнатка с собранием избранных книг. Однажды Брендон зашел сюда, выбрал себе книгу и уселся в нише, полускрытый занавеской. Вдоль стены шла скамейка с мягким сиденьем. Через маленькое шестиугольное окно проникал свет. Брендон недолго просидел там, как вдруг вошла Мэри. Уж не знаю, проведала ли она о присутствии здесь Чарльза, но факт тот, что они оказались здесь вместе и что она, заметив его, подошла к нему, прежде чем он успел заметить ее присутствие.

Брендон в тот же миг вскочил и, почтительно поклонившись принцессе, собрался уходить.

– Мастер Брендон, вам совершенно не к чему уходить. Я не хочу прогонять вас. Если здесь не хватает места для нас обоих, то я лучше снова уйду. Я не хочу мешать вам! – Мэри сказал все это дрожащим, взволнованным голосом и сделала движение, чтобы повернуться и уйти.

– Леди Мэри, как можете вы говорить так! Вы знаете, вы должны знать… о, молю вас!..

Тогда Мэри, взяв Чарльза за руку и, притянув его на скамейку возле себя, сказала:

– Дело в том… я не знаю… но мне хотелось бы узнать… Я хотела бы, чтобы вы сели около меня и рассказали… Тогда я, пожалуй, помирюсь с вами, хотя в последний раз вы обошлись со мной так плохо! Ну, что вы скажете на это?

Слова принцессы сопровождались нервным смешком, доказывающим, что на ее сердце было далеко не так же светло и хорошо, как она хотела показать словами. Бедный Брендон! Должно быть, с ним случилось в первый раз, что он не мог выговорить ни слова в ответ на обращенную к нему речь и остался в беспомощном молчании!

Мэри скорее овладела собой – ведь женщинам это дается легче, чем нам! – и продолжала:

– Не буду говорить вам о вашем поведении в лесу, хотя было очень дурно с вашей стороны так скверно обойтись со мной. Ну, разве я не добрая?

Принцесса посмотрела на Чарльза чарующим взором пламенных глаз, которым любовь сообщила двойную прелесть. Нет, наверное, она была осведомлена о пребывании Брендона в этой комнате, так как ее туалет отличался особой изысканностью. И вся она была так прелестна, так бесконечно очаровательна, что, как рассказывал мне потом Брендон, он, внимая звукам ее голоса, думал, нельзя ли ему каким-нибудь необычным образом сбежать, – ну, хоть выпрыгнуть в окно, например! Но это было невозможно, и Чарльз прибег к единственному оружию, которое ему еще оставалось: молчанию. Но и это оружие скоро было выбито из его рук.

После недолгой паузы Мэри полушутя продолжала:

– Ответьте же мне! Вы должны относиться ко мне хотя бы с той долей вежливости, которую заслуживает даже женщина самого простого звания!

– О, если бы вы были ею!..

– Да, если бы! Но раз я – не простого звания, то тут уже ничего не поделаешь. А отвечать мне вы должны!

– Да ведь на это нет ответа, нет! Ах, дорогая леди… умоляю вас… о, разве вы не видите?

– Да, да! Но все же ответьте на мой вопрос. Разве я не добра к вам больше, чем вы заслуживаете?

– О да, да, в тысячу раз больше! Вы всегда были так добры, так милостивы, так снисходительны ко мне! Я могу только благодарить вас от всего сердца! – ответил Чарльз, не решаясь взглянуть на принцессу.

Мэри сразу овладела положением. В тот же момент к ней вернулась ее обычная шутливая непринужденность.

– Как мы стали скромны! – воскликнула она. – Да куда же девалась наша хваленая смелость? Я была добра? И всегда? Неужели в первый раз, когда я увидела вас, я тоже была добра к вам? И снисходительна? Это слово вы не смеете употреблять между нами!

– Нет, – ответил Брендон, который тоже начал овладевать собой, – нет, я не могу сказать, чтобы в первый раз вы были особенно добры! Как вы тогда вспылили! И это вышло так неожиданно, что от изумления я просто не чувствовал ног под собою!

Оба засмеялись при воспоминании о первой встрече.

– Нет, не могу сказать также, чтобы при этом вы выказали чрезвычайную доброту, но зато потом, когда леди Джейн снова позвала меня к вам, вы были очень добры, так добры, как только можете быть!

– Значит, вы нетребовательны, если называете это добротой, – улыбаясь ответила Мэри. – Я могу быть еще гораздо добрее, если только постараюсь. Оно, – и Мэри положила руку на сердце, – сегодня просто переполнено добротой!

– Боюсь, что вам лучше стать снова злой, позвольте честно предупредить вас! – сурово заметил Брендон, чувствовавший, что все его силы тают.

Не обращая внимания на это предупреждение, Мэри продолжала после краткой паузы:

– Теперь мы переменились ролями. Обидчиком стали вы!

– Обидчиком? О, вы просто не хотите признать, что я руководствуюсь лучшими намерениями! Во всяком случае, для меня было бы лучше очутиться на противоположном конце земли!

– Вот относительно этого я как раз и хотела спросить вас. Джейн говорила мне, что вы собираетесь уехать в Новую Испанию?

Мэри умышленно поспешила переменить разговор, так как сама начала чувствовать, какой опасный оборот принимает он. В то время принцесса Мэри считалась бесспорной наследницей английского трона, так как брак Генриха VIII оставался бездетным[4]. Следовательно, как бы пламенны ни были ее чувства к Брендону, Мэри была достаточно разумна, чтобы понимать, что дело не должно, не может дойти у них до объяснения в любви. И все-таки она не могла побороть в себе страсть быть с Чарльзом, слышать его голос. Было так восхитительно находиться у самого края бездны сладчайшей радости и блаженства, но через этот край она не смела переступить! Кто была она и кто – он? Мэри лучше всякого другого сознавала разделявшую их пропасть.

Брендон ответил на вопрос принцессы:

– Я еще не знаю точно, уеду ли я. Я предложил свои услуги кораблю, который отплывает недели через три из Бристоля, и мне кажется, что уехать следует.

– О, в самом деле? Вы это серьезно? – Мэри почувствовала болезненный укол в сердце, но в то же время не могла не испытать некоторого облегчения при мысли, что решение Брендона избавит ее от искушения.

– Мне кажется, сомневаться в серьезности моего намерения нельзя, – ответил Брендон. – Я охотно остался бы в Англии, пока не будет погашен долг, лежащий на отцовском наследстве, чтобы последнее могло быть обеспечено моим братьям и сестрам. Но я должен ехать и надеюсь добыть там, в Новом Свете, денег.

Мэри кинула на Брендона сверкающий взор и спросила:

– А как велики эти долги? Позвольте мне дать вам эти деньги, у меня их больше, чем надо. Скажите мне, сколько нужно, возьмите у меня деньги. Ну, говорите скорее!

– Вот оно! Вы опять – сама доброта! Искренне благодарю вас! – Говоря это, Брендон так посмотрел Мэри в глаза, что она не могла ни секунды вынести его взор. Опять положение начало становиться опасным, но, быстро овладев собой, Брендон продолжал в шутливом тоне: – Значит, вы хотите заплатить долги моего отца, чтобы у меня не было больше предлога оставаться здесь? Пожалуй, в сущности вы вовсе не так уж добры!

– Нет, нет, вы сами это отлично знаете! Но все-таки позвольте мне заплатить долги! Сколько? Сейчас же скажите мне, приказываю вам!

– Нет, леди Мэри, я не могу!

– Пожалуйста, скажите! Если я не смею приказывать, то должна просить, и теперь я знаю, что вы это сделаете. Ведь не заставите же вы меня вторично просить?

Мэри подсела поближе к Чарльзу и заискивающе положила на его руку свою. Следуя непреодолимому влечению, Чарльз взял ее руку, поднес к своим губам и запечатлел на ней долгий пламенный поцелуй, в смысле которого она не могла ошибиться.

Мэри испугалась, и на короткий миг принцесса снова взяла в ней верх.

– Мастер Брендон! – крикнула она и отдернула руку.

Чарльз отпустил руку и отодвинулся. Он ничего не ответил. Отвернувшись, он смотрел из окна на реку.

Так сидели они оба в молчании.

Мэри поняла, что означало то почтительное движение, с которым Чарльз отпустил руку и отодвинулся. Некоторое время она смотрела на него ласковым взором, затем подняла руку, вложила ее в руку Чарльза и тихо сказала:

– Вот она, если вы хотите ее!

– Хочу?

О, это было уже чересчур! Теперь Брендону уже было мало руки, он должен был иметь все, все! Поэтому он вдруг схватил принцессу в свои объятия с такой необузданностью, что она испугалась.

– Прошу вас, оставьте меня! Не теперь, сжальтесь, Чарльз… о, не надо… не надо… Матерь Божия, прости мне!

Но тут женская стыдливость Мэри уступила бурному натиску его страсти, она упала к нему на грудь, обвила своими белыми руками Чарльза за шею и стала целовать его. Высокорожденная, знатная принцесса платила слепому Амуру ту же подать, что и самые простые девушки из народа, словно вовсе не кровь пятидесяти королей сделала ее губы такими красными и сладкими!

Брендон держал некоторое время девушку в своих объятиях, а затем упал перед ней на колени и спрятал лицо в складках ее платья.

– Да поможет мне Небо! – воскликнул он.

Мэри провела рукой по его волосам, ласково откинула волосы с его лба и нежно шепнула:

– Да поможет Небо нам обоим, потому что я люблю вас!

Чарльз вскочил и бросился вон с криком:

– Пустите, пустите меня… молю вас!

Мэри последовала за ним до двери. Когда Чарльз обернулся, то увидел, что она стояла, закрыв лицо руками.

Брендон вернулся и сказал:

– О, я не хотел заводить это так далеко, и если бы вы сами не подтолкнули меня, то никогда… – но тут Чарльз вдруг вспомнил, с каким презрением относился он всегда к Адаму за то, что тот старался свалить всю вину на Еву, и продолжал: – Нет, это неправда! Тут виноват я один! Я должен был уже давно уехать.

Взор Мэри был прикован к полу, слезы неудержимо лились из ее глаз по разгоряченным поцелуями щекам.

– Никто здесь не виноват, ни вы, ни я, – пробормотала она.

– Нет, нет, тут нет вины, это – судьба. Я не таков, как другие мужчины; я никогда не смогу пережить это!

– О, я слишком хорошо знаю, что вы не похожи на остальных мужчин. Да ведь и я… тоже… не похожа на других девушек?

– О, еще бы! Нет более такой женщины во всем огромном, необъятном свете.

И они снова упали в объятия друг друга.

Так прошло несколько мгновений. Наконец, опустив глаза, Мэри задумалась, и Брендон, слишком хорошо зная выражение ее лица, сразу понял, что она чем-то недовольна.

– Вы хотите сказать что-то? – сказал он.

– Я – нет! – ответила она тихо.

– Значит, это я должен сказать что-то?

Мэри медленно кивнула головой и сказала:

– Да.

– Что же это такое? Объясните мне, и я скажу то, что нужно.

– Разве вам не понравилось слышать от меня, что я… вас… люблю?

– О, вы сами знаете! Но… но… вы хотите слышать это и от меня также?

Мэри быстро кивнула несколько раз головой, и при этом ее длинные черные ресницы приподнялись, и из-под них сверкнула пара блестевших страстью глаз.

– Этого совершенно не нужно, – произнес Брендон, – но я слишком охотно скажу вам: «Я люблю вас!»

Мэри прижалась к Чарльзу и спрятала лицо у него на груди.

– Ну, я сказал. А где награда? – спросил он.

Прекрасное лицо принцессы обернулось к нему, и посыпалась награда за наградой.

– Но это хуже, чем безумие! – крикнул наконец Брендон, почти грубо отталкивая от себя девушку. – Мы ведь никогда, никогда не можем принадлежать друг другу!

– Нет, – ответила Мэри, с отчаянием тряхнув головой, тогда как слезы снова брызнули из ее глаз, – нет, никогда!

Упав на колени, Чарльз еще раз приник к ее рукам, а затем вскочил и сломя голову кинулся к двери. Слова Мэри еще раз наглядно показали ему непроходимую пропасть, которая сверху казалась еще глубже, чем снизу. Тут оставалось одно: спасаться бегством!

Вернувшись в свою комнату, Чарльз принялся метаться взад и вперед в страшном волнении.

– Дурак, дурак! – вопил он. – К чему я взвалил себе на всю жизнь такую смертную муку? К чему я прибыл к этому двору? О, Боже, сжалься надо мной, сжалься надо мной! – и Брендон кинулся на свою кровать, закрыв лицо руками.

Брендон боролся с собой, стараясь внушить себе твердое решение немедленно уехать в Бристоль, чтобы там дождаться отплытия судна. Быть может, в Новой Испании ему будет суждено хоть отчасти возродиться к радостям жизни!

К сожалению, Чарльз не мог исполнить это намерение из-за турнира в Ричмонде, где ему непременно надо было присутствовать. Тем не менее он не хотел выходить из своей комнаты, чтобы не видеться с девушкой, сводившей его с ума. Ему казалось, что будет гораздо лучше и умнее уехать, не простившись с ней.

«Если я еще раз увижу ее, то пойду на убийство, даже если это будет только самоубийство!» – сказал он себе.

Я слышал, как всю ночь напролет он метался на кровати, а утром он был бледен и имел очень несчастный вид. Его решение уехать, не видевшись с Мэри, было теперь крепче, чем когда-либо. Однако Провидение и судьба решили иначе.

Глава VIII. Опасности квартала Биллингсгейт

Сначала Мэри вздыхала, не видя Брендона, потом начала плакать, а в конце концов стала раздражаться. Правда, рассудок подсказывал ей, что так будет лучше, но страстное желание видеть Брендона становилось все настоятельнее. Даже сознание разделявшей их пропасти притупилось у нее, и, как справедливо говорила Джейн, неудовлетворенное желание Мэри стало мукой для окружавших ее лиц.

Вечером третьего дня Мэри послала за Брендоном, но Чарльз ответил коротенькой запиской, что не может и не хочет прийти. Он знал, что стоит ему еще раз увидеть Мэри, и он не уедет в Новую Испанию, а останется в Англии, чтобы безнадежно любить и в результате сложить свою голову на плахе. Уже теперь ему нужно было призывать всю свою силу воли, чтобы не отказаться от плана отправиться за море. Брендон был на границе предела самообладания и, умея разбираться в самом себе, отдавал себе отчет в том, что не следует делать.

Зато принцесса Мэри, никогда не занимавшаяся мудрым самопознанием, не могла оценить мотивы Брендона и пришла в необузданную ярость от его ответа. Злоба и уязвленное самолюбие заслонили в этот момент всю ее любовь: она непрестанно твердила себе: «Я ненавижу этого негодяя! О, стоит только мне вспомнить, как далеко я зашла!» – и при этом слезы раскаяния и стыда градом катились у нее.

До тех пор пока Мэри была уверена, что подарила свою любовь человеку, который платил ей той же страстью, она была рада и горда содеянным, но теперь стала сомневаться и сочла себя обманутой. Ей казалось совершенно ясным, что никакая сила не могла бы удержать Брендона вдали от нее, если бы он питал к ней те же чувства, что и сама она. Поэтому она в конце концов пришла к убеждению, что Чарльз просто пренебрег ею. Воспоминание, что ей пришлось просить его признаться ей в любви, и мысль, что все авансы были сделаны ею самой, усиливали ее подозрения, и она без сомнения считала, что ни с одной женщиной во всем мире никогда не поступали так скверно, как с ней.

А ко всему этому переговоры о браке Мэри с престарелым королем Людовиком XII получили огласку при дворе. Разумеется, саму Мэри даже и не спрашивали, и, по-видимому, на этот раз Генрих решил поступить по всей строгости: по крайней мере при дворе открыто говорили, что теперь просьбы и ухищрения Мэри останутся безрезультатными, и это опасение начала разделять и она сама.

Принцессе была ненавистна даже одна мысль об этом браке, но она ни с кем, кроме Джейн, не делилась своими чувствами, приберегая силы к решительному моменту. В первый раз за всю свою жизнь Мэри была вырвана из обычной безоблачности и поставлена лицом к лицу с тяжелыми заботами. И самым невыносимым во всем этом была неизвестность!

В это время в Биллингсгейт-Уорде, самом мерзком квартале Лондона, поселился астролог и предсказатель Грауч, стяжавший широкую известность несколькими прорицаниями, чудесным образом буквально сбывшимися. Побывать у этого Грауча было уже давно заветной мечтой Мэри. Ее интерес к кудеснику был подогрет главным образом тем, что король Генрих VIII крайне сурово относился к посещениям аристократией Грауча, и, например, леди Честерфильд и леди Ормонт, представительницам весьма почтенных семей, был безжалостно закрыт доступ ко двору, как только стало известно, что они украдкой ходили пытать свою судьбу.

То, о чем мечтала прежде Мэри только из любопытства, стало теперь для нее важнейшим вопросом. Действительно, ей было крайне важно узнать, удастся ли ей отговорить своего брата короля от его брачных проектов и как ей взяться за это дело, чтобы склонить его отказаться от мысли видеть ее французской королевой. Но еще важнее было для нее, пожалуй, узнать истину о чувствах Брендона. Поэтому Мэри решила тайно навестить Грауча.

Я узнал это от Джейн, которая, встретившись со мной однажды утром, сказала с озабоченным видом, что они с Мэри отправляются в Лондон за покупками, остановятся в Бридуэл-хаусе и вечером отправятся к Граучу в Биллингсгейт. Мэри вбила себе это в голову, и Джейн не могла отговорить ее.

Двор оставался в Гринвиче, в Бридуэле не было никого, и потому Мэри думала, что, переодевшись продавщицами фруктов, они легко смогут выполнить свое намерение. Между тем даже для мужчины было бы немалой смелостью отправиться после наступления темноты и без спутников по лучшим кварталам Лондона, не говоря уже о Биллингсгейте, этом гнезде мошенников и головорезов. Но Мэри не отдавала себе отчета в опасности и, как всегда, не желала слышать никаких возражений. Она пригрозила Джейн жестокой местью, если та выдаст ее секрет, и Джейн от страха была совсем несчастной. Но, несмотря на страх перед Мэри, она все же попросила меня тоже отправиться в Лондон и без ведома принцессы пойти на некотором расстоянии следом за ними во время их путешествия к Граучу. Однако мне было невозможно исполнить эту просьбу, так как я должен был в этот вечер присутствовать в своей должностной роли на балу в честь французского посольства, явившегося для переговоров по поводу брачного проекта. Мэри категорически отказалась присутствовать на этом балу, и ее своевольное упрямство очень раздосадовало короля.

Однако я предложил Джейн послать вместо себя Брендона, который больше подходил к роли защитника, а кроме того, предложил, чтобы Чарльз взял с собой еще кого-нибудь. Но Джейн из опасений гнева Мэри и слышать не захотела о последнем, так что мы уговорились, что Брендон отправится один.

Джейн успела перед отъездом сговориться с Брендоном, и было решено, что Чарльз притаится у ворот, через которые девушки выйдут из Бридуэла. Мэри собиралась отправиться с наступлением сумерек и вернуться еще до ночи.

Так Брендон и сделал. С наступлением темноты он спрятался за группу вековых деревьев и стал ждать. Ввиду того, что лондонские горожане отнюдь не исполняли закона, предписывающего зажигать огни у домов, было темно, хоть глаза выколи. Вдруг Брендон различил в слабом свете угасавших сумерек герцога Бэкингемского, вышедшего из ворот вместе с одной из прислужниц принцессы.

– Да, ваша светлость, – сказала служанка, – вот через эти ворота они и собирались уйти. Если вы спрячетесь, то можете выследить их. Только я не знаю, куда они хотят идти; я лишь случайно услыхала, что с наступлением сумерек они тайком выйдут из дворца, – и, сказав это, девица шмыгнула обратно.

Вскоре показались девушки, одетые в короткие юбки и шапочки продавщиц апельсинов. Герцог Бэкингемский последовал за ними, а Брендон – за герцогом. Девушки вышли через маленькую дверцу в стене и быстро зашагали через Флит-дич, затем по Леджет-хилу, мимо собора Святого Павла; затем они повернули к реке, взяли направление на Беннет-хил, влево по Таймс-стрит, далее через мост, пока не пришли в Фиш-стрит-Хил, где они завернули в аллею, которая вела в Каст-чип, вплоть до дома Грауча.

Со стороны принцессы было просто геройством направиться этим путем, что доказывало, какой решимостью было полно ее сердце. Не говоря уже о действительной опасности, в этих местах могло повстречаться многое, что было способно отпугнуть женщину. Джейн непрерывно хныкала, но Мэри оставалась непоколебимой. На пути им встречались громадные кучи грязи, в которых можно было утонуть. Брендон зачастую сомневался, не потерял ли он следа девушек, так как по временам они совершенно исчезали из вида, а ему еще нужно было не спускать глаз с герцога Бэкингемского.

Так дошли они до дома Грауча. Узнав, куда именно шли девушки, герцог удалился, а Брендон стал ждать их.

Прошло немало времени, пока девушки вышли от прорицателя и направились обратно. На обратном пути Мэри очень скоро заметила, что кто-то следует за ними по пятам, и сильно испугалась. Теперь, когда цель ее рискованного путешествия была достигнута, уже не существовало острого побудительного мотива, пришпоривавшего прежде ее мужество.

– Джейн, кто-то преследует нас! – испуганно шепнула Мэри.

– Да, – ответила Джейн, с таким равнодушием, которое сильно удивило Мэри, знавшую, что за трусиха ее подруга.

– О, если бы только я последовала твоему совету и никогда не ходила в это ужасное место, где я вдобавок еще наслушалась самых отвратительных вещей! – воскликнула она. – Удастся ли нам живыми добраться до дома!

Девушки ускорили шаги, но их преследователь не отставал от них.

Страх принцессы все возрастал, она судорожно ухватила Джейн за руку и прошептала:

– Вот когда мы погибли! Я отдала бы все, что имею, и все, что когда-нибудь будет моим, за… мастера Брендона!

В этот момент Брендон казался принцессе лучшим защитником на свете.

Это, разумеется, показалось Джейн самым благоприятным моментом, чтобы сказать: «Да это и есть мастер Брендон! Если мы подождем минутку, он нагонит нас!» – и она кликнула Брендона.

Это сообщение произвело на Мэри двоякое впечатление. Дело в том, что «прорицания» Грауча усилили ее подозрения относительно фальши Брендона, и теперь, вместе с чувством избавления от большой опасности, она почувствовала глубокий стыд, что Чарльз посвящен в ту самую тайну, которую она хотела скрыть именно от него. Поэтому, загоревшись злобой, она крикнула:

– Джейн Болингброк! За такое злоупотребление моим доверием ты уйдешь прочь от меня, как только мы вернемся в Гринвич!

Следуя зову Джейн, Брендон поспешил к напуганным девушкам, будучи уверен в самом теплом приеме. Но слова, которыми его встретила принцесса, просто огорошили его:

– Мастер Брендон, ваша наглость будет дорого стоить вам! Мы не желаем вашего общества. Не путайтесь в наши дела; мы находим, что вам впору разобраться только в своих собственных!

И это пришлось услышать от девушки, которая неделю назад одарила его столь многим! Бедный Брендон!

Джейн горько заплакала.

– Простите меня, – сказала она, обращаясь к Чарльзу, – я не виновата! Только что она сама сказала, что…

Но в этот момент рука Мэри шлепнула Джейн по губам, и она, рыдая, умолкла.

Девушки направились к Каст-чипу и быстро зашагали далее в этом направлении. Несмотря на оскорбление, нанесенное ему, Брендон продолжал следовать за ними. Он как раз заворачивал за угол маленькой улочки, тянувшейся между рыбными лавками, когда мимо Брендона проехали четыре всадника, очевидно, посланные герцогом Бэкингемским вдогонку.

Брендон услыхал возгласы ужаса и, завернув в свой черед за угол, увидел, что двое всадников спешились, чтобы задержать девушек. Страх выдал последних. Так как они были в коротких юбках, то могли свободно бежать, преследуемые двумя негодяями.

Брендон кинулся вдогонку. Те всадники, что оставались в седле, старались предостеречь своих товарищей, но уже в следующее мгновение один из преследователей рухнул на землю, пораженный мечом Брендона. Второй обернулся, но тоже упал сраженным, не успев вымолвить ни звука. Девушки остановились. Мэри поскользнулась и упала, но сейчас же вскочила на ноги, и обе они прислонились к стене, представляя собой картину воплощенного ужаса.

Брендон кинулся к девушкам, но оба всадника уже устремились к нему и напали на него, оставаясь в седлах. Брендону приходилось напрягать всю свою ловкость, чтобы оберегать девушек от копыт вздымавшихся на дыбы коней и не быть самому изрубленным в куски. Нечто вроде контрафорса в стене давало Чарльзу маленькое преимущество. Он толкнул девушек за этот выступ и прикрыл их своей спиной. Так он встретил превосходящего силой неприятеля с обнаженным мечом. К счастью, в этом месте сразу мог нападать только один всадник, и в темноте нападавший попал мечом по стене, так что брызнул сноп искр. Это была очень счастливая случайность, так как иначе, наверное, наша история здесь бы и закончилась. Но теперь Брендон ударил мечом в шею, так что конь откинулся назад, опрокинулся и похоронил под собой всадника. Крик боли упавшего заставил его спутника кинуться к нему, и Брендон воспользовался этим, чтобы скрыться с девушками. Между прочим ему удалось рассмотреть в упавшем всаднике герцога Бэкингемского, у которого с лица свалилась маска. Однако Чарльз рассказал об этом лишь много-много времени спустя, и его молчание чуть не погубило его. К каким роковым последствиям может привести не сказанное вовремя слово!

Девушки были полумертвы от страха, и, чтобы как-нибудь продвинуться вперед, Брендону пришлось нести принцессу, помогая в то же время и Джейн, пока они не оказались вне опасности. Джейн скоро оправилась, но Мэри даже и не думала переменить положение: она склонила голову на плечо Брендону с видом полного удовлетворения.

Через несколько минут Джейн сказала:

– Если вы можете идти теперь, миледи, то время не терпит! Мы скоро дойдем до Фишмонгерс-холла, где в это время, наверное, еще встречаются прохожие!

Мэри ничего не ответила, но в этот момент Брендон пошатнулся и чуть не упал, и она шепнула ему:

– Простите, о, простите! Я готова вынести любую епитимию, какую вы наложите на меня, и чувствую себя недостойной выговорить ваше имя! Я обязана вам своей жизнью и еще больше… о, в тысячу раз больше!

С этими словами принцесса обвила рукою шею Чарльза и только тут заметила, что он ранен. Слезы брызнули у нее из глаз, когда она выскользнула из его объятий на землю. Она пошла вплотную рядом с ним, и вдруг, схватив его руку, поднесла к своим губам.

Через полчаса Брендон расстался с девушками у ворот Бридуэла, перешел через мост, взял на постоялом дворе оставленную им лошадь и поскакал обратно в Гринвич.

Так окончилась авантюра Мэри с хождением к прорицателю. Она проклинала себя на чем свет стоит за то, что вообще исполнила свою прихоть. Гадание прорицателя отнюдь не соответствовало желаниям и надеждам принцессы. Грауч сказал девушке, что у нее много поклонников, среди которых имеется один низкого происхождения, а чтобы сделать гадание поинтереснее, назвал последнего фальшивым. Затем, чтобы польстить ей, он прибавил, что она скоро выйдет замуж за богатого и знатного господина.

Всю ночь напролет Мэри плакала и стонала; посещение Грауча только усилило страдание ее сердца и сделало ее окончательно несчастной!

Глава IX. Не стоит слишком рассчитывать на принцесс

Казалось, что в этот вечер королевский бал никогда не кончится, – так восхищены были французы нашими стройными, белокурыми красавицами. Поэтому я должен был сдержать свое желание поскорее увидеть Брендона и узнать от него об исходе приключения.

Когда наконец под утро я поспешил в наши комнаты, то застал Брендона лежавшим на кровати. Он был так истощен кровотечением, что даже не в силах был раздеться. Я сейчас же послал за цирюльником, и тот снял с Чарльза кольчугу и перевязал раны. После этого Брендон впал в глубокий сон, а я сидел у его ложа весь день и всю следующую ночь. Очнувшись, Брендон рассказал мне все, за исключением участия герцога Бэкингемского в ночном деле. Кроме того, он просил меня никому не говорить о его ранении, чтобы возможно лучше скрыть причину последнего.

Я увидел принцессу в послеобеденное время и ждал, что она осведомится о здоровье своего защитника. Он, вступившийся за нее в минуту величайшей опасности и столько перенесший, заслуживал хоть некоторого участия и заботы. Но Мэри ничего не спросила о Брендоне и, как я заметил, тщательно избегала встречи со мной. На следующее утро она уехала с Джейн в Сконтленд-пэлас, ни звуком не обмолвясь о Брендоне.

Насколько я понял, Мэри проведала кое-какие новости относительно брачных переговоров и боялась, что брат, узнав о ее проделке и в особенности о злосчастном исходе таковой, во что бы то ни стало пошлет ее во Францию. Страшная участь висела над головой Мэри, и теперь, оглядываясь назад и принимая все это во внимание, я понимаю, что все прочее должно было отступить для нее на задний план.

В следующую ночь я проснулся от стука в мою дверь. Открыв, я увидел судейского в сопровождении четырех вооруженных стражников. Судейский осведомился, не проживает ли здесь некий Чарльз Брендон, и, когда я ответил утвердительно, потребовал его вызова. Я ответил, что Брендон по нездоровью прикован к кровати, но в ответ на это судейский потребовал, чтобы я провел его в комнату Брендона.

Так как всякое сопротивление было бы бесполезным, то я разбудил Чарльза и впустил судейского в комнату. Здесь судейский прочитал приказ об аресте Чарльза Брендона, обвиняемого в убийстве двух лондонских горожан. Около трупов нашли шляпу Брендона, и власти получили из высших сфер подтверждение, что виновным действительно является Брендон. Без сомнения этими «высшими сферами» был герцог Бэкингемский!

Хотя Брендон был так слаб, что почти не мог шевельнуть рукой, все-таки приходилось следовать приказу. Я предложил сейчас же отправиться к королю, так как знал, что тот простит этот проступок, если я расскажу ему все. Но Брендон попросил судейского оставить нас на минутку одних и сказал:

– Прошу тебя, оставь это, Каскоден! Если ты расскажешь все королю, то я отрекусь от всего! На всем свете существует только одна особа, которая смеет рассказать о событиях той ночи, и, если она не сделает этого, значит, надо молчать обо всем. Я знаю, что Мэри сейчас же приведет все в порядок, и мне не хотелось бы обидеть ее хотя бы минутным сомнением в этом. Ты ее не знаешь; порой она кажется эгоисткой, но на самом деле у нее очень доброе сердце. Я вверяю свою жизнь ее рукам, и если ты проронишь хоть слово, то натворишь больше бед, чем сможешь искупить всей жизнью. Поэтому настоятельно прошу тебя никому ничего не говорить. Если принцесса не захочет освободить меня… Но об этом нечего и думать. У нее золотое сердце!

Я не хотел, чтобы Брендон сомневался, а потому не сказал ему ни слова об отъезде девушек.

Привели конные носилки, и мы все вместе двинулись в путь. Брендона отправили в Ньюгейт, который был в то время самой ужасной тюрьмой Лондона и служил для заключения опаснейших преступников. Здесь Брендона кинули в подземную сырую камеру, сквозь старые стены которой непрерывно просачивалась вода. Окон не было, по стенам, сплошь заросшим плесенью, и полу ползали всевозможные насекомые; ни кровати, ни стула, ни охапки соломы, – можно ли было представить себе более ужасное место заключения?

При слабом свете фонаря тюремного сторожа я мог осмотреть камеру, пока туда втаскивали Брендона, и подумал, что проведи я хоть одну-единственную ночь в такой обстановке, то сошел бы с ума. Поэтому я принялся просить сторожа сделать что-нибудь для Брендона, пытался подкупить его, но все было напрасно: сторожа были подкуплены уже раньше!

Хотя это ничем не могло помочь Брендону, но все-таки я счел долгом простоять всю ночь до утра под проливным дождем перед тюрьмой, где томился мой несчастный друг. Я должен был придумать что-либо для его спасения! Разве он не пострадал за Джейн так же, как и за Мэри? Было бы верхом неблагодарности с моей стороны, если бы я не был весь проникнут стремлением прийти к нему на помощь!

Как только на следующее утро распахнулись ворота тюрьмы, я снова осадил сторожа бурными просьбами перевести Брендона в лучшую камеру; но он ответил, что с некоторого времени преступления такого рода слишком участились в Лондоне, а потому виновные в них не могут рассчитывать на какое-либо снисхождение и заслуживают тягчайшего наказания. Напрасно пытался я втолковать ему, что истина будет разъяснена в тот же день и Брендона неминуемо освободят!

– Ладно, ладно! – невозмутимо ответил сторож. – Никто из тех, кто попадает к нам, никогда не бывает виноват, и каждый из них может доказать свою невиновность. Тем не менее почти всех их вешают или четвертуют!

Я прождал в Ньюгейте до девяти часов. Уходя оттуда, я столкнулся с герцогом Бэкингемским и Джонсоном, его стряпчим, как раз направлявшимся в тюрьму.

Тогда я поспешил в Гринвич, и, узнав, что девушки еще в Скотленд-пэласе, сейчас же поскакал туда.

Оставшись наедине с Мэри и Джейн, я рассказал им об аресте Брендона по обвинению в убийстве и о том, как он лежит в ужасной камере, изнуренный ранами и потерей крови. Девушки были очень взволнованы моим рассказом, но мне бросилось в глаза, что Мэри совершенно не была изумлена.

– Как вы думаете, он объяснит причину, заставившую его обнажить оружие? – спросила принцесса.

– Я знаю, что он не сделает этого, – ответил я, – но знаю также, что он уверен в вашей защите! – И говоря это, я твердо посмотрел ей в глаза.

– Ну, конечно, мы придем к нему на помощь, – сказала Джейн. – Мы сейчас отправимся к королю!

Мэри не присоединилась к уверениям Джейн, а продолжала сидеть с отрешенным видом. Ее взор, погруженный в мечты, сверкал слезами.

Когда мы настойчиво попросили Мэри высказаться относительно этого плана, она сказала:

– Мне кажется, так нужно, я не вижу другого выхода. Но, Матерь Божья, помоги мне!

Девушки поспешно собрались, и мы отправились обратно в Гринвич. По дороге я остановился у Ньюгейта, чтобы порадовать Брендона вестью о его близком освобождении, но, к величайшему моему разочарованию, мне не позволили повидаться с ним. Тем не менее, будучи убежден, что освобождение Брендона – дело лишь нескольких часов, я радостно поскакал дальше и вскоре нагнал девушек.

После того как я достаточно долго прождал, пока Мэри поговорит с королем, я снова отправился к ней, желая узнать о результатах ее ходатайства. Каково же было мое возмущение, когда я узнал, что принцесса даже не видела короля, так как должна была заняться своим туалетом и пообедать.

– Господи Боже, ваше высочество! Разве я не сказал вам, что человек, спасший вашу жизнь и честь, покрытый ранами, полученными в то время, как защищал вас, лежит в темной, грязной, мрачной тюрьме на таком полу, на который вы не ступите за все сокровища Лондона? Разве я не сказал вам, что вокруг него кишат насекомые и что он находится под тяжестью обвинения, грозящего смертной казнью? И вы находите время для туалета и еды? Да скажите же, ради всех святых, из какого материала создано ваше сердце, Мэри Тюдор? Если бы Брендон промешкал только одну-единственную секунду и не кинулся с единственным мечом против четырех противников, что было бы теперь с вами? Подумайте об этом, принцесса, подумайте!

Я сам испугался своей смелости, но Мэри отнеслась к моей речи очень спокойно и сказала грустно и медленно:

– Вы правы, я сейчас же пойду, я презираю сама себя за эту эгоистическую небрежность. Другого пути нет. Так должно быть, а чего мне это будет стоить – дело второстепенного значения!

– И я пойду с вами! – заявил я.

– Не могу поставить вам в вину, что вы сомневаетесь во мне, но только теперь вы увидите, что я сейчас же иду к королю!

– А я пойду с вами, леди Мэри! – упрямо повторил я.

Принцесса улыбнулась моему упорству, и взяв меня под руку, сказала:

– Пойдем!

Мы отправились к королю, и вот тут-то улыбка сбежала с лица Мэри, имевшей такой вид, будто ее ведут на казнь. Мэри просто посерела от страха перед объяснением!

Король как раз был занят энергичными переговорами с французским послом. Опасаясь какого-нибудь бурного взрыва со стороны сестры, он отказался принять ее, но, разумеется, противоречие только утвердило решение Мэри; она уселась в приемной и заявила, что не сдвинется с места, пока не увидится с королем. Вскоре явился паж, искавший меня по всему дворцу, чтобы передать мне желание короля немедленно видеть меня. Я отправился в королевский кабинет, оставив Мэри одну в грусти и унынии.

При моем появлении король воскликнул:

– Где вы пропадаете, сэр Эдвин? Я чуть не до смерти загонял добрую дюжину пажей в погоне за вами! Вы должны сейчас же собраться в путь и отправиться в Париж с посольством к Его Величеству королю Людовику. Собирайтесь поскорее, потому что посольство отбывает через час.

Мог ли служебный приказ явиться более не вовремя? Я пришел в полное замешательство и отправился в приемную, чтобы рассказать о случившемся принцессе. Но ее уже не было там. Я поспешил в ее апартаменты, но Мэри не было и там, как не было также и в покоях королевы. Я исколесил все старое здание дворца вдоль и поперек, не встретив ни принцессы, ни Джейн.

Король сообщил мне, что мое посольство должно оставаться в тайне и что я не смею никому, а менее всех – принцессе Мэри, рассказывать о своей командировке. Так как приказания короля нельзя было ослушаться, то я почувствовал даже некоторое облегчение при мысли, что мне не придется изворачиваться, объясняя Мэри или Джейн причины, в силу которых я должен буду исчезнуть на некоторое время из поля их зрения.

Итак, надо было скорее укладываться и ехать в Лондон. Я пытался успокоить себя уверенностью, что Мэри во что бы то ни стало объяснится с королем и избавит Брендона еще до ночи от страшного заключения, но какое-то тайное предчувствие твердило мне, что дело не обойдется так просто.

Перед отъездом я успел написать Мэри и Джейн по письму, в которых кратко извещал обеих девушек, что по непредвиденным обстоятельствам должен временно покинуть Лондон. В письме к принцессе я сделал следующую приписку:

«Я отдаю в Ваши руки судьбу человека, которому мы все так обязаны, и твердо рассчитываю, что Вы исполните свой долг по отношению к нему».

* * *

Я пробыл в отсутствии около месяца, и так как даже Джейн не знала, где я, то я не получил, да и не ждал писем. Король приказал мне молчать, и если я смею хвалиться хоть единой добродетелью, то это – верностью данному обещанию!

Все это время я не мог отделаться от боязни, что Мэри недостаточно настойчиво вступится за Брендона. Я был твердо убежден, что слухи о брачных намерениях французского короля значительно парализуют ее твердость, но утешал себя сознанием, что там была Джейн, чудная, самоотверженная Джейн; и в тех случаях, когда принцесса начнет колебаться, Джейн не оставит ее в покое.

Однако, вернувшись в Лондон, я застал Брендона все в том же ужасном положении. Во время моего отсутствия суд над Брендоном уже состоялся, и Чарльз был присужден к казни через повешение, утопление и четвертование, которая должна была состояться в самом непродолжительном времени.

Я узнал следующее. Утром после рокового события в Биллингсгейте цирюльник, перевязывавший раны Брендону, был вызван, чтобы перевязать поврежденное колено его светлости герцога Бэкингемского. Во время этого занятия цирюльник рассказывал герцогу разные разности и между прочим сообщил, что прошлой ночью ему пришлось перевязывать девять больших и малых ран мастеру Брендону, другу короля. Это дало возможность установить личность спасителя девушек, до того лишь подозреваемого герцогом. Только много позже узнал я, как использовал благородный лорд возможность отплатить за посрамление на балу у леди Мэри.

Сначала он отправился в Ньюгейт, и его указаниям был обязан Брендон тем, что его бросили в самую ужасную из лондонских тюрем. Затем он отправился в Гринвич, зная, что король, узнав об аресте Брендона, сейчас же предпримет шаги для освобождения друга. Когда герцог переступил порог королевской комнаты, Генрих крикнул ему:

– Милорд, вы пришли удивительно кстати! Такой испытанный друг народа, как вы, может быть чрезвычайно полезен нам в это утро. Наш друг Брендон арестован за то, что убил прошлой ночью в Биллингсгейте двух мужчин. Наверное, здесь допущена какая-нибудь ошибка, и добрейший шериф захватил не того, кого следует. Но, ошибся ли шериф или нет, мы желаем выручить Брендона из тюрьмы и полагаемся на вашу добрую помощь в этом случае.

Герцог Бэкингемский заявил, что бесконечно счастлив служить своему королю, и сейчас же отправился в Лондон к лорду-мэру. После обеда он вернулся и получил частную аудиенцию у короля.

– Во исполнение желания Вашего Величества я хотел сейчас же распорядиться об освобождении Брендона, но, ознакомившись с положением вещей, счел необходимым первоначально еще раз выслушать мнение Вашего Величества, – сказал герцог. – Боюсь, что не может быть сомнения в виновности Брендона. Он шел с двумя девушками, из-за которых поссорился с прохожими, и в результате этой ссоры им были убиты двое. Этот крайне неприятный случай привел горожан в сильное возмущение, так как убийства мирных граждан все учащаются в последнее время. При таких обстоятельствах я подумал, не будет ли разумнее не идти наперекор горожанам и оставить мастера Брендона под арестом, особенно принимая во внимание тот факт, что Вашему Величеству придется вскоре обратиться к городу с предложением назначить приданое леди Мэри. Когда это приданое будет выдано городом, мы можем спокойно сыграть с горожанами партию.

– Мы уже теперь сыграем партию с благородными горожанами Лондона и заставим их раскошелиться на приданое, – ответил король. – Я желаю, чтобы Брендон был немедленно освобожден, и ожидаю от вас сообщения об исполнении моего желания, милорд!

Герцог почувствовал, что на этот раз возможность мести врагу готова ускользнуть от него, но он был очень упорен в злобе и не хотел складывать оружие. Уходя от короля, он увидел леди Мэри в приемной и подошел к ней. Сначала принцесса рассердилась при виде человека, которого так ненавидела, но тут же ей пришло в голову, что она могла бы использовать влияние герцога на граждан и власти Лондона, а так как она была уверена во всемогуществе своей улыбки, то и решила спасти Брендона, не выдавая своей тайны.

К величайшему изумлению герцога, Мэри приветливо улыбнулась ему, выразила удовольствие видеть его и сказала:

– Милорд, в последнее время вы совсем забыли нас и почти не показывались! Что нового?

– Я, право, не знаю ничего такого, что было бы интересно узнать вашему высочеству. Благоволите принять по крайней мере за новость, что я изучил у Каскодена новый французский танец и надеюсь танцевать его на следующем балу с прекраснейшей женщиной мира!

– С удовольствием, милорд, – приветливо ответила Мэри, но не будь герцог тщеславным фатишкой, это неожиданное благоволение показалось бы ему подозрительным.

Однако он не заподозрил никакой хитрости и даже успокоился, увидев, что Мэри, очевидно, не знает, кто напал на нее в Биллингсгейте. Он расплылся в улыбках, восхищенный любезностью принцессы, и они, посмеиваясь, разошлись по комнатам.

Между тем Мэри только и ждала удобного случая, чтобы, не возбуждая подозрения герцога, заговорить об интересующем ее деле. Случай представился принцессе тогда, когда герцог высказал удивление, что застал Мэри в приемной короля.

– Я жду Его Величество, – ответила принцесса. – Брендон, друг нашего Каскодена, арестован в Лондоне из-за какой-то уличной ссоры, и сэр Эдвин, и леди Джейн осадили меня просьбами добиться его освобождения. Но, быть может, я смею просить об этом вместо короля вашу светлость, так как вы пользуетесь в Лондоне властью и влиянием не менее Его Величества, и я просила бы вас немедленно принять меры к освобождению Брендона.

Герцог Бэкингемский немедленно изъявил свое согласие, заметив, однако, что только воля ее высочества может принудить его заступиться за такую неприятную личность, как Брендон.

– Боюсь, – прибавил он, – что освобождение Брендона должно совершиться в полной тайне. Лондонцы требуют на этот раз строжайшей справедливости, так как уже немало виновных избежало наказания благодаря защите двора. Лучше всего дать Брендону возможность совершить побег. Он может пожить некоторое время где-нибудь в провинции и обождать, пока все забудется, и королевское помилование окончательно избавит его от суда.

– Помилование? Да что вы только говорите, милорд? Ведь Брендон не сделал ничего такого, что вызывало бы необходимость в помиловании. Его следовало бы скорее наградить! – воскликнула принцесса, но тотчас же спохватилась и поспешно добавила: – Конечно, если я правильно осведомлена. Как я слышала, Брендон выступил на защиту двух женщин.

– Кто сказал вам об этом? – спросил герцог.

Мэри после некоторого замешательства ответила:

– Сэр Эдвин Каскоден. Ему сообщил об этом сам Брендон.

Герцог обещал сейчас же отправиться в Лондон, чтобы подготовить все для бегства Брендона, за что и был награжден очаровательной улыбкой.

Мэри облегченно перевела дух. Ей не пришло в голову, что она вручила судьбу Брендона его злейшему врагу, и, как это часто бывает, совершив самый неразумный шаг, она была уверена, что поступила умнее всего.

Затем, раздумывая о дальнейшей судьбе Брендона, Мэри пришла к убеждению, что Чарльзу лучше всего будет спрятаться после бегства где-нибудь поблизости от Виндзора. Тогда они смогут ежедневно видеться. И вот Мэри написала Брендону письмо, после чего они с Джейн отправились в Виндзор.

Повинуясь приказанию короля, желая заслужить благоволение обожаемой Мэри и намереваясь в то же время удалить от двора своего личного врага и соперника, герцог собирался действительно инсценировать бегство Брендона из тюрьмы. Однако, прибыв в Ньюгейт, он сейчас же изменил свой план действий. Письмо принцессы Мэри было передано ее пажем стражнику, а тот вручил его непосредственно герцогу. И вот, приказав стражнику отправить это письмо прямо к королю, герцог помчался в Гринвич. Здесь он разыграл сцену гнева и досады на городских властей, препятствующих освобождению Брендона и требующих королевского приказа, снабженного печатью и подписью. В то время как король, тоже возмущенный и разгневанный, собирался дать такой приказ, явился посланный из Ньюгейта, представивший королю письмо принцессы Мэри. Генрих вслух прочел следующее:

«Мастеру Чарльзу Брендону.

Мой привет прежде всего! Вскоре Вы будете освобождены, быть может, даже раньше, чем это послание попадет в Ваши руки. Во всяком случае, я не оставлю Вас надолго в тюрьме. Я сейчас же еду в Виндзор, где надеюсь свидеться с вами.

Мэри».

– Что это значит? – с изумлением воскликнул король. – Моя сестра пишет мастеру Брендону? Милорд Бэкингем, подозрение, внушенное вами мне, оказывается вовсе не необоснованным. Мы оставим этого человека в Ньюгейте, предоставив лондонцам расправиться с ним по-свойски!

На следующий день герцог Бэкингемский отправился в Виндзор и сообщил Мэри, что, как он слышал, Брендон удачно бежал и отправился в Новую Испанию.

Мэри поблагодарила герцога, но с тех пор у нее уже ни для кого не было улыбки. Она осталась в Виндзоре, всецело отдаваясь своему горю. По временам ею овладевала сильная злоба на Брендона, который не повидался с ней перед отъездом, но тут же слезы смягчали ее досаду, и Мэри испытывала даже некоторую радость от сознания, что Брендон потому и скрылся, что слишком любит ее.

После того как Брендон так геройски вел себя в Биллингсгейте, вся эта история предстала перед нею в ином свете. Она по-прежнему отдавала себе отчет в громадной пропасти, разделявшей их, но только с тем различием, что теперь уже она смотрела на него снизу вверх. Прежде он был самым простым Чарльзом Брендоном, а она – принцессой Мэри; теперь она все еще была принцессой, но он стал каким-то полубогом. Обыкновенный смертный не мог быть так умен, благороден и храбр. Порой Мэри ночи напролет лежала в объятиях Джейн и, подавляя рыдания, шептала ей о возлюбленном своего сердца, о его мужественной красоте и совершенстве. Она утверждала, что теперь ей уже нечего более ждать от жизни, что путь к счастью навсегда закрылся для нее и что годы, еще оставшиеся для нее в этой жизни, будут полны лишь ожиданием конца, но потом вдруг она прониклась радостной уверенностью, что все еще обойдется. Ведь говорил же Брендон, что в Новой Испании бесстрашному человеку открыты широкие пути и возможности, и, конечно, он, лучший и храбрейший из людей, быстро добьется известности и богатства, чтобы вернуться в Англию и откупить любимую девушку у короля за миллионы фунтов стерлингов! О, Мэри готова была ждать его, ждать!

Так и текла жизнь Мэри в Виндзоре среди отчаяния и розовых мечтаний. А тем временем Брендона судили и приговорили к смертной казни за то, что он спас сестре короля больше чем жизнь!

Глава X. «Справедливости, о король!»

Так обстояли дела по моему возвращению. Какими горькими упреками осыпал я сам себя за то, что уехал, не освободив Брендона из его ужасного положения! Я сам не мог понять, как это мог положиться в таком важном деле на двух девчонок, из которых одна была изменчива, словно ветер, а другая – совершенно бессильна!

Да, Брендон поступил бы совершенно иначе, если бы я оказался на его месте; он освободил бы меня или взял бы приступом лондонские укрепления.

Теперь я уже не стал мешкать и не подумал полагаться на какую-нибудь леди Джейн или принцессу Мэри, а решил немедленно отправиться к королю и сказать ему все, пусть даже обеим им, Мэри и Джейн, придется из-за этого выйти замуж за французского короля или же за самого черта! Я хотел как можно скорее исправить свою ошибку, спасти Брендона, а потом высказать в лицо этим девчонкам, что я о них думаю!

Я застал короля за обедом, и, разумеется, не был допущен к нему. Так как я был не в таком настроении, чтобы позволить чему бы то ни было встать мне поперек пути, то, к всеобщему ужасу, оттолкнул часовых и, ворвавшись к королю, бросился перед ним на колени.

– Справедливости, о король! – воскликнул я так, что мой возглас услыхали все придворные. – Справедливости для самого обиженного и наиблагороднейшего человека на свете! Чарльз Брендон, бывший друг Вашего Величества, брошен в самую страшную, мрачную тюрьму и приговорен к смертной казни за то, что якобы убил двух людей в Биллингсгейте. Но… – Тут слезы брызнули из моих глаз, однако я заставил себя рассказать королю все, что уже известно читателю, касавшееся посещения принцессой Мэри опасного квартала. – И вот этот-то человек, – воскликнул я затем, – присужден к смертной казни! Но я слишком хорошо знаю сердце Вашего Величества, чтобы не быть уверенным в немедленном освобождении Брендона. Подумайте, король, он спас царственную честь вашей сестры, которую вы так любите, и так ужасно пострадал за свою храбрость и благородство. В день, когда я должен был поспешно выехать во Францию, леди Мэри обещала мне все сказать вам и освободить от наказания человека, оказавшего ей такую услугу. Но она – женщина и, следовательно, рождена для измены!

Король улыбнулся моей горячности и произнес:

– Да что вы говорите только, сэр Эдвин? Мне известно о том, что Брендон приговорен к смертной казни, но если дело обстоит так, как доказано на суде, если он действительно убил двоих граждан, то я не могу вмешиваться в правосудие, которого вправе требовать мой добрый народ. Вместе с тем все то, что вы рассказываете про мою сестру – сущая нелепость. Наверное, вы придумали все это из любви к своему другу, чтобы спасти его. Остерегитесь, друг мой, произносить такие речи в следующий раз! Если бы дело обстояло так, как вы говорите, то сам Брендон сослался бы на это во время следствия!

– Клянусь, Ваше Величество, что все, сказанное мной, – сама истина, и что леди Мэри и леди Джейн подтвердят каждое мое слово! Брендон не хотел объяснения, чтобы не подвергать риску доброе имя спасенной принцессы: Вашему Величеству известно, что к прорицателю Граучу ходят не только для гаданий. Брендон предпочел лучше умереть, чем подвергнуть нареканиям имя столь любимой вами особы. Но похоже на то, что эти дамы, так обязанные Брендону, готовы лучше дать ему умереть, чем понести последствия собственной глупости. Умоляю Ваше Величество поспешить… нельзя более терять времени! Не вкушайте ни куска более, пока этот человек, который так честно послужил вам, не выйдет оправданным из тюрьмы. Пойдемте, Ваше Величество, пойдемте сейчас же, и пусть все, что я имею, мое богатство, моя жизнь, моя честь – все принадлежит Вашему Величеству!

На минуту король задумался, не выпуская ножа из рук, а затем произнес:

– Каскоден, сколько я вас знаю, я никогда еще не уличал вас во лжи. Вы невелики ростом, но чувством чести не уступите и Голиафу. Мне кажется, что вы говорите правду, а потому я сейчас же отправляюсь и освобожу Чарльза Брендона. А моя сестрица пусть отныне наслаждается жизнью во Франции под эгидой своего престарелого обожателя, короля Людовика. Я не могу лучше наказать ее! Эта история только укрепляет мое решение, и теперь меня не проймешь лестью! Сэр Томас Брендон, приготовьте моих лошадей, я отправляюсь к лорду-мэру, затем к милорду архиепископу Линкольнскому, чтобы договор с французами был немедленно подписан. Объявите во всеуслышание, что принцесса Мэри через месяц станет королевой Франции!

Последние слова короля были обращены к придворным, и еще до вечера новость облетела весь Лондон.

Не дожидаясь приглашения, я последовал за королем, твердо решив не полагаться ни на кого, пока Брендон не будет освобожден. После того как мы переехали через Лондонский мост и завернули по Лоуер-Темз-стрит, король от Фиш-стрит-Хила направился по Грейс-Черч-стриту к Бишопгейту. Он заявил, что остановится у герцогини Корнуэльской поесть там пудинга и затем направится к канцлеру Уолси.

Я отлично знал, что стоит королю попасть к Уолси, как там начнутся пьянство и картеж, прерываемые страстными политическими спорами. Тогда Генрих пробудет у канцлера всю ночь, а Брендон по-прежнему будет томиться в своей темнице. Я готов был перевернуть небо и землю, чтобы не допустить этого, и, смело подъехав к королю, обратился к нему, обнажив голову:

– Ваше Величество дали мне свое королевское слово прежде всего отправиться к лорду-мэру. За все те годы, которые я имею честь чтить вас, как великодушного государя и могущественного короля, это первая просьба, с которой я решился обратиться к вам, и теперь я заклинаю вас вашей собственной честью исполнить свою обязанность дворянина и короля!

Это была смелая речь, но в данный момент мне было совершенно безразлично, приятны ли были мои слова или нет.

Король вытаращил на меня глаза и сказал:

– Каскоден, вы привязались ко мне, словно репейник, но вы правы, я забыл свое обещание. Вы помешали мне обедать, и мой желудок громко взывал к одному из лакомых пудингов герцогини Корнуэльской. Однако в горе вы прекрасный друг! Я хотел бы тоже иметь такого!

– У Вашего Величества имеются два друга, которых я знаю: один – смиренно скачет рядом с вами, а другой – томится в худшей на всем свете темнице!

Король поскакал в Гилд-холл, чтобы без дальнейшего промедления навестить лорда-мэра. Когда я по приказанию короля рассказал историю защиты Брендоном принцессы, лорд-мэр высказал необыкновенную готовность освободить моего друга и только усомнился в правдоподобности моего сообщения. Тогда я предложил посадить меня самого в тюрьму и высказал готовность поплатиться жизнью, если мое показание даст возможность виновному скрыться от суда, а принцесса и ее фрейлина не подтвердят достоверность моего рассказа. Однако лорд-мэр не принял моего поручительства и попросил короля немедленно написать приказ об освобождении Брендона. Заполучив этот приказ и захватив с собой судейского чиновника, я понесся в Ньюгейт, тогда как Генрих отправился к Уолси, чтобы там окончательно определить судьбу Мэри.

Брендона вывели из темницы в цепях и кандалах. Войдя в комнату и увидев меня, он воскликнул:

– Каскоден, это ты? Я думал, что меня ведут на казнь, и радовался окончанию своих мук. Но мне кажется, что ты не станешь помогать палачам, хотя и дал мне здесь почти сгнить!

При виде Брендона я не смог сдержать слезы.

– Твои упреки справедливы, – воскликнул я, – но я не так виноват, как ты думаешь. В день твоего ареста король отправил меня во Францию, и я должен был немедленно уехать. Ах, почему я уехал, не сделав всего для твоего освобождения! Но ты сам приказал мне молчать, да и я положился на… обещание других!

– Так я и думал. Ты не виноват ни в чем, прошу тебя, только никогда не говори об этом!

Брендона было почти невозможно узнать – так он был грязен, худ и бледен. Я поспешил отмыть и переодеть его, насколько это было возможно в Ньюгейте, и затем отвез его в носилках в Гринвич, где при помощи своего слуги уложил в кровать.

– О, эта кровать – предвкушение рая, – сказал Брендон, вытягиваясь на своем ложе.

Это была такая жалостная картина, что я едва был в силах подавить рыдания.

Но я вскоре овладел собой и поспешил послать за неким арапом, торговавшим оружием и отличавшимся большой ученостью. К нему относились враждебно, как к чужестранцу, но мы с Брендоном уважали его за доброту и жизненный опыт. Арап был очень сведущ во врачевании восточными средствами и сейчас же приготовил Брендону успокоительное питье, погрузившее несчастного в сладкий сон. Затем арап натер Брендона укрепляющими мазями, пошептал над ним таинственные слова и совершил какие-то магические пассы. Благодаря лекарствам и заклинаниям Брендон чувствовал себя на следующее утро гораздо лучше, хотя ему было еще далеко до настоящего выздоровления.

Глава XI. Сватовство

Только через неделю мог я отправиться в Виндзор, чтобы высказать девицам свое возмущение. Теперь в Виндзоре был также сам король с Уолси и Лонгвилем, чтобы предложить принцессе по всей форме счастье стать королевой Франции.

Обстоятельства складывались так, что брак Мэри должен был стать настоящей жертвой с ее стороны. Людовик XII был стариком, да еще французом с французскими воззрениями на мораль; а кроме того, тут были еще обстоятельства, о которых я не стану упоминать. Скажу только, что Мэри с равным успехом могла выйти замуж за прокаженного. Чему же было удивляться, если Мэри, которая была посвящена в тайну, с отчаянием и страстностью противилась этим брачным планам?

Виндзор расположен в восьми милях от Лондона и был в те времена населен очень мало. Новости проникали туда очень медленно, а вследствие этого случилось так, что Мэри узнала о подписании брачного договора лишь незадолго перед тем, как ей доложили о прибытии короля и французского посланника, собиравшихся формально просить ее руки для короля Людовика XII.

Король со своей свитой, к которой примкнул и я, намеревался известить принцессу Мэри о высокой чести, оказанной ей престарелым Людовиком XII. Однако это было нелегко сделать, так как Мэри забаррикадировалась в своей спальне и отказывалась принять посольство. Король нагнулся к замочной скважине, чтобы заставить юную строптивицу выйти из своего убежища; мы ясно слышали, что он снизошел даже до умильных просьб, и это немало распотешило нас. Затем Его Величество пришел в ярость и пригрозил взломать дверь, но прекрасная осажденная упорно пребывала в глубоком молчании, давая королю таким образом полное основание привести свою угрозу в исполнение. Он был взбешен до последней степени и призывал всех нас в свидетели того, как он принудит эту «упрямую ведьму» к повиновению. Увы! Он, очевидно, не сознавал в полной мере сложности этой задачи.

Дверь вскоре взломали, и король первый вошел в комнату, а за ним – Лонгвиль, Уолси и все мы, остальные. Но мы шествовали навстречу позорнейшему поражению, которое когда-либо постигало осаждающее войско, потому что наш враг, как ни мал был он, отличался хитростью и находчивостью.

Мы застали Джейн сидящей в углу, напуганной до полусмерти всем этим шумом и скандалом, ее же повелительница лежала в кровати, повернувшись лицом к стене, причем ее платье беспорядочно валялось посредине комнаты.

Не поворачивая головы, Мэри крикнула:

– Иди, иди, братец Генрих, милости просим! Пусть войдут и твои друзья также, я готова принять их, хотя и не в полном параде, как видишь! – с этими словами она взмахнула голой рукой, и герцог Лонгвиль испуганно отступил назад. Затем, по-прежнему не отворачиваясь от стены, Мэри продолжала: – Вот я сейчас встану и приму вас без всяких церемоний.

Одеяло пришло в неистовое волнение, и это вывело Генриха из себя. Не зная, что делать, он испуганно завопил:

– Лежи на месте, ведьма!

– Не будь так нетерпелив, братец, – последовал ответ, – я сию минуточку вскочу с кровати!

Крик Джейн всполошил всех. Она кинулась к королю со словами:

– Умоляю Ваше Величество удалиться, потому что принцесса способна сделать то, что говорит, и выскочит голой перед всеми! Она вне себя! Умоляю, уйдите, я попытаюсь успокоить ее как-нибудь и привести вниз в зал!

– О нет, Джейн Болингброк, – послышалось с кровати, – я сейчас приму здесь своих гостей, которые так любезно вломились в мое помещение!

Не знаю, исполнила ли бы Мэри свою угрозу, но она сделала порывистое движение, и Генрих, достаточно хорошо знавший свою сестрицу, выгнал нас всех из комнаты и повел затем свой разбитый в пух и прах отряд вниз по лестнице. Он сыпал проклятиями и клялся всеми святыми, что Мэри станет женой Людовика или умрет.

Хитрый Уолси отвел его в сторону, и могущественный король вместе с великим государственным человеком принялись придумывать, как бы им перехитрить несчастную девушку. Затем Генрих грубо рассмеялся и приказал нам ехать с ним вместе в Лондон.

Мы сели на лошадей и поехали, но, как только замок скрылся из вида, король окликнул меня; мы с ним, Лонгвилем и Уолси отправились другой дорогой обратно в Виндзор и въехали боковыми воротами во двор замка, оставаясь незамеченными. Через час принцесса, предполагая, что все уехали, спустилась вниз и вошла в комнату, где были все мы.

Это была недостойная проделка, и я презираю тех, кто придумал ее. Первой мыслью Мэри было кинуться назад, но по всему своему существу она была очень мало приспособлена к отступлению. Ах, что за мужчина вышел бы из нее! И как прекрасна была она! После первого момента замешательства она гордо вскинула голову и медленно направилась в противоположный конец комнаты, напевая какую-то песенку.

Король полугорделиво, полушутливо улыбнулся, а французский посол явно обомлел от красоты принцессы. Генрих и Лонгвиль шепотом обменялись парой слов, затем последний достал из бокового кармана большой футляр и пошел наперерез Мэри.

Принцесса взяла со стола книгу, уселась на стул и застыла на месте, словно статуя. Взяв в руки футляр, Лонгвиль подошел к Мэри, склонился в низком реверансе и сказал на ломаном английском языке:

– Разрешите, всемилостивейшая принцесса, поднести вам от имени моего повелителя это маленькое доказательство его восхищения и любви.

Сказав это, он ещё раз поклонился и протянул Мэри открытый футляр, очевидно, желая прельстить ее видом чудно сверкавшего бриллиантового ожерелья.

Принцесса кинула на ожерелье презрительный взгляд из-под полуопущенных ресниц, спокойно взяла его и, швырнув его бедному Лонгвилю в лицо, воскликнула:

– Вот мой ответ! Ступайте домой и скажите своему старому идиоту, что я отвергаю его домогательства и ненавижу его, ненавижу, ненавижу! – Тут слезы бурным потоком хлынули из ее глаз, и Мэри обратилась к канцлеру: – Уолси, ты – подлая собака! Эта проделка – твое дело; у других не хватило бы ума придумать ее! Как все вы должны гордиться тем, что сумели перехитрить бедную девушку с разбитым сердцем! Но берегись, Уолси, мы еще посчитаемся с тобой, или я не буду сама собой!

Даже для самых крепких женских нервов существует известная граница, за которой помочь могут только слезы. До этой границы и дошло состояние Мэри. Выпустив в Уолси свою стрелу, она быстро выбежала из комнаты.

Король просто неистовствовал от бешенства.

– Клянусь Всемогущим Богом, – кричал он, – эта девчонка выйдет замуж за Людовика Французского или я запорю ее до смерти!

Вслед за этим король, Лонгвиль и Уолси вернулись в Лондон. Я же остался в надежде, что мне все-таки удастся повидаться с девушками. И действительно вскоре пришел паж, который провел меня в комнату принцессы.

– О, сэр Эдвин, – всхлипывая сказала Мэри, – была ли какая-нибудь девушка в таком ужасном положении, как я теперь? Брат приговаривает меня к смерти! Разве он не видит, что я буду не в состоянии выдержать больше двух дней в этом браке? А все мои друзья, кроме Джейн, покинули меня!

– Вы знаете, что я не оставлю вас, – сказала Джейн.

Стараясь удерживать накипавшие слезы, принцесса продолжала:

– И Брендон тоже… Ведь я не видела его после свидания в читальной комнате, за исключением лишь того ужасного вечера в Лондоне, когда я была так напугана, что не могла выговорить ни слова!

– Как вы могли рассчитывать повидаться с Брендоном, – ледяным тоном возразил я, – раз он томился в мраке темницы, с часа на час ожидая казни, так как вы из пустого эгоизма не позаботились спасти его, хотя он отдал за вас всю кровь, почти жизнь?

Глаза принцессы расширились и с искренним изумлением остановились на мне.

– Да, леди Мэри, – продолжал я, – никогда не подумал бы я, что вы способны оставить Брендона в таком ужасном положении!

– Отец Небесный! – воскликнула Мэри. – Что за сказку придумали вы, чтобы мучить меня? Разве еще недостаточно? Скажите, что вы солгали, или я с корнем вырву ваш подлый язык!

– Я не солгал, принцесса, все это – правда и позор для вас!

Мэри с характерным для нее движением взметнула вверх руки и упала на постель, сотрясаемая судорогой без слез; плакать она не могла. Джейн подбежала к ней, пытаясь успокоить принцессу. Но в следующий момент Мэри вскочила и крикнула:

– Мастер Брендон приговорен к смерти, а вы и я сидим здесь, болтаем, плачем и скулим? Нет, нет, нам нужно сейчас же пойти к королю! Пойдем пешком, сэр Эдвин, я должна что-нибудь делать, а Джейн нагонит нас с лошадьми. Я не стану наряжаться. Принеси мне шляпу, Джейн, первую попавшуюся! – Джейн подала шляпу и перчатки, а Мэри, схватив их, продолжала говорить: – Я сейчас же поговорю с королем и расскажу ему все, все! Я сделаю все, я готова даже выйти замуж за эту французскую мерзость или хотя бы за сорок других королей. Мне все равно, лишь бы хоть что-нибудь сделать для спасения Брендона! О, стоит мне подумать, что он все это время сидит в тюрьме…

Тут у Мэри хлынули градом слезы, и я смог заговорить. Удержав ее за руку, я сказал:

– Теперь уже ничего не нужно. Вы опоздали! – Отчаяние исказило прекрасные черты принцессы. Я медленно продолжал: – Я только что выпросил освобождение Брендона. Я сделал то, что должны были давно сделать вы, и теперь Брендон находится в нашей гринвичской комнате.

Несколько мгновений принцесса Мэри смотрела на меня каким-то тупым взором, а затем смертельно побледнела, схватилась за сердце и прислонилась к дверям.

После короткого молчания она сказала:

– Эдвин Каскоден, глупец! Почему вы сразу не сказали мне этого? Я уже думала, что это будет стоить мне разума или что у меня разорвется сердце!

– Если бы вы дали мне возможность открыть рот, я уже давно сказал бы вам это! – ответил я и продолжал с последними остатками негодования: – Но страдания, которые вы испытали, я не ставлю ни во что. Вы заслужили еще не то. Даже не знаю, чем вы можете оправдать свое поведение!

Мэри бессильно опустилась на стул.

– Вы правы, ничто не извиняет меня. Я – самое себялюбивое, неблагодарное, легкомысленное создание на свете! – и, сказав это, Мэри закрыла лицо руками.

– Выйдите на минутку, Эдвин, подождите, пока я не позову вас, – сказала мне Джейн. – Нам еще нужно будет поговорить с вами!

По возвращении я нашел Мэри уже более спокойной. Опустив глаза, сидела она в амазонке на кровати.

– Вы правы, сэр Эдвин, – начала она, – мне нет никаких извинений, но все же я объясню вам, как это вышло! – и Мэри рассказала мне о своих переговорах с герцогом Бэкингемским и лживых обещаниях этого благородного лорда.

Затем она осведомилась о состоянии Брендона, и я рассказал ей все, до мельчайших печальных подробностей.

Я уже собирался уходить, но вдруг принцесса обратилась ко мне:

– Пожалуйста, передайте мастеру Брендону, что я хотела бы поговорить с ним. Если бы он взял на себя труд навестить меня…

– Боюсь, что он не захочет этого, – сказал я. – Брендона гораздо больше тяжелых условий заключения поразило ваше равнодушие к его судьбе. Он ведь питал к вам неограниченное доверие! Во время ареста он ни в коем случае не хотел позволить мне рассказать обо всем королю, так как был уверен, что вы сами заступитесь за него. Вы ведь, по его словам, – чистейшее золото!

– О, неужели он и в самом деле сказал это? – спросила Мэри, и мечтательная улыбка заиграла на ее лице.

– Его вера в вас была безгранична, и тем ужаснее было для него разочарование. Он уедет за океан, как только оправится настолько, что его здоровье будет в состоянии выдержать переезд.

Это согнало с лица Мэри последние остатки краски, и она, заикаясь, крикнула:

– Ну, так… расскажите… ему… что я вам… Может быть…

– Даже это я не смею обещать вам, леди Мэри, потому что когда я недавно назвал ваше имя, он запретил мне когда-либо делать это в его присутствии!

– Неужели дело дошло до этого? А на допросе он совершенно умолчал о причинах, заставивших его убить этих людей! И он сделал это лишь потому, что даже ценой своего спасения не хотел компрометировать меня? Что за благородная душа! – Мэри встала; теперь в ее глазах уже не было слез, ее лицо выражало твердую решимость. – Ну, тогда я сама отправлюсь к нему, что бы там ни было! Я должна добиться его прощения!

Вскоре после этого мы галопом неслись по дороге к Лондону. Не останавливаясь там, проехали дальше, в Гринвич. Все мы были довольно молчаливы, и только Мэри один раз во всю дорогу тихо проронила:

– Я никогда не выйду за французского короля, никогда!

В это время король Генрих находился в Лондоне, так как хотел принудить город выплатить в виде приданого леди Мэри сумму в пятьсот тысяч крон, и в Гринвиче почти никого не было.

Прибыв туда, девушки отправились в апартаменты принцессы, а я – в нашу общую комнату, где нашел Брендона за чтением. Я собирался предупредить его о визите, но при взгляде на него вся моя решимость пропала, и я промолчал.

Глава XII. Прощение

Прошло немного времени, затем в дверь постучали, и в комнату вошли Мэри и Джейн. Брендон заметил их появление уже у самой двери, но не показал вида и даже не поднял головы от книги. Уже темнело; только у окна, где сидел Чарльз, было еще довольно светло. Мэри поколебалась одно мгновение, затем подошла к Брендону и сказала:

– Мастер Брендон, я пришла не затем, чтобы оправдываться – для меня нет оправданий! – а для того, чтобы рассказать вам все, как было!

Брендон встал, отметил ногтем место в книге, на котором остановился, и сказал:

– Ваше высочество бесконечно добры и оказываете мне величайшую честь, но так как наши пути слишком расходятся, то, по моему мнению, было бы лучше, если бы вы воздержались от этого неразумного посещения. Столь высокая особа не может обращаться с речью к такому субъекту, как я, с величайшим трудом избежавшему виселицы.

– Не говорите так, дайте мне рассказать вам все! Я хорошо знаю, что вам было слишком больно думать обо мне так дурно после… после… Ну да вы знаете, что произошло между нами!

– Да, после того, что произошло между нами, это было особенно трудно перенести, – ответил Брендон. – Если вы способны дарить поцелуи… – при этих словах Мэри вся зарделась, – человеку, который вам совершенно безразличен, настолько безразличен, что вы готовы дать ему умереть, как собаке, тогда как одно-единственное ваше слово могло спасти ему жизнь, на каком основании может он думать, что только он один и пользовался этими лестными знаками вашего расположения?

Мэри очень быстро воспользовалась тем, что Брендон был явно несправедлив к ней.

– Вы знаете, что это неправда, и поступаете нечестно по отношению не только ко мне, но и к самому себе, потому что сами отлично знаете, что никакой другой мужчина не может похвастать хотя бы ничтожнейшим знаком моего расположения. Легкомыслие не принадлежит к числу моих недостатков. Да ведь и вовсе не это выводит вас из себя, потому что вы сами уверены во мне… да, боюсь, что слишком уверены! Быть может, это как раз и унижает меня в ваших глазах. Очевидно, вы не очень-то высоко цените то, что я могу дать вам, так как с того момента вы тщательно избегали моей близости. Не говорите мне, что это происходило из-за осторожности и доводов разума! Если бы тоска говорила в вас так же мощно, как во мне, то никакой разум в мире не мог бы удержать вас вдали от меня! – Мэри печально поникла головой и замолчала. Затем она твердо продолжала: – Никакой мужчина не имеет права говорить так с женщиной, от которой он получил доказательства ее симпатии. Можете ли вы оценить, что должна была я испытать при том первом своем поцелуе? Если бы я могла распоряжаться всеми коронами мира, я отдала бы их вам тогда. Этот драгоценный дар – поцелуй – я дала вам добровольно, с радостным сердцем, а вы придаете ему так мало ценности? Неужели вы хотите унизить меня в своем сердце вследствие того самого поступка, которым я так гордилась?

Мэри с ожиданием посмотрела на него. Брендон не разжимал плотно стиснутых губ и упрямо смотрел в книгу. Красота Мэри, никогда еще не сиявшая таким ослепительным светом, как в этот миг самоотречения и самоунижения, и теперь одерживала свою победу. Делай ошибки, но будь красив, и ты получишь прощение! Женщина, подобная Мэри, благодаря своему лицу может заслужить прощение всем своим грехам!

В первый раз я начинал понимать удивительную силу этой девушки, и теперь уже не удивлялся, что она умела водить за нос даже короля, этого властнейшего, непреклоннейшего человека в мире. Она придавала совершенно особое, непередаваемое выражение произносимым словам, да и с чисто женской тактикой ухитрилась превратить Брендона в виноватого лишь потому, что он отчасти был не прав.

Теперь Мэри принялась рассказывать ему, как все это произошло, но Брендон продолжал пребывать в упрямом молчании, делая вид, будто лишь вежливо ожидает, когда она уйдет.

В течение некоторого времени принцесса ожидала возражений и замечаний Брендона. Когда же убедилась, что их не последует, ее глаза наполнились слезами, и она разразилась страстной речью:

– Удостойте меня по крайней мере признанием, что вы доверяете моему рассказу! Я всегда верила в вас и теперь прошу вашего доверия. Я не солгала бы перед вами даже тенью мысли, я не сделала бы этого даже ради вашей любви и прощения, как ни дорожу вами. Я хотела бы быть уверенной, что вы доверяете моей правдивости. Вы видите, я откровенно признаюсь, как дорожу вашей любовью. И если то, что я делаю теперь, – позор для меня, а то, что я сделала, было преступно, то все, что я делала и делаю, было навеяно велениями сердца. Ваши слова значат гораздо больше, чем даже вы можете себе представить. Не питай я полного доверия к вашей любви, меня не было бы здесь. Было бы слишком жестоко с вашей стороны затаптывать в грязь чистейшие и лучшие чувства женщины. Мы гордимся способностью отдаваться без остатка, – это наше священнейшее право дарить богатый клад нашего сердца тому, кого мы любим!

Как плавно текли слова с ее уст! Ну, уж это должно было тронуть Брендона. Наверное, он и сам почувствовал, что искусственная стена его негодования до крайности нужна ему, потому что иначе его крепость быстро пала бы!

Теперь заговорил и он:

– Вы поступили удивительно разумно, обратившись за советом и помощью к герцогу Бэкингемскому, и дело станет еще интереснее, если я скажу вам, что ведь именно герцог и напал тогда на вас! Я не выпускал его из вида все время, пока он преследовал вас от Бридуэльских ворот, и сразу узнал его, когда в бою с него упала маска. Все ваши шаги были удивительно разумны, как я посмотрю!

– О, Боже, могла ли я подозревать это! Ну, герцог поплатится своей головой за такую выходку! Но ведь, обращаясь к нему за помощью, я чувствовала себя просто бедной, сбитой с толку девчонкой… я так боялась… ваши раны… Поверьте, я больше страдала от них, чем вы. А потом этот ужасный брак! Словно жалкая рабыня, должна я быть продана этому старому чудовищу. Никакой мужчина не может представить себе ужас женщины, для которой красота становится ее проклятием и низводит ее до степени простого товара, продаваемого на рынке. Но ведь мои чувства были еще ужаснее… – Мэри с трудом подавила приступ слез. – Я как-нибудь свыклась бы с мыслью об этом ужасном браке, другие принцессы нередко испытывали такую судьбу, но… после того дня, когда вы… Ах, словно искра пробежала во мне от вашего прикосновения, и эта искра, попав мне в сердце, вызвала там такой пожар… – Тут уже слезы неудержимым потоком хлынули из глаз принцессы; она распростерла руки к Брендону и, глубоко вздыхая, продолжала: – Я хотела вас, только вас, в супруги и не могла освоиться с мучительной мыслью, что должна буду потерять вас и принадлежать другому. Я не могла уже отказаться от вас, после того как… было поздно, слишком поздно, мы зашли слишком далеко! – Брендон кинулся к Мэри и хотел прижать ее к своему сердцу, но она отстранила его и сказала: – Теперь вы знаете, что я не оставила бы вас в том ужасном месте, если бы знала об этом. Нет, я не сделала бы этого даже в том случае, если бы ваша свобода стоила мне жизни!

– Я знаю, знаю это… О, я никогда не буду сомневаться в вас. Теперь пришел мой черед просить у вас прощения!

– Нет, нет, простите только вы мне, это все, о чем я прошу! – и с этими словами Мэри склонила головку на грудь Брендону.

– Пойдем в коридор, Эдвин! – сказала мне Джейн.

Когда через некоторое время мы вернулись, Мэри и Брендон сидели у окна на скамейке. Увидев нас, они встали и пошли нам навстречу, взявшись за руки.

Посмотрев Брендону в глаза, Мэри спросила:

– Сказать ли им?

– Как вам угодно, миледи!

Мэри было это угодно, и по ее настоянию Брендон произнес:

– Мы – я и эта женщина, руку которой я держу в своей, – поклялись перед милосердным Богом стать мужем и женой, если это счастье суждено нам!

– Нет, нет, не так! – перебила его Мэри. – Тут нет никаких условий, это должно быть; ничто не должно помешать нам!

С этими словами Мэри поцеловала Джейн и протянула мне руку, потому что в этот момент готова была обласкать всех.

Тогда Брендон обратился к нам:

– Что же остается сказать мне, раз особа такого высокого сана хочет оказать мне честь стать моей женой?

– Любите ее, и только ее одну, от всего сердца и всю жизнь. Я уверена, что это – все, чего она хочет! – воскликнула Джейн.

– Джейн, да ты – истинный Соломон! – сказала Мэри со своей прежней радостной улыбкой. – Уж не дать ли и мне такой же совет кое-кому другому? – и с этими словами она лукаво посмотрела на Джейн и на меня.

– Не знаю, – смущенно ответила Джейн. – Но если вы так высоко цените мою мудрость, то я хочу уделить вам еще кое-что от ее плодов. Мне кажется, что теперь время нам уйти!

– Нет, Джейн, теперь ты снова стала дурочкой! Я еще не хочу уходить! – и, сказав это, Мэри уселась рядом с Брендоном и вступила с ним в милую для них обоих беседу.

Вскоре Чарльз сказал принцессе:

– Мне кажется, что Джейн права и что для вас будет лучше не оставаться здесь долее, хотя я и хотел бы, чтобы вы вечно были около меня!

Мэри выказала готовность сейчас же повиноваться своему милому и, вставая со скамьи и взяв его руки в свои, прошептала:

– Ну, скажи: «Мэри!» Как люблю я слышать это имя из твоих уст!

Мы с Джейн пошли вперед, и по пути она сказала мне:

– Теперь готовьтесь к беде. Она скоро настанет, и я больше всего боюсь за Брендона. Он выдержал честную борьбу против Мэри и самого себя. Немудрено, что она так любит его!

Тут я почувствовал укол ревности и воскликнул:

– Джейн, да разве и вы способны полюбить его?

– Совершенно безразлично, Эдвин, на что я способна и на что – нет. В данном случае я этого не делаю, и с вас этого вполне достаточно!

Тон голоса и выражение сказали мне гораздо больше самих слов. Коридор, по которому мы шли, был почти темен и… и… Ну, словом, я всегда рассматривал этот момент как упущенный счастливый случай!

Глава XIII. Согласие невесты

Брачный договор был подписан, и брак Людовика Валуа с Мэри Тюдор стал решенным вопросом. Все, чего еще не хватало, было согласие невесты; разумеется, оно представляло собой обстоятельство крайне незначительное, потому что принцессы на выданье в глазах политики являются лишь товаром и должны соглашаться на все, что порешит глава царственной семьи. Поэтому, хотя согласие Мэри значилось исключительно на бумаге, но оно принималось в расчет как нечто безусловное.

Искусный канцлер Уолси со своим вкрадчивым обхождением и кошачьими ужимками был избран Генрихом в качестве самого подходящего парламентера с принцессой Мэри; однако и ему пришлось потерпеть полное поражение, как мне потом, смеясь, рассказывала Джейн. Уолси навестил принцессу частным образом и открыл кампанию тем, что принялся восхвалять ее красоту. Однако на это Мэри возразила:

– Да, да, милорд, я знаю, как я красива, никто лучше меня не знает этого и не знает, чего стоят мои волосы, глаза, зубы и брови. Лучше оставьте это, благородный лорд, все равно ничего не поможет. Так или иначе, а моего согласия на брак с этим старым чужеземным греховодником вы не добьетесь. Но почему мой братец, великий и могущественный король Генрих, не явился сам ко мне с этим?

– Мне кажется, он побоялся. Впрочем, говоря по правде, и я взялся за это дело не без страха, – посмеиваясь, ответил Уолси и продолжал: – Его Величество не мог бы придумать для меня более неприятное поручение. Вы, наверное, воображаете, будто я стою за этот брак, но на самом деле это не так! – твердо заявил он, хотя… это была величайшая ложь, когда-либо исходившая из уст дипломата. – Я вынужден соглашаться с планами короля. Он вбил себе в голову этот брачный союз, с тех пор как Лонгвиль заметил о его желательности.

– Значит, эта мумия с кошачьими глазами первая завела речь о браке? – злобно воскликнула Мэри.

– Да, и если вы станете французской королевой, то будете в состоянии с лихвой отплатить ему за это!

– Действительно, уже из-за этого одного мне следовало бы согласиться!

– Говоря по секрету, я нахожу, что в сущности преступление принуждать такую девушку, как вы, выходить замуж за человека вроде Людовика Французского. Но как нам избегнуть этого?

Этим «нам» хитрый Уолси очень ловко устанавливал союз и общность планов с Мэри.

– Как нам избегнуть этого? – повторила Мэри. – Не бойтесь, милорд, я уж покажу вам, как это сделать!

– Дорогая принцесса, вы не знаете Его Величества нашего короля! Вы не можете долее противиться этому браку. По-моему, король готов даже арестовать вас и посадить на хлеб и воду, лишь бы получить ваше согласие. Поэтому вам было бы разумнее дать это согласие добровольно, потому что тогда вы сможете обговорить кое-что и для себя. Могу я откровенно говорить в присутствии леди Болингброк?

– У меня нет секретов от Джейн! – ответила принцесса.

– Ну, хорошо! Людовик стар и очень слаб; он не проживет долго. Быть может, выказав готовность повиноваться своему царственному брату, вы сможете вырвать у него обещание, что при втором браке вам будет предоставлена полная свобода выбора. Таким образом, вы получите то, чего иначе никогда не добьетесь.

– Но откуда вы знаете, что я вообще хочу чего-то добиться, Уолси?

– Мне ничего не известно. Я знаю только, что женщина не всегда может держать свое сердце на привязи и порой ее выбор падает на такого мужчину, который по рождению стоит далеко ниже ее, хотя по величию души и благородству мыслей мог бы померяться с любым человеком на свете. Может быть, и существует такой мужчина, ради которого никакая жертва не покажется слишком большой!

Намек Уолси был слишком ясен, чтобы не быть понятым, и взор Мэри засверкал радостью.

Уолси сообразил, что уже одержал победу, и, чтобы довершить свое торжество, сказал:

– Людовик XII не проживет и года. Разрешите мне передать королю ваше согласие, и я ручаюсь за его обещание относительно второго брака.

Радость сейчас же померкла во взоре Мэри, и на ее челе показались признаки близкой бури.

– Вы хотите передать своему повелителю мое решение, Уолси? – холодно промолвила принцесса. – Ну, так передайте ему следующее: «Я предпочту, чтобы сам король вместе со всем королевством провалился в ад, но согласия на этот брак не дам. Это – мой ответ ныне и присно, и вовеки веков!» До свидания, милорд Уолси!

Сказав это, Мэри с высоко поднятой головой вышла из комнаты, представляя собой воплощенную картину твердой, непреклонной решимости.

Джейн кинулась за принцессой и сказала ей:

– Разве вы не могли послать брату более мягкий ответ? Я уверена, что вы сумели бы и теперь тронуть его сердце, если бы только заставили себя потрудиться ради этого. Ведь во всей этой несчастной истории вы еще ни разу не сделали попытки к подобному шагу.

– Ты права, Джейн, я сейчас же пойду к Генриху!

Мэри подождала, пока не узнала, что король один, и отправилась к нему.

Входя в комнату, она сказала:

– Милый брат, сегодня утром я от излишней горячности послала тебе с Уолси необдуманный ответ. Я пришла просить твоего прощения!

– О, сестрица, я знал, что ты одумаешься! Вот ты и стала опять послушной!

– Не истолковывай ложно моих слов! Я прошу у тебя прощения лишь за эту резкую форму, в которую облекла свой ответ. Что же касается самого брака, то я не хотела сказать тебе, что исполнение твоего намерения будет стоить мне жизни. Я никогда не буду в силах перенести это замужество! О, брат, ты не можешь постигнуть это, ты не в состоянии понять чувства женщины!

Генрих пришел в ярость и среди проклятий и ругательств приказал сестре немедленно убраться вон и не показываться ему больше на глаза, пока она не даст своего согласия на брак.

Мэри пошла к выходу, но на пороге еще раз обернулась и крикнула:

– Никогда! Слышишь? Никогда!

Несмотря на это, при дворе начались деятельные приготовления к свадьбе. Деньги на приданое принцессе были ассигнованы городом Лондоном, засуетились ювелиры, модистки, портные. Но Мэри все еще не теряла мужества и продолжала настойчиво бороться.

Когда к ней явилась королева с шелковой материей, изящными туалетами, чтобы обсудить с Мэри вопрос о вещевом приданом, что искони кажется наиболее важным для всякой женщины вопросом, принцесса категорически отказалась высказаться относительно этого. Когда же королева стала настаивать, чтобы Мэри примерила одно из платьев, принцесса разодрала платье в клочья и приказала Екатерине немедленно убраться из ее комнаты.

Генрих командировал Уолси и герцога Бэкингемского с официальным извещением к принцессе, что тринадцатого августа назначено совершение таинства бракосочетания, во время которого с Мэри будет обвенчан Лонгвиль в качестве представителя Людовика. Но принцесса не дала им договорить до конца и двинулась на послов с вытянутыми вперед пальцами, выказывая явное намерение выцарапать им глаза.

Узнав от Мэри, что герцог тоже сделал попытку склонить ее к браку с Людовиком, Брендон однажды встал герцогу на пути и попытался вызвать его на поединок, считая это единственной возможностью свести их старые счеты. Но герцог Бэкингемский уже испытал на себе силы брендоновских ударов, да и судьба Джадсона отнюдь не улыбалась ему. Поэтому он постарался уклониться от поединка. Однако это лишь еще больше взбудоражило Чарльза.

– Так как вы, милорд, уже дважды скрещивали со мной оружие, то, наверное, окажете мне эту честь и в третий раз и будете так добры указать, где мои друзья могут найти друзей вашей светлости! – настаивал он.

– Нет ни малейшей необходимости решать поединком такой незначительный вопрос! – ответил герцог. – В тот раз вы с честью вышли из положения, и если я не имею к вам никаких претензий, то вам их уже и вовсе ни к чему иметь. Во всяком случае, я был тогда не прав, но ведь я не знал, что сама принцесса пригласила вас на бал!

– Вашей светлости угодно играть со мной в прятки, – ответил Брендон. – Дело идет вовсе не о том случае. Но вы, конечно, правы, потому что раз вы довольны исходом нашего столкновения, то мне приходится быть довольным и подавно. Но ваша светлость соизволила именем короля приказать смотрителю ньюгейтской тюрьмы запрятать меня в самую гнусную подземную нору. Вы устроили так, что день суда надо мной остался в тайне, чтобы те, кто пожелали бы ходатайствовать за мое освобождение, не могли сделать этого. Вы дали обещание леди Мэри добиться моего освобождения и помешали ей самой обратиться с этой просьбой к Его Величеству; затем вы уведомили ее, будто все сделано так, как было обещано, и что я скрылся в Новую Испанию. По этим причинам, милорд, я объявляю вас лжецом, трусом и клятвопреступным рыцарем и требую от вас удовлетворения, которое один мужчина должен дать другому за смертельное оскорбление. Если же вы не примете моего вызова, то в следующий раз я убью вас там, где только встречу!

– Мне ровным счетом наплевать на вашу болтовню, но в ответ на воображаемые обвинения могу сказать, что я сделал для вашего освобождения все, что мог. Тюремный смотритель дал мне обещание помочь вам бежать. Но вслед за этим было обнаружено какое-то адресованное вам письмо, которое смотритель отправил прямо в руки короля. Ознакомившись с содержанием этого письма, король приказал усилить тюремный надзор за вами. Даже Его Величество не станет этого отрицать.

Брендон встал в тупик, совершенно не понимая, о каком письме могла идти речь. Но когда герцог собрался уходить, он удержал его, сказав:

– Одну минуту, ваша светлость! Я охотно готов принять за чистую правду все, что вы сейчас сказали, потому что у меня нет возможности опровергнуть ваши утверждения. Но нам нужно разъяснить еще одну историю. В тот вечер вы напали на меня в Беллингсгейте верхом и пытались убить. Этого вы не можете отрицать. Я наблюдал за вами, когда вы следили за дамами по дороге к Граучу, да и во время схватки с вашего лица свалилась маска. Дальнейшей уликой является ваше поврежденное колено, ушибленное при падении с лошади и заставляющее вас хромать и до сих пор. Надеюсь, вы проявите себя джентльменом по отношению ко мне? Или, быть может, вы предпочтете, чтобы я рассказал королю и всему миру эту историю? До сих пор я молчал обо всем, так как признавал своим личным правом посчитаться с вами!

Герцог Бэкингемский побледнел, но настаивая на своем он воскликнул:

– Я не выхожу на поединок со всяким сбродом и нисколько не боюсь вашего вранья!

Очевидно, он предполагал, что принцессе и Джейн неизвестно, кто напал на них, но случаю было угодно вскоре убедить его в обратном.

После разговора с герцогом Брендон отправился со мной гулять в лес, и там мы «случайно» встретились с Мэри и Джейн. А во время прогулки мы нос к носу столкнулись с герцогом Бэкингемским и его стряпчим Джонсоном. Наверное, они забрались в этот глухой уголок, чтобы вдали от двора обсудить создавшееся положение.

Мэри, увидев герцога, гневно крикнула ему:

– Милорд, вы плохо послужили мне! Ваш образ действий будет стоить вам головы! Подумайте об этом, когда очутитесь на эшафоте!

Герцог раскрыл рот, пытаясь что-то объяснить, но Мэри показала ему рукой на дорогу и сказала:

– Ступайте прочь, или я попрошу мастера Брендона проучить вас своим мечом! Выступить одному против двоих покажется ему детской забавой, после того как в Биллингсгейте ему пришлось отбиваться против подосланных вами четверых. Прочь!

Эта выходка Мэри увеличила число наших врагов еще одним человеком – Джонсоном, зарабатывавшим свой хлеб всякими каверзами, а потому давшим герцогу Бэкингемскому совет, исполнением которого тот нанес нам полное поражение.

Случилось вот что: благородный лорд немедленно отправился к королю и с видом глубоко оскорбленного человека сообщил ему об обвинениях Брендона, встретивших сочувствие у принцессы Мэри. Брендона сейчас же вызвали к королю, и тот заставил его повторить свое обвинение.

Брендон так и сделал, но герцог Бэкингемский сослался на всю свою прислугу, которая могла подтвердить, будто он в указываемое время присутствовал на богослужении. Так как Брендон не мог утвердительно и категорически сказать, что обе девушки видели и опознали герцога, то обвинение, высказанное им, оказалось беспочвенным. Кроме того, из всех обстоятельств дела было видно, что Мэри горячо заступается за Брендона, а к тому же герцог сумел ловко ввернуть, что только что встретил принцессу с Брендоном в самом глухом месте леса. Это усилило подозрения короля, и он начал видеть в лице Брендона главную помеху браку Мэри с французским королем.

В припадке гнева король приказал Чарльзу покинуть двор, прибавив, что только оказанная принцессе важная услуга избавляет его от позорной казни. Так герцог Бэкингемский снова восторжествовал над человеком, осмелившимся затронуть его самолюбие.

Глава XIV. Райские кущи

Король Генрих VIII в сущности не любил на всем свете никого, кроме самого себя. Но в сердце короля было место симпатии к тому, кто сумел вызвать его восхищение. Брендон восхищал и поражал короля всем своим обликом истинного рыцаря, а потому уже в самом непродолжительном времени Генрих смягчил свой приговор. Узнав, что Брендон собирается искать счастья за морем и таким образом сойдет с пути Мэри в самом непродолжительном времени, король разрешил ему жить у меня в квартире вплоть до своего отъезда.

Однако тучи все еще сгущались над нашими головами. Доподлинно неизвестно, как при дворе узнали о наших встречах в апартаментах принцессы Мэри. А так как среди придворных всегда найдется достаточное количество завистников и сплетников, то об этом вскоре было доложено королеве.

В один прекрасный день Джейн вызвали к королеве, и та задала ей прямой вопрос. Джейн принадлежала к числу тех редких при дворе личностей, которые держались оригинального взгляда, будто правда только для того и существует, чтобы говорить ее, поэтому она откровенно рассказала обо всем. Екатерина Аррагонская была известная ханжа; она сначала чуть не упала в обморок от ужаса, а затем побежала к королю и пожаловалась ему, изобразив в его глазах пустую девичью шалость в виде преступно-легкомысленного поведения.

Король пришел в ярость, вызвал всех нас четверых к себе и приказал Джейн, Брендону и мне немедленно покинуть двор. Однако Мэри призвала на помощь всю обольстительность своих улыбок и быстро убедила брата, что его супруга сделала из мухи слона и что дело обстояло далеко не так серьезно. Генрих не ставил Екатерину ни в грош, а кроме того, был в самом деле рад, что Мэри заговорила с ним, так как со времени их разговора после посещения Уолси принцесса не разжимала рта и не отвечала брату ни на один вопрос. Поэтому он смягчился, отменил приказ об изгнании, но строго приказал, чтобы встречи более не устраивались.

Оставшись затем наедине с Мэри, Генрих рассказал ей об истории с ее письмом к Брендону в тюрьму и попрекнул вульгарной симпатией к человеку низкого происхождения. Принцесса в тот же день известила Брендона об этом, и Чарльз понял, что его сон кончился навсегда.

Он ответил принцессе тоже письменно, извещая ее, что в самом непродолжительном времени отправится за море. Но все же перед окончательной разлукой он хотел бы еще раз повидаться с ней.

Мэри была не из тех, кто обдумывает решение и выжидают его исполнения. Поэтому еще до наступления темноты она одна отправилась к Брендону в комнату. Сначала она хотела, чтобы я ушел и дал им поговорить наедине, но Брендон удержал меня, сказав:

– Нет, нет, Каскоден, пожалуйста, останься! Будет достаточно плохо, если принцессу застанут тут, у нас, но если ее застанут наедине со мной, то это приведет меня еще до наступления утренней зари на эшафот. Опасность и так достаточно велика, потому что за нами наверное следят.

Мы отправились к оконной нише и уселись там.

– Я не могу более терпеть это! – воскликнула Мэри. – Я сегодня же вечером пойду к брату-королю и скажу ему, что умру, если он разлучит меня с вами. Он любит меня, и я могу сделать с ним все, что захочу. Я знаю, мне нетрудно будет добиться его согласия на наш… наш… брак… О, я отлично знаю, как приступить к этому! Я усядусь к нему на колени, поглажу его по волосам, поцелую, а потом начну говорить, как он красив и как вздыхают по нему придворные красавицы. Ах, почему я раньше не сделала это!

Мэри была прелестна в сознании своего непобедимого очарования, но Брендон не потерял головы, так как для него на карте стояла жизнь.

– Мэри, разве вы хотите видеть меня завтра мертвым? – спросил он.

– Что это пришло вам в голову? Почему вы задаете такой ужасный вопрос?

– Исполните только что нарисованный вами план, и я не сомневаюсь, что король не станет ждать со своей местью даже до утра. Меня в полночь разбудят и убьют тут же, во дворе!

– О нет! Ничего подобного не случится! Я знаю, какое влияние имею на Генриха!

– В таком случае, лучше уж я сейчас же прощусь с вами, пусть полночь застанет меня как можно дальше от дворца! Я могу обождать с отъездом еще немного лишь в том случае, если вы обещаете мне не ходить к королю и помнить, что от малейшего слова, сорвавшегося с вашего языка в желаемом вами направлении, зависит моя жизнь. Если вы не обещаете мне этого, я должен сейчас же бежать.

– Обещаю! – вполголоса проронила Мэри, поникнув головой и расставаясь снова со всеми надеждами.

Через несколько минут она спросила Брендона, на каком корабле собирается он отплыть в Новую Испанию.

– Мы отплываем приблизительно через две недели из Бристоля на судне «Королевский слуга».

– Сколько пассажиров берет с собой корабль? Среди них имеются женщины?

– Нет, никакая женщина не сможет вынести переезд через океан, да и вообще на такие суда, полуторговые, полупиратские, женщин никогда не берут. Моряки суеверны; они утверждают, что женщина приносит несчастье судну, на борту которого находится.

– Дурачье! – воскликнула Мэри.

Брэндон продолжал:

– На корабле будет около сотни людей, если капитану удастся завербовать столько.

– А как можно попасть на судно?

– Записавшись у его капитана, старого морского волка по имени Бредхерст, в Бристоле. Я сделал это письменно. Но почему вы спрашиваете?

– О, мне просто хотелось знать!

Затем мы заговорили о всякой всячине.

Но вдруг Мэри перебила нас на полуфразе:

– Я все время думала об этом и теперь знаю, что мне делать, и вам не следует отговаривать меня. Я хочу отправиться с вами в Новую Испанию! Это будет превосходно, гораздо лучше, чем скучная жизнь дома.

– Это невозможно, – заявил Брендон, лицо которого просветлело при таком новом доказательстве любви Мэри. – Прежде всего, как бы крепки и сильны вы ни были, вы не будете в состоянии перенести переезда.

– Нет, буду в силах, и вы не смеете отговаривать меня на этом основании! Лучше я перенесу самые страшные бедствия, чем буду долее терпеть муки последних недель. Да что со мной только будет, если вы уедете, а я стану женой Людовика? Подумайте об этом, Чарльз Брендон, подумайте! Я – жена Людовика! Да если переезд через океан даже уморит меня, то не все ли равно, каким образом умереть, и не лучше ли умереть около того, с кем даже и смерть не страшна?

Однако Брендон все еще не сдавался.

– Но ведь я же сказал вам, что женщин на наше судно не берут! Да и как могли бы вы скрыться бегством? К чему строить воздушные замки, которые потом так быстро рушатся?

– О нет, это вполне возможно! Я просто отправлюсь в качестве мужчины. Я уже все продумала до мелочей. Завтра я отправлю в Бристоль большую сумму денег и потребую отдельную каюту для юного дворянина, собирающегося инкогнито отправиться в Новую Испанию и предполагающего явиться на борт судна в самый последний момент. Я куплю себе полный мужской костюм и вооружение и поучусь носить костюм при вас и Каскодене! – Тут она очаровательно покраснела и продолжала после минутного замешательства: – Само бегство мы устроим следующим образом. Вы уедете отсюда, и за мной уже не станут следить. Я же отправлюсь к своей сестре в Берклей-кестл, откуда сбегу прямо в Бристоль.

Брендон задумчиво сказал:

– Хотел бы я знать, осуществим ли этот план. Если бы бегство удалось, мы построили бы себе прелестное гнездышко в зелени гор и зажили бы вдали от всего света в своем собственном маленьком раю! Что за дивный сон!

– Нет, нет, это не сон, – решительно перебила его Мэри. – Это станет действительностью! Как дивно мы заживем! Я уже вижу отсюда наш домик, спрятавшийся между холмами за купами тенистых деревьев, среди виноградных лоз и цветов. О, я просто не могу дождаться. Да и кто захочет жить в мрачном дворце, когда ему грезится такой рай около вас!

Брендон закрыл лицо руками, а затем сказал:

– Я думаю только о вашем счастье. Как бы суров ни был переезд, как бы тяжело ни пришлось вам за океаном, но это все же будет лучше, чем жизнь с Людовиком Французским; для нас обоих ничто в мире не могло бы быть ужаснее. Если вы хотите ехать, я готов взять вас с собой, даже если это повлечет за собой гибель для меня. У нас достаточно времени, чтобы внимательно обсудить все, так что мы всегда можем отказаться от этого намерения, если вы захотите.

Мэри схватила руку Брендона, и слезы заструились у нее по щекам. На этот раз это были слезы радости, первые, которые она проливала в течение долгого времени.

Глава XV. Превращение

Я должен был обратить в деньги часть драгоценностей принцессы. Теперь она уже жалела, что не приняла от Лонгвиля бриллианты Людовика, которые могли бы значительно увеличить ее казну. Тем не менее я довел эту казну до довольно значительной суммы, тайно прибавив значительную часть своих собственных денег. По просьбе Мэри я послал некоторую сумму капитану Бредхерсту в Бристоль, а остальное вручил Брендону.

Вскоре из Бристоля пришел благоприятный ответ, в котором «юному дворянину» обеспечивалась отдельная каюта. Теперь надо было позаботиться об экипировке Мэри. Джейн сняла с нее мерку, а я вручил своему портному эту мерку и материал. Хитро подмигнув мне, портной сказал:

– Сэр Эдвин, этот мужчина должен иметь изумительнейшую фигуру на свете, судя по этой мерке!

– Не заботьтесь о том, что вас не касается! Если вы дорожите собственной выгодой, держите язык на привязи и беритесь за работу! – ответил ему я.

Время летело быстро. Оставалось уже немного дней до того момента, когда корабль «Королевский слуга» должен был выйти в море. Платье для Мэри было уже готово, и принцессу немало забавляли упражнения, имевшие целью приучить ее носить костюм. Мэри переодевалась с ног до головы и щеголяла так перед Джейн. Но этого ей вскоре показалось мало, она решила показаться нам с Брендоном, а потому однажды накинула поверх камзола широкий плащ и отправилась в сопровождении плачущей Джейн на нашу половину.

Заперев за девушками дверь, я с любопытством посмотрел на Мэри, которая, скинув плащ, смущенно остановилась посредине комнаты в изящном и богатом наряде знатного дворянина. Она была дивно хороша в этом костюме, но… но кто же мог быть так наивен, чтобы принять ее и в самом деле за мужчину? Женственность слишком ярко просвечивала в каждой складке ее платья, в каждой линии ее форм, в каждом ее движении. Одни перья еще не делают птицы, и мужской костюм Мэри отнюдь не мог обеспечить ей вид мужчины.

Под нашими взглядами Мэри смущалась все больше и больше и наконец спросила:

– Ну, что же вы молчите? Разве что-нибудь не в порядке?

– Все в порядке, – ответил Брендон, улыбаясь против воли. – Все очень хорошо, уверяю вас! Вы – само совершенство, то есть в смысле женщины, потому что если вы воображаете, что хоть чуточку похожи на мужчину, то жестоко ошибаетесь!

– Но как это возможно? – спросила Мэри в комическом замешательстве. – Разве на мне не мужской камзол, не мужская шляпа? Почему же я не могу быть похожей на мужчину?

– Да хотя бы потому, – ответил Брендон, – что ваша ножка мала даже для мальчика! Вам никогда не удастся стать похожей на мужчину, даже если вы станете упражняться в ношении костюма до Страшного суда!

Мэри разразилась плачем и сетованиями, но в конце концов высказала такую твердую решимость рискнуть во что бы то ни стало, что мы стали так и эдак прикидывать, как замаскировать слишком уже явные признаки принадлежности принцессы к слабому, но прекрасному полу. В конце концов мы решили, что высокие сапоги и плащ несколько скроют ее женственность.

Затем мы приступили к обсуждению последних деталей плана побега. Надо было обдумать все мелочи, потому что для Брендона неуспех был равносилен смерти: этой выходки король Генрих не простил бы никому!

Обдумав все, что было можно, девушки простились и ушли. Мэри сердечно поцеловала Брендона, и я хотел принудить Джейн последовать примеру ее повелительницы, но она осталась холодной и неприступной.

На следующий день Брендон получил прощальную аудиенцию у королевской четы, распростился со своими друзьями и отправился в Бристоль. Могу заверить, что король не выказал особенного огорчения из-за отъезда Брендона!

Глава XVI. Соколиная охота

Через несколько дней после отъезда Брендона Мэри с согласия короля пригласила небольшой кружок кавалеров и дам для увеселительной поездки в Виндзор, чтобы воспользоваться стоявшей там в то время чудной погодой.

Под вечер дня, назначенного для бегства, Мэри предложила отправиться на соколиную охоту. К принцессе присоединились трое мужчин и три дамы. Конечно, Мэри взяла то направление, которое вело ее к встрече с Брендоном в условленном месте.

Несколько раз я умышленно обращался к ней с предупреждением, указывая ей на упорный дождь и надвигавшуюся темноту. Но никого из ничего не подозревавших остальных спутников не удивило, что известная своим своенравием принцесса отнюдь не склонна была внять голосу благоразумия. Конечно, Мэри сумела устроиться так, что в нужный момент мы опередили с ней остальных на порядочное расстояние.

– Момент настал, – сказала мне принцесса. – Постарайтесь минут на пять отвлечь от меня внимание остальных, и я буду в полной безопасности. Прощайте, Эдвин! Вы и Джейн – единственные люди, с которыми мне жаль расставаться. Я люблю вас, как брата и сестру, и если мы устроимся в Новой Испании как следует, то вы приедете к нам. Ну, Эдвин, теперь я скажу вам еще одно: не давайте больше Джейн водить вас за нос! Она любит вас, – так сказала мне она сама. Прощайте, друг мой! Поцелуйте Джейн от меня тысячу раз!

Сказав это, Мэри бешеным галопом помчалась вперед.

Я подождал немного и, кинувшись назад к остальному обществу, объяснил, что принцесса увлеклась охотой за цаплей и скрылась из моих глаз. Мы поспешили на поиски ее, причем я, разумеется, навел всех на неправильный след. Мы изъездили всю местность вдоль и поперек, но не обнаружили ни малейшего следа принцессы. Тогда один из мужчин поехал провожать дам домой, мы же, остальные, всю ночь напролет провели в поисках.

Трудно описать, какой переполох поднялся на следующий день в замке! В конце концов все решили, что исчезновение принцессы – дело рук банды разбойников, которых в то время было очень много в этой местности.

Что было тут делать? Прежде всего мы послали королю доклад о случившемся и остались ждать, не прикажет ли он содрать с нас живых кожу. Затем был командирован конный воинский отряд на новые поиски Мэри. Так как всем было известно, что я малоопытен в военном деле и что всю прошлую ночь я провел в поисках принцессы под дождем, то никто не счел подозрительным, что я воздержался от участия в этих новых поисках. Зато все остальные примкнули к отряду. Я же хотел использовать свидание с Джейн наедине, чтобы исполнить поручение леди Мэри.

Только тысяча поцелуев! Я хотел бы, чтобы их был целый миллион, и готов был добросовестно передать их все до последнего. Я был уверен, что Джейн пожелает узнать от меня подробности бегства Мэри, и послал ей записку, приглашая прогуляться по саду.

Что это была за сказочная прогулка! Как бесконечно богат человек, имеющий подобные воспоминания! Все обращение Джейн со мной резко изменилось, и казалось, будто она была готова робко и смущенно уцепиться за меня, как за последнее утешение во всех своих страданиях.

Сообщив ей все подробности бегства Мэри и высказав уверенность, что принцесса теперь уже находится на дороге к раю своих грез, я счел благовременным замолвить словечко также и за самого себя. Поэтому я непринужденно высказал Джейн все, что чувствовал и желал.

– О, сэр Эдвин, – ответила девушка, – будем теперь думать исключительно о моей повелительнице и о тех заботах, которыми она теперь полна!

– Нет, нет, Джейн, принцесса теперь отрешилась ото всех забот. Разве она не добилась всего, к чему влекло ее сердце? Займемся теперь устройством нашего собственного рая, раз мы помогли принцессе и Брендону обрести его!

Затем я хотел приступить к передаче поручения Мэри, но Джейн отскочила от меня и заявила, что немедленно вернется домой, если я буду продолжать в том же духе. Все мои просьбы не привели ни к чему. Наконец я рассердился и, не спрашивая уже о разрешении, передал Джейн поручение Мэри или по крайней мере значительную часть такового. Затем я развязно спросил, что предполагает Джейн делать далее.

Бедная маленькая Джейн! Она воображала, что стала несчастной на всю жизнь. Смягченная и плачущая, опустилась она на скамейку, говоря, что не знает, куда ей теперь деваться, раз даже я, ее единственный друг, так обращаюсь с ней.

– Куда вам деваться, Джейн? – подхватил я. – Да сюда, ко мне на грудь! Знайте, что отныне я не намерен позволять вам долее играть со мной и предполагаю обращаться таким образом с вами всю нашу жизнь. Я знаю, что вы любите меня. Вы много раз давали мне понять это, а ведь вы не способны на ложь. Кроме того, мне сказала сама принцесса, что вы признались ей в этом.

– Она не могла так поступить!

– Разве вы не говорили ей этого? Я знаю, вы говорите только правду; ну, так отвечайте, Джейн!

Моя милая кивнула головой и пробормотала, не отпуская рук от лица:

– Ну, да… конечно…

Тогда я немедленно приступил к передаче остатка поручения Мэри, не встречая теперь уже сопротивления со стороны Джейн. Таким образом, моя голубка была наконец-то побеждена после долгой борьбы!

Я спросил Джейн о том, когда мы поженимся, но она не хотела ничего слышать об этом, пока мы не будем знать, что Мэри в безопасности. Затем мы пошли обратно в замок. На прощание Джейн смущенно шепнула мне:

– Я рада, что наконец призналась вам, Эдвин; рада, что это уже миновало!

По-видимому, Джейн очень боялась объяснения, но и я тоже был рад, очень рад!

Глава XVII. Побег

Когда принцесса умчалась от меня, ночь уже вступала в свои права. Так как шел дождь, темнота наступала очень быстро, и скоро всю местность окутал тот зловещий мрак, когда ведьмы любят приступать к своим воздушным экспедициям и все злые духи выходят на волю для своих проделок.

Копыта лошади Мэри так громко шлепали по лужам, что принцессе казалось, что шум ее бегства достигает до самого Лондона. Ветер пронзительно завывал, уныло перекликались совы, потоки дождя забирались под платье, всюду, куда только могли. Мэри, не привыкшую к таким эскападам, вдруг все более и более стал одолевать страх.

Хорошо еще, что Брендон ждал ее неподалеку. Но даже рядом с любимым человеком эта ночная поездка осталась в памяти Мэри как нечто бесконечно страшное. Впоследствии принцесса не могла без смеха вспомнить, с какой жадностью накинулась она в грязной, мрачной таверне на черствый хлеб и пожелтевший старый сыр. Но она была голодна, усталость терзала ее юное тело. Тем не менее после краткого отдыха она в полночь бодро двинулась дальше в путь, и первые лучи утренней зари застали ее с Брендоном перед самым Бристолем. Тут они отправились в гостиницу, позавтракали, к величайшему удовольствию Мэри, и затем отправились на борт корабля «Королевский слуга». Казалось, что смелый до нелепости план обещал, вопреки всякому правдоподобию, все-таки осуществиться, и Мэри была счастлива до глубины души.

Конечно, нашим путникам прежде всего нужны были отдых и покой. Поэтому Мэри поспешила пройти прямо к себе в каюту, да и Брендон отправился на розыски своей койки. Оба они оплатили свой переезд, хотя и считались завербованными, и таким образом принадлежали к команде корабля. Но ведь от них и не ждали матросской работы, они должны были лишь оказать содействие в случае битвы.

Они прибыли на борт корабля около семи часов утра, и Брендон надеялся, что к тому времени, когда они выспятся, судно уже пройдет Бристольский канал. Но ветер, отчаянно завывавший перед тем всю ночь напролет, вдруг окончательно спал именно в тот момент, когда был нужен. Настал полдень, а корабль все еще грелся в гавани под лучами яркого солнца. Капитан уверял, что к закату ветер обязательно поднимется, но солнце зашло, а паруса продолжали беспомощно болтаться, как тряпки. Брендон знал, что всякая дальнейшая отсрочка должна означать полную неудачу, потому что, наверное, Генрих сразу же, при помощи хитрого Уолси, угадал истину. Его тревога все усиливалась.

Он спустился к Мэри в каюту и с замирающим от страха сердцем думал о том, что ей придется выйти на палубу. Нельзя было продолжать упорно оставаться в своей каюте, как она делала с самого утра, но в то же время появление сразу выдало бы ее истинный пол и все было бы кончено.

С первого взгляда на Мэри Брендон окончательно понял, что ее инкогнито может действительно сразу раскрыться. Во всем ее внешнем виде не было ничего мужского, все выдавало в ней женщину. В конце концов Чарльз с отчаянием сказал:

– Ты никого не обманешь своим переодеванием. Несмотря ни на что, у тебя несомненно женственный вид. Что же нам делать? Лучше всего будет тебе под предлогом недомогания оставаться в каюте, пока мы не выйдем в открытое море, а там я уже все открою капитану!

Не успел Брендон договорить эти слова, как в дверь каюты постучали и раздалась команда: «Все на палубу для осмотра!»

Брендон сейчас же направился к капитану и сообщил ему относительно своего юного спутника:

– Милорд занемог и просит освободить его от осмотра!

– Занемог? Ну, так ему лучше будет как можно скорее сойти с корабля! Я верну ему его деньги обратно, потому что мы не можем делать из корабля больницу! – ответил Бредхерст и, обращаясь к одному из судовых офицеров, приказал: – Распорядитесь, чтобы лорд сейчас же съехал с корабля!

Это уже было хуже всего, и Брендон поспешил сказать, что дело, может быть, не слишком плохо и что он постарается уговорить лорда показаться на палубе.

Он вернулся к Мэри, помог ей прицепить шпагу, и затем они поднялись на палубу.

Впоследствии Брендон не раз говорил, что ему было трудно удержаться от слез при виде того, как Мэри тщетно старалась придать себе мужскую осанку. Должно быть, и в самом деле это была забавная картина, когда принцесса поднималась по лестнице вслед за Брендоном: ее шпага постоянно путалась между ног, а сапоги чуть не свалились. Во всяком случае ее вид был настолько странен, что матросы, встречавшиеся им на пути, при взгляде на Мэри бросали работу и застывали на месте с раскрытыми ртами.

Увидев Чарльза и Мэри, капитан подошел к ним.

– Надеюсь, что вашему лордству стало лучше? – спросил он, а затем, пытливо осмотрев Мэри с ног до головы, прибавил: – Но я нахожу, что вы – само здоровье! Сколько вам лет?

– Четырнадцать! – поспешно ответила Мэри.

– Четырнадцать? – повторил Бредхерст. – Ну, так мне кажется, что вы прольете немного крови. Вы больше похожи на хорошенькую девчонку, чем на воина!

Общество, находившееся на палубе и состоявшее из профессиональных искателей приключений, расхохоталось от этих слов капитана. Большинство уже успело порядком напиться, и Мэри было не по себе под наглыми, пытливыми взорами.

Вдруг один из них подошел к Мэри и со скабрезным замечанием ударил ее по плечу так, что девушка упала на колени. Брендон кинулся на оскорбителя, схватил его за шиворот и столкнул с лестницы. Но в это время какой-то пьяница крикнул: «Да ведь это – девчонка!» – и, прежде чем Брендон мог помешать ему, схватил Мэри за камзол и одним движением оторвал рукав. Он взмахнул над головой своим трофеем, но в тот же момент этот трофей упал на палубу вместе с рукой, отсеченной Брендоном по локоть.

Несколько приятелей раненого кинулось на Чарльза. Мэри разразилась рыданиями, и тем самым окончательно выдала себя.

Поднялся ожесточенный рукопашный бой, в котором многие приняли сторону Брендона. Но капитан быстро положил конец свалке и увел Брендона с Мэри в свою каюту для допроса. Там, разразившись проклятиями, он крикнул:

– Вполне очевидно, что вы привели на борт переодетую девчонку, ну, так и будьте готовы убраться с ней восвояси! Посмотрите сами, что вы наделали за те несколько минут, которые пробыли на палубе! Да ведь наш корабль погиб бы еще раньше, чем успел добрался до конца канала!

– Я не виновата, – всхлипывая, ответила Мэри, – я ничего не сделала. Но эти бестии, – крикнула она, сверкая глазами, – поплатятся мне за это! Они меня еще попомнят! Или, по-вашему, капитан Брендон не должен был заступиться, когда этот негодяй оторвал у меня рукав?

– Капитан Брендон, говорите вы? – воскликнул Бредхерст и тотчас обнажил голову.

– Да, – ответил тот, – я по важным причинам записался под ненастоящим именем, и вы, конечно, не откажетесь сохранить мою тайну!

– Если не ошибаюсь, вы – сэр Чарльз Брендон, друг короля?

– Да.

– Тогда я должен просить у вас извинения за тот прием, который вы у нас встретили. Для меня было бы крайне важно, чтобы с нами отправился такой испытанный, храбрый рыцарь, как Чарльз Брендон, и я надеюсь, что сцена на палубе не отпугнет вас. Что же касается этой дамы, то ее мы никак не можем оставить. Не говоря уже о том, что женщина всегда приносит несчастье, из-за нее взбунтуются все мои матросы!

Брендон понял, что их предприятие с позором провалилось. Он накинул Мэри на плечи плащ, и они сошли с корабля, провожаемые криками и шутливыми возгласами команды. Что за положение для принцессы крови!

С корабля вся эта история перекинулась в гавань и вскоре стала известна также и в гостинице, куда отправились Брендон и Мэри и куда Бредхерст послал их багаж вместе с честно возвращенной платой за проезд.

Мэри снова оделась в женское платье и позвала к себе в комнату Брендона. Когда он явился, она, заперев дверь, положила ему свою голову на грудь и прошептала:

– Когда мы уезжали с корабля, я думала, что достигла вершины горя и несчастья. Но теперь я нашла, что для меня возможно и еще большее горе, которое я не смогу вынести!

– Что же угнетает тебя? – спросил Брендон.

– О, я подумала о том ненавистном браке и о том, что я потеряю тебя, а затем… я подумала, что и ты… когда-нибудь… можешь назвать своей другую. Я готова умереть от одной мысли об этом, и ты должен поклясться мне…

– Я охотно готов поклясться тебе, что никогда не назову своей другую женщину, – ответил Брендон, обнимая принцессу. – Во всем мире для меня существует только одна.

Мэри стала на цыпочки и протянула Чарльзу губы для поцелуя, сказав:

– Даю тебе то же самое обещание! Как страдал ты, должно быть, при мысли, что я выйду замуж за другого!

Брендон не проронил ни слова о своей уверенности, что теперь ему уже не миновать плахи. Конечно, он мог бы убежать из Англии на судне «Королевский слуга», потому что вскоре после того, как они сошли с корабля, задул ветер, и из окон гостиницы они могли видеть скрывавшиеся вдали паруса. Но Брендон не мог покинуть Мэри в таком положении и твердо решил проводить ее обратно в Лондон.

Глава XVIII. Тауэр

В полночь того же дня гостиницу окружил отряд вооруженных людей, которые арестовали Брендона и отвезли его в Лондон – прямо в Тауэр. Мэри узнала обо всем только на следующее утро, когда ей сообщили о повелении короля вернуться в Гринвич.

Теперь с Брендоном уже не церемонились. Приговор к смертной казни был подписан королем, палач уже точил свой топор, а Мэри даже не подозревала об этом.

Вечером следующего дня, после прибытия принцессы в Гринвич, ее позвали к королю. Генрих сидел с Лонгвилем и некоторыми придворными за карточной игрой. Мэри была встречена пытливыми взорами всех присутствующих. Но здесь она была у себя дома, здесь уже ничей взор не мог смутить ее, а потому, не обращая ни на кого внимания, она прямо направилась к королю.

Генрих избавил ее от труда говорить первой. Он был сильно раздражен и встретил сестру словами:

– Как, бессовестная потаскушка? Ты решаешься, как ни в чем не бывало, показаться мне на глаза?

Мэри была оскорблена в самых светлых чувствах.

– Замолчи! – крикнула она с пылающим взором и подошла вплотную к королю, так что тот вынужден был отшатнуться от разгневанной сестры. – Ты оскорбляешь меня и хочешь, чтобы я видела в тебе брата? Да ведь существуют слова, за которые даже мать может возненавидеть своего первенца, и ты сказал одно из них! Скажи, чем я заслужила такое обращение? Я ждала, что ты заговоришь о моем непослушании, но, несмотря на то, что в последнее время я и потеряла всякую веру в тебя, как в короля и человека, надеялась, что в тебе найдется хоть искра братских чувств.

Это больно задело Генриха, потому что в это время уже начали открыто говорить, что он передал Уолси все государственные дела, а сам проводит время в забавах.

– Да разве бегство в мужском платье, шатание по гостиницам в обществе простого капитана гвардии не оправдывает и не подтверждает моих обвинений? – крикнул он, но тотчас же по искреннему удивлению сестры понял сам свою неправоту.

Одно мгновение в комнате царила глубокая тишина, а затем раздался голос принцессы:

– Конечно, весьма возможно, что необдуманный шаг может стоить мне доброго имени, но я невиновна и не сделала ничего дурного. А если вы мне не верите, то спросите Брендона!

Услышав это, король разразился громким хохотом, который был, разумеется, подхвачен также всеми придворными.

– Смейтесь, сколько хотите, но Брендон не солгал бы даже за твою королевскую корону, брат! – крикнула Мэри. – А много ли среди всей этой челяди, смеющейся лишь потому, что смеется король, найдется таких людей, о которых можно сказать то же самое?

Генрих знал, что Мэри права, и насмешливо посмотрел на придворных.

Между тем принцесса продолжала:

– Я говорю сущую правду. Мое доверие к Брендону было так глубоко, что мне даже и в голову не приходила мысль о позоре. Я знала, что он любит и уважает меня, я доверилась ему и не обманулась в своем доверии! – Затем, опустив глаза, она прибавила: – В одном отношении ты, пожалуй, прав: меня спасла его порядочность, а не моя собственная!

– Послезавтра в Тауэр-хиле мы публично объявим ему свою благодарность за это! – сказал король с присущей ему осторожностью и нежностью чувств, объявляя сестре о предстоящей казни Брендона.

– Как? – крикнула Мэри с выражением несказанного ужаса во взоре. – Чарльза Брендона… вы… его убьют?

– По-видимому, так, – ответил Генрих. – Насколько мне известно, после четвертования и отделения головы от туловища человек редко выживает! Послезавтра мы возьмем тебя с собой в Лондон, и ты сама убедишься в этом!

Мэри пыталась сказать что-то, но долго слова не шли у нее из горла. Наконец она промолвила:

– Вы не посмеете убить его, он невиновен! Выгони всю эту челядь за дверь, и я скажу тебе всё.

Король приказал, чтобы все, за исключением Уолси, Джейн и меня, вышли из комнаты. Тогда Мэри сказала:

– Брат Генрих, этот человек невиновен ни в чем, я одна виновата… виновата в том, что он полюбил меня, виновата, что он хотел убежать со мной. С первого взгляда в моем сердце загорелось такое мощное влечение к Брендону, которое я не могла победить. Брендон честно боролся, старался отрезвить, охладить меня, однако я завлекала его все дальше и дальше. Он любил, но, сознавая отделявшую нас пропасть, отталкивал меня. Однажды он даже прогнал меня. О, теперь я знаю, как дорого стоила ему эта напускная суровость! Но я ничего не могла поделать с собой, и однажды, застав Брендона в читальне, сама бросилась к нему на шею и объяснилась в любви. Когда он был освобожден из Ньюгейта, я опять тайно отправилась к нему и снова, как нищенка подаяния, стала вымаливать его любовь! Он хотел тайно сбежать от меня в Новую Испанию, я же уговорила его взять меня с собой. Мне пришлось долго молить его об этом, пока он не согласился. Но скажи мне, Генрих, найдется ли еще один человек на свете, который смог бы так долго отвергать мою любовь?

– Нет, такого не найдется, клянусь Небом! – воскликнул Уолси, который был очень расположен к Брендону и готов был спасти ему жизнь, лишь бы только Чарльз не мешал его политическим планам.

– Ты вела себя очень глупо, – произнес Генрих, несколько смягченный. – Ты оказала неповиновение своему брату и королю, поставила на карту свое доброе имя и, по всей вероятности, еще вызовешь недоразумение между Францией и Англией. Если Людовик после всего случившегося не пожелает взять тебя в жены, мне придется оружием заставить его сделать это. Но не странно ли, что Брендон мог возыметь на тебя такое влияние? Уолси, здесь, наверное, дело не обошлось без колдовства!

– Да, Ваше Величество, – произнес Уолси. – Здесь дело не обошлось без колдовства и властных чар – чар сверкающих женских глазок, розовых щечек и всего того, что пленяет нас в женщине! Но только сам Брендон стал жертвой этих могущественных чар. Достаточно Вашему Величеству посмотреть на свою сестру, чтобы убедиться, насколько Брендон был бессилен против этого колдовства!

– Ну, конечно, он ничего не мог поделать, – без стеснения повторила Мэри. – Брендон совершенно ни при чем!

Генрих рассмеялся этой наивной самоуверенности сестры и увел Уолси в оконную нишу, где они принялись шепотом обсуждать что-то. Вскоре они вернулись на прежнее место, и король сделал Мэри следующее предложение:

– Если я обещаю тебе, сестренка, подарить Брендону жизнь, согласишься ли ты без всякого скандала, как подобает порядочной девушке, выйти замуж за Людовика Французского?

Мэри громко вскрикнула:

– Да, да, с радостью! Я сделаю все, что ты прикажешь!

– Ну так ладно, его жизнь будет сохранена!

Генрих осклабился с довольным видом, свидетельствовавшим о том, что он считал этот момент высшим проявлением и доказательством своего добросердечия и великодушия. Бедная Мэри! Двум могущественным королям и их великим министрам удалось наконец победить девушку!

Джейн повела принцессу в ее комнату, а король приказал объявить Лонгвилю и остальным, что игра продолжается. Уолси подошел к Генриху и спросил, не прикажет ли Его Величество немедленно изготовить указ о помиловании Брендона. Король согласился, но приказал все-таки не выпускать Чарльза из Тауэра, пока Мэри не уедет во Францию.

Глава XIX. Прозерпина

Мэри хотела сейчас же известить Брендона обо всем, но Тауэр был уже заперт, и потому пришлось ждать утра. На следующий день, снабженный объемистым письмом Мэри к узнику, я перед открытием ворот тюрьмы уже находился возле Тауэра.

Брендон с восторгом ухватился за чтение письма, однако сразу же заметил, что принцесса не упоминает ни слова о том, какой ценой она добилась его помилования, и прямо спросил меня:

– Она обещала выйти замуж за французского короля и этой ценой купила мою жизнь?

– Не думаю, – уклончиво ответил я. – Я видел принцессу только мельком и ничего не слышал об этом.

– Ты обходишь мой вопрос, Эдвин!

– Но я ничего не знаю!

– Эдвин Каскоден, ты – или дуралей, или лгун!

– Ну так скажем, лгун! – покорно ответил я.

Брендон дал мне для Мэри не менее объемистое письмо, в котором написал, что угадал все, но бесконечно рад узнать о своем помиловании от нее первой.

Брендон рассчитывал, что его сейчас же отпустят на свободу; однако ему было заявлено, что некоторое время он должен будет оставаться в Тауэре в почетном заключении. Тогда Чарльз сказал мне:

– По-видимому, меня боятся освободить, пока Мэри не уедет во Францию. Король Генрих льстит мне, считая меня очень опасным!

Конечно, Мэри ответила Брендону весьма отчаянным письмом, в котором уверяла, что иной ценой она не могла бы добиться помилования. Тем не менее она заявляла, что ее клятва остается в силе: замуж она выйдет, но принадлежать не будет никому, кроме Брендона.

Однако вскоре Мэри опять стала делать попытки отговорить как-нибудь Генриха от этого брачного проекта. Король не отличался светлым умом. Мэри же была редкой умницей, она знала, как тает всегда ее царственный брат от ее обхождения, а потому снова выдвинула весь арсенал своих чар.

Часто навещая Генриха и разыгрывая из себя бесконечно любящую сестру, Мэри стала жаловаться на ту муку, которой будет для нее жизнь со старым развратником-французом. Правда, она согласилась на этот брак, но ведь она дала это согласие только из любви к своему доброму брату, хотя и чувствует, что за это согласие поплатится жизнью.

– Бедный Людовик, – рассмеялся король, – что только ему предстоит вынести! Он воображает, что сделал хорошее дело, однако да сохранит его Господь, когда ему предется познакомиться с шипами этой розы! Ведь ты, сестреночка, уж позаботишься, чтобы у него не было недостатка в огорчениях?

– Я сделаю все, что в моих силах, для этого! – серьезно ответила принцесса.

– В этом не усомнится сам черт! И ты сумеешь, сумеешь! – подтвердил Генрих, от души смеясь над западней, в которую, не ведая того, попадет старый селадон.

Недели две Мэри выдержала комедию любви и послушания, а затем перешла к открытому нападению. Она выбрала удобный момент, когда ее брат был в благодушном расположении духа, и только этим объясняется следующий его милостивый ответ:

– Вот оно, наконец! Значит, моя сестричка желает во что бы то ни стало своего Брендона, а не Людовика, хотя и готова повиноваться своему милому, доброму брату? Ну-с, так мы поймаем ее на слове! Будь добра принять к сведению, что так или иначе, а во Францию ты отправишься. Ты обещала добровольно сделать это, если я сохраню Брендону жизнь, и я заявляю тебе теперь, что, если услышу от тебя еще хоть одну жалобу, этот молодчик будет немедленно казнен, а ты все же будешь отправлена во Францию!

– Хорошо, я поеду во Францию, еще раз обещаю тебе это. Ты не услышишь больше ни одной жалобы, если дашь свое королевское слово, что Брендону ничего не сделают!

– В тот самый день, когда ты отплывешь во Францию, Брендон выйдет на свободу и займет свое прежнее место при дворе. Я люблю его как веселого компаньона, и сам уверен теперь, что во всем была виновата ты, а не он.

– Я одна виновата во всем и одна должна поплатиться за все! – подтвердила Мэри, с трудом сдерживая слезы.

Бедная красавица Прозерпина, бедная… Нет рядом заботливой матери Деметры, и некому помочь ей. Разверзнется скоро земля и обретет Плутон свою невесту[5].

* * *

Должно быть, король пожаловался Уолси на то, что Мэри не оставляет мысли как-нибудь избежать брака. По крайней мере, вечером того же дня Уолси пожелал меня видеть и сказал следующее:

– Милейший Каскоден, я знаю, что на вас можно положиться, в особенности если то, что я собираюсь доверить вам, касается счастья вашего друга. Прошу вас только никогда не связывать моего имени с тем предложением, которое я вам сделаю, и выдать подсказываемую вам мысль за свою собственную! – Я поспешил уведомить его в том, что он может быть спокоен за мою скромность. Тогда хитроумный канцлер продолжал: – Так слушайте! Людовик Французский – конченый человек. Сам король Генрих, по-видимому, не знает, что его будущему зятю едва ли прожить больше полугода. Объясните принцессе, что ей никогда не отговорить своего брата от этого брачного проекта. Поэтому она должна постараться превратить печальную необходимость в дело добровольной добродетели. Это поможет ей выторговать у Генриха кое-что к своей выгоде, а именно: обещание свободного выбора при втором браке.

– Милорд, – сказал я, быстро сознав всю важность этой мысли, – нет никакого чуда, что вы правите всей страной. У вас не только великий разум, но и полное любви сердце!

– Благодарю вас, сэр Эдвин, – ответил канцлер. – Надеюсь, что и то и другое мне удастся всегда употреблять с пользой для вас самих и ваших друзей!

Конечно, я поспешил сообщить Мэри эту мысль и посоветовал ей обратиться к королю с просьбой в присутствии Уолси. Так она и сделала, и по настоянию канцлера Генрих дал Мэри требуемое разрешение.

Теперь Мэри снова излила свое сердце в объемистом послании к Брендону. Однако мне было довольно затруднительно вручить это письмо ему. Лонгвиль усиленно сторожил соперника своего государя и вечно досаждал Генриху с жалобами на непрекращающийся обмен письмами. Король каждый раз давал обещание положить этому конец, но на самом деле не принимал никаких мер. Договор был заключен, Мэри дала свое согласие, до остального ему не было никакого дела. Поэтому за охрану взялся сам Лонгвиль.

* * *

Мне пришлось уехать на несколько дней из Лондона. По возвращении я застал Брендона в Тауэре веселым, словно жаворонок.

– Ты видел ее? – спросил я.

– Кого «ее»? – равнодушно спросил Брендон, словно на всем свете для него не была только одна «она»!

– Да разумеется, принцессу!

– С того времени, как мы расстались в Бристоле, – нет!

Это была явная ложь – для Брендона нечто необычное. Но, должно быть, у него были свои основания для этой лжи.

У Чарльза на лице было какое-то странное выражение, которого я никак не мог разгадать. Вдруг он стал рассеянно чертить что-то на клочке бумаги, валявшемся на столе, и я прочел слова: «Будь осторожен!» Теперь я понял: за нами наблюдали.

И Мэри, встреченная мной во дворце, сияла радостью не меньше Брендона. Что же значило все это? Могло быть лишь одно объяснение: они виделись и выработали новый план. Но что они могли задумать, я никак не был в состоянии догадаться. Впрочем, непонятно было уже то, каким путем могли они увидеться: как Брендона в Тауэре, так и Мэри во дворце стерегли днем и ночью!

Я решил обратиться за сведениями к Джейн, которая была настолько же грустна, насколько Мэри весела. На мой вопрос, виделись ли принцесса и Брендон, она озабоченно ответила:

– Не знаю. Вчера мы были в Лондоне, и на обратном пути остановились в Бридуэл-хаусе, где застали короля и Уолси. Принцесса вышла из комнаты, сказав, что вскоре вернется, а вслед за ней вышел и Уолси, оставив меня наедине с королем. Мэри вернулась только через полчаса, и возможно, что в это время повидалась с Брендоном.

Сказав это, Джейн медленно поникла головой на мое плечо и принялась жалобно плакать.

– Что случилось? – испуганно спросил я.

– Я не могу и не смею сказать вам! – ответила девушка.

– Но вы должны, должны!

Я так настойчиво стал уговаривать Джейн, что в конце концов она, хотя и с трудом, произнесла:

– Король!

– Король? Что такое? Господи Боже! Джейн, да рассказывайте поскорее!

Я уже заметил, что с некоторого времени король стал преследовать жадными взглядами мою маленькую, хорошенькую Джейн. Его Величество Генрих VIII вообще не любил оставлять в покое привлекательные женские лица!

– Он хотел поцеловать меня, – вздыхая, стала рассказывать Джейн. – Все время, пока Уолси не было, он был очень настойчив. Может быть, мной и воспользовались лишь для того, чтобы отвлечь внимание короля, пока Брендон будет с Мэри. Но, если это так, то сама Мэри, верно, ничего не знала!

– А что вы сделали?

– Я оттолкнула короля, обнажила вот этот кинжал и крикнула, что если он приблизится ко мне хоть еще на один шаг, то я нанесу удар себе в сердце. Тогда король обозвал меня дурой.

– А сколько времени продолжается все это? – спросил я.

– Вот уже несколько недель. Но прежде мне всегда удавалось вывернуться. С некоторого времени король стал смелее, и как раз в этот день я купила себе кинжал! – ответила мне Джейн, а затем, вложив свою руку в мою, смущенно пролепетала: – Если хочешь, давай поженимся, прежде чем вернемся из Франции!

Джейн была рада, что могла укрыться от Генриха у меня, я же был доволен оказаться для нее меньшим из двух зол.

Виделись ли действительно наши друзья в тот день, я не могу сказать с уверенностью, потому что ни Брендон, ни Мэри никогда впоследствии не говорили об этом ни слова. Но судя по их поведению, я могу с уверенностью предположить, что эти свидания действительно происходили под покровительством Уолси, вероятно, взявшего с них обоих слово, что они никогда и никому не упомянут об этом.

13 августа 1514 года Мэри Тюдор была обвенчана с Людовиком Валуа в лице его представителя, герцога Лонгвиля. Бедная Прозерпина, бедная…

Глава XX. Дорога во Францию

Должно быть, ни одна невеста в мире не затягивала так своей поездки к жениху, как то делала Мэри Тюдор. Она не только не торопилась, а даже мешкала всюду, где только это было возможно. Впрочем, могу сказать, что она действительно чувствовала себя очень плохо; ей даже два раза в течение путешествия пришлось слечь в постель, так как она заболевала сильным нервным расстройством от бесконечных слез, непрерывно проливаемых в пути.

Впрочем, и переезд из Дувра в Кале был крайне тяжел. Корабль, на котором плыла Мэри, бурей загнало в Булонь, и ей пришлось высадиться. Отдохнув в Булони, Мэри двинулась дальше к Аббевилю, где французским королем предполагалась торжественная встреча невесты.

Не доезжая мили до Аббевиля, мы встретились с Людовиком XII. Увидев эту развалину, ясно прочитав на челе супруга печать близкой смерти, Мэри несколько оживилась. Теперь она была уверена, что старый муж будет обязательно воском в ее руках.

Завидев нас, Людовик поехал навстречу, но Мэри галопом пронеслась мимо него, уполномочив меня обратиться к Его Величеству с просьбой не быть таким бурным в проявлении своих чувств, потому что она, Мэри, очень робка и застенчива.

Французские придворные были возмущены в наивысшей степени, но сам Людовик только осклабился до ушей, показав желтые остатки зубов, и сказал мне:

– О, благородная дичь стоит всяческих хлопот! Передайте Ее Величеству, что я буду ждать в Аббевиле.

Дряхлый король выехал навстречу невесте верхом, чтобы казаться как можно бодрее, но обратно его пришлось увезти в носилках, потому что верховая езда совершенно утомила его.

Вскоре Мэри была обвенчана с Людовиком, но, хотя брак был заключен по всей законной форме, его женой она все-таки не стала.

Итак, на голове Мэри засверкала корона. Казалось, что она поднимается все выше и выше над Брендоном, увеличивая пропасть между ними, но сердцем она все ближе и ближе приникала к своему милому. Сначала она еще сильно тревожилась, не получая вестей об освобождении Брендона, но наконец запоздавшее в пути письмо пришло, и к Мэри опять вернулись утраченные ясность и веселье. Вообще могу сказать, что брак с дряхлым, больным королем, которого Мэри порой не видела по целым дням, совершенно не угнетал ее.

Таким образом, тучки рассеялись, и мы с Джейн могли заняться своими собственными делами. Я напомнил ей о ее словах, сказанных мне перед отъездом из Англии, и, смущенно поникнув головой, она ответила:

– Я… готова, если… вы хотите!

Так был решен день нашей свадьбы, и она состоялась в маленькой дворцовой часовне. Свидетелями нашего бракосочетания были королева Мэри и еще два человека из ее свиты, в присутствии которых священник соединил меня с Джейн неразрывными узами. Поздравляя нас, Мэри надела на шею моей женушки бриллиантовое ожерелье, стоившее добрых десять тысяч фунтов.

Освоившись с жизнью в Париже, Мэри быстро взялась за исполнение обещания, данного Генриху, и вскоре Людовику пришлось очень не сладко от молодой и красивой жены.

С первых дней Людовик выказал перед Мэри восторг и поклонение, она же отвечала супругу холодностью и высокомерием. Когда бы Людовик ни пожелал видеть ее, молодая королева не находила возможным принять супруга. То и дело она представлялась больной или вдруг накидывалась на Людовика, со слезами обвиняя его в том, что он безбожно тиранит ее, беззащитную женщину, и угрожая обратиться к брату Генриху за помощью и защитой. Однажды она заставила короля целое утро продежурить у ее двери, сама же вылезла из окна и уехала со мной кататься верхом. Вернувшись обратно опять через окно, она накинулась на бедного старикашку с упреками, что он продержал ее целое утро взаперти в ее комнате. Конечно, старику пришлось униженно молить о прощении!

По английскому обычаю, обед королевы Мэри проходил поздно вечером; она заставляла больного короля наедаться на ночь самыми неудобоваримыми, тяжелыми кушаньями и непрерывно подливала ему вина, пока Людовик не валился под стол. Эти события невероятно забавляли весь двор.

Однажды Мэри взяла с собой супруга на прогулку верхом в такой холодный день, что Людовик все время зяб и трясся, и слезы текли по его заострившемуся носу, застывая и повисая на кончике сосульками.

Поведение Мэри было возмутительно, но она оправдывалась тем, что это – необходимая самозащита. Она заранее заявила Лонгвилю, что не желает Людовика в мужья, и если Франция все же настояла и принудила ее к этому, то она, Мэри, будет бороться и защищаться всеми доступными ей средствами.

Конечно, все видели и понимали, чего добивается Мэри, нарочно втягивая Людовика в опасный для его возраста и здоровья режим. Но никто даже не пытался обратить внимание Людовика на интригу. Со старым, дряхлым королем не считались, все видели, что он доживает последние дни, и взоры придворных были обращены на новое светило – юного герцога Франциска, племянника и наследника короля. Так как это «светило» заметно воспламенялось в присутствии Мэри, то среди придворных нашлось немало добровольных пособников, помогавших королеве постоянно выставлять своего супруга на потеху и разрушать его слабое здоровье.

Однако в этом «пылании» герцога Франциска мы с Джейн усматривали немалую опасность. Мэри уж слишком кружила ему голову, слишком легкомысленно играла с сердцем герцога Валуа, а ведь последний был смел, решителен, самонадеян и считал себя неотразимым! Поэтому легко могло случиться, что после смерти короля Людовика король Франциск пойдет на все, чтобы удержать Мэри при своем дворе и сделать ее своей фавориткой. Тут уж ей труднее будет отвертеться! И вот, обсудив положение на все лады, мы с Джейн решили напомнить королеве о существовании на свете Чарльза Брендона.

– Эх вы, хитрецы! – смеясь, ответила она нам. – Да ведь герцог Франциск – почти такой же болван, как и братец Генрих! – Затем у Мэри вдруг навернулись слезы на глазах, и, судорожно хватая меня за руку, она продолжала: – Неужели вы так плохо понимаете меня? Я отдала бы свою жизнь, если бы могла в этот момент опуститься на колени перед Чарльзом Брендоном! Неужели вы не знаете, что женщина с такой любовью на сердце, какую испытываю я, ограждена ото всего другого? Такая любовь – самый верный и надежный оплот!

– Да, но герцог Франциск – опасный субъект, – заметил я, – и мне от души жаль видеть вас постоянно в таком скверном обществе!

– Конечно, герцог – плохой человек, но здесь, во Франции, по-видимому, существует своя мода на нравственность. Однако ко мне ничего не пристанет!

– О нет, легко может пристать! Нельзя ходить в дом, где имеется больной оспой, потому что заболевают не от желания или нежелания, а от заразы, – возразил я. – Здесь же – опасность нравственной заразы!

– Но неужели у меня недостаточно чистая, здоровая натура, чтобы я могла противостоять любой нравственной заразе, сэр Эдвин? Скажите мне откровенно! Если во мне нет этой добродетели, значит, во мне нет вообще ничего хорошего, потому что у меня ведь много других недостатков!

– Нет, государыня, вы – чистейшая из женщин, олицетворение всего, что заставляет мужчину падать ниц перед нею! – пламенно ответил я, припадая на одно колено и почтительно целуя руку Мэри. – Но… осторожность нужна и вам!

Как показало будущее, я был прав в своих опасениях. Однако мне не пришлось присутствовать при дальнейшем течении этой истории, не считая разве ее развязки. Действительно, вскоре я и Джейн получили разрешение вернуться в Англию и сейчас же принялись за сборы.

На прощание Мэри вручила мне письмо к Брендону. Размеры и вес этого послания заставили меня воскликнуть:

– Ваше Величество, не лучше или будет мне заказать для этого маленького письмеца специальный сундук?

Смеясь сквозь слезы, королева ответила:

– Я знаю человека, которому это письмо ни в коем случае не покажется слишком длинным! До свидания, друзья!

Так мы расстались с Мэри, с прекрасной, очаровательной, грациозной королевой-девственницей, оставив ее среди чужих с одной только англичанкой – маленькой семилетней девочкой – Анной Болейн!

Глава XXI. Письма королевы

По возвращении в Англию я оставил Джейн в Саффолке, у ее дяди лорда Болингброка, потому что решил по возможности не показывать своей женушки королю Генриху. Затем отправился в Лондон с двоякой целью: повидать Брендона и подать в отставку от своего придворного звания.

Когда я сообщил королю о своей женитьбе, он пришел в сильную ярость из-за того, что мы не позаботились спросить его согласия. По счастью, у Джейн не было ни поместий, ни состояния, так как и то и другое было украдено у нее еще в детстве отцом Генриха; поэтому королю только и осталось, что отвести душу ворчанием и бранью. Затем я попросил уволить меня от исполнения придворных обязанностей. Генрих согласился не сразу, но я настоял на своем и ушел от него с легким сердцем.

Затем я оправился к Брендону и застал его в нашем старом помещении. Как начальник королевской гвардии и друг короля, он мог располагать несравненно более роскошными и удобными апартаментами, но предпочел оставаться там, где протекала весна его любви.

Брендон был очень рад видеть меня и еще более рад внушительному письму от Мэри. В этом письме Мэри сообщала между прочим, что дофин Франции, герцог Валуа, смертельно влюбился в нее и преследует ее своей любовью. Пока старый король жив, ей, Мэри, ничто не может грозить, тем более что герцог Франциск Валуа женат на дочери короля Клавдии; но со смертью Людовика дело может принять более опасный оборот. Поэтому Брендон должен быть готов в любой момент, по первому знаку Мэри, поспешить к ней на выручку; от его поспешности может зависеть вся дальнейшая судьба их обоих.

Это письмо я вручил приблизительно в середине декабря, а уже через две недели прибыл гонец из Парижа, привезший следующее послание Мэри:

«Мастер Чарльз Брендон!

Дорогой друг, приветствую тебя! Время не ждет. Король умрет еще до восхода солнца. Подумай о том, что я уже писала тебе. Правда, у меня имеется слово Генриха предоставить мне свободу выбора во втором браке, но не будем полагаться на вторичное разрешение. Лучше будет, если ты сейчас же сделаешь меня своей женой. Не говорю больше ничего. Приезжай, как можешь скорее!

Мэри».

Едва ли нужно прибавлять, что мы с Брендоном немедленно кинулись в Париж. Под предлогом желания навестить меня Чарльз приехал в Ипсвич, а оттуда мы отправились под парусами.

Король Людовик умер еще раньше того, как послание Мэри прибыло в Лондон. Он скончался под Новый год. Когда мы прибыли в Париж, на троне восседал уже Франциск I. Все мои дурные предположения всецело оправдались. Не успел старый король закрыть глаза, как молодой явился к Мэри с объяснениями в любви. Он предлагал через три дня после смерти Людовика развестись с Клавдией и сделать Мэри своей королевой.

Каково же было его изумление, когда Мэри решительно отклонила это лестное предложение.

– Да понимаете ли вы сами, от чего вы отказываетесь, – крикнул он. – Я хочу сделать вас королевой над пятнадцатью миллионами славнейших на земле подданных, а вы собираетесь отклонить такой подарок.

– Да, Ваше Величество, я отклоняю это, и с полным сознанием! Я – королева Франции и без вашей помощи, хотя за эту честь я не дала бы даже гроша медного! Быть английской принцессой куда почтеннее! Что же касается любви, в которой вы мне признаетесь, то вам будет гораздо лучше подарить ее своей верной жене, потому что для меня эта любовь – ничто. Мое сердце уже отдано другому, и я заранее заручилась согласием брата располагать своим сердцем по собственному выбору.

– Другому? Так назовите мне его имя, чтобы я мог пронзить этого человека своим мечом!

– Ну нет, это вам не удастся, даже если бы вы были так храбры и сильны, как воображаете! В сравнении с избранником моего сердца вы – просто мальчишка!

Франциск пришел в ярость и приказал сторожить Мэри, чтобы она не могла убежать, а сам решил пуститься на все средства, лишь бы удержать ее при своем дворе. С этой целью он решил обвенчать ее со своим слабоумным двоюродным братом, графом Савойским. Для осуществления этого плана он послал курьера к Генриху VIII с заявлением, что в случае бракосочетания Мэри с Савойским он согласен выплатить обратно ее приданое в размере четырехсот тысяч крон и помочь Генриху добиться императорской короны после смерти Максимилиана. Далее он предлагал укрепить за Генрихом все его французские владения, отказавшись от своих личных притязаний на таковые.

Нечего и говорить, что Генриху было бы достаточно половины предложенного, чтобы нарушить данное сестре обещание. Поэтому он торопился послать в Париж посольство, чтобы поскорее принять предлагаемые условия и закрепить их.

Франциск и Генрих действовали быстро, но и Мэри тоже не дремала. Она привлекла себе в союзницы королеву Клавдию, которой, конечно, было на руку, чтобы Мэри как можно скорее очутилась за пределами Франции. И вот с ее помощью в той самой маленькой дворцовой часовенке, где венчались мы с Джейн, состоялось бракосочетание Мэри и Брендона.

Перед венчанием Мэри с хитрой улыбкой посмотрела на своего жениха, а затем распустила волосы, и они пышным каскадом упали на ее плечи. Увидев это, Брендон упал на колени и благоговейно поцеловал подол платья Мэри[6].

Итак, наконец-то Мэри была обвенчана с тем самым человеком, ради спасения жизни которого она вышла замуж за французского короля. Теперь оставалось самое важное: укрыться от гнева и мести короля Франциска.

Но это было не так уже трудно. Мы с Брендоном тщательно обдумали и приготовили весь план бегства. После венчания мы немедленно сели верхом на лошадей и помчались к Дьеппу, где нас уже ожидало готовое к отплытию судно. Мы не боялись погони, так как королева Клавдия предварительно распустила слухи, будто Мэри тяжело больна и не встает с кровати.

Мы благополучно добрались до Дьеппа. Всё нам благоприятствовало, даже ветер. Однако возможность бури все еще не была исключена – по крайней мере со стороны Генриха, который едва ли мог так легко примириться с крушением своих планов! Конечно, самой Мэри ничего не грозило, но Брендон? Вдруг Генрих обрушит на него всю тяжесть своего гнева!

Считаясь с этой возможностью, мы решили, что Чарльз отправится на маленький островок у Саффолка, где и будет ждать решения своей участи. Впрочем, если Генрих окажется непоколебимым в своем гневе, то можно будет снова оснастить корабль, снабдить его всем необходимым и двинуться за океан, в Новую Испанию!

Мы с трудом могли представить себе, как сможет избалованная Мэри перенести жизнь при тех скромных ресурсах, которые останутся им в случае королевской немилости. Но самое важное было достигнуто, в остальном же приходилось положиться на судьбу!

Прибыв в Лондон, Мэри отправилась к королю. Я постарался, чтобы при их свидании присутствовал Уолси. Генрих, ничего не подозревая, встретил сестру с большой радостью и несколько раз поцеловал ее в обе щеки, а затем спросил:

– Что тебе, в сущности, понадобилось здесь? Разве Людовика уже похоронили?

– Этого я, по правде сказать, не знаю, – ответила Мэри. – Да и не интересовалась этим вопросом. Я вышла за него замуж лишь на срок его земной жизни и не собиралась продлить брак хоть на одно мгновение больше. Поэтому я и уехала, а его подданные могут похоронить его или набить из него чучело – как им будет угодно!

Затем Мэри принялась рассказывать о домогательствах Франциска, о его угрозах, о том, как он осмелился запереть ее, английскую принцессу крови, под замок, заставляя выйти замуж за этого идиота. Однако о том, что Франциск предлагал развестись с Клавдией и жениться на ней, Мэри, она умолчала, отлично понимая, что Генрих может счесть это предложение слишком заманчивым.

Мэри сумела изобразить оскорбительный образ действия Франциска в таких выпуклых очертаниях и ярких красках, что Генрих почувствовал сильный гнев на молодого короля Франции и громко крикнул:

– Собака, подлая собака! Как он осмелился обращаться так с моей сестрой, дочерью моего отца, первой принцессой Англии, французской королевой! Я проучу этого пса так, что он взвоет, клянусь своей короной!

История показывает, что эту клятву Генрих сдержал не более, чем вообще все остальные.

Затем Мэри стала рассказывать о том, как к ней на помощь прибыл я и как с помощью королевы Клавдии ей удалось обвенчаться втихомолку с Брендоном, а потом сбежать из Франции.

– Господи Боже! – загремел Генрих. – Да будь у меня еще одна такая сестра, я повесился бы, клянусь всеми святыми! Обвенчалась с Брендоном? Дура, идиотка! Что это значит? Обвенчалась с Брендоном! Ты сведешь меня с ума! Достаточно, чтобы в Англии завелась еще одна такая женщина, как ты, и все это проклятое королевство полетит ко всем чертям! Обвенчалась с Брендоном без моего согласия!

– Нет, нет, дорогой братец, – мягко ответила Мэри, любовно прижимаясь к грузной фигуре короля. – Неужели ты думаешь, что я способна на нечто подобное? Но ты, должно быть, забыл, что четыре месяца назад дал мне свое согласие на это! Ты сам знаешь, что без этого я никогда не решилась бы на такой отчаянный шаг!

– Еще бы! Не решилась бы! Да ты, кажется, все сделаешь, что только захочешь! Ад и дьяволы!

– Ну, милый братец, в таком случае я призываю милорда Уолси в свидетели того, что вот в этой самой комнате, почти на этом же самом месте, ты обещал мне, что после смерти Людовика я буду вправе выйти замуж по собственному выбору. Основываясь на этом, я вошла с Брендоном в маленькую часовню, распустила волосы, нас обвенчали, и теперь никакая сила на земле не может разлучить нас!

Генрих с изумлением посмотрел на сестру и затем разразился громким хохотом.

– Так ты венчалась с Брендоном, распустив волосы? – воскликнул он, давясь от хохота и хватаясь за бока. – Ну, матушка, тебе, видно, и вправду сам черт не брат! Бедный Людовик! Вот это я называю славной шуткой! Значит, ты жарила его на медленном огне? Ручаюсь, что он с удовольствием умер! Наверное, ты порядком отравила ему остаток дней?

– Ну, – пожимая плечами, отозвалась Мэри, – ведь он хотел во что бы то ни стало заполучить меня!

– Бедный Брендон! Каково-то придется теперь ему! Ей-богу, мне его даже жалко!

– О, это – совсем другое дело, – ответила Мэри, вся просветлев при имени Брендона.

Между тем Генрих обратился к Уолси:

– Слышали вы что-нибудь подобное, милорд? Что же теперь делать?

Уолси сказал в ответ несколько смягчающих слов, и они подействовали на короля, как масло на волны, так что Мэри в душе пожалела, что некогда назвала его «проклятой собакой».

Помолчав немного, Генрих спросил:

– Где Брендон? В сущности, он отличный компаньон, и раз мы тут уже ничего не можем изменить, значит, надо примириться. Брендон найдет в тебе свое наказание и без нас! Скажи ему, чтобы он явился ко мне, – наверное, ты припрятала его где-нибудь! А там мы посмотрим, что можно будет для него сделать!

– Что ты хочешь сделать для него, братец? – поспешно спросила Мэри, торопясь использовать милостивое расположение духа короля.

– Об этом уж, пожалуйста, не беспокойся! – сурово ответил Генрих, но Мэри стала ластиться к нему, и он продолжал: – Ну, чего ты хочешь? Говори! Лучше уж я заранее откажусь от сопротивления тебе, потому что ты все равно добьешься того, чего захочешь! Ну, так говори!

– Не мог ли бы ты сделать его герцогом Саффолкским?

– А! Ну что же, я думаю, что мог бы. Что вы скажете на это, милорд Уолси?

Канцлер заявил, что считает это пожалование Брендона самым лучшим и подходящим.

– Ну, так пусть так и будет! – решил Генрих и обратился к сестре: – Но теперь я иду на охоту и не желаю слышать больше ни слова от тебя, иначе ты своими льстивыми улыбочками оттягаешь у меня в пользу Брендона добрую половину моего королевства! – Он повернулся, собираясь уйти из комнаты, но на пороге остановился и спросил: – Мэри, не мог ли бы твой муж быть здесь к будущему воскресенью? Я устраиваю турнир, и Брендон мне очень нужен!

* * *

Вскоре Брендон получил титул герцога Саффолкского, однако герцогские поместья король удержал для самого себя.

Тем не менее Брендон искренне считал себя богатейшим и счастливейшим человеком на свете. Да и наверное он был одним из самых счастливых. Такая жена, как Мэри, очень опасна, если только не находится в полном подчинении. Но Мэри руками и ногами запуталась в шелковых петлях собственной сети и могла теперь расточать любимому все свои богатые дары любви и блаженства.

С этого момента прекрасная, чарующая, своенравная Мэри исчезает со страниц истории – вернейшее доказательство того, что она воздвигает незыблемый трон в сердце Чарльза Брендона, герцога Саффолкского!

Роберт Н. Стивенс. Тайна королевы Елизаветы

Глава I. Первое представление «Гамлета»

В три часа пополудни, в холодный мартовский день, в понедельник, 1601 года, на маленькой башенке огромного деревянного здания, расположенного на берегу Темзы, немного западнее Лондонского моста, взвился красный флаг и раздался звук трубы. Это огромное здание имело круглую форму, и большая часть его была даже без крыши; построено оно было отчасти на кирпичном, отчасти на каменном фундаменте. Это был знаменитый так называемый Круглый театр (Globe theatre); красный флаг и трубный звук обозначали, что «слуги обер-гофмейстера» сейчас начнут представление. В этот день, как гласила афиша на дверях, должна была идти «Трагическая история Гамлета, принца Датского», написанная Вильямом Шекспиром. Лондонские жители хорошо знали, что этот Вильям Шекспир – один из вышеупомянутых «слуг обер-гофмейстера» и написал уже несколько пьес, разыгранных этими «слугами». Многие из прочитавших афишу сразу угадали, что «трагическая история», вероятно, заимствовала свой сюжет из пьесы какого-нибудь старинного автора и что она уже не впервые появляется на сцене.

Шумная толпа людей всевозможных возрастов и сословий, в фуфайках, штанах, в брыжах и в плащах, в шляпах с перьями и в простых шапках, нетерпеливо ждала, чтобы раздвинулся наконец потертый занавес, отделявший сцену от зрительного зала, похожего на огромный круглый амбар. Вдоль стен этого театра шли деревянные галереи, а под ними возвышалась площадка, разделенная на ложи, называвшиеся «комнатами» и украшенные спереди цветною материей. Сцена и комната актеров были покрыты соломенной крышей, а деревянные галереи заменяли крышу ложам.

Самая внутренность театра, имевшая форму буквы «О» и называвшаяся «двором», была вся заполнена почтенными гражданами, учеными, судьями и адвокатами в черных одеждах, здоровенными солдатами и всевозможным другим людом самых различных профессий или совсем без профессий. Все они говорили, смеялись, покупали фрукты, пиво и вино у бесчисленных продавцов, сновавших повсюду, и над их головами не было никакой крыши, кроме голубого неба. Здесь не было ни сидений, ни пола под ногами, все стояли прямо на земле.

Толпа в этом так называемом дворе ждала начала представления с нетерпением. Разодетая же в бархат и шелк знать сидела в своих ложах и лениво посматривала на более интересную публику в галереях, причем имела скучающий, разочарованный вид. Наиболее солидные граждане в галереях и во дворе, очевидно, пришли сюда, чтобы за шесть или восемь пенсов получить то удовольствие, на которое они могли рассчитывать за свои деньги. В самой верхней галерее собрались мальчики, поедавшие яблоки и грызшие орехи; они боролись между собою и рады были смеяться своим собственным шуткам, так же как и тому, что происходило на сцене. Во дворе виднелась группа разодетых женщин известного пошиба, они курили, как мужчины, и отстаивали, как могли, свои места от других. Две или три дамы, мало заботившиеся об общественном мнении и презиравшие его, сидели открыто в ложах, но в масках.

Время от времени, до начала представления, появлялся какой-нибудь молодой аристократ, надушенный, украшенный перьями и драгоценными камнями, вооруженный шпагой с золотой рукояткой, вложенной в бархатные ножны; он, высокомерно и презрительно поглядывая кругом, проходил в «комнату» лордов, то есть в главную ложу, выходившую к сцене, или же отправлялся прямо на сцену, покрытую циновкой, и садился там на трехногий стул, который приносил сам или который подавал ему паж, получивший этот стул у театрального служителя за шесть пенсов. Там на таких же стульях, по бокам сцены, восседали другие аристократы; некоторые из них разговаривали между собою, некоторые играли в карты; отсюда ясно можно было расслышать, как актеры смеялись и болтали в актерской, делая последние приготовления к началу представления.

Один из франтов, восседавших на стульях около сцены, зажег свою трубку и сказал, обращаясь к другому и слегка пришепетывая:

– Много пройдет еще времени, раньше чем лорд Соуптгемптон явится сюда посмотреть на своего друга Вильяма.

Соуптгемптон в это время сидел в Тауэре, так как он был замешан в заговоре, душою которого был герцог Эссекский, окончивший свою жизнь на плахе в феврале месяце; теперь судили его сообщников.

– Может быть, и мы все не скоро увидим опять игру Вильяма после этой недели, – ответил его собеседник, щекотавший тростью ухо третьего лорда. – Разве вы не знаете, что актерам обер-гофмейстера приказано теперь отправляться играть в провинцию за то, что они играли «Ричарда II» в присутствии приверженцев герцога Эссекского, когда те замышляли свой заговор?

– Дело в том, что я был погружен с головой в любовь к одной прелестной даме в Блекфиаре в продолжение целого месяца, и поэтому я ничего не знаю о том, что происходило здесь за последнее время.

– Происходило то, что я вам сейчас говорил, и вот потому-то у нас за две последние недели было столько новых пьес, и между ними две пьесы, написанные Вильямом Шекспиром. Актеры должны иметь в запасе несколько новых пьес для провинции, особенно для университетских городов. Ведь эти актеры были, собственно говоря, в большой дружбе с эссекскими заговорщиками; счастье их, что у них при дворе много других друзей, вроде Уот-Ралея, иначе они тоже очутились бы в Тауэре вместо провинции.

Первый франт, посматривая на черный занавес, закрывавший часть сцены, сказал сквозь зубы:

– Вильям Шекспир должен быть сегодня в надлежащем расположении духа, чтобы разыгрывать свою трагическую историю: друг его Соуптгемптон в тюрьме, Эссекс казнен, сам он высылается из столицы. Удивляюсь только, как такой сердечный человек, как Шекспир, джентльмен в полном смысле слова, может находить удовольствие в подобной компании, как он вообще может быть актером и в состоянии писать пьесы для увеселения этой вонючей черни.

Каковы бы ни были воззрения самого Шекспира на этот счет, в данную минуту у него были другие заботы в голове. В пустой актерской, закрытой занавеской со стороны сцены, он ходил от одного актера к другому; многие из них не были еще совсем одеты, другие уже наклеили себе парики и фальшивые бороды, иные успели загримироваться и ходили взад и вперед, повторяя про себя свою роль с озабоченным видом. Шекспир успокаивал всех и, казалось, волновался меньше всех присутствующих. Он уже отчасти облачился в свое одеяние Духа отца Гамлета, и только его волнистые волосы, слегка рыжеватые, как и его заостренная клином бородка, еще не были спрятаны под шлем, который он должен был потом надеть. Его добрые карие глаза быстро и осторожно оглядывали всех актеров, и, когда он убедился, что актеры для первой сцены уже совершенно готовы и другие тоже скоро будут одеты, он подал наконец знак поднять флаг и затрубить в трубы.

При виде этого флага последние запоздавшие ускорили свои шаги, чтобы поспеть в театр вовремя. Многие аристократы подъезжали на лодках прямо из своих роскошных дворцов, расположенных на набережной, ехали также верхом на лошадях или в колясках или же переплывали Темзу на яликах; остальные граждане: адвокаты, солдаты, матросы и простой народ – стекались со всех сторон на паромах или пешком от Лондонского моста и из ближайших мест. При звуке трубы публика в театре громко воскликнула: «А-а!» Послышались и другие восклицания в этом же роде. Все актеры высыпали из актерской, некоторые подошли к самому занавесу, другие остановились недалеко от него, – сейчас должно было начаться первое представление «Гамлета», обессмертившего потом имя своего автора – Шекспира.

В актерской, где оставалось всего только несколько человек, ожидавших реплики, вызывавшей их на сцену, ясно было слышно все, что говорилось на сцене, а также слышны были комментарии и громкие замечания публики во «дворе» и напыщенный смех аристократов, смеявшихся над собственными шутками. В узкие высокие окна врывался холодный бледный свет мартовского дня и падал прямо на лицо молодого стройного актера, усы которого были так хорошо прикреплены, что их нетрудно было принять за настоящие; в те времена, когда вообще было в моде красить волосы, настоящие бороды и усы часто казались фальшивыми. Волосы молодого человека были чудного каштанового цвета, но это был их естественный цвет. Его голубые глаза и довольно резкие черты лица придавали ему отчасти добрый, отчасти горделивый вид; он старался стоять спокойно, чтобы ни одним движением не выдать беспокойства, снедавшего его, как это всегда бывает с главными актерами, когда они впервые выступают в новой пьесе.

В это время к нему подошел вдруг юноша в женской одежде – в длинном платье с пышными рукавами, фижмами и на высоких каблуках; он шел то медленно и плавно, как подобает грациозной девушке, которую он играл, то подпрыгивал и скакал, как мальчик, каковым он и был на самом деле. Он весело заметил:

– Смелее, Гель, не делай такой похоронной мины, у тебя, кажется, ноги дрожат больше, чем у самого Шекспира, между тем пьесу-то написал он; посмотри-ка на него: вот он надел свой шлем и идет играть Духа так же спокойно, как будто надел шапку, чтобы идти в таверну выпить стакан пива.

Гель сначала хотел было принять обиженный вид, но, поняв вовремя, что умница мальчик, игравший Офелию, видит его насквозь, тяжело вздохнул и сказал:

– Ведь мне впервые приходится играть такую ответственную роль. Мне кажется, что меня поднимут на смех сегодня, уж лучше бы отдали Лаэрта Джилю Грове, в конце концов.

– Вздор, Мерриот, если ты будешь так трусить, ты никогда не сможешь играть ответственных ролей. А между тем ведь в таверне ты первый затеваешь драку, ты не из трусливых. Посмотри-ка на Бёрбеджа – он забыл себя, нас, весь мир и воображает, что он на самом деле Гамлет!

Гель Мерриот, зная наперед то, что увидит, посмотрел все же на Бёрбеджа, шагавшего как бы в глубоком раздумье около входа на сцену. Невысокого роста, красивый человек, он поражал своим сосредоточенным видом и величественной осанкой; он был спокоен, как и сам Шекспир, но в то время как последний думал обо всем, кроме своей роли, Бёрбедж, напротив, только и думал о ней, как будто он действительно стал Гамлетом с той минуты, как облачился в его одеяние.

– На что это вы так загляделись, Джиль Грове? – спросил вдруг Гель Мерриот другого актера, смотревшего на него с насмешливой улыбкой, как будто он догадывался о внутреннем беспокойстве дебютанта. – Право, я бы советовал вам оставить в покое других людей и заняться своим делом. Вы бы лучше оставались сапожником, чем идти в актеры.

– Конечно, – ответил Грове, одетый в одежду Розенкранца, – я не отрицаю, что был сапожником (что совершенно верно), а вот некоторые кричат о том, что они – дворяне (в чем можно сомневаться).

Глаза Мерриота гневно сверкнули, но раньше, чем он успел что-нибудь ответить, в разговор вмешался другой актер, в богатом платье, с фальшивой седой бородой.

– Послушайте, Грове, – сказал он, – вы несправедливы к этому молодому человеку. Разве он когда-нибудь хвастался своим происхождением? Оставьте его в покое. Вы, кажется, опять слишком часто прикладывались к бочонку с пивом.

– Дело в том, – воскликнул юноша, игравший Офелию и стоявший красиво подбоченившись, – что Грове рассчитывал, что будет играть роль Лаэрта, а Шекспир отдал эту роль Гелю!..

– Ах ты дерзкий мальчишка! – крикнул Грове. – Если бы я не боялся испортить твой грим, я бы научил тебя разговаривать со старшими. Я бы мог играть Лаэрта, но этот…

Он запнулся, но седобородый актер, игравший Полония, кончил за него:

– Но этот молодой человек получил роль, потому что рассчитывать на вас невозможно: вы могли напиться так, что не были бы в состоянии играть.

– Что касается этого, – подхватил Грове, – то вот сей господин засидится в таверне, наверное, позже меня и будет кричать громче меня до самого рассвета.

Мерриот ничего не ответил на последнюю дерзость. Грове тоже молча отошел в угол комнаты. Полоний перешел к другой группе актеров, а Офелия отправилась смотреть, как надевают роскошное платье на актера, которому предстояло играть роль Озрика. Предоставленный теперь своим думам, Лаэрт задумчиво крутил свои фальшивые усы и обдумывал дерзости, которые наговорил ему бывший сапожник. И чем больше он думал об этом и чем больше сознавал, что не нашелся что ответить ему, тем в большую ярость он приходил. Гнев его, однако, послужил прекрасным средством от беспокойства, которое только что владело им. Он так глубоко задумался над всем этим, что даже не следил за тем, что происходило на сцене, и поэтому невольно вздрогнул, когда вдруг Шекспир схватил его за левый рукав и повлек ко входу на сцену, говоря:

– Что с тобой, Гарри? Тебя ведь ждут на сцене!

Проснувшись будто ото сна и видя, что Бёрбедж и другие уже на сцене, он бросился тоже туда и так внезапно очутился вдруг перед королем Клавдием и Бёрбеджом, что последний с негодованием взглянул на него, чем еще больше увеличил его смущение. Бедный Гель стоял неподвижно, уставившись взглядом на вывешенный плакат, на котором значилось, что сцена изображает комнату во дворце Эльсинор. Публика волновалась и перешептывалась во время длинного монолога короля. Гель вообразил, что смущение его замечено в театре, и так перепугался, что отступил шаг назад и наступил прямо на ногу одному из аристократов, толпившихся тут же, на сцене; тот сердито вскрикнул. Чувствуя, что надо что-нибудь предпринять, чтобы наконец овладеть собою, Гель вспомнил, что, рассердившись на Грове, он забыл всякий страх, и поэтому опять постарался возобновить в своей памяти сцену, происшедшую в актерской. Он так глубоко задумался, что чуть не подскочил от испуга, когда вдруг заметил, что на сцене водворилось глубокое молчание, и увидел, что все актеры с удивлением смотрели на него.

– Что тебе надо, Лаэрт? – в третий раз уже спрашивал его король.

Гель, видя, что его спрашивают уже не в первый раз, открыл рот, чтобы ответить, и тут только заметил, что совершенно забыл первые слова своей роли. Страшно смущенный, он невольно взглянул на дверь, ведшую за кулисы, и встретился с глазами Шекспира, стоявшего так, чтобы видеть оттуда все, что происходит на сцене. Скорее удивленный, чем негодующий, он прошептал ему вполголоса первые слова его роли, и Гель, точно воскресший из мертвых, сразу пришел в себя и начал свой монолог. Публика, молчавшая только при самом начале действия и при появлении Духа отца Гамлета, опять заволновалась и стала разговаривать довольно громко до тех пор пока наконец не заговорил сам принц Гамлет.

Когда Гель вышел опять за кулисы вместе с королем и придворными, он подошел тотчас же к Шекспиру и извинился перед ним за свою рассеянность; тот спокойно ответил ему:

– Вздор, Гель, с кем из нас это не случалось в свое время!

Насмешливая улыбка Грове, конечно, не способствовала спокойствию Геля, пока он стоял за кулисами, выжидая опять время своего выхода на сцену.

Он горько упрекал себя за то, что чуть не испортил всей пьесы Шекспира, своего благодетеля, который доверил ему ответственную роль Лаэрта. Глубоко опечаленный, он вернулся затем на сцену вместе с Офелией и Полонием.

Сцена эта прошла так хорошо, что Гель совсем было приободрился, но в ту минуту, как он говорил свои последние слова, обращаясь к Полонию, он совершенно нечаянно взглянул через целый ряд голов на ложи и там увидел личико, заставившее его широко раскрыть глаза от удивления и остаться стоять с открытым ртом.

Личико это принадлежало, конечно, женщине, он никогда не видал его раньше, иначе бы, конечно, сразу узнал его. Он и теперь бы не увидал его, но молодая девушка сняла маску, под которой ей стало, вероятно, слишком душно. Она, по-видимому, совсем не беспокоилась о том, что могут подумать, увидев ее без маски в театре. Лицо ее поражало своим гордым и энергичным выражением; казалось, что под прелестным женским обликом скрывается огненный, гордый характер юноши. Волосы и глаза у нее были темные, кожа поражала белизною и свежестью, лоб был невысокий, подбородок твердый и энергичный, но в то же время очаровательного очертания. Одним словом, это была форменная красавица, иначе, конечно, Мерриот не был бы так поражен при виде ее. Подбородок ее утопал в батистовых брыжах, платье было из темной материи с бархатными полосами и тесно облегало стройную, изящную фигурку. Рукава – с разрезами, но в то же время очень пышные – не скрывали дивных форм ее рук; на вид ей можно было дать не более двадцати двух лет.

Рядом с этим дивным созданием сидел пожилой, роскошно одетый господин, крепко уснувший на своем стуле, а дальше в ложе виднелась еще дама в маске; она откинулась как можно дальше назад, чтобы ее не видели. Во дворе, около самой ложи, стоял стройный смуглый юноша в зеленом платье, которое носили обыкновенно пажи великосветских дам.

Конечно, всех этих подробностей Лаэрт не мог заметить сразу, он видел только девушку и был настолько поражен ее красотой, что последние слова свои произнес таким равнодушным голосом, что ближайшие зрители расхохотались: настолько был велик контраст между этим тоном и тем пылом, с которым он только что говорил. Полоний и Офелия, удивленные резким переходом, невольно тоже посмотрели в ту сторону, куда смотрел Лаэрт. Он в эту минуту с большим чувством произнес «прощай», относившееся по ходу действия к Офелии, но на самом деле он сказал это слово, обращаясь к прелестной незнакомке. Он с такой неохотой покидал сцену, что Полоний, которому теперь предстояло говорить в отсутствие Лаэрта, сердито крикнул ему вполголоса: «Убирайся к черту!», что заставило покатиться со смеху сидевших около сцены щеголей.

При виде Шекспира, говорившего о чем-то с Горацио около входа на сцену, Мерриот почувствовал опять угрызение совести, но ненадолго; воспоминание о чудном видении в ложе затмило собой все, он даже забыл о своей ссоре с Грове. Гель охотно бы пошел теперь на балкон, находившийся на заднем плане сцены, куда обыкновенно уходили все актеры, не занятые в пьесе, и откуда он мог бы прекрасно видеть даму, пленившую его сердце, но как раз сегодня этот балкон должен был служить площадкой около замка, где сходятся Гамлет и Дух его отца.

Услужливое воображение рисовало уже Гелю счастливую перспективу, будто красавица эта тоже влюбилась в него, и он совершенно не следил за тем, что происходило на сцене, пока наконец не раздался торжественный голос Духа – Шекспира, говорившего на сцене и водворившего сразу молчание в зрительном зале с первых же своих слов.

Во втором акте Гель должен был переменить платье и играть роль одного из придворных на сцене. Как только он вышел из-за кулис, он первым долгом взглянул на свою красавицу, но, увы, она снова надела черную бархатную маску.

Вернувшись в актерскую, он должен был приклеить себе теперь седую бороду, чтобы изображать престарелого царедворца в сцене, где давалось театральное представление, устроенное Гамлетом. Важно выступая в свите короля под звуки труб и барабанов, он снова увидел, что красавица его все еще в маске. Но на этот раз он не мог смотреть на нее, так как должен был смотреть то на короля и королеву, то на мимических актеров в глубине сцены.

Когда окончилась эта сцена и актеры очутились за кулисами, они невольно стали обмениваться впечатлениями. Один заметил:

– Публике, по-видимому, понравилось наше представление; как она кричала, когда король бросился бежать в ужасе!

– Ну, шум еще ничего не значит, – возразил другой, – гораздо важнее то, что все они притихли и слушали почти всю сцену молча; небось когда играли Гамлета – Тома Кида, наверное, этого не было.

– Посмотрим, удастся ли еще конец, – заметил тихо Шекспир, но на лице его играла довольная улыбка.

Гель Мерриот нацепил опять свои усы и облекся в одежду Лаэрта с твердым намерением способствовать успеху пьесы. Следующая затем сцена, где он должен был потребовать от короля удовлетворения за смерть отца, узнать о том, что сестра его сошла с ума, – эта сцена должна была дать ему возможность доказать Шекспиру, что не ошибся, выбрав его для такой ответственной роли; она должна была послужить первым шагом к блестящей карьере, которая дала бы ему возможность встать на одну доску с богатой аристократкой. Может быть, она принадлежала к числу тех, которые пользовались привилегией присутствовать на рождественских придворных представлениях. Если бы ему удалось заслужить ее внимание в первый же раз, как актеры обер-гофмейстера будут играть при дворе, и составить себе такое же состояние, как Аллейн и другие актеры, он смело мог бы рассчитывать на то, что будет ей равен по богатству и происхождению. Все это промелькнуло в его голове как молния.

Он стоял, погруженный в раздумье, в углу актерской и, подобно Бёрбеджу, старался сосредоточиться на своей роли, отгоняя актеров, подходивших к нему поболтать. Везде раздавались шутки и смех, слышались разговоры, все сидели на столах, стульях и креслах и даже на шкафах, так как все это было приготовлено для предстоящей сцены; в те времена в театре употреблялись не только костюмы и грим, но также декорации и обстановка. Наконец настала минута выхода на сцену. Гель был совершенно готов и вошел в свою роль; когда он услышал реплику, вызывавшую его на сцену, он быстро выскочил из-за кулис и с таким жаром воскликнул: «Где король?» – что публика примолкла, даже все сидевшие около сцены франты на минуту прекратили свой разговор.

Приказав своим датчанам отойти немного назад, Гель снова обернулся к королю и бросил быстрый взгляд на интересовавшую его ложу: она была пуста. Ему показалось, что пол уходит у него из-под ног. В ту же секунду интонация голоса его совершенно изменилась, и он снова монотонно и машинально продолжал свой монолог, обращенный к королю. Он все еще время от времени посматривал на пустую ложу, чтобы убедиться, что глаза не обманывают его, но там не было больше ни его красавицы, ни другой дамы в маске, ни спящего мужчины, ни пажа в зеленом платье. Гелю показалось, что в театре вдруг стало темно, хотя по-прежнему свет лился в окна.

Почти совершенно не понимая, что он делает, Гель кое-как окончил эту сцену и другую, следующую за ней, очень длинную и неинтересную. Он вышел как в тумане в актерскую и сел на стул в глубоком раздумье. «Разве жизнь утратила для тебя всякую прелесть?» – послышался вдруг голос Шекспира, верно угадавшего настроение своего протеже. Он говорил это полунасмешливо, полусострадательно. При этих словах Гель почувствовал раскаяние: он обманул доверие своего патрона и почти провалил его пьесу. Поэтому он сказал совсем невпопад:

– Простите меня, я постараюсь исправиться в последнем акте.

И он встал с места с твердым намерением действительно взять себя в руки. Ведь, может быть, та девушка и ее спутники только перешли в другую ложу или же ушли на время и снова затем вернутся в театр. К тому же с его стороны было очень глупо пренебрегать единственным средством когда-либо сравняться с ней богатством, и надо было принять во внимание злорадство, светившееся в лице Джильберта Грове.

Теперь ему предстояла сцена встречи с Гамлетом на кладбище. Стараясь уверить себя, что очаровавшая его девушка смотрит из какого-то неизвестного ему места, он играл с таким жаром, что, когда вышел за кулисы после этой сцены, сам Бёрбедж приветствовал его восклицанием:

– Прекрасно сыграно, сэр!

– Недурно сыграно, – подтвердил и Полоний, а Офелия, скинувшая свое женское платье и оставшаяся в мужской куртке, воскликнула с торжеством:

– Посмотрите, какое кислое выражение лица у Джильберта!

Но Мерриот был настолько благороден, что не стал радоваться унижению своего врага, а обрадовался тому, что Шекспир самолично поблагодарил его за игру. Затем он отошел немного в сторону и стал упражняться со своей рапирой, приготовляясь к сцене поединка.

Отчасти благодаря именно его умению обращаться с рапирой Шекспир и поручил ему играть роль Лаэрта; будучи сам дворянин от рождения, Гель прекрасно владел этим благородным оружием, заменившим везде мечи и щиты. Будучи еще в Оксфорде, при жизни своих родителей, когда процесс, затеянный Беркширской ветвью его фамилии, еще не лишил его крова и не заставил бежать в Лондон, чтобы найти какие-нибудь средства к существованию, он каждый день упражнялся в фехтовании под руководством всевозможных учителей. В Лондоне он научился в этом отношении всему, что могли ему дать нового французы в изгнании, воевавшие когда-то во Фландрии и в Испании. В искусстве владеть рапирой он не знал себе соперников, и хотя в сцене поединка в «Гамлете» все движения были уже заранее заучены, все же требовалось немало умения и искусства, чтобы выполнить их безукоризненно. В те времена, когда почти каждый человек умел владеть тем или другим оружием, поединок сам по себе имел для всех огромный интерес.

Публика была настроена очень нервно, напряжение ее достигло высшей степени, как и должно быть всегда в пятом акте, перед концом пьесы. Все мужчины: солдаты, ученые, приказчики, лорды – принимали живое участие в происходившем на сцене поединке и поощряли сражавшихся восклицаниями и советами. Симпатия всех была, конечно, на стороне Гамлета, но для всех было ясно, что Лаэрт несравненно лучше владеет оружием и только по необходимости оставляет победу за ним. Благородная манера, с которой Лаэрт признал себя побежденным, совершенно наэлектризовала публику и расположила ее в пользу этого актера. Во время поединка, когда Лаэрт сделал движение, которое должно было на самом деле обязательно ранить Гамлета, из публики вдруг раздался громкий голос:

– Я знал, что удар этот будет нанесен, Мерриот! Это я, Кит Боттль!

Когда Лаэрт наконец сознался в измене и просил прощения у Гамлета, все положительно были на стороне Геля: так хорошо он фехтовал и с таким жаром играл свою роль. Когда спектакль кончился, он был настроен так же радостно, как и все остальные актеры, обменивавшиеся оживленными замечаниями и спешившие переменить свои богатые одежды на обычный костюм.

– Пойдем с нами к «Соколу» выпить бокала два пива, а затем в «Морскую деву» поужинать, – сказал Шекспир Гелю, когда спустя некоторое время после окончания спектакля тот вышел из театра в довольно поношенном платье коричневого шелка и бархата. Шекспира сопровождали Геминдж, Слай, Конделль и Флетчер, который был директором этой труппы. Все шестеро быстро направились через поле в таверну, кутаясь в свои короткие плащи, защищавшие их от ветра. Таверна «Сокол» лежала на западном берегу и отделялась от реки только небольшим садиком; когда актеры подошли к ней, из дверей ее вышла группа аристократов, направлявшихся к лодке, чтобы переехать в другую часть города.

– Подождите немного, – быстро заметил Флетчер, – может быть, нам удастся услышать отзыв о сегодняшней пьесе. Лорд Эджбюри – лучший знаток в этом деле во всей Англии.

Актеры отошли немного в сторону и сделали вид, будто читают афишу.

– Конечно, эта пьеса захватывает внимание, – говорил лорд Эджбюри своим спутникам, – но в общем это – чепуха. Может быть, пьеса продержится неделю, так как заключает в себе аллегорию на современные темы, но не дольше, будущности она не имеет.

– Большое спасибо и за это, – тихо заметил Слай своим товарищам, – все же он оказался щедрее Грове: тот дал всего три дня, этот дает неделю. Плюнем на всех этих пророков и зайдем в таверну.

Лорд Эджбюри и Джиль Грове, вы живы и до сих пор! На всяком первом представлении всегда находятся подобные вам, но на этот раз вы немножко ошиблись: вместо трех дней или недели вам следовало сказать, по крайней мере, триста лет, если не более; конечно, это немного в сравнении с вечностью, но для человеческой жизни этого вполне достаточно.

Глава II. В тавернах

Чтобы не останавливаться впоследствии на отдельных описаниях господствовавших тогда мод, существовавших тогда улиц, домов и тому подобных вещей, мы скажем здесь вкратце, что дело происходило в 1601 году, в сорок второй год царствования Елизаветы, и положение дел было следующее. Англия находилась в первом периоде небывалого в мире возрождения; неизвестные до сих пор комфорт и роскошь, новые мысли, новые способы удовольствий положительно придали всем англичанам какую-то лихорадочную страсть жить как можно веселее; мужчины носили бороды самых разнообразных фасонов, блестящие куртки и шелковые штаны до колен, брыжи, бархатные плащи, украшенные кружевами, и шляпы с перьями; женщины носили высокие узкие корсажи и пышные рукава, платья спереди были все с разрезами, чтобы видны были нижние юбки; многие женщины красились и носили фальшивые волосы; одежды как мужчин, так и женщин сверкали драгоценными камнями, серебром и золотом; лондонцы в те времена считались наиболее богато одетыми людьми во всем мире. Дома в Лондоне были деревянные, но оштукатуренные и с разными шпицами; построены они были таким образом, что верхние этажи выступали вперед и затемняли нижние, а также и узкие длинные улицы; разодетая публика на этих улицах разнообразилась еще бесчисленным множеством иностранцев, стекавшихся сюда со всех сторон; кареты, хотя и недавно введенные в употребление, изобиловали на улицах наравне с телегами и повозками; серые церкви и разоренные монастыри, епископские дворцы и дома дворян с различными украшениями и башнями встречались повсюду в самом городе и его окрестностях; католики иногда подвергались теперь такому же преследованию, как когда-то протестанты; было там и множество гордых, могущественных лордов, теперь все они стекались в Лондон и жили в великолепных дворцах на набережной или в окрестностях, вместо того чтобы ютиться в своих отдаленных замках, как было раньше; драчливые работники в шерстяных шапочках и кожаных куртках так же легко воспринимали всякую мнимую или настоящую обиду, как и их господа; первые «расплачивались» за них ножами, вторые употребляли для этого рапиры с золотыми или серебряными рукоятками; все таверны кишели бородатыми солдатами, побывавшими во Фландрии и Испании и изощрявшимися в разного рода ругательствах; находилось множество охотников послушать разные хвастливые рассказы моряков, побывавших под командою Дрейка или Ралея у испанских берегов; табак в то время только входил в употребление, но курение прививалось быстро и сильно афишировалось; все сословия верили еще в духов и ведьм, и находилось только несколько атеистов, вроде Кита Марло и Вальтера Ралея, не веривших в них; не укрощенная еще Англия продолжала веселиться, по-прежнему устраивая народные спектакли и празднества, танцуя прежние веселые и характерные танцы, хотя пуританство уже начинало кое-где явно проявлять свое влияние; и наконец последняя новость: только что совершившаяся казнь беспокойного герцога Эссекского и знаменитый процесс против его единомышленников, заключенных в тюрьму.

Прежде чем войти в таверну «Сокол», Мерриот еще раз быстро оглянулся кругом, как бы надеясь увидеть где-нибудь очаровавшую его красавицу, которая, может быть, еще находилась поблизости от театра. Но публика, переполнявшая театр, разбрелась уже во все стороны, и здесь, на берегу Темзы, виднелись только женщины, стоявшие гораздо ниже ее общественного положения. Гель вздохнул и последовал за своими спутниками в таверну.

Они прошли через общий зал, чтобы попасть в комнату, где они могли сидеть одни, без посторонних; вдруг к ним подошел высокого роста человек с черной бородой, с грубыми и резкими чертами лица, средних лет, одетый в старую, засаленную куртку красного цвета и коричневые бархатные штаны до колен, с жалкими остатками широкополой шляпы на голове, с длинным мечом и кинжалом, висевшими у него за поясом. Башмаки его были в таком состоянии, что почти не заслуживали больше этого названия, а шерстяной коричневый плащ имел вид рваной тряпки. Лицо его было пасмурно и задумчиво, но, как только он увидел актеров, он сразу напустил на себя вид развязного человека, которому очень везет в жизни.

– «Актеры идут сюда, милорд», – произнес он напыщенно слова пьесы. – Недурная трагедия, мастер Шекспир, очень недурная! Прямо даже превосходная!

– Несмотря на то что ты сделал все со своей стороны, чтобы испортить ее, крикнув на весь театр во время поединка, Кит Боттль, – заметил Виль Слай.

– Капитан Боттль, прошу вас это помнить, милостивый государь, – ответил ему Боттль, принимая важный вид, – так, по крайней мере, меня звали в то время, как я унес с поля сражения сэра Филиппа Сиднея и вел свою команду за лордом Эссексом при Кадисе.

– Как же ты поживаешь, капитан Кит? – спросил Шекспир, и в голосе его прозвучала грустная нотка.

– Прекрасно, как всегда, – ответил Кит, – марширую вот под эту музыку.

Он вынул кошель и потряс им в воздухе, чтобы заставить зазвенеть монеты.

Пропустив вперед всех актеров, Кит дернул за рукав Мерриота, проходившего последним. Когда они очутились вдвоем в отдаленном углу комнаты, Боттль сразу изменил тон и сказал:

– Нет ли у тебя лишнего шиллинга или двух? Только до завтрашнего дня, клянусь тебе в этом. Я знаю, что получу сегодня деньги. Мне нужно только иметь шиллинг или два, чтобы начать игру в кости. Я знаю, что сегодня чертовски везет мне. Видишь ли, в чем дело, юноша, я не могу солгать тебе – обстоятельства мои плохи: я не ел со вчерашнего дня.

– Как так, но что же у тебя звенело в кошельке? – спросил с удивлением Гель.

– Это – дело другое. Неужели ты думаешь, не в обиду тебе будь сказано, что я выкажу свою бедность перед актерами? – Говоря это, старый воин открыл свой кошель и показал в нем несколько медных колечек от старой цепочки. – Когда у тебя нет ни одной монеты, пусть они звенят как можно громче у тебя в кармане; это полезно во многих отношениях, милый юноша.

– Но если тебе даже пообедать не на что, – сказал Гель, – каким образом ты попал в игорную комнату?

– Ах, это пустяки, – ответил, немного смутившись, Боттль. – Видишь ли, когда происходит борьба между телом и духом, победить должен всегда последний, ведь шестью пенсами я не мог удовлетворить и то и другое. Я долго колебался и думал, что лучше: съесть мяса и выпить пива или же посмотреть, не повезет ли мне в игре? Ты ведь знаешь Кита Боттля: хотя он участвовал в сражениях и перерезал немало испанских глоток и хотя он любил и мясо и пиво, но потребности ума для него всего дороже.

Тронутый при мысли, что голодный воин пожертвовал последними шестью пенсами, только бы попытать счастья в игре, Гель сейчас же полез к себе в карман, достал все, что у него оставалось от жалованья за последнюю неделю, около пяти шиллингов в общем, и отдал два с половиной шиллинга Боттлю, говоря:

– Я могу дать тебе половину только, Кит, остальные я должен отдать человеку, у которого занимал как-то раньше.

– Нет, юноша, – воскликнул Кит, быстро оглядевшись кругом, чтобы убедиться, что никто из присутствующих не видит их сделку, – я вовсе не желаю тебя грабить, я возьму два шиллинга, и ни одного пенса больше! У тебя золотое сердце, юноша, завтра я отдам тебе деньги, хотя бы для этого пришлось заложить свой меч. Завтра отдам, верь старому солдату Боттлю!

И, гордо выпрямившись, старый капитан, достигший своей цели, исчез из виду. Мерриот прошел в комнату, где уже сидели актеры. Бокал вина с Канарских островов уже стоял на столе и ждал его.

– Ну что, Гель, – воскликнул Слай, – кажется, Боттль посвятил тебя в какую-то государственную тайну?

– Люблю я этого старого бродягу, – ответил Гель, избегая прямого ответа. – Ведь он главным образом и обучил меня фехтовальному искусству. Он в душе солдат, и, кроме того, в нем масса самолюбия, что резко отличает его от других бродяг.

– Мне кажется, дела его плохи, – заметил Флетчер, – несмотря на то что он звенел своими монетами. Я видел сегодня, как он бродил вокруг театра, с завистью посматривая на сидящих в нем; он, казалось, стоял и ждал, не подойдет ли кто-нибудь из его друзей, чтобы заплатить за него за вход. Я позволил ему войти даром. Вы бы видели, как он обрадовался этому!

– Я воображаю, наверное, лицо его сразу просветлело, – сказал Шекспир. – Вот если бы все так легко поддавались различным впечатлениям, как этот человек.

Гель улыбнулся при мысли, как ловко все же Боттль умеет пользоваться обстоятельствами и скрывать от других свои плохие денежные дела.

Когда Гель положил назад в карман свои последние три шиллинга, он вдруг нащупал в нем что-то волосатое; поспешно выдернув руку, он увидел, что это – седая борода, которую он надевал, когда играл престарелого лорда. Он вспомнил, что случайно поднял ее с пола, куда она как-то упала, и в рассеянности положил в карман, торопясь уйти из театра. Посмотрев на бороду, он сунул ее обратно в карман.

После того как вино обошло три раза всех кругом, актеры встали и вышли из таверны, чтобы покинуть район театров и пивных и отправиться в город; они предпочли это сделать пешком, чем ехать на лодках от самой таверны.

Они прошли целый ряд таверн, частных домов, мимо дворца епископа Вестминстерского и наконец завернули на улицу, носившую название «Длинная Южная дорога», потом повернули налево, на Лондонский мост, и пошли через него, причем им пришлось кричать друг другу, чтобы расслышать одному другого, настолько силен был шум воды. До гостиницы «Морская дева» было еще далеко, и поэтому Конделль предложил зайти еще куда-нибудь по дороге выпить бокал пива.

Войдя в первую встречную пивную, они вдруг наткнулись на капитана Боттля, сидевшего за столом. Визави сидел молодой человек в светлой атласной куртке, с красным бархатным плащом. Вид его был независимым и вызывающим. Они были заняты едой и игрой в кости в одно и то же время.

– Послушай, старый негодяй, ты, кажется, не можешь проглотить куска без того, чтобы не поиграть в кости?

– Это – самая невинная игра, сэр, – заметил Кит, стараясь скрыть от своего товарища неудовольствие, отразившееся на его лице. – Ведь я играю без всякого риска, проигрываю каких-нибудь шесть пенсов, не больше.

И он продолжал свою игру, ясно выражая этим, что вовсе не желает, чтобы ему мешали.

– Да, это верно: капитан Воттль играет всегда без всякого риска, – сказал Конделль.

– Это значит, что я как-то обыграл его, – конфиденциальным шепотом заметил Боттль юноше, с которым играл. – Да, Конделль, я играю очень плохо, но все же обыграл вас несколько дней тому назад. Ну ничего, скоро счастье вернется к вам, и вы в свою очередь опустошите мой карман. – И, обращаясь опять к своему товарищу, он добавил: – Подождите меня немного, я должен переговорить с этими господами.

Кит встал и, подойдя к актерам, собрал их всех в кружок и тихо сказал:

– Послушайте, господа, не портите мне, пожалуйста, игры. К чему лишать денег того, кто нуждается в них? Этот глупец ведь положительно утопает в мешках с золотом, он начинен им. Он живет где-то в провинции, где считается первым богачом и щеголем, и приезжает в Лондон раз в год пожуировать и порастрясти здесь свой карман. Он раза два напьется до бесчувствия и затем наскандалит в тавернах, а потом возвращается к себе в провинцию и рассказывает целый год о своих подвигах здесь. Если я не возьму его денег, другой возьмет, может быть, похуже меня; его обдерут как липку и пустят чуть не голым домой.

– Хорошо, мы предоставим его тебе всецело, Кит, – сказал Шекспир, – делай с ним что хочешь, мы не станем рассказывать ему о твоих проделках. Пойдемте, господа. Эти напыщенные провинциальные дураки должны платить за свою глупость. Кит прав, он мог попасть в худшие руки.

Актеры прошли в другую комнату, только Гель остался позади и прошептал Киту на ухо:

– Я знал подобных господ еще до своего приезда в Лондон. Пощипли этого гуся, если сумеешь пустить в ход свои хитрости.

– Хитрости! – воскликнул Кит. – К чему употреблять это слово, придавая ему дурное значение? Ведь на войне дозволяется прибегать к хитростям. Ведь мы пользуемся там всяким случаем, только бы повредить своему врагу. Игра – та же война, и поэтому всякие хитрости и предосторожности здесь тоже позволительны. Да к тому же, если этот юноша пустит в ход свои хитрости, ведь я не буду за это на него в претензии. Следовательно, об этом и говорить нечего.

Сказав это, Кит, не упоминая о двух шиллингах, занятых им у Геля, хотя он уже и успел выиграть немало у провинциального простака, вернулся к своему партнеру, а Гель отправился в другую комнату к актерам.

Запах пирога и душистый аромат жареной рыбы так соблазнили всех проголодавшихся актеров, что они готовы были остаться в этой таверне, чтобы поужинать здесь, но Шекспир напомнил им, что Бёрбедж ждет их в гостинице «Морская дева». И поэтому спустя некоторое время они пошли опять дальше, значительно, однако, разгоряченные уже выпитым пивом, особенно Мерриот, который умудрился выпить больше, чем другие. Он стал вдруг сразу разговорчив и даже болтлив. Он говорил о только что сыгранной пьесе, о своей роли в ней и даже о прелестной девушке, которую он видел в театре; он так много говорил о ней, что она как живая представилась его умственному взору. Так они шли долго и наконец дошли до цели своего путешествия.

Актеры сразу прошли в приготовленную уже для них комнату. Камин ярко топился, в комнате было тепло и светло, посреди стоял большой дубовый стол и вокруг него несколько кресел, скамеек и стульев. Обои на стенах были еще новые, так как события, изображенные на них, – сцены из Испанской армады – произошли только лет двенадцать тому назад. Пока актеры рассаживались по местам, принесли еще зажженные свечи, и Геминдж отправился на кухню, чтобы заказать ужин, не подходящий к сезону (была весна) и доступный только немногим избранным. Он заказал почечную часть быка, каплуна, различные соусы и драчену с яблоками, а для тех, кто не ел этого, немного рыбы. Актеры сильно проголодались после представления и вовсе не были расположены питаться исключительно рыбой, хотя и был постный день. Хозяйка «Морской девы» смотрела на это сквозь пальцы и не видела ничего дурного в том, что они поедят немного мясного. После утомительной и долгой прогулки по свежему воздуху все актеры дружно потребовали подогретого хересу, и хозяин поспешил немедленно удовлетворить их требование.

– Времена изменились, – заметил Шекспир, вешая свой плащ, шляпу и короткую рапиру и садясь затем на стул с довольным видом, чтобы отдохнуть после тяжелого, утомительного дня. – Давно ли, бывало, нас всегда ждала здесь компания человек в двенадцать, чтобы весело отужинать с нами, когда мы возвращались после представлений.

– Странно, что Ралей не показывается, – сказал Слай, стоя у камина и протягивая озябшие руки к огню.

– Странно было бы, наоборот, если бы он решился прийти сюда после того, как он так явно выразил свою радость при виде казни герцога.

Говоривший эти слова Флетчер намекал на то, что Ралей смотрел из окна Тауэра на казнь своего соперника – герцога Эссекского.

– Но, во всяком случае, – сказал Шекспир, – хотя Ралей и был во вражде с герцогом, с нами он был дружен. Я уверен, что он заступился за нас при дворе в инциденте, который с нами произошел теперь. Но в то время как одни наши друзья томятся в заключении, другие держатся от нас подальше. Что касается нас, актеров, в нашей среде тоже возникли разные недоразумения и препирательства, и актеры враждуют теперь с писателями, и наоборот.

– Ты, вероятно, вспомнил о том, как прежде, бывало, наш смуглый Бен сидел с нами за этим столом? – спросил Слай.

– Да, и желал бы, чтобы он действительно сидел теперь с нами. Он, наверное, сидит теперь в таверне «Злой дух», там ему нечего бояться конкуренции с твоим остроумием, Виль.

– Да, нечего сказать, Бен Джонсон – действительно большой завистник! – воскликнул Лоренс Флетчер. – Я удивляюсь, Виль, что ты можешь еще вспоминать о нем. Когда ты предложил ему сыграть его пьесу в нашем театре, он поднял тебя на смех и осмеял в сатире, разыгранной потом в Блекфраерском театре. По-моему, плевать на него и его сатиры. – И, говоря это, Флетчер обратил все свое внимание на поданное ему жаркое.

– Нет, – возразил Шекспир, – его вообще не ценят по достоинству, и поэтому юмор его принял горький и обидный для других характер, – так киснет иногда вино в открытой бутылке, когда его никто не хочет пить.

– Во всяком случае, – воскликнул Мерриот, который разгорячился еще более от слишком частого употребления горячего, подсахаренного хереса, – что касается меня, то я скорее согласился бы терпеть все муки ада, чем стать неблагодарным по отношению к тебе, Шекспир!

– Ах, глупости, я не оказывал никаких благодеяний ни тебе, ни Бену Джонсону.

– Вот как! – воскликнул Мерриот, отрезая своим перочинным ножом кусок мяса и отправляя его в рот (вилки стали употребляться только десять лет спустя). – Открыть дверь своего дома человеку, которого только что выбросили из пивной, накормить его, когда у него не было денег, дать ему приют у себя, когда он не имел права даже рассчитывать на него, – по-твоему, это не благодеяние?

– Неужели ты находился в подобном состоянии, когда Шекспир принял тебя в нашу компанию? – спросил с удивлением Флетчер.

– Да, если еще не в худшем. Разве Шекспир никогда не говорил вам об этом?

– Нет, он говорил только, что ты дворянин и хочешь сделаться актером. Расскажи нам об этом, пожалуйста.

– Да, конечно, расскажи, как это случилось! – воскликнули и Геминдж с Конделлем, а Слай прибавил:

– Актеру сделаться дворянином на сцене немудрено, но дворянину сделаться актером – дело другое, этот вопрос давно уже интересовал меня.

– Хорошо, – сказал Гель, очень довольный, что может говорить теперь один за всех, – я расскажу вам, каким образом дворянин может сделаться еще кое-кем похуже, чем актером. Произошло это три года тому назад, когда я только что приехал в Лондон, было это в 1598 году. Вы все, вероятно, уже слышали от меня, как я потерял все свои имения благодаря жестокости законов и моих родственников. Когда мой кузен получил все мои владения, он был не прочь платить за меня, чтобы я мог посещать один из университетов. Но я вовсе не желал сделаться бедным ученым, так как дома вырос в богатстве и довольстве, как и подобает сыну дворянина. Я только знал по-латыни, умел играть на лютне, охотиться и прекрасно стрелял, а главным образом упражнялся в искусстве фехтования. Как раз в то время, когда для завершения моего образования я должен был отправиться в Италию, Германию и Францию, отец мой и мать умерли, и меня выгнали из моего родного дома, после чего, конечно, я не перестаю проклинать неправедные суды и жестоких и коварных родственников. Я бросил моему кузену в лицо деньги, которые он предлагал мне, и сказал, что, скорее, пусть меня повесят как вора, чем я соглашусь хоть что-либо принять от него. Все, чем я владел тогда, были моя лошадь, одежда, бывшая на мне, рапира и кинжал, а также маленький кошелек с несколькими кронами в нем. У меня во всем мире тогда был только один друг, на которого я мог рассчитывать, и к нему-то я отправился. Это был католик, отец которого когда-то спас моего деда, протестанта, во времена королевы Марии, и я поехал к нему в надежде, что он не откажется оказать мне услугу и приютить меня. Хотя обыкновенно он жил в Париже, но на этот раз он был у себя дома в Гертфордшире, однако он ничего не мог сделать для меня, так как имение его было разорено и он сам собирался перебраться в те страны, где католики могут считать себя в безопасности. Он дал мне письмо к лорду Эссекскому, который, как и мой отец, любил его, несмотря на то что он был католик. Когда я прочел это письмо, я вообразил, что участь моя решена. Я ехал в Лондон с самыми радужными надеждами, в уверенности, что скоро займу высокий пост при помощи герцога. В день приезда в Лондон я так был поражен здешней роскошной жизнью, так увлекся всеми удовольствиями, что, раньше чем я успел добраться до герцога, кошелек мой оказался пуст, несмотря на то что в нем лежали только что полученные мною от продажи лошади деньги. Но я нисколько не беспокоился, я был уверен, что герцог сразу возьмет меня в дом, прочитав письмо своего друга. На следующее утро, когда я уже отправлялся в замок герцога, меня остановил какой-то малый в таверне и спросил, знаю ли я последние новости. Услыхав отрицательный ответ, он рассказал мне, в чем дело. Герцог накануне поссорился с королевой, повернулся к ней спиной и положил руку на эфес своей шпаги; впрочем, вы ведь знаете это всё, господа.

– Да, – ответил Слай, – королева за это отодрала его за уши. Спор произошел из-за вопроса касательно Ирландии.

– Герцог впал в немилость, – продолжал Гель, – его готовы были обвинить в государственной измене. Я так мало смыслил в придворных делах, что решил: мое письмо может только вовлечь меня в неприятности. Поэтому я сжег его тут же, в таверне, и стал раздумывать, что мне делать. Я поселился в дешевых номерах, заложил свое оружие, потом мой плащ, наконец и остальное платье, купив себе на время какие-то обноски на рынке. Я решил скорее умереть на улице, чем отправиться опять в Оксфордшир к моему кузену, и действительно конец мой, казалось, был уже близок. Однажды хозяин потребовал от меня денег за квартиру. Я был пьян и выругал его, а он взял и вышвырнул меня на улицу, хорошенько поколотив предварительно. Я был так разбит, что едва двигался, но все же потащился дальше, пока не упал где-то без сил, и тогда-то Шекспир, возвращаясь поздно ночью из таверны, наткнулся на меня, так как я лежал посреди дороги. Я не знаю, что побудило его остановиться и внимательно осмотреть меня. Но, во всяком случае, он не только осмотрел меня всего, но и повел к себе на квартиру, а затем предложил мне поступить в его труппу, от чего, конечно, я не мог отказаться, так как иначе должен был умереть от голода на улице. Нечего и говорить о том, как я был ему благодарен за это предложение.

– По стонам, которые ты испускал, я сразу догадался, что ты не простой бродяга, – заметил Шекспир.

Поздно вечером в «Морскую деву» пришел и Бёрбедж. Есть он не хотел, так как поужинал уже в другом месте, но выпить согласился с радостью. Вся комната теперь была наполнена табачным дымом, так как почти все актеры закурили свои трубки. Шекспир не курил.

Разговор зашел о новой пьесе, и Геминдж сказал, обращаясь к Шекспиру:

– Ведь этот принц Гамлет жил, кажется, двести лет тому назад? Теперь он возродился к новой жизни благодаря нам, не правда ли, Шекспир?

– Да, многие покойные короли или герои обязаны своим возрождением нам, несчастным писателям и актерам.

– А между тем мы, несчастные актеры, воскрешающие мертвых, первыми будем забыты. Кто еще будет помнить наши имена через триста лет?

– Почему же нет? – заметил Конделль. – Ведь если наши имена будут напечатаны в книгах, содержащих пьесы, которые мы играли, то они сохранятся для потомства.

– Ну, в таких книгах, которые печатаются теперь, вряд ли долго сохранятся наши имена, – сказал Слай, сам иногда писавший пьесы.

– Я, со своей стороны, вовсе не желал бы, чтобы пьесы, которые я написал, существовали слишком долго, – сказал Шекспир.

– Но подумай, Шекспир, ведь если бы кто-нибудь взялся напечатать все пьесы, написанные тобою, и в начале книги выставил бы наши имена, то есть имена актеров, исполнявших эти пьесы, ведь в таком случае и мы сделались бы небезызвестными потомству?

Шекспир ответил на это:

– Жалкая участь предстояла бы моим пьесам и вашим именам, напечатанным в начале их: толстые запыленные фолианты лежали бы где-нибудь в пыли в лавке, где никто не стал бы покупать их.

– А я, со своей стороны, уверен в том, – заметил вдруг Геминдж, – что твои книги никогда бы не завалялись в пыли, Шекспир, их стали бы читать всегда.

– Да, весьма возможно, что они не лежали бы в пыли, так как их употребили бы как оберточную бумагу, – смеясь ответил Шекспир. – Дик говорил, что книги могут сохраняться в продолжение трехсот лет, это верно, так как весьма древние книги сохранились до наших дней, но так как каждый век дает своих писателей, более умных и интересных, чем предыдущие, то кто же станет читать, скажем, в 1900 году, например, сочинения какого-то Вильяма Шекспира, его пьесы или, например, его поэмы, которые он обработал, однако, более старательно, даже чем пьесы?

– Конечно, странно было бы, – заметил Бёрбедж, – если бы, например, актера помнили только потому, что он играл когда-то в тех или других пьесах.

Он хотел прибавить, но потом подумал только про себя: «Вернее, пьесы Шекспира будут помнить, скорее всего, потому, что в них некогда участвовал такой-знаменитый актер, как Бёрбедж».

– Почему ты так молчалив, Гель Мерриот? – заметил Шекспир, обращаясь к своему юному другу и стараясь переменить разговор. – Ты смотришь на облако дыма от своей трубки, будто наблюдаешь в нем какие-то особенные видения.

– Да, конечно, я вижу в нем чудное видение, – оживленно заговорил Мерриот, очень довольный тем, что наконец-то он может высказаться. – Я жалею, что не обладаю твоим поэтическим талантом, иначе я описал бы его в стихах. Боже мой, какое лицо, глаза ее прожгли мою душу, купидон сыграл со мной плохую штуку!

– Ты разве успел влюбиться со вчерашнего дня? – спросил Шекспир.

– Я влюбился сегодня в четыре часа дня, – ответил Гель.

– Но в таком случае ты мог видеть ее только издали?

– Увидеть ее значило влюбиться в нее. Выпейте со мной за ее здоровье, господа, и за мою любовь.

– Если хочешь, мы выпьем даже за ее нос, за рот, за щеки, – сказал Слай, приводя в исполнение свои слова.

– Не воображай, что это – любовь, юноша, – сказал Флетчер. – Любовь зарождается не так быстро.

– Нет, это, может быть, и любовь, – заметил Шекспир. – Любовь похожа на пламя: одна искра – и огонь вспыхнет совершенно неожиданно. Если дело ограничится только этой искрой, то, конечно, огонь скоро потухнет, но если добавить топлива: новые встречи и взгляды, то пламя разрастется и превратится в божественный огонь, согревающий сердце и душу. Если топлива окажется чересчур много или слишком мало или поднимется противоположный ветер, то, конечно, пламя это погаснет. Искра воспламенила нашего Геля, но будет ли гореть пламя его любви или нет, это уже покажет будущее.

Гель объявил: если возможно погасить огонь в его груди, то только при помощи вина; все друзья его согласились с этим и потребовали другой бочонок вина. Гель пил больше всех, но чем больше он пил, тем яснее представлялась она его очам; ему казалось, что она незримо присутствует тут же, и он говорил все, услаждая себя мечтой, что она слышит каждое сказанное им слово.

Он не успел оглянуться, как актеры заговорили о том, что пора и по домам; за большинством из присутствующих пришли уже слуги, так как в те времена необходим был надежный эскорт, чтобы безопасно ходить по улицам Лондона в такой сравнительно поздний час. Но Гель, живший в одном доме с Шекспиром, вовсе не был еще расположен идти спать. Шекспир, хорошо знавший, что юноша сумеет в случае нужды постоять за себя, не препятствовал его желанию еще пображничать и тоже ушел домой; остались только Мерриот и Слай, который был еще не прочь выпить бутылочку-другую. Но наконец и Слай решил, что пора идти спать; так как он едва уже держался на ногах, Гель проводил его до дверей дома, где он жил, и затем, когда друг его исчез, он остался совершенно один среди пустынной узкой улицы, обдумывая, где бы найти себе компаньонов, чтобы весело провести остаток ночи.

Спать ему еще не хотелось, а между тем в кармане его не было теперь ни одного пенни, так как оставшиеся у него три шиллинга он уже давно спустил в «Морской деве»; оставалось теперь искать таверну, где бы ему поверили в долг; к сожалению, таковых было очень немного, и поэтому он отправился наобум искать счастья.

Покачиваясь и шатаясь, он прошел таким образом несколько улиц, не обращая внимания, куда идет, и только загибая за угол, когда доходил до конца улицы. Он шел медленно, не торопясь, и вдруг услышал за собой быстрые шаги, очевидно догонявшие его; он так же быстро спрятался за выступ стены и приготовил свой кинжал и рапиру. Из темноты вынырнули два подозрительных оборванца, внимательно осмотрели его при свете фонаря и, очевидно, решив, что на него не стоит тратить времени, прошли куда-то дальше.

Гель пошел уже дальше, тщетно поглядывая, не увидит ли он где-нибудь в тавернах свет; везде, однако, было уже темно, и он напрасно стучал в знакомые ему двери, никто не отворял ему. Наконец он дошел таким образом до таверны «Дьявол», где иногда засиживался до поздней ночи Бен Джонсон, тоже любивший бродить по ночам. При мысли об этом человеке Гелю вдруг страстно захотелось очутиться в его обществе, он забыл даже про его злые эпиграммы и сатиры, направленные на его благодетеля – Шекспира.

Долго стучал он в дверь таверны, и наконец слуга открыл ее. От него он узнал, что Джонсон действительно наверху, и послал сказать ему, что желает его видеть. Несколько минут спустя его впустили в таверну и провели в комнату, где сидел сам Джонсон, огромный некрасивый человек. Он сидел в большом кресле по одну сторону четырехугольного стола и разговаривал с группой господ в самых разнообразных костюмах и в разных стадиях опьянения. Он поздоровался с Гелем довольно приветливо, хотя и отеческим тоном, указал ему на стул рядом с собой и спросил, как поживает Шекспир. Несмотря на соперничество на литературном поприще, оба эти человека были связаны самой тесной дружбой и глубоко уважали друг друга. Появление Геля сразу заставило перевести разговор на сегодняшнее представление «Гамлета», которое видели многие из присутствующих.

Один из молодых людей, выпивших больше, чем следовало, стал насмешливо отзываться об этой пьесе. Гель горячо принялся возражать ему. Оба вытащили свои рапиры, и так как их разделял стол, Гель вскочил на него, чтобы скорее добраться до своего противника. Только быстрое вмешательство Джонсона, тоже вскочившего на стол и вставшего между двумя противниками, остановило кровопролитие. Но так как за молодого человека вступилось большинство присутствующих и в комнате поднялся такой шум, что прибежал сам хозяин, решено было выпроводить Мерриота из таверны. Несколько минут спустя он очутился опять один в темноте, на улице.

Тут только он заметил, что с ним нет рапиры, ее вырвали у него в пылу борьбы. Желая во что бы то ни стало вернуть свою рапиру, он принялся изо всех сил стучать рукояткою кинжала в дверь и кричать во все горло, чтобы ему возвратили его оружие, но на крики его никто не обращал внимания и дверь оставалась закрытой. Страшно обозленный, он бросился бежать по улицам в надежде найти какую-нибудь шайку воров или бродяг, которые помогли бы ему взломать двери таверны. Но вино, выпитое им в этот вечер, оказало свое действие теперь, и поэтому, когда он вдруг с разбегу наскочил на какого-то человека на улице, он был так ошеломлен этим, что даже забыл, зачем и куда он бежал.

– Что за черт! – крикнул ему встречный и потом, переменив вдруг тон, воскликнул: – Как, это ты, Мерриот? Вот приятная встреча! Возьми свои два шиллинга и никогда не смей говорить, что Кит Боттль не платит своих долгов. Я только что проводил своего юного друга до его квартиры, это лучшее, что я мог сделать для него. Но что ты делаешь тут, Мерриот? Пойдем-ка лучше со мной на улицу Тернбуль, там есть один домик, где всегда радостно приветствуют Кита Боттля. Последнее время, правда, я впал там в немилость, но в настоящее время в карманах у меня опять звенят деньги, и нас примут с распростертыми объятиями.

Обрадованный этой неожиданной встречей, Мерриот взял под руку капитана и отправился с ним на улицу Тернбуль. Кит постучал в дверь одного из домов несколько раз, прежде чем отозвались на его стук. Наконец во втором этаже открылось окно, и хриплый женский голос спросил, кто там стучит.

– Неужели ты не видишь по моему красному носу, что это Кит Боттль? – ответил капитан.

Женщина крикнула ему, чтобы он подождал минутку, и исчезла из окна.

– Вот видишь, юноша, – прошептал Кит, – для меня открыты двери даже и в самый поздний час ночи. По правде говоря, я немного боялся, что меня встретят не особенно ласково здесь, но, по-видимому, старые счеты забыты, и мы превесело проведем время.

Вдруг раздался плеск воды, к ногам обоих мужчин вылилась целая лужа помоев. В окне показались на минуту две поднятые руки и ушат, затем все это скрылось, и окно захлопнулось.

Боттль произнес проклятие и спросил Геля:

– Что, тебе попало на платье?

– Чуть было не попало, – ответил Гель улыбаясь. – Вот как тебя встречают радостно, Боттль!

Кит страшно рассердился и принялся стучать в дверь дома, осыпая ругательствами живущих в нем. Гель стал деятельно помогать ему. В скором времени послышались крики: «Воры! Помогите, защитите!» – и вся улица оживилась. Увидев, в чем дело, все эти люди бросились на Боттля и его товарища и принялись тузить их.

Вдруг раздался крик: «Полиция!» Гель, как-то хорошо познакомившийся однажды вечером с полицией за драку на улице, предпочел теперь обратиться в бегство. «Спасайся!» – крикнул он своему товарищу и бросился бежать сломя голову. Боттль, по-видимому, бежал за ним, так как он не переставал слышать его голос, кричавший какие-то ругательства.

Гель бежал довольно долго и вдруг остановился, так как заметил, что он совершенно один на улице; он повернул назад, но нигде не мог найти Кита. Тогда он опять пошел куда глаза глядят, все еще подыскивая себе компанию, чтобы выпить, и вдруг увидел вдали огонек: это была небольшая пивная, которая открывалась рано утром; он вошел в нее и приказал подать себе вина.

Хозяин, знавший его, удивился, увидев, что на нем нет ни шляпы, ни пиджака; он предложил ему простую шапчонку и куртку рабочего, так как было очень холодно и он мог легко простудиться в своем легком костюме. Гель послушно надел на себя куртку и нахлобучил шапчонку. Он с удовольствием пил свое вино и только сожалел о том, что нет подходящей компании; все ночные посетители давно разошлись по домам, и могли явиться сюда только ранние утренние гости. В эту минуту в пивную вошли несколько рабочих, одетых в простые блузы, с инструментами за плечами; это были, по-видимому, плотники; они спросили себе пива и велели подавать его скорее, так как торопились на работу, но Гелю понравилось их общество, и, не желая так скоро отпускать их, он предложил им выпить на его счет, так как в кармане у него были деньги, возвращенные ему Боттлем. Когда наконец они опять собрались идти дальше, Гелю стало так жаль расставаться с ними, что он пошел за ними и все время уговаривал их зайти еще куда-нибудь выпить по стаканчику пива, но они, весело перемигиваясь между собою, уверяли его, что выпьют все вместе, когда дойдут до цели своего путешествия. Они повели его, бережно поддерживая с двух сторон. И хотя он был почти мертвецки пьян, он все же заметил, что шли они очень долго, пока наконец не пришли к каким-то огромным воротам, где их спросил о чем-то, по-видимому, сторож; затем они прошли дальше и очутились в саду. Тут плотники вдруг остановились и стали совещаться между собою. Они теперь испугались, что привели с собой чужого человека, выдав его тоже за рабочего, и решили поскорее отделаться от него, чтобы снять с себя всякую ответственность. Они бережно опустили его на траву под кустик и быстро удалились в противоположную сторону, а он, очутившись на мягкой траве, сейчас же заснул крепким сном.

Когда он проснулся через несколько часов, не имея понятия о том, в чьем саду он находится и как попал сюда, он увидел вдруг прямо над собой довольно пожилую даму, стройную и высокую, с белокурыми волосами, с бледным лицом, с темными глазами и темными бровями; она смотрела на него с видимым удивлением. Одета она была чрезвычайно богато: в белое бархатное платье, с узкой талией и широкой юбкой, на плечи был накинут небольшой плащ, вытканный золотом и опушенный горностаем, на голове – остроконечная бархатная шляпа. Гель смотрел на нее и с удивлением спрашивал себя, где он видел ее раньше.

– Мадам, – сказал он хриплым голосом, – извините меня, я, кажется, попал нечаянно в ваш сад. Скажите мне, пожалуйста, где я?

Дама внимательно посмотрела ему прямо в лицо, потом просто ответила:

– Вы в саду Уайхоллского дворца. Кто вы такой?

Гель подавил крик удивления, готовый вырваться у него; теперь он понял, где он видел раньше эту даму. Он видел ее на представлении, которое давалось при дворе на Рождество. Он упал на колени, прямо к ее маленьким ногам, обутым в кожаные башмачки, украшенные лентами.

– Я самый верный и самый почтительный слуга вашего величества, – ответил он.

– Но что же вы тут делаете, черт вас возьми? – спросила его королева Елизавета.

Глава III. Королева и женщина

Хотя королева Елизавета очень часто посылала к черту своих дам и любимых придворных, она, однако, никогда не обращалась так с посторонними, как в настоящую минуту с Гелем. Побудило ее к этому не удивление при виде юноши, заснувшего в ее саду в куртке рабочего и шелковых штанах, которые носились только людьми из общества, точно так же, как и бархатный жилет. Она не боялась также, что это будет второй капитан Томас Лей, которого нашли как-то притаившимся во дворце около дверей ее спальни, дня два спустя после раскрытия заговора герцога Эссекского, и которого тогда тотчас же и казнили. Если бы при виде спящего юноши королеве пришла бы в голову мысль, что этот человек, притаившийся здесь, убийца, она поступила бы, конечно, в данном случае так же, как и тогда, когда во время Бебингтонского заговора она вдруг наткнулась в саду на одного из спрятавшихся там заговорщиков и, так как вблизи не было стражи, сумела только одним своим взглядом обратить его в бегство. Капитан ее стражи никогда в жизни не мог впоследствии забыть того выговора, который он получил от нее вследствие своей небрежности. В данном случае она была виновата во всем сама, так как капризным тоном приказала своей свите, состоявшей из придворных дам, пажей и стражи, остаться в парке, а сама отправилась сюда искать уединения. Все эти люди стояли не очень далеко, они не могли видеть ее, но по первому ее призыву готовы были ринуться ей на помощь. Она искала уединения и рассердилась при виде юноши, помешавшего ей.

«Да, черт возьми, что мне здесь было нужно?» – спросил себя невольно и Гель, беспомощно озираясь по сторонам.

– Я не знаю, как я попал сюда, – заговорил он нерешительно, – но со мною нередко случается, ваше величество, что я просыпаюсь в таком месте, куда вовсе не стремился попасть; дело в том, что я выпил вчера чересчур много.

Он поднес невольно руку к голове, как бы подтверждая этим свои слова, и затем с таким неподдельным изумлением взглянул на свою рабочую куртку, что королева не могла не поверить его искренности.

– Как вас зовут? – спросила королева, которая, по-видимому, имела особые причины расспрашивать этого юношу сама, вместо того чтобы сейчас же приказать арестовать его или отдать под стражу.

– Гарри Мерриот, ваше величество, придворный актер, но по рождению дворянин.

Елизавета сначала как будто нахмурилась, слыша, что имеет дело с актером, но потом вдруг улыбнулась: на ум ей, по-видимому, пришла какая-то светлая и приятная мысль.

– Но ведь если вы актер, вы, наверно, на стороне тех несчастных, которые участвовали в заговоре против меня? – спросила она, внимательно глядя ему в глаза.

– Я никогда не был их сторонником, ваше величество, клянусь в этом.

– Но лично вы расположены к ним?

– Некоторые из них были нам очень близки, и мы от души желали бы, чтобы они были оправданы, насколько это совместимо с преданностью вашему величеству и со счастием и благосостоянием Англии. Что касается меня, я готов пожертвовать жизнью, чтобы доказать вашему величеству, насколько я предан престолу и моей высокой повелительнице.

Гель говорил совершенно свободно, нисколько не смущаясь, так как королева держала себя тоже крайне просто и говорила совершенно спокойно, как с равным себе.

– Может быть, – сказала она полушутя, полусерьезно, – вам придется на деле доказать свою преданность мне и в то же время оказать услугу одному из ваших друзей. Если бы я могла довериться вам… Впрочем, нет, ваше присутствие здесь должно быть прежде объяснено как следует. Постарайтесь напрячь свою память и вспомнить, каким образом вы попали сюда. Это тем более необходимо, что вам, вероятно, известно, какая участь ждет тех людей, которые вдруг совершенно неожиданно появляются поблизости от королевских покоев.

Гель испугался, холод закрался в его душу.

– Если вы, ваше величество, хоть на секунду можете сомневаться в том, что сердце дворянина принадлежит вам всецело, умоляю вас позвать стражу, и пусть возьмут меня.

– Нет, – ответила Елизавета, тронутая его словами и поверившая в его искренность, – я говорила это не потому, что я так думаю, но потому, что другие могли бы это думать. Теперь, когда мне кажется, что я поняла вас, я решила дать вам поручение, которое может исполнить только такой человек, как вы, то есть человек, никому не известный при дворе и могущий исполнить мое поручение так, что никто не заподозрит, что оно исходит от меня. Я как раз думала о том, где бы мне найти такого человека, когда я увидела вас; и мое расположение духа было не особенно блестяще, как вы уже имели случай убедиться.

– Служить вашему величеству – величайшее для меня счастие, – живо заметил Гель. И действительно, он испытывал чувство глубокой преданности королеве, как и вся молодежь Англии.

– Но все же вы мне не объяснили, как вы попали в мой сад, – сказала королева.

– Я помню, что произошла ссора в одной из таверн, где я был, – сказал Гель задумчиво, стараясь припомнить все перипетии прошедшей ночи. – Затем я очутился на улице с капитаном Боттлем, тут произошел какой-то прискорбный случай, и затем я, кажется, заблудился и остался на улице совершенно один. Потом, я помню, я шел, поддерживаемый кем-то с двух сторон, и вдруг я, кажется, упал и потерял сознание. Что было дальше, не помню, впрочем, нет, почему-то мне кажется, что вот тот плотник на том конце сада каким-то образом замешан в происшествиях этой ночи.

Плотник действительно в эту минуту показался в конце аллеи, где стоял Мерриот с королевой; он намеревался приступить к исправлению решетки вокруг одного из боскетов.

Королева, которая, когда надо, могла быть самой церемонной из всех монархов в свете, теперь прямо приступила к делу: она слегка кашлянула и этим обратила на себя внимание рабочего. Он посмотрел на нее и упал на колени, узнав королеву. Та поманила его к себе. Он подполз на коленях и продолжал стоять так, пока королева не обратилась к нему. Гель стоял тоже на коленях, так как обыкновенно королева требовала, чтобы говорящие с ней находились в коленопреклоненном положении.

– Вы знаете этого молодого человека? – спросила Елизавета таким спокойным тоном, что невольно и плотник слегка ободрился и рассказал дрожащим голосом, как они пошутили с товарищами и провели этого господина в сад, а затем испугались сами того, что наделали, и бросили его, сонного, под кустом. Несчастный стал жалобно молить королеву простить его и не губить его ради жены и восьмерых детей. – Однако хороши у меня сторожа и стража вообще, – заметила королева, обращаясь к Гелю, – ведь, несмотря на вашу куртку, сразу видно, что вы не рабочий. Но, впрочем, может быть, все это к лучшему. – И, обращаясь к рабочему, она строго сделала ему выговор за неуместную шутку и, успокоив его обещанием, что простит его, если он сумеет молчать обо всем происшедшем, велела ему вернуться к своей работе и снова обратилась к Мерриоту со словами: – Мне кажется, что вы посланы мне самим небом, так как я, при всем желании, не могла бы найти более подходящего человека. Мне нужен именно такой человек, которого никто не знает при дворе и на которого никогда не падет подозрение в том, что я дала ему секретное поручение.

Гель в душе немного подивился тому, что королеве почему-то понадобился такой человек, но он, конечно, затаил эту мысль и сказал только, что действительно само небо послало его сюда, чтобы он имел счастие услужить своей королеве.

Что касается королевы, то она уже решила про себя, что употребит этого человека для своей цели. Она пришла в сад, где искала уединения, чтобы на свободе обдумать, где бы найти человека, которому она могла бы доверить свою тайну. Она решила рискнуть и довериться вполне тому впечатлению, которое произвел на нее этот юноша; ей казалось, что он предан ей и рыцарски оправдает ее доверие, исполнив поручение, хотя бы это стоило ему жизни. Делая вид, что колеблется, она этим нарочно усиливала его желание послужить ей, подчеркивая своей нерешительностью всю важность поручения, которое собиралась дать ему.

– Мне надо многое сказать вам, – начала она неуверенно, – а времени у меня немного. Я уже давно ушла от своей свиты, и там, вероятно, все удивляются тому, что я так долго мечтаю в одиночестве. Никто не должен знать, что я видела вас здесь и говорила с вами. Что касается этих плотников, я спокойна, что они не выдадут нас, так как я достаточно уже запугала этого беднягу, который теперь, наверное, ни жив ни мертв от страха. Теперь слушайте, что я вам скажу. Близкие мне советники случайно открыли, что в заговоре герцога Эссекского принимал участие и один близкий мне человек. Участие его столь значительно, что он поистине достоин казни. Он пока еще и не подозревает о том, что его предали. Сидит, вероятно, теперь у себя дома совершенно спокойно и не знает, что уже подписан указ о его аресте. Сегодня днем офицер, которому поручено произвести арест, отправляется в дорогу – в провинцию, где живет этот человек. Мне удалось отсрочить отъезд этого офицера на несколько часов, но это все, что я могу сделать.

– Отсрочить, ваше величество? – спросил Гель, думая, что он ослышался.

– Да, отсрочить, – совершенно спокойно повторила Елизавета, – я отсрочила этот арест, чтобы иметь время обдумать, как бы устроить так, чтобы этот человек успел скрыться раньше, чем его арестуют.

Она подождала немного, пока удивленный взор Геля не принял более вдумчивого и внимательного выражения, и продолжала так же спокойно:

– Вы удивляетесь тому, что я, которая может повелевать, стараюсь вдруг прибегнуть к тайне, чтобы достичь своего желания? Вы удивляетесь тому, что я хочу дать возможность несчастному бежать и в то же время считаю необходимым давать указ о его аресте? Не проще ли было прямо помиловать его? Вы не знаете того, мой юный друг, что иногда монарху приходится издавать указы или санкционировать то, чего в глубине души он никак не может одобрить.

Гель молча поклонился. Он ничего не понимал в делах государственных и мало интересовался ими. Он не понимал мотивов поведения королевы, но готов был беспрекословно повиноваться ей и исполнить всякое ее желание. Только впоследствии он понял, как обстояло дело.

Заговор, во главе которого стоял герцог Эссекский, был направлен не против самой личности королевы или ее власти, а против существующего правительства, от которого заговорщики надеялись избавиться, сделав королеву на время пленницей и руководя ее действиями по своему желанию. Что касается самой королевы, то они все были глубоко ей преданы. И как женщина она, собственно, лично не могла питать к этим заговорщикам какой-нибудь особенной вражды. Но единство и целость государства требовали, чтобы главные из заговорщиков были наказаны. Она с удовольствием помиловала бы своего любимца герцога Эссекского, если бы получила кольцо, которое он послал ей, чтобы напомнить данное ею когда-то обещание. Но так как она не получила этого кольца, она решила, что он слишком горд, чтобы просить помилования, и отдала приказ казнить его. Что касается его сообщников, то ко многим она была совершенно равнодушна, за другими же, наоборот, насчитывались старые вины, за которые они должны были теперь расплачиваться. Так, например, Соуптгемптону она не могла простить, что он женился и, кроме того, бывал часто причиной ссор между нею и герцогом Эссекским. Но кто же был тот таинственный незнакомец, о котором она говорила теперь Мерриоту?

Он принадлежал к числу тех счастливцев, которые вовремя уехали в свои имения и скрыли таким образом всякие следы своего участия в заговоре, однако имена их были все же известны совету, и решено было примерно наказать одного из них, чтобы напугать всех остальных. Выбор пал как раз на этого человека, так как, помимо того что он участвовал в заговоре, он был еще и католик.

Но дело в том, что Елизавета-женщина сохранила о нем лучшее воспоминание, чем Елизавета-королева. Правда, он не был в данном случае исключением, так как герцог Эссекский и другие разделяли с ним ту же честь, но он во многом отличался от них. Будучи католиком, он никогда не бывал при дворе. Много лет тому назад, как-то в марте, королева спаслась в его имении от грозы, которая застигла ее во время охоты. Она оставалась некоторое время в его доме, отыскивая для этого различные предлоги, а затем он сопровождал ее во время одного из ее путешествий. Но связь эта была окружена глубокой тайной. Окончилась она тоже не так, как другие, – внезапным разрывом или полным пресыщением; она была просто прервана и больше не возобновлялась. Таким образом, она сохранилась в памяти Елизаветы как что-то необыкновенно чистое и приятное, с годами воспоминание это принимало все более теплый оттенок и стало самым дорогим для ее сердца. Это была единственная чистая любовная поэма в ее жизни. Другие отличались бурными сценами и часто смешивались с самой обыкновенной прозой. Любовь эта могла служить темой для поэтического творчества, хотя бы и Эдмунда Спенсера. Она была тем дороже, что осталась для всех тайной. Никто никогда и не подозревал о ней, кроме молчаливого старого слуги и одной доверенной фрейлины: первый был теперь при смерти, вторая уже умерла.

Елизавете не хотелось осквернить эту поэму казнью, пока в ее силах было спасти этого человека. До сих пор она никогда не предлагала (а он никогда не просил ее) защитить его от нападок и неприятностей, которые сыпались на него со всех сторон за то, что он католик, и настолько отравляли ему жизнь на родине, что он большею частью жил во Франции. Но смерть – это другое дело. Ей была неприятна мысль, что он кончит свою жизнь на эшафоте, и хотя она больше не мечтала о том, чтобы когда-либо опять встретиться с ним, все же она не желала его смерти. Этот любимый ею когда-то человек имел еще одно преимущество перед другими ее любовниками – он так и остался холостым навсегда. Уже одно это обстоятельство в ее глазах ставило его неизмеримо выше герцога Эссекского или Соуптгемптона, так как те оба женились. Тот факт, что уже смерть герцога потрясла ее до глубины души, заставил ее призадуматься, перед тем как обречь на смертную казнь другого своего любимца.

Жертва, принесенная ею в первом случае, настолько возвысила ее в глазах всего света, так как показала, что она умеет приносить себя в жертву государству, что она не хотела показаться слабее, чем раньше. Больше, чем когда-либо прежде, ей именно хотелось доказать всем, что свои личные чувства она не принимает во внимание и готова жертвовать для блага отечества самыми близкими друзьями. Тот факт, что она, королева, стоящая во главе великого народа, победительница Великой Армады, была когда-то так слаба, что ясно выказывала перед всеми свои чувства, заставил ее именно теперь, когда имя ее должно было навсегда перейти в историю, следить за собою как можно строже. Отказать санкционированное решение совета, имевшего глубокое политическое основание и никаких политических оправданий, значило бы перед всеми сознаться в своей слабости. Между тем она вовсе не хотела профанировать чувство, которое со временем сделалось для нее святым, и еще менее хотела, чтобы все узнали и об этой ее слабости. Поэтому ей оставался один выход – спасти его, но таким образом, чтобы никто не догадался, что этим спасением он обязан именно ей.

Для своего спокойствия как женщины она должна была сделать все, чтобы арест этот не состоялся. Но для спасения репутации королевы она должна была действовать тайно, чтобы никто не догадался об этом. Правая рука королевы не должна была знать, что делает левая рука женщины, которая была этой королевой. Чтобы отсрочить хоть на несколько часов арест несчастного, она приказала соблюсти все формальности и привести в порядок все бумаги, необходимые для этой цели.

Ей нужен был человек отважный, ловкий, умеющий свято хранить доверенную ему тайну и в то же время никому не известный при дворе, чтобы в случае измены с его стороны никто не поверил бы ему, если б он стал уверять, что действовал по приказанию самой королевы; кроме того, этот человек должен был верить ей на слово, что только глубокие политические причины побуждают ее поступать так в данном случае: самолюбивая и гордая королева не хотела, чтобы даже хоть один смертный знал, что именно заставляет ее желать спасения тому, кого она же сама осудила на смерть.

– Я ищу такого человека, – говорила королева Гелю, – который должен действовать исключительно от себя, не упоминая никогда моего имени. Никто не должен даже предположить, что он действует по моему приказанию, и вследствие этого, конечно, он не может рассчитывать на благодарность с моей стороны, так как я могу поблагодарить его только мысленно.

– Подобная благодарность – высшее счастье на земле, – ответил Гель, до глубины сердца тронутый доверием королевы.

– Да, конечно, – ответила королева улыбаясь, – но ведь, кроме того, он не должен рассчитывать на помощь с моей стороны, даже если бы он из-за меня очутился в тюрьме или был бы осужден на смертную казнь. И если пытка вырвет у него признание, что он действовал по моему приказанию, то я скажу, что он нагло лжет, и отопрусь от того, что когда-либо видела его.

– Если ваше величество будете так милостивы, что позволите мне выполнить данное поручение, я могу поручиться своей честью, что буду молчалив как могила, – сказал Гель, все более воспламеняясь желанием оказать эту услугу королеве, так как она должна была быть вполне бескорыстной и в то же время небезопасной.

– Но вам придется уехать из Лондона, – сказала королева, этими словами давая понять, что выбор ее окончательно решен. – И вам придется подыскать какой-нибудь предлог, чтобы объяснить своим друзьям свой отъезд из столицы.

– Это очень легко сделать, – возразил Гель, – наша труппа на той неделе начинает свое турне. Я уеду под тем предлогом, что хочу немного опередить ее, тем более что мои роли легко может исполнить другой актер, по имени Грове.

– Даже тот человек, которого вы едете спасать, – продолжала королева нерешительно, – не должен ничего подозревать о том, кем именно вы посланы. Вы сделаете вид, будто узнали об аресте благодаря чьей-нибудь измене и заинтересованы в его спасении только потому, что принадлежите к партии герцога Эссекского.

Живет этот человек около Вельвина, в Гертфордшире, зовут его сэр Валентин Флитвуд.

Гель невольно вскрикнул от удивления.

– Ну, в таком случае, – сказал он, – я могу спокойно действовать от своего имени, так как он мой друг и даже мой благодетель: его отец спас когда-то жизнь моему деду. Мне незачем придумывать предлоги, чтобы спасти сэра Валентина, у меня довольно причин желать его спасения и без того. Я и не знал, что он вернулся в Англию.

– Вот и прекрасно, – заметила Елизавета, стараясь не показать, как она обрадовалась этой счастливой случайности. – Теперь слушайте, что вы должны сделать. Офицер, едущий арестовать его, выедет отсюда в три часа пополудни. Вы должны опередить его, приехать во Флитвуд, предупредить сэра Валентина о грозящей ему опасности, уговорить его бежать и всеми способами должны стараться, чтобы бегство это удалось и он спасся бы вовремя.

Гель поклонился. По лицу его видно было, что он испытывает чувство глубокого разочарования, так как миссия его была в высшей степени проста.

Королева улыбнулась.

– Вам кажется это слишком легкой задачей, – сказала она. – Стоит только быстро проехать расстояние от Лондона до Вельвина и оттуда в какой-нибудь порт. Но подумайте о том, что могут быть разного рода случайности. Представьте себе, что сэра Валентина как раз не окажется дома и вам придется разыскивать его, чтобы опередить офицера, едущего арестовать его. Может быть, он будет дома, но не захочет бежать, так как не поверит грозящей ему опасности, и вам придется уговаривать его и, может быть, даже увезти его силой, причем вы легко можете наткнуться на преследование со стороны моего офицера. Вы должны будете оказать тогда сопротивление, хотя бы это стоило вам жизни, а между тем ведь вам известно, что ожидает тех, кто противится официальной власти. Ведь вы, таким образом, сделаетесь таким же изменником родины, как и сам сэр Валентин. Помните: если вас возьмут, я не буду спасать вас; весьма вероятно, что я же сама отдам приказ казнить вас немедленно. Поэтому не относитесь так легко к этой задаче, помните о предстоящих вам опасностях и постарайтесь не попасть в руки правосудия. Может быть, вам потом, в свою очередь, придется спасаться бегством за границу и остаться жить там навсегда.

– Я исполню все ваши приказания в точности, ваше величество, но, умоляю, простите, что я должен все же упомянуть об одном обстоятельстве. Дело в том, что мне придется обзавестись лошадью, а я совершенно без денег.

– Слава богу, благодаря простой случайности я сегодня захватила с собой полный кошелек, выходя из дому! – воскликнула королева, отстегивая свою сумочку от пояса и передавая ее Гелю. – За последнее время мой кошелек вообще редко бывал полон. Высыпьте все эти золотые монеты в свой карман и оставьте мне только несколько штук, чтобы они звенели в кошельке.

Гель исполнил ее приказание, и королева снова повесила сумочку на пояс.

– Употребите эти деньги на спасение сэра Валентина, – продолжала она, – может быть, у него в данную минуту и не окажется необходимой суммы, а остальное оставьте у себя как вознаграждение за оказанную мне услугу. Конечно, этого немного, но, что делать, другим образом я не могу вознаградить вас. Может быть, конечно, если все обойдется благополучно, вы и найдете потом возможность когда-нибудь впоследствии появиться при дворе при других обстоятельствах, тогда, конечно, я не забуду, чем я обязана вам, и постараюсь уплатить свой долг по отношению к вам.

– Ваше доверие, ваше величество, лучшая для меня награда, – возразил Гель с жаром.

На это Елизавета только сказала:

– Пусть этот плотник выведет вас из сада таким же образом, как он привел вас сюда, а теперь не теряйте времени, и да благословит вас Бог.

Гель был на седьмом небе, так как королева милостиво протянула ему руку, к которой он прикоснулся губами, стоя все еще на коленях.

Это была прелестная, стройная рука, она такой оставалась до самой смерти королевы, и такою же помнил ее Гель до последних дней своей жизни. Не помня себя от восторга, он быстро поднялся и, пятясь, вышел из аллеи. Королева повернулась и быстро пошла по направлению к месту, где ждала ее свита.

В эту минуту он чувствовал только одно: что жизнь его отныне принадлежала одной королеве, а Елизавета думала о том, как милостиво было к ней небо, послав ей в самую критическую минуту такого неожиданного помощника в лице этого скромного и в то же время предприимчивого юноши, который готов был исполнить ее поручение, хотя бы это стоило ему жизни.

Когда Гель очутился снова на улице, он ясно почувствовал все последствия ночи, проведенной в саду в холодное мартовское время; голова его болела невыносимо благодаря выпитому накануне вину. Во время разговора с королевой он, конечно, не сознавал этого. Чтобы избавиться от неприятного ощущения, он зашел в первую попавшуюся таверну и там подкрепил свои силы горячим завтраком и стаканом вина.

Затем он зашел в таверну, где накануне оставил свою рапиру, и так как там сразу признали его, несмотря на его рабочую куртку, – обстоятельство, не вызвавшее ничьего удивления, так как всем давно известно было, что во время ночных похождений Гель Мерриот являлся и не в таких костюмах, – он получил свою рапиру без всяких разговоров и отправился затем по лавкам делать необходимые покупки. Некоторое время спустя на нем уже красовался новый коричневый бархатный камзол, темно-зеленый плащ, широкополая шляпа без пера и высокие сапоги, в голенищах которых почти совершенно исчезали его коричневые штаны.

Он в уме обдумал уже план предстоящего путешествия. Так как одному невозможно было справиться с разбойниками, если бы на него напали по дороге между Лондоном и Вельвином, он должен был прежде всего позаботиться о том, чтобы найти себе спутника и слугу. К счастью, путь его домой лежал как раз через рынок, где обыкновенно собирались все люди, остававшиеся без работы и ищущие ее, в каком бы виде она ни представлялась. Он быстро направился туда. Но не успел он войти на рынок с толпой, как вдруг издали увидел знакомое лицо и знакомый голос окрикнул его:

– Послушай, Гель, ты еще жив? Я думал, что ты погиб сегодня ночью от руки какого-нибудь негодяя, – говорил Кит Боттль, пробираясь к нему.

– Но ведь мы, кажется, сегодня ночью были оба вместе? – нерешительно заявил Гель, так как смутно помнил, что было ночью.

– Да, вместе, пока я не потерял тебя из виду. Да, горе мне, что нас разлучили, Гель; потом, когда я остался один, я присел на камни и заснул, а во сне кто-то украл мой кошелек, теперь у меня нет ни одного пенни.

И действительно, лицо Боттля было так грустно, что не могло быть сомнения относительно его денежных дел. Украли ли у него деньги или он их пропил и проиграл, но, во всяком случае, глаза его устремились на ту часть костюма Геля, где у него обыкновенно лежал кошелек.

– По моему мнению, Кит, лондонский воздух вреден для тебя, – заметил Гель, – тебе не мешает на несколько дней уехать отсюда в провинцию. Поедем со мной. Пожалуйста, не удивляйся моему предложению, у меня есть одно частное дело, и ты мне необходим. Тебе придется только ехать со мной, пить и есть ты будешь вволю, может быть, придется пустить в ход оружие, этого ты, конечно, не боишься, ну а по окончании дела, если останутся барыши, мы разделим их пополам. Согласен ты ехать со мной?

– Хоть на край света, мой друг. И хотя старый Боттль и лгун, и мошенник, но тебе он предан как собака, и с ним ты можешь ехать спокойно куда только захочешь.

– В таком случае вот тебе деньги, купи мне двух лошадей со всеми принадлежностями, и мы встретимся с тобой ровно в два часа на улице Святого Джона около бара. Но прежде всего закуси хорошенько и купи себе получше плащ. А затем торопись, времени у нас не много.

Затем Гель отправился на поиски Шекспира, чтобы сообщить ему, что он должен немедленно же отлучиться из Лондона, спасая жизнь своего благодетеля, и что он при первой же возможности вернется снова в труппу, а пока просит все его роли передать – на время – Грове.

Глава IV. Неожиданное препятствие

В два часа пополудни во вторник, 3 марта, Мерриот и капитан Христофор Боттль проезжали по улицам Лондона в совершенно другом виде и в другом настроении, чем накануне, когда они бродили по нему ночью. У обоих были теперь превосходные лошади, так как Боттль был знаток по этой части и сумел выбрать лучшее из того, что имелось на рынке, и его не могли бы провести так легко, как других, неопытных, покупателей лошадей.

Вооружение их теперь не уступало прекрасным лошадям: кроме новых прекрасных рапир и кинжалов они оба обзавелись пистолетами. Боттль не знал еще, в чем именно состояла миссия Геля, но он, как истый солдат, не выказывал никакого любопытства и ни о чем не расспрашивал. Как только они выехали из города, дорога сразу сузилась и казалась иногда издали простой тропинкой, окаймленной с обеих сторон изгородью, прерываемой изредка отдельными небольшими домиками. По таким дорогам ездили большею частью верхом или ходили пешком, и только изредка попадались тяжелые, неуклюжие колымаги. Товары перевозились обыкновенно на вьючных лошадях, которых сопровождали вооруженные люди для большей безопасности; иногда стали, однако, уже появляться и особенные фургоны, приспособленные для перевозки товаров. Почта в те времена находилась еще в самом первобытном состоянии, а о почтовых лошадях и не слышали, так что только очень богатые люди были в состоянии заранее, в определенных местах, заказывать себе лошадей, простые же смертные были вынуждены или покупать себе по дороге других лошадей, или же добывать их каким-нибудь иным способом. Животные, приобретенные Боттлем, были, однако, так сильны и выносливы, что можно было смело рассчитывать добраться на них до Вельвина.

Оба приятеля ехали быстро, без всяких приключений, и Гель в глубине души начал невольно сожалеть о том, что миссия его так проста и не предстоит никакой опасности при исполнении ее. Боттль как будто отгадал его мысли и стал рассказывать о разбоях, которые творились по большим дорогам. Он вспомнил кстати, что один из этих разбойников, по имени Румней, доводится ему даже приятелем, так как они сражались когда-то вместе в Испании и в Ирландии, но затем дороги их разошлись: один стал преподавать уроки фехтования в Лондоне, другой предпочел менее верный, но зато более выгодный промысел разбойника на большой дороге. Боттль выразил даже желание встретиться опять со старым другом, ужасным негодяем, но храбрым человеком, как он выразился, чтобы распить вместе с ним бутылочку-другую винца или же вонзить ему нож в живот за одну штуку, которую тот сыграл с ним в деле, где замешана была женщина. Какой именно исход приняла бы их встреча, Боттль не мог заранее угадать, но встреча эта явилась бы приятным разнообразием в их скучной поездке и была одинаково желанна для старого капитана и его молодого приятеля – Геля Мерриота.

Ехали они медленно, щадя лошадей, так как дорога была неровная, отчасти еще не совсем оттаявшая, но Гель все время зорко следил за тем, чтобы никто не мог обогнать их, и как только позади их появлялись всадники, они пускали лошадей галопом, чтобы опередить их, насколько возможно. Доехав до первой возвышенности, Гель остановился и оглянулся назад, на расстилавшуюся перед ним равнину, на ней не было видно ни души; они поехали опять дальше, оба молчаливые и задумчивые. Кругом становилось все темнее и темнее, наступали сумерки.

В семь часов вечера наконец они прибыли в Вельвин и некоторое время спустя стучали в ворота Флитвудского замка, в котором Гель бывал уже много раз. К их удивлению, на стук никто не отозвался, дом казался необитаемым, и в душе Геля зародилась надежда, что в конце концов миссия его окажется далеко не так проста, как он думал сначала. Он быстро объехал стену, окружавшую замок со всех сторон, и тут только заметил, что в одном из окон виден свет. Гель стал опять стучать в ворота и кричать изо всех сил, раздумывая в то же время, что будет, если его настигнут гонцы королевы раньше, чем его впустят в дом.

Наконец вдали показался огонек, и слышно было, как нерешительные шаги медленно приблизились к воротам; затем открылась маленькая калитка и в отверстии показалось угрюмое и сердитое лицо, окаймленное длинной бородой, ярко освещенной фонарем.

– Кто это осмеливается нарушать ночную тишину? – произнес гнусавый голос.

– Это я, Ундергиль, – сказал Гель. – Я, Гарри Мерриот, друг сэра Валентина, я должен видеть его немедленно.

– Не знаю, удастся ли вам видеть сэра Валентина вообще, а не то что немедленно, – ответил привратник, которому на вид было лет пятьдесят, если не больше.

– Что за вздор! – воскликнул Гель. – Сейчас же открывай ворота, а то я проучу тебя. Слышишь, Антоний?

– Не сердитесь, сэр, – ответил ему Антоний спокойно, – я пойду и узнаю, примут ли вас.

И, говоря это, он не торопясь закрыл опять калитку и направился в дом.

Гель сгорал от нетерпения, но, так как все еще был верхом, ему не оставалось ничего иного, как только бессильно колотить своей шпагой в ворота, что он и делал, впрочем, без всякого видимого результата.

– Старый негодяй! – проворчал Кит Боттль по адресу привратника.

– Да уж, – воскликнул Гель, – этот мерзавец задерживает нас тут, а между тем каждая минута дорога и жизнь сэра Валентина в опасности!

Первый раз Гель упомянул при Боттле об истинной цели своего путешествия; тот молча выслушал его слова и затем только спросил, не сойти ли ему лучше с лошади.

– Нет, – возразил Гель, спрыгивая на землю и привязывая лошадь к воротам. – Но если меня впустят, поезжай как можно скорее по направлению к городу и прислушайся: не услышишь ли звука копыт по дороге, ведущей из Лондона? В таком случае возвращайся как можно скорее сюда и, предупредив нас громким криком, соскакивай с лошади и держи ее наготове, чтобы другой мог сесть на нее вместо тебя. Будь проклят этот несчастный Антоний! Он так давно служит у сэра Валентина, что позволяет себе теперь страшно многое. Но до сих пор он меня никогда не держал так долго у ворот. У него было такое странное, серьезное лицо, когда я сказал ему, что мне надо немедленно видеть его господина. У него никогда не бывает такого лица. Неужели нас опередили и преследователи сэра Валентина уже проникли в дом?

– Но, если вы думаете, что действительно кто-нибудь проник уже к сэру Валентину, – заметил Кит, – где же остались лошади в таком случае? Вряд ли их повели в конюшни, да и вообще здесь не было бы так тихо и темно, как теперь.

– А между тем старик, видимо, был чем-то очень взволнован, – сказал Гель задумчиво.

В эту минуту вдали опять показался огонек, послышались медленные тяжелые шаги, и на этот раз ворота широко распахнулись перед нашими путниками.

– Я проведу вас к сэру Валентину, – сказал Антоний, появляясь в открытых воротах.

Гель быстро вошел в них, а Кит Боттль повернул лошадь и поскакал по направлению к городу. Гель последовал за Антонием вверх по лестнице, миновал длинный коридор и наконец дошел до двери последней комнаты в этом коридоре. Антоний осторожно открыл ее.

Гель вошел в комнату, освещенную двумя свечами, стоявшими на столе. В одном углу комнаты помещалась большая высокая кровать. На столе среди других предметов виднелось распятие из слоновой кости.

На стуле, стоявшем между столом и кроватью, сидел довольно просто одетый человек. Не посмотрев ему хорошенько в лицо, Гель прямо направился к нему и, низко поклонившись, сказал:

– Слава богу, сэр Валентин!..

– Вы ошибаетесь, сударь, – спокойно ответил ему этот человек, – я не тот, за кого вы меня принимаете.

Гель внимательно всмотрелся в лицо говорившего и убедился в том, что это действительно не сэр Валентин, а совершенно посторонний человек с серьезным, бледным и сосредоточенным лицом.

С постели в это время раздался слабый голос:

– Добро пожаловать, Гарри.

– Как, – воскликнул Гель, быстро оборачиваясь к постели, – неужели, сэр Валентин, вы ложитесь так рано?

– Нет, – ответил сэр Валентин, продолжая лежать неподвижно на спине, – вот уже два дня как я прикован к постели, и мой милый врач говорит, что я пробуду еще в таком положении, по крайней мере, дней шесть.

– Да, раньше недели вам нечего и думать о том, чтобы встать с постели, – заметил доктор, которого Гель принял было за сэра Валентина.

– Меня ранили на дуэли, – заметил больной слабым голосом, обращаясь к Гелю.

Бедный юноша стоял как громом пораженный. Сэр Валентин ранен, лежит в постели и не может встать еще дней шесть или семь, а офицер, которому предписано арестовать его, может прибыть каждую минуту. Нечего сказать, прекрасное положение!

«Постарайтесь каким угодно способом ускорить отъезд его за границу», – сказала ему королева, и Гель взял ее деньги и дал ей торжественное обещание исполнить ее желание; что бы ни случилось дальше, он должен приложить теперь все старания, чтобы исполнить свое обещание. Что это будет нелегко, не могло быть и сомнения. Итак, в конце концов, миссия его оказалась далеко не так проста, как она представлялась ему сначала.

Глава V. Актер доказывает, что он дворянин

Сэр Валентин Флитвуд был худощавым человеком с правильными чертами лица и впалыми щеками. Его обыкновенно бледные щеки горели теперь лихорадочным румянцем. Круглая большая борода была вся седая, но на голове еще виднелись темные волосы.

– Сэр Валентин, – сказал Гель, стараясь справиться со своим волнением и говорить спокойно, – мне надо сообщить вам кое-что с глазу на глаз. – Гель взглянул на доктора – тот заметно нахмурился от его слов; старый Антоний тоже остался стоять неподвижно у дверей комнаты с фонарем, как бы ожидая, что ему скоро придется проводить Геля обратно.

– Сэр Валентин теперь не в состоянии выслушивать что-либо, – сказал доктор не повышая голоса, но очень решительно.

– Но дело это чрезвычайно важное, – прервал его Гель.

Однако сэр Валентин не дал ему договорить и сказал:

– Во всяком случае, оно может подождать, Гарри. Я теперь не в состоянии говорить о делах.

– Но ведь необходимо сейчас же решить его, – ответил Гель, порываясь рассказать все, но сдерживаемый присутствием доктора и Антония.

– Это все равно бесполезно, – ответил сэр Валентин слабым голосом. – Каково бы ни было решение, я все равно не могу его привести сейчас же в исполнение, я не могу пошевельнуть раненой ногой, черт ее возьми.

– Но!.. – воскликнул было Гарри.

Доктор вдруг решительно встал, Антоний тоже с угрожающим видом сделал шаг вперед по направлению к Гелю.

– Больше ни слова, юноша! – воскликнул доктор. – Жизнь сэра Валентина…

– Но ведь речь именно идет о жизни его! – воскликнул Гель с жаром. – Вы вмешиваетесь не в свое дело, сударь.

– Тише, Гарри, – заметил хозяин дома, – что касается моей жизни, она всецело в руках доктора, и видит Бог, я, право, не хочу еще умирать, не оттого, что я боюсь смерти, но потому, что моя жизнь нужна еще для других. И как это ужасно, что меня втянули насильно в эту глупую ссору и вот теперь я прикован к своей постели. А мой враг… Послушай, Антоний, ты не знаешь, что с мистером Хезльхёрстом? Как его здоровье?

– Не знаю, – угрюмо ответил старый слуга, мрачно глядя в сторону, как бы скрывая что-то от своего господина, чего последний, однако, не заметил, так как полог кровати мешал ему видеть лицо старика.

– Это мне хороший урок, впредь я не буду никогда вмешиваться в чужие дела, Гарри, и не стану заводить ссоры из-за пустяков. Дело в том, что у меня есть один сосед, Хезльхёрст, молодой еще человек, мы с ним были едва знакомы и, конечно, не желали зла друг другу. К несчастью, два дня тому назад мы с ним встретились на перекрестке, поссорились из-за какого-то пустяка, и так как он наговорил мне дерзостей, мне пришлось, конечно, обнажить шпагу, чтобы проучить его. Кончилось тем, что нас обоих пришлось унести с места поединка на руках, оба были ранены – я в ногу, он, кажется, в грудь. Интересно было бы знать, поправляется ли он. Антоний, разузнай потом об этом от его людей.

– Сэр Валентин, вы разговариваете слишком много, – заметил доктор. – А вы, молодой человек, видите, каковы наши дела? Если вы действительно расположены к сэру Валентину, то уйдете сию же секунду. Он непременно хотел, чтобы вас впустили сюда, не злоупотребляйте же его добротой.

– Но ведь то, что я должен сказать ему, касается именно его жизни, – начал было Гель.

– Я не желаю больше говорить о себе, – капризно заметил хозяин дома. – Расскажи мне теперь о себе, Гарри, ведь я уже давным-давно не видал тебя и ничего не слышал о тебе. Ты ведь, кажется, отправился в Лондон и поселился там? Мое письмо, по-видимому, не оказало тебе никакой помощи. Как ты поживаешь, чем занимаешься?

Гель решил перехитрить доктора и старого Антония и исподволь подойти к занимавшему его вопросу, поэтому он ответил спокойно:

– Я поступил теперь на сцену как актер.

Сэр Валентин широко раскрыл глаза от удивления и с ужасом воскликнул:

– Как, ты – актер? Сын твоего отца поступил на сцену? Мерриот – и актер! Как низко ты упал, Гарри! Однако и времена же теперь настали. Дворянин – и вдруг актер!

Старый Антоний тоже в ужасе отступил от Геля, подняв глаза к небу, как бы ища там поддержки; доктор смотрел на юношу спокойно, но с видимым любопытством.

– Актер может все же оставаться дворянином, – решительно и твердо заявил Гель. – Он остается дворянином и, как таковой, помнит услуги, оказанные ему, и готов всегда пожертвовать своею жизнью, только бы отплатить за них тем же. Я приехал сюда, чтобы спасти вас от ареста, который угрожает вам, сэр Валентин. Офицер, посланный сюда с этою целью, может прибыть в ваш дом каждую секунду. И как дворянин, – продолжал Гель, обнажая шпагу, – я приказываю присутствующим здесь доктору и вашему старому слуге не мешать мне и сделать со своей стороны все возможное, чтобы помочь вам бежать, пока еще есть время.

Сэр Валентин первый оправился от удивления и почти спокойно спросил:

– Ты уверен в том, что говоришь, Гарри?

– Да, я уверен в этом. Нам, актерам, иногда приходится близко соприкасаться с придворными сферами, и поэтому мы знаем многое, что недоступно другим. Сегодня утром подписан был указ о вашем аресте, и послан был офицер с приказанием привести в исполнение этот указ. Принимая во внимание услугу, которую вы когда-то оказали моей семье, я, конечно, нисколько не колеблясь, отправился тотчас же, чтобы предупредить вас об опасности. Я поклялся спасти вас. Ведь этот арест равносилен смерти, насколько я знаю, участь ваша уже решена, и вас ждет неминуемая казнь.

– Весьма вероятно, – сказал сэр Валентин с горькой улыбкой.

– Я не виноват, – добавил Гель, – что оба присутствующие здесь лица оказались теперь посвященными в эту тайну.

– Что касается меня, – сказал доктор, – то я готов сделать все для блага сэра Валентина.

– Мой господин знает, что может слепо положиться на меня, – сказал Антоний, не без гордости посматривая на доктора, к которому питал тайную антипатию.

– Я знаю, что могу положиться на вас обоих, – ответил сэр Валентин, – но что же мы можем сделать? Ведь я не могу шевельнуться. Не думай, что это только выдумка доктора, Гарри. Хоть бы Господь помог мне спасти мою жизнь! Не думай, Гарри, что я желаю этого для себя; нет, за границей, во Франции, меня ждут близкие мне люди, которые всецело зависят от меня.

– Да, вы тоже должны отправиться во Францию! – воскликнул Гель. – Там только вы будете в безопасности. Но скажите мне, неужели вас нельзя будет перевезти верхом на лошади?

Доктор при этих словах иронически улыбнулся. Сэр Валентин грустно покачал головой.

– Ну а в карете, если мы таковую достанем?

– Два часа езды в карете были бы равносильны смертному приговору, – вмешался доктор в разговор. – Да к тому же где вы достанете теперь карету?

– Нет ли где-нибудь тайника, где бы вас можно было спрятать? – спросил Гель, который знал, что в те времена в домах многих католиков подобные тайники не являлись исключением.

Сэр Валентин обменялся взглядами с доктором и со своим старым слугой и, глядя на стену своей комнаты, сказал:

– Между наружной стеной и внутренней у меня здесь имеется пустое пространство, куда свободно проникает воздух, а также тепло, так как оно находится вблизи дымовой трубы. При поверхностном осмотре этот тайник легко может остаться незамеченным, это доказано уже не раз на деле, но те, кто явится сюда арестовать меня, обыщут весь дом самым тщательным образом, и нечего и говорить, что они скоро заметят глухой стук, который издает эта стена, если ударить по ней. Кроме того, если даже они не сразу найдут меня, то не уедут отсюда, а останутся здесь ждать, пока я не выйду сам из своего убежища, так как они наверняка узнают от соседей, что я был ранен на дуэли и поэтому не мог никуда уехать, а скрываюсь здесь где-нибудь поблизости. При таком положении дел, при строгом присмотре, каким образом мне будут доставлять пищу в этот тайник? Вместо убежища он в скором времени сделается моей могилой, кстати и по форме своей он несколько напоминает ее.

– Но ведь, может быть, не найдя вас после первого поверхностного осмотра, они проедут дальше, в надежде найти вас где-нибудь в другом месте? – спросил Гель, стараясь хоть как-нибудь обнадежить себя.

– Нет, они никуда не уедут, а осмотрят дом только более тщательно, вот и все.

– Ну а если заставить их поверить в то, что вы действительно уехали отсюда, что тогда?

– Они в скором времени узнают о моей ране. Ведь об этом знают везде в окрестности, и они поймут, что с такой раной я не мог никуда уйти отсюда.

– Но откуда же они узнают, что рана так серьезна? Может быть, они подумают, что вы получили легкую царапину, и больше ничего?

– Во всяком случае, – ответил сэр Валентин, – они, наверное, разделятся так, что часть их бросится в погоню за мной, а остальная часть останется здесь, чтобы еще раз обыскать весь дом и, кстати, забрать все мои бумаги и документы.

– Но разве ваши бумаги спрятаны так, что, отыскивая их, они непременно нападут на ваш тайник?

– Нет, бумаги мои лежат в кабинете, в них нет ничего, что могло бы скомпрометировать меня или моих друзей; последние, к счастью, теперь вне всякой опасности.

– Но вот что, – сказал Гель задумчиво, и в уме его зародился новый план, – разве нельзя будет сделать так, что при их прибытии сюда они тут же у ваших ворот, не входя к вам в дом, убедятся в том, что вы бежали только что перед их приездом; ведь, наверное, они немедленно бросятся в погоню все до единого? Разве они станут тогда еще тщательно осматривать дом или звать на помощь констеблей? А потом, если они все время не будут терять из виду ваш след, разве они вернутся назад сюда? Конечно, может быть, они и оставят несколько человек, не больше двух-трех, для того чтобы следить за тем, что происходит в вашем доме, но ведь эти люди не будут ожидать вашего возвращения, так как они будут уверены, что вы совершенно в другом месте. Они займутся скорее осмотром вашего винного погреба, чем обыском в доме. А тогда, конечно, легко можно доставлять пищу в ваше убежище, и вы будете все время под присмотром доктора. Затем, когда вы уже поправитесь, этих людей можно будет удалить силой, или же вы просто уедете в карете, приготовленной заранее доктором, доберетесь как-нибудь до морского берега, в то время как офицер и его остальные люди будут идти по ложному следу.

– Гарри, Гарри, – сказал сэр Валентин добродушным, но грустным голосом, – ведь это все мечты, мой милый.

– Почему же только мечты, разве не может быть, что они будут сбиты с толку и бросятся по ложному следу?

– Почему бы и нет? – заметил доктор. – Устройте так, чтобы преследователи отправились по ложному следу, предоставьте мне сэра Валентина, и дней через девять он будет уже в состоянии бежать за границу. Для большей уверенности дайте мне еще десятый день, и тогда я ручаюсь за его благополучное бегство за границу. Если преследователи убедятся в своей ошибке до истечения этого срока, тогда все погибло. Но ведь если даже предположить, что их удастся обмануть у ворот этого дома, вряд ли можно будет держать их в заблуждении целых десять дней. Часа через два они уже наверняка будут опять здесь.

– Но если перед ними все время будет ехать человек, как две капли воды похожий на сэра Валентина, и если они все время не будут терять из виду этого человека, к чему они станут возвращаться раньше времени? Надо только сделать так, чтобы они догоняли этого человека и все же не догнали его, в этом вся хитрость.

– Что за вздор ты Несешь! – нетерпеливо воскликнул сэр Валентин. – Я знаю, что ты желаешь мне добра, Гарри, но ведь, право же, это несбыточные мечты. Пусть один человек или сто человек едут впереди офицера, который явится сюда арестовать меня, с какой стати станет он принимать его или их за меня?

– Они увидят его выезжающим из ворот вашего дома, когда подъедут сюда. Он будет все время впереди них, так как у него будет свежая лошадь из вашей же конюшни, а их лошади уже устанут к тому времени, и так он и будет ехать все впереди, а они будут гнаться за ним.

– Но ведь ты забываешь, мой милый, – воскликнул больной с нетерпением, – что офицер, которого пришлют сюда, без сомнения, будет меня знать прекрасно в лицо!

– Тем лучше, в таком случае он будет еще более уверен в том, что это именно вы выехали из ворот вашего дома.

– Я выеду из ворот своего дома? – спросил сэр Валентин, и в голове его мелькнула мысль, что бедный малый помешался; та же мысль, по-видимому, мелькала в уме доктора и старого Антония, с сожалением взиравшего на юношу.

– Да, сэр, – продолжал Гель, не смущаясь, – он будет уверен, что это – вы, тем более, что, узнав о вашей ране, он при свете фонаря увидит, что вы сидите на своей лошади, как обыкновенно сидят раненые люди. Кроме того, голова ваша будет откинута, как всегда, назад, а плечи высоко подняты, как это всегда бывает у вас. Левая ваша рука будет протянута вперед со свойственной вам одному манерой держать ее, а шляпа ваша будет надвинута на лоб тоже как всегда, вот таким образом! А кроме того, у вас будет круглая густая борода, по которой вас всегда так легко узнать.

И, говоря это, Гель вынул из кармана фальшивую бороду, которую он надевал во время представления и которую так и забыл в кармане, и прикрепил ее к своим щекам, а затем вытянул вперед руку, откинул назад голову, надвинул шляпу на лоб и действительно стал похожим на сэра Валентина Флитвуда.

Глава VI. Дворянин доказывает, что он актер

В комнате на одну минуту воцарилась зловещая тишина.

– Актер… – прошептал Антоний в ужасе, отворачиваясь от Геля.

– Превосходно сыграно! – воскликнул доктор, и в голосе его послышалась радость и надежда. – Вы действительно очень похожи так на сэра Валентина, только надо немного подрезать еще бороду. – Говоря это, он взял со стола большие ножницы и старательно подрезал Гелю бороду. – Теперь вы смело можете сойти за сэра Валентина, – продолжал он, – особенно при свете фонаря и если вас увидят только мельком, но при дневном свете, конечно, дело иное: там ваша фальшивая борода прямо бросится в глаза каждому.

– Но ведь офицеру этому и не придется видеть ясно мое лицо после того, как я выеду отсюда, я не буду подъезжать слишком близко к нему. Он будет слышать обо мне только от встречных, от хозяев гостиниц, где я буду останавливаться. А главное то, что кроме этого офицера никто, собственно, не знает хорошо в лицо сэра Валентина, так как он большею частью живет за границей. А меня знают только в Лондоне и Оксфордшире. Кто же выдаст меня моим преследователям?

– Но вы забыли про то, мой милый, – сказал доктор, – что, как только заметят вашу фальшивую бороду, вас непременно задержат как подозрительное лицо и выдадут вашим преследователям. А те, как только убедятся в своей ошибке, сейчас же повернут обратно и прискачут опять сюда.

– Ну, это пустяки, – ответил Гель, – завтра же утром я войду в первую попавшуюся гостиницу, хорошенько укутав свое лицо, а затем в своей комнате я сниму эту бороду, так что все подумают, что я обрился; мои преследователи скоро узнают это и подумают, что я сделал это нарочно, чтобы обмануть их и избегнуть преследования. Это еще более убедит их в том, что они напали на верный след.

– Да, но ведь если вы сбреете бороду, всякий увидит, что вы еще совсем молодой человек, и обман тотчас откроется?

– Но ведь разве вы не знаете, что иногда даже старик, если он сбреет бороду, кажется молодым человеком, а кроме того, сопровождать меня будет тот же спутник, который приехал сюда со мной и теперь сторожит на большой дороге, чтобы предупредить меня, если покажутся гонцы королевы. Его присутствие должно убедить их в том, что я все тот же человек, выехавший из ворот этого дома, но для того чтобы это было еще вероятнее, пусть со мной поедет еще кто-нибудь из слуг сэра Валентина, ведь его слуг знают здесь в окрестности, наверное, даже лучше, чем его самого; к тому же он может быть мне полезен, указывая дорогу, так как нам ведь придется ехать часа два не останавливаясь, спасаясь от погони, так, чтобы они не успели догнать нас.

– Вы слышали, сэр Валентин? – спросил доктор, обращаясь к раненому.

– Все это безумие, по-моему, – отвечал больной слабым голосом. – Даже если бы это было возможно, я бы не позволил никому рисковать из-за меня жизнью, как хочет сделать этот юноша. Ведь они наверное догонят вас, и тогда…

– Это еще вопрос, сэр Валентин, – ответил Гель спокойно.

– Нет, это только вопрос времени, а я ведь хорошо знаю, что ждет тех, кто помогает бежать осужденному за измену. Ведь сам этот поступок уже является изменой.

– Ну а представьте себе, что я уже сам по себе должен бежать от правосудия, представьте себе, что я совершил поступок, достойный смертной казни, и поэтому только спасаю собственную жизнь… Разве мое бегство не спасет в таком случае нас обоих? Обманывая этих людей и наводя их на ложный след, я в то же время спасаюсь и сам от них, – сказал Гель, не стесняясь этою ложью, так как ему хотелось уговорить сэра Валентина согласиться с его планом.

– Неужели это правда, Гарри? – воскликнул больной. – Но ведь в таком случае ты можешь еще бежать сам, пока не поздно. К чему тебе ждать этих людей и только этим увеличивать опасность, грозящую тебе? Я не хочу, чтобы из-за меня ты подвергался опасности.

– Но ведь меня не поймают, сэр Валентин. Неужели вы не верите в мою ловкость, в мою смелость? К чему же в таком случае моя молодость, мои сильные руки и ноги? Я всегда сумею уйти от них вовремя, но сначала я хочу спасти вас и задержать их возвращение на десять дней. Если мне удастся в продолжение пяти дней увлечь их дальше на север, по направлению к Шотландии, им понадобится потом еще пять дней, чтобы вернуться сюда.

– Но ведь это невозможно, Гарри, это безумие! – воскликнул сэр Валентин, в то время как доктор молча шагал взад и вперед по комнате в глубоком раздумье, а Антоний стоял у дверей с притворно-равнодушным видом.

– Подумай, что тебе предстоит сделать. Ты должен убегать от своих преследователей и в то же время должен это делать так, чтобы они не теряли тебя из виду, и это в продолжение целых пяти дней, а затем ты должен суметь скрыться совершенно от погони. Это невозможно.

– Это своего рода чудесный спорт, сэр Валентин! – воскликнул Гель, и глаза его радостно засверкали. – По-моему, игра стоит свеч. Это – театральная пьеса, где я должен буду играть роль сэра Валентина, спасающегося от погони. Я докажу всем, что я превосходный актер. Послушайтесь меня и сделайте так, как я говорю, а я пойду к воротам и при появлении наших врагов живо вскочу на лошадь и поеду.

– Сэр Валентин сделает так, как вы хотите, – сказал доктор, очевидно решившийся действовать как можно энергичнее, только бы спасти своего пациента. – Но вам, наверное, нужны будут свежие лошади? Антоний сейчас приготовит вам их. Потом вы говорили, что хотели бы взять с собой кого-нибудь из слуг сэра Валентина? Возьмите Антония, здесь в окрестности все его знают. А ты, Антоний, отправляйся седлать лошадей и пришли мне сюда Марию и Джона, пусть они помогут мне устроить нашего больного как можно удобнее в тайнике. Вы же, Мерриот, поезжайте прямо на север, как и говорили, мы же со своей стороны сделаем все, что можем, если вы нам обеспечите десять дней сроку.

Говоря это, доктор подошел к стене, отдернул один из ковров, висевших на ней, и открыл тайник.

Антоний, все время хмурившийся, пока доктор отдавал ему приказания, стоял в нерешительности и вопросительно смотрел на своего господина.

– Послушайте, святой отец… – заговорил вдруг сэр Валентин.

При этих словах Гель вздрогнул и внимательнее посмотрел на доктора; он понял, что видит перед собой переодетого католического монаха, очевидно тоже спасающегося от преследования королевы Елизаветы. По-видимому, он, однако, был настолько сведущ в медицине, что мог взять на себя лечение серьезной раны, полученной сэром Валентином.

– Теперь не время говорить и рассуждать, сын мой, – ответил монах. – Помните о тех, кого вы оставили во Франции, и пусть Антоний делает то, что я ему приказал.

– Ты слышал, Антоний? – заметил больной после минуты раздумья и колебания. – Приготовь лошадей.

– Трех, Антоний, – заметил Гель, который вдруг вспомнил, что драгоценное время уходит и терять его нельзя, – наших двух лошадей я могу оставить вам.

– Возьми с собой побольше денег, Антоний, – сказал больной.

– У меня есть деньги, сэр, – заметил Гель.

– Но все равно, Антоний тоже должен взять деньги, возьми половину того, что ты найдешь у меня в шкафу; остальные деньги пригодятся мне на дорогу во Францию, если только ваш сумасбродный план удастся.

– Я могу поручиться за то, что вы в скором времени очутитесь во Франции, – сказал Гель.

– Да, нам приходилось совершать этот путь даже тогда, когда опасности грозили нам со всех сторон, – заметил сэр Флитвуд, посматривая на монаха. – А теперь, Антоний, запомни еще, что я тебе скажу. В случае, если этому юноше удастся уйти от своих преследователей, ты проводишь его во Францию ко мне. И тогда, если нам суждено еще встретиться в этом мире, я сделаю все на свете, чтобы отблагодарить тебя, Гарри, за твою привязанность и самоотвержение. Конечно, я знаю, что этот дом, где я теперь нахожусь, будет конфискован и его отберут в казну, но ты сам видишь, Гарри, что я совершенно забросил свои здешние имения, в доме у меня теперь только трое слуг, тогда как раньше их было несколько десятков. Но зато все это время я заботился о том, чтобы устроиться как можно лучше во Франции, и если ты приедешь туда, Гарри, тебе не придется больше никогда испытывать нужды.

– Вы обо мне не думайте, сэр Валентин, – сказал Гель, – думайте только о себе, а пока я прощусь с вами и пойду помочь Антонию седлать лошадей, мы и так уже потеряли много времени.

Но сэр Валентин непременно хотел обнять своего спасителя и попросил молодого человека наклониться к нему. Когда тот исполнил его просьбу и поцеловал его, на глаза раненого навернулись слезы. Затем Гель обернулся к монаху, чтобы проститься и с ним. Тот молча подошел к стулу, на котором висел длинный черный плащ, снял его и подал Гелю со словами:

– Возьмите этот плащ, он принадлежит сэру Валентину и больше подходит к той роли, которую вы собираетесь играть. А теперь Бог да благословит вас.

Не теряя ни минуты времени, Гель быстро вышел из комнаты и поспешил в конюшню, где Антоний уже седлал лошадей. Он предложил ему заменить его в этом деле, с тем чтобы тот пошел и запасся нужными деньгами.

Антоний быстро исполнил его приказание и несколько минут спустя уже опять очутился в конюшне, где и стал помогать Гелю, внимательно выслушивая его поучения относительно того, что он должен делать, когда появятся гонцы королевы.

Когда лошади были оседланы, Гель быстро вскочил на одну из них, остальных двух он привязал к воротам, чтобы они были наготове; затем он поехал навстречу капитану Боттлю, чтобы уговориться с ним, как действовать дальше. Старик выслушал его очень внимательно, вполне согласился с его планом и, когда при свете фонаря, принесенного Антонием, увидел превращение, происшедшее в наружности Геля, не мог не выразить ему своего одобрения. – А что же этот старик, он, кажется, пуританин, едет тоже с нами? – спросил Боттль вполголоса. – Не особенно веселое общество, нечего сказать, вероятно, всю дорогу он будет проповедовать о том, что следует умерщвлять свою плоть, и мне придется сдерживаться, чтобы не всадить ему шпагу в горло. Однако что это такое? Я слышу вдали топот копыт. Прислушайтесь-ка!

Гель ясно услышал действительно топот копыт по деревянному мосту, пересекавшему большую дорогу, ведущую из Лондона.

– Неужели это наши преследователи? – шепотом спросил Гель. – Они едут очень медленно.

– Но кто же, кроме них, может ехать теперь в такой поздний час? – ответил Боттль. – Они ведь думают, что им незачем торопиться, их жертва не уйдет от них.

– Однако куда это запропастился Антоний? – воскликнул Гель. – Без его фонаря, который он унес с собой, все пропало. Мне важно, чтобы они видели мое лицо. Я въеду опять во двор и посмотрю, где он.

– Да они, по-видимому, не торопятся. Послушайте: вот они остановились теперь в самом городке и, очевидно, расспрашивают, как проехать во Флитвуд.

– Да, вероятно, это нам и на руку, там они узнают про рану сэра Валентина.

Оба собеседника замолчали и стали прислушиваться, сердца их бились невольно сильнее, чем всегда. Гель испытывал теперь почти то же чувство, как перед представлением «Гамлета».

– Вот они поехали дальше! – воскликнул наконец Гель сквозь стиснутые зубы. – Ах этот негодный Антоний, где он?

– Тише, вот он идет.

Антоний действительно спешил к ним, он тоже услышал топот копыт и поэтому значительно ускорил шаги.

– Скорее в седло! – крикнул ему Гель. – А теперь прошу меня слушаться и делать то, что я приказываю.

Говоря это, Гель медленно выехал на улицу; все трое остановились неподвижно около самых ворот, Антоний держал в руках фонарь, так что свет его падал прямо на лицо Мерриота. Они напряженно прислушивались к все приближающемуся шуму копыт. Где-то вдали часы пробили восемь, и затем ясно послышался голос одного из всадников, тихо говорившего что-то своим спутникам.

– Пора! – воскликнул Гель, и они выехали дальше на дорогу, которая в этом месте была очень широка. Они повернули направо, как бы собираясь ехать по направлению к Лондону. Стоило им проехать еще несколько шагов, и они столкнулись бы лицом к лицу с ехавшими всадниками, но Гель, как будто только что заметив их, вдруг сразу осадил лошадь. Антоний, как бы для того чтобы лучше рассмотреть этих всадников, высоко поднял свой фонарь, так что вся фигура Геля была ярко освещена, а лицо его еще оставалось в тени. Гель наклонился вперед, приняв характерную позу сэра Валентина, и сделал вид, будто зорко всматривается в окружающую его темноту. Сначала всадники тоже остановились как бы в удивлении; затем один из них внятно произнес: «Добрый вечер, сэр Валентин!»

Гель шепотом быстро отдал приказание своим спутникам. Антоний сейчас же круто повернул в другую сторону и поехал в северном направлении. Гель последовал за ним в сопровождении Боттля. Как только Гель убедился в том, что Кит следует за ним, он велел ехать как можно скорее, и секунду спустя все трое неслись бешеным галопом, как будто за ними гнался сам дьявол.

– Остановитесь, приказываю вам именем королевы! – крикнул за ними тот же голос, который они только что перед тем слышали.

– Убирайся к черту, Роджер Барнет! – крикнул вдруг Кит Боттль, к немалому изумлению Геля.

– Ты знаешь его? – спросил он, продолжая мчаться вперед.

– Да, я знаю его, от него нечего ждать пощады, он хуже всякой ищейки. Слышите, как он ругается: его пистолет, вероятно, дал осечку. Вот теперь они понеслись за нами; очевидно, вся свора направилась по нашим следам.

– Слава богу, – воскликнул Гель, – теперь сэр Валентин в безопасности! Итак, охота началась, пять дней они должны гнаться за нами, не теряя нас из виду. Ах, черт возьми, фонарь Антония погас, надеюсь, что ты, старик, и без него найдешь дорогу.

Глава VII. Мисс Анна Хезльхёрст

Не только Антоний, но и лошади его знали прекрасно дорогу и в темноте быстро неслись вперед. В скором времени направо от них показался лес, а налево парк. Погони уже не было больше слышно. Гель, зная, что лошади его свежее, чем у неприятеля, решил больше не гнать их и дать им отдохнуть, тем более что именно теперь надо было увлечь его как можно дальше от Флитвуда, так как только в таком случае он будет безостановочно преследовать их и не станет останавливаться, чтобы предупреждать местные власти о том, что они должны задержать беглецов. Во что бы то ни стало надо было теперь увлечь преследователей за пределы Флитвуда, а там всегда можно было найти время отдохнуть самим и дать отдохнуть лошадям, не подвергаясь риску быть пойманными.

– Расскажи-ка мне теперь про этого Барнета, – сказал Гель, обращаясь к Киту и пуская лошадей почти шагом, чтобы лучше слышать отдаленный гул копыт, свидетельствовавший о том, что преследователи все еще гонятся по их следам.

– Барнет – сыщик не только по ремеслу, но и по самой своей сути, – сказал Кит Боттль, – я знаю его уже давно, мы лет пятнадцать тому назад служили вместе с ним под начальством сэра Френсиса Вальсингама. Мы вместе с ним выследили тогда нескольких государственных изменников.

– Так, значит, Барнет – человек опытный. Уверен ли ты в том, что он будет преследовать свою добычу до конца?

– Да, конечно, ведь для него вся суть жизни в этом, он гордится своим ремеслом, гордится тем, что никогда еще ни одна жертва не ушла от него. И действительно, насколько я знаю, ему всегда все удавалось, за исключением одного случая, когда я подставил ему ногу, вот тогда-то мы и поссорились с ним. Когда сэр Френсис Вальсингам умер, мы все еще оставались на службе, и я могу засвидетельствовать о том, что нам недурно жилось в то время; аресты происходили на каждом шагу, мы могли обвинить человека в каких угодно преступлениях, нам дана была полная власть сажать кого хотим в тюрьму. Нечего и говорить о том, что большинство старалось откупиться от нас деньгами; кому это не удавалось, тому приходилось очень плохо. Однажды я поссорился с Барнетом при дележе денег, которые мы получили от одного лорда, арестованного нами вследствие доноса на него другого лорда, давно враждовавшего с ним. Видя, что силой я ничего не добьюсь от Барнета, я решился прибегнуть к хитрости: я взял выкуп с этого лорда и ночью тихонько выпустил его на свободу. Трудно описать ярость Барнета, когда он узнал о штуке, которую я сыграл с ним. Так как он обладал большими связями и мог повредить моей карьере, то мне и пришлось вскоре после этого оставить службу в тайной полиции и идти в солдаты.

– Смотри, старина, чтобы тебе не пришлось расплачиваться за старое на этот раз, если ему удастся захватить нас, – сказал Гель.

– Я знаю только одно, – ответил Кит Боттль, – он теперь ни за что не бросит погони за нами, так как узнал, что я принадлежу к тем, за кем он гонится. Он будет рад отомстить мне за прошлое. Весьма возможно, что он даже подозревает, что именно я-то и предупредил сэра Валентина о грозящей ему опасности. Во всяком случае, он убедился теперь в том, что я хочу помочь государственному преступнику уйти от правосудия, и поэтому я сам являюсь таким же преступником. Воображаю, как приятно было бы Барнету привезти меня в Лондон как своего пленника. Теперь, когда он уже напал на след, он ни за что не оставит его, пока есть хоть малейшая надежда поймать нас.

Старый Антоний ехал все время молча впереди, не проронив ни единого слова. Гель обернулся к своим спутникам и сказал им:

– Господа, пожалуйста, не забывайте теперь, что я – сэр Валентин, но в то же время старайтесь сделать вид, что хотите скрыть этот факт от других. Поэтому называйте меня каким угодно другим именем и только изредка, как бы по ошибке, можете называть меня сэром Валентином. Это еще больше убедит всех, что я и на самом деле сэр Валентин и только прикидываюсь другим человеком.

– Уста мои принуждены будут лгать, но пусть эта ложь падет на вашу голову, – проворчал Антоний довольно громко.

– Прекрасно, беру на себя ответственность, – спокойно возразил Гель, а Кит Боттль прибавил:

– Чтобы ответственность эта была не слишком велика, часть ее беру на себя. Так-то, старый ворчун и трус!

Антоний проворчал еще что-то сквозь зубы, затем поехал опять молча вперед. Они ехали долго по горам и долинам, проезжая деревушку за деревушкой, то шагом, то быстро как молния. Они все время слышали за собой топот копыт и знали, что преследователи не отстают от них. Они проехали так целый час, то есть сделали около пяти миль, и были уже близко от Стивенеджа, как вдруг Антоний заметил:

– Нам навстречу кто-то едет, сэр.

– Да, я слышу, – ответил Гель. – Кто это может ехать так поздно ночью? Надеюсь, что эти поздние путники не задержат нас.

Барнет со своими людьми ехал в полумиле от них, очевидно, он щадил лошадей, чтобы потом сразу напасть на них врасплох.

Малейшая остановка в пути могла теперь испортить весь план Геля, и поэтому он тревожно всматривался в ехавших им навстречу людей, которые двигались довольно быстро; передовой всадник держал в руках фонарь. Когда они поравнялись, все поехали гуськом, так как в этом месте приходилось ехать чуть ли не по тропинке; как только передний всадник поравнялся с Антонием и заглянул ему в лицо, он вдруг воскликнул с удивлением, оборачиваясь назад к кому-то:

– Ведь это дворецкий сэра Валентина, Антоний Ундергиль!

– Добрый вечер, Дикон, дай нам дорогу, – угрюмо проворчал Антоний, так как всадник вдруг повернул лошадь так, что загородил собой всю тропинку.

– Что это, никак твой господин? – спросил он, вглядываясь в Геля, который подъехал теперь к Антонию и заслонил его собой.

– А тебе что за дело? – крикнул Гель сердито.

– Это дело касается меня, – произнес вдруг голос, страшно поразивший Геля, так как он, очевидно, принадлежал женщине. – Это вы, сэр Валентин?

– А кому это интересно знать, позвольте спросить? – довольно вежливо произнес Гель.

– Мне, Анне Хезльхёрст, – ответил быстро женский голос, и говорившая выступила вперед.

Хезльхёрст? Гель стал припоминать, где он слышал недавно это имя.

– Это вы, сэр Валентин? – повторил нетерпеливо тот же голос.

– Я не отрицаю этого, – ответил Гель.

– Так вот вам, убийца моего брата! – И, говоря это, женская фигура приблизилась вплотную к нему и ударила его изо всей силы плашмя своим мечом по лицу. При этом движении капюшон, покрывавший ее голову, откинулся немного назад, и Гель в эту минуту вспомнил, что Хезльхёрстом звали дворянина, с которым сражался сэр Валентин, и сообразил, что женское лицо, мелькнувшее перед его глазами, принадлежало той таинственной девушке, которая очаровала его в роковой вечер первого представления «Гамлета».

Глава VIII. Не женщина, а дьявол

– Ну а теперь все вперед, на него! – крикнула мисс Хезльхёрст, отступая в сторону, чтобы дать место людям, следовавшим за нею. Они пробовали броситься вперед, но, так как тропинка была очень узка, они смешались все в одну кучу и мешали один другому. Но человек, державший фонарь, увидел при свете его, где находится Мерриот, и схватил под уздцы его лошадь. Гель ударил его по руке одним из пистолетов, который у него был еще даже не заряжен; окружавшие его люди сразу подались назад.

– Сударыня, – крикнул он далеко не ласково, – позвольте узнать, что вам надо от меня?

– Я хочу помешать вашему бегству, – ответила она. – Представители правосудия что-то замешкались, и вы, пожалуй, уйдете от них.

Гель, помня только о погоне, от которой они спасались, в первую минуту очень удивился тому, откуда она может знать о только что происшедшем во Флитвуде, и поэтому резко спросил:

– Почему я должен непременно попасть в руки правосудия?

– Потому что вы убили моего брата.

– Разве ваш брат умер? – спросил он с удивлением.

– Я только что похоронила его, – ответила она.

Из ее слов Гель понял, что брат ее умер уже два дня назад, то есть в самый день поединка. По всей вероятности, известие о его смерти дошло до его сестры довольно поздно, так как только накануне она присутствовала на представлении «Гамлета». Этим объяснилось теперь внезапное ее исчезновение во время самого представления. По всей вероятности, известие о смерти брата было доставлено ей в театр, и она сейчас же уехала домой.

На одну секунду Гель невольно задумался о странном стечении обстоятельств, благодаря которым состоялась вдруг эта неожиданная встреча на пустынной проезжей дороге с незнакомкой, которою он любовался накануне в театре в Лондоне. Но сейчас же топот копыт, извещавший о приближении Барнета и его людей, привел его в себя. Ему не хотелось уезжать и покидать эту девушку, но, во всяком случае, он был вынужден это сделать, хотя бы для этого ему пришлось сразиться с ее людьми.

Антоний продолжал молча стоять рядом с Мерриотом. Кит Боттль поместился сейчас же за ними, но так, что голова его лошади была повернута в том направлении, откуда должен был показаться Барнет, он вынул свои пистолеты и обнажил уже меч.

– Сударыня, – решительно заявил Гель, – я не убивал вашего брата, и поэтому, пожалуйста, пропустите меня, я тороплюсь.

– Как? – воскликнула она. – Значит, вы сейчас солгали мне, говоря, что вы и есть сэр Валентин?

Конечно, Гель не мог сообщить ей, что он не тот, за кого она его принимает; без сомнения, она не поверила бы ему, да к тому же это нисколько не изменило бы дела. С другой стороны, если бы она даже поверила ему, она приложила бы все старания, чтобы удалось задержать настоящего сэра Валентина, она поехала бы во Флитвуд, встретилась бы на дороге с Барнетом и заставила бы его вернуться назад и арестовать сэра Валентина. Оставалось одно – предоставить ей думать, что она имеет дело с настоящим сэром Валентином, и постараться уйти от нее поскорее. При встрече с Барнетом она наверное расскажет ему все, как было, и этим только еще больше утвердит его во мнении, что он идет по верному следу.

– Сударыня, – продолжал Гель спокойно, – я не отрицаю того, что я сэр Валентин, но уверяю вас, что я не убивал вашего брата. А теперь желаю вам покойной ночи и трогаюсь дальше в путь. – Говоря это, он пришпорил свою лошадь и хотел ехать дальше.

– Возьмите его! – крикнула она своим людям. – Вы дорого заплатите мне, если дадите ему уйти.

Угроза эта возымела должное действие. Слуги ее окружили Геля со всех сторон и стали так теснить его лошадь, что она поднялась на дыбы, стараясь выбраться из окружавшей ее толпы.

– Прочь, негодные твари! – крикнул Гель, размахивая изо всех сил мечом.

Раздались крики раненых, некоторые лошади подались назад, и перед Гелем образовался узкий проход. Сама Анна Хезльхёрст очутилась на земле около забора; перед ней, защищая ее своим телом, стоял стройный, высокий юноша, который не давал ей пробиться вперед, хотя она страстно этого хотела, зато она поощряла своих людей, как могла – голосом и угрозами. По мере того как Гель медленно пробивался вперед, Антоний и Боттль следовали за ним, чтобы не дать сомкнуться рядам неприятеля. Старик деятельно работал своим коротким острым мечом, Боттль с успехом пустил в ход свой пистолет и выпустил два заряда: пули, очевидно, попали в цель, так как двое слуг леди Хезльхёрст со стоном повалились на землю.

Таким образом нашим путешественникам удалось пробиться вперед и освободиться от своих преследователей. Гель пришпорил свою лошадь, и все трое бросились вперед быстрою рысью.

– Преследуйте его! – крикнула молодая девушка в бессильной ярости, но слуги ее, разбитые и раненые, и не думали даже исполнять ее приказания.

– Однако какое глупое положение для такой молодой девушки! – сказал Гель, понукая свою лошадь.

– Это не женщина, а дьявол, – произнес Боттль сквозь зубы, и в голосе его послышалось что-то похожее на одобрение.

– Чем объяснить ту странность, что она не знает в лицо сэра Валентина, которого преследует так упорно? – спросил Гель, обращаясь к Антонию.

– Она по большей части жила в Лондоне у своей родственницы, а сэр Валентин, как вы знаете, редко вообще жил в Англии.

– Хорошо, что по крайней мере Барнет знает его лучше в лицо, иначе он не так легко принял бы меня за него, – заметил Гель.

– Можете быть уверены, что Барнет знает наперечет всех папистов Англии, – отозвался Боттль, – он даже гордится этим, недаром он изъездил вдоль и поперек не только Англию, но и Францию, исполняя поручения своего начальства.

– Расскажи-ка мне еще что-нибудь про эту девушку, – сказал Гель, подъезжая ближе к Антонию. – Правда ли, что она – сестра того дворянина, с которым дрался сэр Валентин?

– Да, его единственная сестра и его единственная родственница. Теперь она является его наследницей и будет, вероятно, управлять сама его имениями, так как она уже достигла совершеннолетия.

– Однако она, вероятно, очень любила своего брата, если прямо с его похорон отправилась мстить сэру Валентину.

– Не думаю, чтобы они особенно любили друг друга; они никогда не ладили между собою и не смогли жить не только в одном доме, но даже в одной стране: оба они вспыльчивы и страшно заносчивы, ведь именно благодаря этим качествам брат ее и имел это несчастное столкновение с моим господином. Я еще удивляюсь тому, что при его характере ему удалось до сих пор избежать подобного конца. Говорят, у него было множество дуэлей, не здесь, так как тут все его знают и остерегались затрагивать его, а во Франции, где он долго жил; по всей вероятности, там-то он и познакомился впервые с сэром Валентином.

– А между тем, вероятно, сестра все же любила его. Вряд ли иначе она жаждала бы так мщения за смерть брата.

– Мне кажется, что в этой женщине кипит горячая кровь и она готова собственными руками сделать то, что обыкновенно поручают другим или что вообще не стали бы делать другие. Я уверен, что в ней говорит только фамильная гордость; она считает, что позор, нанесенный ее брату, относится также к ней, так как она одной крови с ним. Эти брат с сестрой всегда были более чувствительны к оскорблениям, которые им наносил кто-нибудь третий, чем к тем оскорблениям, которые они наносили друг другу. Я, конечно, не желаю чернить кого-либо за глаза, но что касается характера и темперамента этой женщины, то, право же, я согласен с тем, что это не женщина, а дьявол.

– Может быть, – ответил Гель, – но что касается наружности и ее голоса, она походит на ангела, с этим, я уверен, никто не будет спорить. Мне очень неприятно было, что нам пришлось оставить ее в таком ужасном положении среди дороги, с ее израненными и трусливыми слугами.

– Но, по крайней мере, эта толпа на время загородит дорогу и задержит немного Роджера Барнета, – заметил Боттль.

– Да, по всей вероятности, он уже успел теперь доскакать до нее, – ответил Мерриот. – Мне бы очень хотелось посмотреть, что-то произойдет между ними.

Сказав это, Гель замолк и задумчиво ехал впереди, сопровождаемый своими тоже молчаливыми путниками.

Между тем Барнет и его люди действительно подъехали к тому месту, где находилась Анна Хезльхёрст, и между ними произошла сцена, поведшая к самому странному результату.

Слуги Анны, все, за исключением двух: юноши, защищавшего ее своим телом, и человека, державшего фонарь, были ранены и не могли уже больше сражаться или преследовать неприятеля. Положение ее было действительно невеселое, она не могла прийти в себя от ярости, что враг ускользнул из ее рук, но в то же время была бессильна преследовать его дальше, так как ей приходилось теперь позаботиться о том, чтобы как-нибудь устроить своих слуг, из которых многие не могли почти двигаться. Как раз в эту-то минуту и подоспел ей на помощь Барнет со своими людьми.

Анна сидела на своей лошади; около нее стоял верный слуга, защищавший ее своим телом; кругом лежали или сидели раненые, – вот картина, которая представилась вдруг удивленным глазам Барнета, когда он подскакал к месту, где произошло побоище. Быстро оглядевшись кругом и удостоверившись, что ни сэра Валентина, ни двух спутников его нет среди оставшихся на дороге людей, и подивившись слегка тому, что делает ночью среди большой дороги эта женщина, окруженная такой странной свитой, Барнет, остановив на минуту свою лошадь, сейчас же приступил к расспросам.

– Скажите, пожалуйста, сударыня, – обратился он к Анне, – не видели ли вы одного господина в сопровождении двух слуг, только что проехавшего по этой дороге, завернули ли они по направлению к Стивенеджу или же повернули в другую сторону?

– Вы говорите про сэра Валентина Флитвуда? – быстро спросила Анна, сразу оживившись.

– Да, про него. Позвольте нам проехать и отвечайте скорее, куда он направился.

Роджер Барнет был человек среднего роста, крепкого, здорового сложения, с широким наглым лицом, с холодными серыми глазами и короткой черной бородой; говорил он всегда быстро и отрывисто.

– Да, сэр Валентин проехал по этой дороге. Посмотрите, как он поступил с моими людьми, когда я попробовала было остановить его. Но скажите мне, кто вы сами?

– Мы – королевские гонцы, – отрывисто ответил Барнет, который снизошел до этого ответа, так как ему пришла в голову счастливая мысль при виде свежих лошадей убитых и раненых слуг Анны.

– Вы тоже преследуете сэра Валентина?

– Да, мы должны арестовать его.

– Как – арестовать? За то, что он убил моего брата? Но разве ее величество уже слышала об этом?

– Я должен арестовать его за государственную измену, и если это ваши лошади, то именем королевы…

Анна прервала его радостным возгласом.

– За государственную измену? Но ведь в таком случае как католика его ждет верная смерть! – воскликнула она и невольно подумала, что сама судьба на ее стороне, так как за убийство ее брата вряд ли правосудие нашло бы возможным покарать его. В таком случае, чтобы отомстить ему за брата, ей стоило только приложить все усилия, чтобы гонцы королевы настигли его, и тогда она будет отомщена.

– Он поехал по направлению к Стивенеджу, – сказала она, – поезжайте скорее, и я поеду вместе с вами.

– Нет, сударыня, нас и без того много, но ваши лошади свежее моих, я возьму их и оставлю вам своих.

Он сошел с лошади и приказал своим людям сделать то же. Но потом, опустив нечаянно руку в карман, вдруг воскликнул:

– Письма королевы, я должен доставить их вовремя, это значительно задержит меня! Сударыня, не знаете ли вы, где живут сэр Вильям Грашау и мистер Ричард Брюбай?

– Оба живут недалеко отсюда: первая дорога направо.

– В таком случае мне сейчас же надо будет ехать туда и предоставить сэра Валентина на время самому себе. Которая из этих лошадей лучшая? Пусть один из ваших слуг проводит меня до дома этих господ.

– Но зачем вам терять время, сударь? – заметила ему Анна. – Пусть кто-нибудь из моих слуг доставит эти письма по назначению.

– Если письма поручаются мне, – гордо возразил Барнет, – то они передаются мною только в руки того, кому они назначены. Я свезу эти письма, а затем еще всегда успею захватить и изменника. С вашего позволения, я возьму вот эту лошадь и эту, а также эту. Ну, живо слезайте с лошадей и переседлайте их.

– Но неужели вы не можете послать кого-нибудь в погоню за Флитвудом, пока вы сами будете отвозить эти письма? – спросила Анна, не протестуя против захвата своих лошадей (лошадь, на которой сидела она сама, никто не тронул).

Барнет коротко рассмеялся и сказал отрывисто:

– Мои люди едут со мной.

Может быть, он не вполне доверял своим людям, может быть, он не хотел, чтобы честь поимки преступника принадлежала кому-нибудь другому, кроме него; может быть, он думал, что для предстоящей схватки понадобятся все его наличные силы, во всяком случае, он, видимо, твердо решился не преследовать пока своей жертвы, до поры до времени.

– Но ведь вы можете совершенно упустить из виду сэра Валентина! – воскликнула Анна с нетерпением.

– Пустяки! – ответил он спокойно. – Ведь троим всадникам трудно проехать так, чтобы их не заметили. Рано или поздно мы их нагоним.

Несмотря на спокойный тон его голоса, Анне все же показалось, что в душе он разделяет ее опасение.

– Его надо преследовать по горячему еще следу, ему надо помешать продолжать путь, его следует как-нибудь задержать, пока вы не подъедете, – горячо убеждала она.

Барнет угрюмо посмотрел на нее, как бы соглашаясь и в то же время сознавая, что то, что она говорит, невозможно исполнить.

– У меня лучшая лошадь во всей стране, – сказала она. – Я настигну его во что бы то ни стало и, если только есть какая-либо возможность, задержу его до вашего прихода. Диксон, – проговорила она, обращаясь к слуге, который держал фонарь, – проводи этих господ до дома сэра Вильяма Грашау и мистера Брюбая, а затем отведи всех раненых домой и позаботься о том, чтобы им была оказана необходимая помощь, а ты, Френсис, – эти слова относились к стоявшему близ нее юноше, – ты поедешь со мной, так как и у тебя хорошая лошадь.

– Милостивая госпожа, – нерешительно заметил Диксон, – умоляю вас, не рискуйте так своею жизнью, ведь вас могут ограбить, убить. Не ездите одна, без провожатых.

– Успокойся, Диксон, и делай так, как тебе приказано. Я поеду так быстро, что сам дьявол не поймает меня, до тех пор, пока не настигну этого проклятого изменника, а затем я поеду дальше с ним и его провожатыми, пока не подоспеет мне на помощь вот этот господин со своими слугами. Я даю слово, что сделаю со своей стороны все, чтобы задержать этого негодяя, я буду для него обузой, я силою и хитростью заставлю его задержаться в пути. Итак, Диксон, исполняй мое приказание, а ты, Френсис, следуй за мной. Неужели я должна быть трусихой только потому, что имела несчастье родиться женщиной и принуждена носить юбку вместо штанов? – И, говоря это, она повернула свою лошадь и понеслась по направлению к Стивенеджу, сопровождаемая своим верным пажем Френсисом.

– Для нас это очень выгодно, что сэр Валентин как раз имел глупость убить ее брата, – проворчал сквозь зубы Роджер Барнет, видавший на своем веку немало странных вещей и переставший давно удивляться чему бы то ни было, особенно если в дело была замешана женщина.

Глава IX. Первый день бегства и преследования

В то время как происходил этот разговор между преследователями несчастного сэра Валентина, Гель и его спутники уже проехали Стивенедж и медленно продвигались дальше, несмотря на страстное желание ехать как можно скорее. В те времена проезжие дороги находились в таком состоянии, что продвигаться по ним можно было почти только шагом, и то на каждом шагу подвергаясь опасности, что лошадь сломает себе ногу и всадник полетит с нее кубарем. Недаром Елизавета всегда так негодовала на подобную медленную езду, когда она горела нетерпением получить письмо или отослать таковое к Марии Стюарт.

Гонец проезжал не более шестидесяти миль в день, причем часто рисковал своею жизнью при такой быстрой по тогдашним временам езде. Сами лошади тоже не отличались особенно быстрым бегом, и единственным утешением могло служить то обстоятельство, что если беглец не мог продвигаться вперед так быстро, как он желал этого, то и его преследователь двигался не быстрее его.

Ночное путешествие наших трех путников совершалось в полном молчании; каждый из них был погружен в собственные мысли. Перед внутренним взором Геля все время носился чудный облик Анны Хезльхёрст. Чем больше он думал, тем глубже вздыхал при мысли, что обстоятельства принудили его бежать от нее; он старался представить себе, что она теперь делает, как ей придется, вероятно, заботиться о своих раненых и убитых слугах; он от души сожалел, что доставил ей столько неприятностей совершенно помимо своей воли, и с огорчением думал о том, с какой ненавистью она относилась к нему, к воображаемому убийце ее брата, который еще, сверх того, чуть ли не грубо обошелся с ней самой и ранил всех ее слуг, оставив ее почти беззащитной на большой дороге.

Но, во всяком случае, утешением могло служить то обстоятельство, что ненавидела она ведь собственно не Геля Мерриота, а сэра Валентина; она ненавидела роль, которую должен был играть актер, но не самого актера. Хотя, к сожалению, часто бывает, что ненависть переносится в таком случае и на действующее лицо; никогда она не будет в состоянии простить ему также то, что он взялся помочь сэру Валентину, ее злейшему врагу.

Гель решил про себя, что, если когда-нибудь судьба сведет его снова с ней под настоящим его именем, он никогда не сознается ей, какую роль он когда-то сыграл в ее глазах, пусть все происшедшее только что между ними канет в вечность. Единственным преимуществом во всем этом деле было только то, что он теперь узнал ее имя и где она живет; когда-нибудь, может быть, он будет в состоянии явиться к ней в дом под своей настоящей фамилией.

Но чем-то кончится их теперешнее приключение? Оно настолько странно и невероятно, что если бы он рассказал о нем своим друзьям в Лондоне, те не поверили бы ему и подумали бы, что все это – плод его пылкого воображения. Удастся ли ему вообще довести до конца задуманное дело? Удастся ли спасти сэра Валентина? Гонится ли еще за ним Роджер Барнет, или он бежит только от воображаемой погони? В настоящую минуту все позади них было еще тихо: не слышно было ни лошадиных копыт, ни людских голосов. По-видимому, Барнета задержала встреча с Анной и ее людьми, и, кроме того, он должен был отдать еще письма, которые ему, вероятно, поручила передать королева, чтобы оттянуть минуту ареста сэра Флитвуда.

Гель, погруженный в свои мысли, ехал все время молча. Боттль несколько раз порывался было завязать с ним разговор, но тот отвечал так неохотно и односложно, что Боттль, победив свое отвращение, подъехал наконец к антипатичному ему Антонию и завязал с ним разговор; тот слушал молча речи Кита и только изредка мычал ему что-то в ответ.

– Знаете, что? – говорил ему Боттль. – Я удивляюсь только, что папист может терпеть в своем доме пуританина и пуританин может жить в доме паписта.

Антоний сначала молчал, не желая отвечать на подобную дерзкую выходку, но потом сказал, как бы давая самому себе урок в смирении:

– Дело в том, что я каждый день проклинаю себя, что не ухожу из дома паписта; каждый день я собираюсь это сделать и не могу, потому что тело мое немощно и слабо; я вырос в доме сэра Валентина и не могу принудить себя уйти от него.

– Ну, я думаю, тут немалую роль играет и то обстоятельство, что хотя имение и разорено, но все в ваших руках, так как господин ваш почти все время живет за границей… Я уверен, что вы умеете вознаграждать себя за те угрызения совести, которые вам приходится испытывать.

– Я вижу, что вы не скупитесь на насмешки, но имейте в виду, что они нисколько не трогают меня. Как могут люди неверующие толковать об угрызениях совести, разве они понимают что-нибудь в этом?

– Как, я – неверующий? Хотя я и солдат и веду довольно веселую жизнь, тем не менее моя вера, может быть, получше вашей: я ведь тоже в свое время был пуританином, в те времена, когда я еще служил в сыщиках, там мне приходилось довольно солоно. Вот вы – дело другое: какой вы пуританин, живя в свое удовольствие на жирных хлебах?

– Хороши жирные хлеба, от которых я, однако, не разжирел, – ответил Антоний, оглядывая свою тощую фигуру. – Может быть, вы правы, и мне жилось действительно недурно, если сравнить с моим настоящим положением, когда я должен принимать участие в вынужденном бегстве и находиться в обществе такого непутевого человека и грубого солдата, как вы.

И с этими словами Антоний быстро отъехал от Боттля, а тот так был поражен этим неожиданным ответом, что отпрянул назад и поехал дальше уже молча. Гель в это время размышлял, как бы лучше устроить так, чтобы вовремя дать отдохнуть своим лошадям и людям. Как он, так и Боттль почти совершенно не спали в предыдущую ночь, между тем как Антоний преспокойно провел ночь в теплой, мягкой постели, поэтому самое справедливое – заставить его караулить, пока они с Боттлем лягут немного отдохнуть в гостинице, в которой решено было остановиться рано утром, чтобы Гель успел снять свою фальшивую бороду. Люди Барнета и он сам тоже, конечно, нуждались в отдыхе и в подкреплении своих сил пищей и сном, и поэтому нечего было бояться, что они застигнут их врасплох.

Ночь проходила, стало заметно рассветать, они ехали через много деревень и маленьких городков и везде старались шуметь как можно больше, чем привлекали жителей к окнам, и этим невольно заставляли обращать на себя внимание. Наконец, уже утром, они подъехали к гостинице, заранее намеченной Гелем, но раньше, чем слезть с лошадей, Гель потребовал к себе хозяина гостиницы, чтобы узнать, есть ли у него в запасе свежие лошади. Боттль взял на себя переговоры. Он скоро сговорился с хозяином гостиницы, и тот привел требуемых лошадей. Боттль осмотрел их и затем уговорился насчет цены, и тогда только Гель соскочил с лошади и пошел в комнаты, причем потребовал себе отдельный номер и приказал принести бритву и воду для бритья, а затем подать закусить ему и его спутникам. Антоний остался при лошадях и с помощью хозяина переменил седла, а затем вскочил на одну из лошадей и под предлогом, что хочет посмотреть, какова она, быстро поехал по направлению, откуда мог появиться Барнет, в то время как Гель и Боттль с жадностью накинулись на рыбу, яйца и пиво, поданные услужливым хозяином, с которым Гель и поспешил расплатиться уже заранее, чтобы потом, в случае внезапной тревоги, не было каких-нибудь недоразумений, которые могли бы помешать им продолжать свой путь. Окончив свою трапезу, Гель быстро сорвал свою фальшивую бороду и при помощи Боттля чисто обрил себе подбородок, который успел уже слегка обрасти бородой.

Затем оба они улеглись на постелях, не раздеваясь и чутко прислушиваясь к малейшему шуму.

Они спали уже довольно долго, причем им снилось, что они все время спасаются от погони, как вдруг раздался страшный шум, подобный грому. Гель в одну минуту вскочил с кровати, Боттль – за ним.

Оказалось, что это Антоний стоит под окном и стучит изо всех сил по раме окна, чтобы привлечь их внимание. При виде его Гель бросился к двери, и минуту спустя все трое уже сидели на лошадях. Хозяин гостиницы, привлеченный тоже к окну этим шумом, с удивлением смотрел на непонятную для него сцену. Гель нарочно повернулся к нему лицом, чтобы он мог хорошенько рассмотреть его бритый подбородок; потом, не теряя времени и не расспрашивая ни о чем Антония, все трое пустились быстро рысью вперед.

Прошло еще несколько минут, прежде чем Гель наконец повернулся в своем седле, чтобы посмотреть, что именно побудило Антония поднять тревогу. Сзади ясно слышался топот копыт. Гель был уверен, что увидит сейчас Барнета с его людьми, и поэтому очень удивился, когда, обернувшись, увидел, что за ними гонятся всего два всадника, один из них – Анна Хезльхёрст в красном плаще и капюшоне, а другой – верный паж в зеленой одежде, которого он видел при ней еще тогда в театре. Сердце Геля радостно забилось при виде девушки, и он даже улыбнулся ей.

Она в свою очередь тоже увидела его, посмотрела на него, на его двух спутников и остановилась как бы в недоумении. Хозяин гостиницы все еще стоял у окна. Она быстро подъехала к нему и спросила его о чем-то. Гель ясно видел, как он ответил ей что-то, причем поднес руку к своему подбородку. «Прекрасно, – подумал он, – моя хитрость удалась: он рассказывает ей, что я обрился у него в комнате, что я приехал с бородой, а уехал без нее».

Минуту спустя она и ее паж уже двинулись опять в погоню за беглецами.

Тогда Гель спросил Антония:

– Ты видел только ее и пажа или видел также Барнета с его людьми?

– Нет, только ее, но ведь она может поднять весь народ против нас и таким образом задержать нас.

– Ты думаешь, что она способна это сделать?

– Весьма вероятно, она от Барнета узнала, что вы – государственный изменник и, как таковой, подлежите немедленному аресту; она и бросилась за нами в погоню, с тем чтобы выдать вас местным властям. Я уверен, что в этом именно и заключается ее месть.

– Да, это чисто по-женски, – заметил Боттль, – уж если задумала отомстить, она не остановится ни перед чем.

– Да, вы, пожалуй, оба правы, – задумчиво заметил Гель, – но все же мне хотелось бы понять, чего именно она добивается. По-моему, нам крайне важно знать ее намерения, ведь тут она нам не может причинить ни малейшего вреда (они уже выехали за город), она может кричать здесь сколько угодно, никто не услышит, мы останемся тут и подождем ее.

Антоний быстро и подозрительно взглянул на Геля, Боттль тихо свистнул. Гель покраснел от ярости, так как прекрасно понял насмешку своих спутников, но сдержался и виду не подал, что рассердился, так как иначе выдал бы себя с головой. Он решил поиграть с огнем, как он говорил себе, и побеседовать немного с этой прелестной девушкой, очаровавшей его с первого взгляда. Он поехал шагом; несколько времени спустя оба всадника уже догнали их. Гель обернулся, чтобы посмотреть, есть ли у нее еще меч, который он видел ночью; оказалось, что она отдала его Френсису, на поясе которого висел еще, кроме того, острый кинжал.

– Сударыня, вы рискуете жизнью, путешествуя без всякой свиты, – заговорил Гель первый, подпустив ее совсем близко.

– Да, мой брат тоже рисковал своею жизнью, когда последний раз встретился с вами, – ответила она быстро и с презрением.

Она поехала рядом с Гелем, как бы решившись не покидать его больше.

Антоний был опять впереди. Френсис, чтобы не отставать от своей госпожи, следовал за ней и таким образом очутился рядом с Боттлем.

– Я не причинил ни малейшего вреда вашему брату, – сказал Гель, тяжело вздохнув.

– Да, я в этом убедилась теперь, – ответила она насмешливо. – Недаром вы изменили свою наружность. Брата убил человек с бородой, а вы – без бороды. Я только удивляюсь тому, как вы могли подумать, что обманете кого-нибудь своим превращением. Вам надо было прежде всего подкупить хозяина той гостиницы, где совершилось это превращение; затем вы должны были переменить своих спутников и взять новых, потом должны были бы изменить свою посадку и скрыть лучше тот факт, что вы ранены и едете с трудом. Но, во всяком случае, я должна отдать вам справедливость, вы сумели и без этого сотворить почти чудо: вы помолодели на целый десяток лет, если не больше.

– Да, борода много значит, она ужасно старит человека, – с улыбкой ответил ей Гель, очень довольный тем, что она все еще принимает его за сэра Валентина и нисколько не удивляется тому, что он так помолодел и вместо человека средних лет кажется совершенно молодым человеком…

– Но, во всяком случае, – продолжала она, – не думаю, что перемена в вашей наружности обманет кого-либо, хотя бы тех, которые следуют в настоящее время за нами.

Говоря это, она обернулась назад, как бы высматривая кого-то.

– Вы говорите про всадников, которые следуют за нами от самого Лондона? – спросил Гель совершенно непринужденно. – Так как вы, по-видимому, посвящены в их тайну, сударыня, не соблаговолите ли вы сказать мне, насколько они близки от нас в настоящее время?

– Я думаю, сегодня к вечеру, раньше, чем сядет солнце, они будут уже совершенно близко от вас, ближе, чем вам это желательно.

– Вот как, в таком случае они едут очень быстро.

– Может быть, они догонят вас вследствие того, что едут так быстро, но может быть, что они догонят вас только оттого, что вы сами задержитесь в дороге.

– Неужели вы думаете, что меня может задержать что-нибудь впереди? – спросил Гель с улыбкой, изысканно вежливо и с видом самого глубокого, искреннего удивления.

– Да, и задержу вас я, не кто иной! – воскликнула Анна горячо. – Недаром же я все это время гналась за вами.

– Но каким образом вы думаете меня задержать?

– Еще не знаю, – ответила она совершенно откровенно. – Время покажет, как мне придется действовать.

– По всей вероятности, вы выберете для этого самый простой способ, – сказал Гель.

– Какой именно? – спросила она быстро.

Но Гель только улыбнулся и посмотрел направо. Она тоже посмотрела в ту сторону и, увидев небольшую деревню, поняла его мысль и сказала высокомерно:

– Нет, вы ошибаетесь, я не буду прибегать к посторонней помощи, я хочу, чтобы честь эта принадлежала мне одной. Да к тому же я вовсе не хочу терять времени, сзывая местные власти, чтобы задержать вас.

– В этом вы совершенно правы, – заметил Гель серьезно. – Так как, сделай вы хоть малейшую попытку закричать или позвать кого-нибудь себе на помощь, я со своими спутниками в мгновение ока скроюсь у вас из виду. А этого, откровенно говоря, мне бы очень не хотелось, так как я вовсе не желаю лишаться вашего общества, которое доставляет мне столько удовольствия.

Она покраснела от негодования при последних его словах, и он покраснел тоже, так как понял, что зашел слишком далеко, особенно принимая во внимание то обстоятельство, что она все еще считает его убийцей своего брата. Ах, если бы только он мог как-нибудь убедить ее в том, что он не убивал ее брата, и в то же время оставить ее в полной уверенности, что она все же имеет дело с сэром Валентином, а не с подставным лицом! Положим, ему удалось бы убедить ее, что он не играл никакой роли в смерти ее брата, но ведь в таком случае она первым делом направилась бы обратно во Флитвуд и там подняла бы на ноги всю полицию, чтобы арестовать настоящего виновника смерти ее брата. Оставалось одно – продолжать играть роль, которую он взял на себя, хотя бы ценою ее презрения и ненависти к нему, которые для него были особенно тяжелы, так как с каждой минутой она нравилась ему все больше и больше.

Они ехали одно время молча, она не могла говорить, так как боялась, что дрожь в голосе выдаст ее волнение; наконец она немного оправилась от нанесенного ей оскорбления и сказала насмешливо:

– Я мечтаю о том времени, когда вы в моем обществе будете ехать уже по направлению к Лондону.

– Если нас не будет сопровождать Барнет, то, конечно, и я ничего не буду иметь против этого, – ответил Гель, и, чтобы переменить разговор и отвлечь ее от щекотливой темы, прибавил: – Однако вы должны были ехать очень быстро, все-таки догнали нас.

– Да, и догнав вас, я уже не отстану, – ответила она.

– Но ведь вы не спали в эту ночь и ничего решительно не ели, вы, должно быть, очень голодны и, вероятно, очень устали, сударыня?

– Я не так устала, как вы думаете, – ответила она, – так как живу надеждой довести свое дело до конца и выдать вас властям.

– Но ведь вы рисковали попасть в руки разбойников, одна на большой дороге, – продолжал он спокойно.

– Теперь эта опасность уже миновала, – ответила она, – так как до появления Барнета и его людей я буду ехать в вашем обществе, которое, конечно, защитит меня от всяких разбойников.

– Если на нас нападут разбойники, можете быть уверены, что я готов защищать вас до последней капли крови.

– Пусть будет так, можете повернуть дело как хотите, – ответила она холодно, – главное то, что я с вами, и вы уже не отделаетесь от меня. «Я не прошу вашей защиты, я требую ее как нечто должное.

– Вы знаете, что ни один порядочный человек не откажет в защите женщине, – заметил Гель, но она перебила его и сказала:

– Нет, я требую ее у врага, и он не посмеет отказать мне в ней.

Гель вздохнул, ему было невыносимо грустно, что она действительно считает его врагом, но в то же время он невольно дивился ее смелости, ее уверенности в том, что этот самый враг, погибели которого она ищет, не откажется защитить ее от постороннего нападения.

Они поехали опять молча, каждый погруженный в свои мысли. Он радовался тому, что Барнет все еще продолжает следовать за ним и, следовательно, жизнь сэра Валентина пока в безопасности; с этой стороны все было хорошо. Относительно Анны он тоже мог быть спокоен: если она, как она говорила, не намерена была прибегать к посторонней помощи, чтобы задержать его, ему нечего было особенно бояться ее. Чтобы испытать ее, он нарочно подъехал как можно ближе к первой попавшейся деревне и даже остановил лошадей, хотя и готовый каждую минуту, при первой опасности, пустить их опять рысью. Она остановилась тоже, но молча, по-видимому погруженная в глубокое раздумье. Гель дорого бы дал за то, чтобы отгадать, какие мысли бродили в ее прелестной головке; она, конечно, обдумывала, каким бы образом устроить так, чтобы задержать его и выдать Барнету, но что именно она думала, этого он не знал. Ему нравилось то, как откровенно, как открыто она призналась ему, что будет преследовать его беспощадно, и как она просто заявила ему, что пока еще не придумала, как бы задержать его. Это доказывало только то, что у нее прямая, открытая душа, не способная хитрить и лукавить, и благородная натура, вполне соответствовавшая ее благородной, прекрасной внешности.

Они ехали молча, но видно было, что она страшно устала и едва держится в седле, хотя всеми силами старается скрыть свою усталость. Только однажды в этот день ей удалось перекусить на скорую руку в одной из гостиниц, мимо которых они проезжали, где Гель остановился, чтобы дать немного передохнуть лошадям. Они проехали множество деревень и маленьких городков, и наконец Гель заметил ей мягко, с глубоким состраданием:

– Мы скоро приедем в Окгем, там мы можем пообедать и отдохнуть, нам осталось не больше трех миль.

– Три мили или тридцать – это все равно, – ответила она резко, дрожа от усталости и едва держась в седле, но все же делая вид, что чувствует себя прекрасно.

Наконец ровно в полдень они приехали в Окгем, часы пробили двенадцать. Это было в четверг, 4 марта 1601 года, в первый день бегства Геля и погони за ним, которые должны были продолжаться еще целых четыре долгих дня.

Глава X. Запертая дверь

Раньше чем сойти с лошади, Анна посмотрела, что будет делать ее враг. Он поступил в данном случае совершенно так же, как и у первой гостиницы, где они останавливались, то есть Боттль вызвал хозяина гостиницы, сторговался с ним насчет лошадей, которых сейчас же вывели на улицу, где и стали их седлать; затем уговорились насчет комнаты и еды, и тут же было все уплачено заранее. Анна во всем в точности последовала этому примеру: заказала обед, приобрела себе и пажу свежих лошадей, чем немало удивила всех обитателей гостиницы, которые не могли понять, как это дама едет вместе с мужчинами, по-видимому, в одном направлении, а между тем заказывает себе все сама. Более догадливые решили, что это, вероятно, брат и сестра, поссорившиеся между собою и все же принужденные почему-либо ехать вместе.

Гель сначала оставался на улице вместе с Антонием, в то время как Боттль пошел в гостиницу подкрепить свои силы. Анна стояла рядом с Гелем, не решаясь оставить его ни на одну минуту. Боттль вскоре вернулся, подкрепив как следует свои силы; он взял лошадей под уздцы и стал водить их по улице, зорко посматривая в то же время на дорогу, ведущую из Лондона. Тогда Анна решилась наконец тоже войти в гостиницу, и так как паж не менее ее нуждался в пище и отдыхе, она подозвала одного из слуг гостиницы и приказала ему держать наготове ее лошадей, пока она отдохнет и придет за ними.

Гель издали следил все время за нею, не вполне уверенный в том, что она вдруг не изменит своего решения и не позовет на помощь людей, чтобы захватить его силой. Видя, что он не собирается в настоящую минуту двигаться дальше, Анна тоже успокоилась и направилась в отведенную ей комнату, чтобы подкрепиться пищей и лечь отдохнуть под верной охраной своего пажа, который должен был спать у дверей ее комнаты.

Гель заметил, что, поднимаясь по лестнице, она подозвала к себе одного из слуг и, сунув ему монету в руку, отдала какое-то приказание, причем тот кивнул головой и взглянул на него. Гель понял, что она приказала ему следить за ним и сообщить ей, если он вздумает уехать без нее. Минуту спустя Гель в сопровождении Антония пошел в свою комнату, чтобы наконец поесть немного, так как он сильно проголодался.

Проходя по коридору, Гель увидел комнату, где находился его прекрасный враг; перед дверью этой комнаты стояла скамья, очевидно принесенная сюда для Френсиса; с этого места он мог видеть не только комнату Геля напротив, но и лестницу, по которой тот мог бы спуститься вниз, если бы захотел бежать. Гель невольно улыбнулся, видя, какие предосторожности приняты для того, чтобы не упускать его из виду.

Осмотрев хорошенько свою комнату, Гель убедился в том, что окно ее выходило на передний двор и на улицу, как это ему и требовалось; под окном была низкая крыша крылечка, так что в случае нужды он свободно мог выбраться прямо из него на улицу. Осмотрев все это, Гель подошел к столу, на котором слуга уже расставлял принесенные с собою блюда. Как сама комната, так и вся мебель и сервировка стола были не только приличны, но даже роскошны. В те времена гостиницы, особенно в провинции, поражали своими обширными помещениями и удобствами, которых в настоящее время в них совершенно нет. Тогда же они вмещали иногда около трехсот посетителей вместе с их слугами и лошадьми. Дворяне в те времена путешествовали тоже с большим комфортом, и многие даже возили с собой собственную мебель. Гостиницы тогда процветали, хотя часто случалось; что слуги в таких гостиницах находились в тесной связи с разбойниками на большой дороге и всегда сообщали последним о богатстве, о численности и степени вооруженности своих гостей. Гостиница, в которой остановились Гель и его спутники, не отличалась ни известностью, ни особенной величиной. Он нарочно выбирал более скромные и маленькие гостиницы, но, во всяком случае, обед оказался превосходным и постель чрезвычайно мягкой, хотя он и лежал на ней одетый, с рукояткой кинжала в руке.

Гель лег, едва кончив свой обед и даже не дождавшись, пока уберут посуду со стола. Антоний, который все время ел молча и угрюмо, хотя и с большим аппетитом, немедленно последовал его примеру. Несколько минут спустя в комнате раздался его густой громкий храп. Гель тоже мало-помалу забылся и наконец крепко уснул.

Гель приказал Киту Боттлю по истечении четырех часов, если в это время не будет никакой тревоги, разбудить его, с тем чтобы он мог занять его место и остаться сторожить на большой дороге, но он проснулся вдруг сам по себе, как будто кто-нибудь подтолкнул его, и хотя он не слышал никакого особенного шума, ему все же почудилось, что Боттль постучал в окно; он бросился к окну, но там никого не было, тогда он обратился к Антонию, который тоже проснулся и сидел на своей постели, и спросил его:

– Слышал ты что-нибудь?

– Я слышал во сне, как будто кто-то ломился в нашу дверь с шумом и треском.

– Во сне обыкновенно всякий шум кажется гораздо сильнее, чем он есть, – сказал Гель, – но, во всяком случае, мы, очевидно, оба проснулись от одного и того же шороха, или, вернее, мне показалось, как будто царапают обо что-то.

В эту минуту глаза юноши нечаянно остановились на двери, которую он закрыл, но не запер, ложась спать. Он прекрасно помнил, что в дверях был огромный заржавленный ключ, который бросился в глаза из-за своей величины; теперь ключа этого в дверях не было; он подошел к двери и попробовал открыть ее, она оказалась запертой снаружи.

– Вот так так! – воскликнул он. – Кто-то похитил наш ключ и запер нас с той стороны.

– Мне кажется, виновников нам недалеко искать, – угрюмо заметил Антоний.

– Да, только женщина могла вообразить, что этим путем она сумеет задержать нас. Ну, Антоний, нам придется теперь прыгать, вон, кажется, Боттль показался там на улице, вероятно, уже прошло четыре часа, и самое лучшее теперь же тронуться в путь.

Говоря это, Гель быстро выскочил из окна на крылечко и оттуда соскочил на землю. Лошади Анны и ее пажа стояли тут же на улице. Как только Антоний очутился тоже на свободе, а Гель хотел вскочить в седло, в дверях вдруг показалась Анна; она стояла спиной к Гелю и отдавала какое-то спешное приказание своему пажу, по-видимому собиравшемуся куда-то ехать. При звуке шагов она обернулась и увидела Геля, с насмешливой улыбкой смотревшего на нее; она переменилась в лице от досады, что хитрость ее не удалась и враг ее смеется над ней.

– Не видели ли вы ключа от моей комнаты? – спросил Гель совершенно неожиданно для самого себя. – Я забыл что-то у себя в комнате, а проще вернуться туда через дверь, чем через окно.

При этой насмешке Анна покраснела до ушей, она закусила губы и, не глядя на него, быстро вышла на улицу. Гель по лицу ее увидел, что теперь она решилась на все, только бы задержать его на пути и выдать в руки правосудия.

«Я уверен, что теперь она будет уже решительнее действовать, – подумал про себя Гель, – надо быть настороже».

Вскоре вслед за тем Гель и Антоний сели на лошадей, подведенных им Боттлем. Анна и ее паж последовали их примеру. Гель вежливо посторонился и пропустил их вперед.

Анна успела немного выспаться и подкрепить свои силы пищей, но все же она имела усталый и изнуренный вид, так как непривычная езда и холодный мартовский ветер не могли не действовать на нее; она сидела неподвижно, не говоря ни слова. Гель смотрел на нее с глубоким сожалением, страдая, что ничем не может помочь ей; она видела его сострадательные взгляды, и они еще больше волновали и сердили ее.

Она ехала медленно, не поднимая глаз, суровая и неприступная. Гель не решался заговаривать с ней; следуя их примеру, молчали и все остальные.

Ветер становился все холоднее, небо покрылось тучами; они ехали так молча почти до самого вечера, пока наконец не подъехали опять к гостинице в Ноттингампшире, где Гель решил остановиться, чтобы, если возможно, провести там целую ночь.

Глава XI. Вино и пение

Когда в дверях появился сам хозяин гостиницы, Гель сделал все нужные распоряжения, как и при первых двух своих остановках, только с тою разницей, что теперь он сам должен был сторожить на большой дороге в продолжение двух часов, а затем его должен был сменить Антоний. Анна на этот раз не могла сделать все, как они, так как Гель взял единственных свежих лошадей, которые нашлись в этой гостинице, и, кроме того, ей не удалось также устроить, чтобы ее лошади стояли на улице совершенно наготове, как это было в той гостинице.

Хотя Гель и скрылся на этот раз из виду, отправившись сторожить на улице лошадей, она не боялась уже теперь упустить его, так как знала, что он не уедет без своих спутников, и, кроме того, он не мог проехать мимо гостиницы так, чтобы она не увидела его. Она направилась прямо к себе в комнату, у дверей которой на скамейке расположился опять Френсис так, чтобы наблюдать за всеми движениями Антония и его спутника. Комната последних находилась почти рядом с ее комнатой, так что, оставив окно открытым, она рассчитывала на то, что каждое движение их будет ей слышно, особенно если они вздумают вылезать в окно. Она быстро легла в постель и забылась чутким, тревожным сном.

Гель в это время медленно двигался взад и вперед по дороге, все время раздумывая о том, что именно она придумала теперь, чтобы попытаться задержать его.

Наконец, по истечении двух часов, он вернулся к гостинице, осторожно заранее условленным свистом вызвал Антония и, когда тот пришел сменить его, быстро направился в гостиницу, чтобы подкрепить свои силы, так как чувствовал волчий аппетит. Проходя в общую залу, он увидел на пороге его темный женский силуэт и при свете нескольких свечей, горевших в высоких подсвечниках, разглядел, что это была Анна.

– Сударь, – сказала она вежливым, но холодным тоном, – я хочу вам сделать следующего рода предложение. Дело в том, что я заказала себе ужин, и думаю, что вы так же проголодались, как я. Хотя мы с вами враги до гроба и каждый рад будет гибели другого, я вам предлагаю все же разделить эту трапезу со мной, так как нам придется еще Бог знает сколько времени ехать вместе, и было бы смешно избегать общества друг друга, когда этого вовсе не требуется. Мы можем есть вместе, из чего еще, конечно, не следует, что мы меньше будем ненавидеть друг друга.

Предложение это настолько удивило и обрадовало Геля, совершенно не подготовленного к нему, что ему и в голову не пришло доискиваться причины, побудившей ее сделать его; он только поклонился и сказал: «Я к вашим услугам, сударыня», – и приказал затем вошедшему слуге подать свой ужин в общую залу, где он оставался совершенно один с Анной, так как все обычные посетители гостиницы уже давно разошлись.

В одном углу комнаты в камине горел яркий огонь. С другой стороны под большим высоким окном стоял стол, на котором уже красовалось несколько блюд. Пол был покрыт соломенными матами, несколько свечей тускло озаряли всю комнату, и хотя здесь все было далеко не так роскошно, как в «Морской деве», однако Гель почувствовал себя вдруг в высшей степени уютно и хорошо.

Он открыл немного окно, чтобы лучше слышать, если его позовет Антоний; затем уселся за стол как раз напротив Анны. Он заметил, что Френсис, свежий, очевидно уже немного выспавшийся, стоит за своей госпожой, готовый прислуживать ей за столом. Он обратил внимание на то, что на другом столе Френсис приготовил вино для своей госпожи, как это всегда бывает в дворянских домах, где вино подают отдельно, а не ставят тут же на стол, за которым едят. В скором времени пришел слуга и принес Гелю несколько блюд и вина; он приказал поставить последнее туда же, где стояло вино Анны.

Сначала они сидели оба молча, потом вдруг Анна предложила ему отослать слугу спать и позволить Френсису прислуживать и ему.

– Это будет только справедливо, – сказала она, – так как я ведь пользуюсь защитой, которую мне оказывают в пути ваши люди.

Гель ничего не имел против этого; если он и питал какие-либо подозрения к своей прелестной собеседнице и ее слуге, то он, конечно, не стал выказывать этого, хотя искоса все время наблюдал за всеми движениями ловкого, услужливого пажа и его прелестной госпожи.

Долгое время они ели оба молча. Френсис подавал обоим блюда и наливал вино тихо и бесшумно, без лишней торопливости, но всегда вовремя. Гель ясно видел, что Анна и ее спутник сильно устали от долгой дороги, но оба тщательно скрывали это от него; она ела медленно и как бы нехотя, видимо только для того, чтобы подкрепить свои силы; она приказала Френсису поесть тут же с тех блюд, которые он подавал им, и он успевал делать это и в то же время неустанно подливать в стакан, стоявший перед Гелем.

Гель Мерриот, разгоряченный вином и тем обществом, в котором он находился, пил без устали, так что Френсису то и дело приходилось дополнять его стакан. Кончилось тем, что паж уже больше не убирал вино со стола, чтобы не терять времени на ходьбу за ним. Сделал ли он это по собственной инициативе или благодаря многозначительному взгляду, брошенному его госпожой, – Гель не спрашивал себя об этом, так как он вовсе не видел этого взгляда. Он выпил уже настолько, что считал совершенно естественным иметь все время вино под рукой. Наконец ему надоело молчать, и он заговорил вдруг весело и решительно:

– А ведь это вы хорошо придумали, что хотя мы враги, но должны быть вежливы по отношению друг к другу. Это напоминает мне те отношения, которые существовали между нами и испанцами во время перемирия. Да, кроме того, я должен сказать, что и вино это великолепно. Вы попробуйте его, сударыня, я заметил, вы не выпили даже и стакана; если вы не выпьете тоже, я подумаю, что вы противоречите своим словам, сказанным так недавно, и не хотите иметь со мной ничего общего.

Она выпила остатки вина из своего стакана и приказала Френсису снова наполнить его.

– Мне кажется, что дамы во Франции пьют гораздо больше, чем мы, англичанки, – сказала она, намекая этим на то, что сэр Валентин большую часть своей жизни проводил обыкновенно во Франции, а не в Англии. Тут только Гель опять вспомнил, что в ее глазах он все еще убийца брата и поэтому ее миролюбивое отношение к нему должно быть довольно подозрительно, но, к сожалению, к этому времени он выпил уже столько вина, что все представлялось ему в совершенно ином свете; он выпил уже свое вино и пил теперь то вино, которое принесли для Анны.

– Несмотря на это, француженки ничем не лучше англичанок, – сказал он.

– Да, но я слышала, что они гораздо грациознее и изящнее нас, – ответила она, заметив, что после каждой фразы, сказанной им, он пьет еще усерднее.

– Весьма возможно, но если они грациозны и изящны, как кошечка, это значит, что и когти у них такие же, как у нее; что же касается сердечной доброты, откровенности и миловидности, то я предпочитаю англичанок.

Говоря это, он многозначительно взглянул на нее и еще многозначительнее поднес свой стакан ко рту. Она не могла сомневаться в том, что, говоря об англичанках, он подразумевает одну ее; она терпеливо вынесла его взгляд и сказала спокойно:

– Но зато французские вина лучше наших. – И с этими словами она поднесла опять стакан к своим губам.

Гель немедленно последовал ее примеру с большим рвением.

Они долгое время говорили еще на эту тему, причем Гель все усерднее и усерднее подливал себе вина, наконец он пришел в такое чувствительное настроение духа, что предложил Анне пропеть несколько песен, которые так и просились ему на язык; она с радостью дала свое согласие, обещая ему в свою очередь пропеть тоже что-нибудь, а сама между тем принялась усердно наполнять его стакан, тогда как Френсис потихоньку вышел из комнаты, чтобы принести еще вина.

Гель пел долго и с большим чувством, продекламировал затем несколько монологов из «Гамлета» и других пьес, когда-либо игранных им, и этим немало удивил Анну, никак не ожидавшую, что сэр Валентин мог интересоваться поэзией и знал наизусть чуть ли не целые сцены. Была минута, когда в душе она невольно пожалела, что судьба как раз этого человека заставила быть убийцей ее брата, но эту минутную слабость она тотчас же подавила в себе, и так как заметила, что Гель во время пения пьет меньше, чем ей бы хотелось, она остановила его и предложила спеть сама. Она пела ему одну песню за другой своим нежным голосом, и наконец отяжелевшая от вина голова юноши тихо склонилась на грудь, он откинулся на спинку стула и заснул тяжелым сном опьяневшего человека. Тогда Анна встала и вышла из-за стола с гордой и довольной улыбкой на устах. Обращаясь к Френсису, незаметно подошедшему к ней, она сказала: «Слава Богу, он заснул, и я уверена, что он теперь часов десять проспит не просыпаясь, даже если его станут будить; теперь я уверена в том, что он не двинется отсюда, пока не приедут арестовать его. Пойдем же спать, я так рада, что мне не надо больше никуда ехать этой ночью, я страшно устала и едва ли вынесла бы это».

В эту минуту вдруг раздался быстрый топот лошадиных копыт и затем пронзительный громкий свист, которым Антоний предупреждал Геля о надвигающейся опасности.

Гель поднял голову и огляделся сонными глазами вокруг себя; над головой его раздались тяжелые шаги: это был Боттль, тоже проснувшийся от тревоги и быстро спускавшийся вниз на помощь своему господину.

Гель в первую минуту ничего не мог сообразить, но когда глаза его встретились с глазами Анны, вопросительно глядевшей на него, он сразу же пришел в себя и, поняв только теперь хорошенько ее хитрость, крикнул ей громко и почти весело, уже совершенно трезвый и спокойный:

– Если хотите ехать с нами, вам пора садиться на лошадей, сударыня! Нам придется сделать сегодня ночью миль тридцать, если не больше.

И, говоря это, он прошел мимо нее во двор, где уже ждал его Антоний.

– Мне кажется, что Барнет и его люди будут здесь через несколько минут, – сказал тот. – Слышите топот копыт? Это, наверное, они.

Несколько минут спустя Гель и его спутники уже мчались на своих лошадях по направлению к Ноттингаму, а рядом с ними ехали молчаливые и мрачные Анна и ее паж. Анна забыла про свою усталость, забыла про только что постигшую ее неудачу и помнила только, что не должна выпускать из виду своего врага.

– Итак, мы путешествуем опять вместе, – сказал ей Гель немного насмешливо.

– Да, и я поеду с вами, пока не упаду с лошади или не предам вас в руки правосудия, – ответила ему Анна.

Глава XII. Констебль в городе Клоун

Путники наши выехали из гостиницы уже в первом часу ночи. Прибыли же туда ровно в восемь часов вечера. И за все время, проведенное здесь, Гель спал только несколько минут за столом. Анна же спала не больше часу, перед тем как спуститься в общую комнату, где она ждала Геля, так что, в общем, все они чувствовали себя усталыми и разбитыми, а между тем им предстояло еще несколько часов спешней и непрерывной езды, если они хотели хоть немного опередить гнавшихся за ними Барнета и его людей. Лошади последних, вероятно, были уже сильно утомлены, и, кроме того, сами всадники тоже нуждались в отдыхе, и им приходилось постоянно останавливаться и расспрашивать встречных, так что опередить их было нетрудно.

Они долго ехали молча, пока наконец не прибыли в Ноттингам. Тут их ждало неожиданное препятствие: привратник городских ворот ни за что не хотел пропускать их, и только золотая монета, вовремя сунутая ему в руку Гелем, заставила его открыть ворота и пропустить их. Во время переговоров с ним Гель не спускал глаз с Анны, так как боялся, что она вдруг станет звать на помощь и попросит привратника задержать своих спутников, но Анна хорошо понимала, что один, да к тому же невооруженный, человек ничего не сделает с тремя такими решительными и воинственными людьми, как Гель и его два спутника, и поэтому сидела молча и поехала также молча с ними дальше. Они наконец оставили город за собой и въехали в густой лес, где им пришлось пробираться почти шагом. Наконец в седьмом часу утра, сделав за шесть часов почти двадцать одну милю, они остановились для отдыха в скромной гостинице в Скардиффе. Все, за исключением Кита Боттля, едва держались в седлах и от усталости готовы были упасть на землю.

К глубокому огорчению Геля, оказалось, что здесь они могли достать только одну свежую лошадь. Боттль тотчас же сел на нее и проехал немного назад, чтобы сторожить на большой дороге: не покажутся ли опять их преследователи? Другим пришлось довольствоваться тем, что они отвели своих измученных лошадей под навес и там, не расседлывая их, накормили и напоили. Гель, раньше чем идти отдохнуть, позаботился о том, чтобы заручиться на всякий случай надежным сторожем для своих лошадей, так как боялся, чтобы Анна как-нибудь не испортила их, чтобы помешать ему ехать дальше. Но Анна и ее паж, по-видимому, так устали, что помышляли теперь только об отдыхе, да к тому же он заметил, когда она расплачивалась, как всегда, заранее с хозяином гостиницы, что кошелек ее значительно опустел, так что подкупить кого-либо ей было уже трудно. Обстоятельство это невольно привело Геля к заключению: или она должна была в самом непродолжительном времени прибегнуть к крайнему средству, чтобы задержать его, или дело дойдет до того, что ему придется взять на себя все дорожные расходы, которые она будет принуждена делать, продолжая следовать за ним с целью выдать его в руки правосудия.

В ту минуту как Гель собирался вслед за Анной войти в дом, он увидел старика, сидевшего на скамейке перед домом за кружкой пива. Старик смотрел на них с видимым любопытством и не прочь был вступить в разговор. Когда Гель поравнялся с ним, он встал, низко поклонился и спросил:

– Как изволили путешествовать, ваша милость? Не повстречались с разбойниками?

– С какими разбойниками? – с удивлением спросил Гель.

– Их у нас теперь целая шайка, ваша милость, они грабят кого только могут на большой дороге, а наши констебли так боятся их, что смотрят на проделки сквозь пальцы и предоставляют каждому защищаться как он может.

– Вот как! – заметил Мерриот, многозначительно взглянув на Анну, которая подошла поближе, чтобы послушать, о чем он говорил со стариком. Увидев взгляд Геля и поняв, что этим он хочет еще раз напомнить ей, что ее безопасность зависит от него, она вспыхнула и решила про себя, что пришла пора положить конец этому и сделать все, что от нее зависит, только бы задержать его. Он понял ее мысль и только улыбнулся в ответ. Она сейчас же поспешила в свою комнату, сопровождаемая Френсисом, а Гель пошел к себе вместе с Антонием, который и прислуживал ему во время обеда. Потом оба они растянулись на своих постелях, причем Гель перед тем заглянул в коридор и увидел, что верный паж, как всегда, лежит на скамейке у дверей комнаты своей госпожи.

Гель и его спутник проспали целых два часа. Наконец, ровно в десять часов, Гель проснулся, посмотрел в окно, – все было тихо, выглянул в коридор и вдруг увидел, что Френсиса там уже нет. Он быстро разбудил Антония, так как смутное предчувствие говорило ему, что дело тут нечисто. Они оделись и вышли в коридор, а оттуда спустились во двор, где стояли их лошади. Обе лошади, принадлежащие ему и Антонию, были на месте, но лошади Анны и ее пажа исчезли бесследно. Гель сейчас же призвал конюха и от него узнал, что час тому назад Анна с Френсисом выехали из гостиницы и поехали в северном направлений.

– Надо спешить, Антоний, – проговорил Гель мрачно. – Поезжай скорее за Китом и затем вместе с ним догоняй меня. Я уверен, что она поехала вперед, чтобы устроить нам ловушку и выдать нас властям. Увидев, что ничего не может поделать сама, она решила теперь прибегнуть к чужой помощи.

– Да, решение женщины редко бывает неизменным, – глубокомысленно заметил Антоний.

– На то она и женщина, – ответил на это Мерриот, обрывая разговор и быстро садясь на лошадь, и оба они выехали одновременно из ворот гостиницы.

– Поезжай скорее за Китом, – повторил еще раз Гель, – а затем быстро догоняйте меня, я же поеду и постараюсь, если можно, накрыть вовремя эту даму и ее пажа, а то мы, пожалуй, очутимся между двумя огнями, так как Барнет со своими людьми тоже ведь не дремлет.

Гель пустил лошадь в галоп, охваченный беспокойством: он не так боялся предстоящей ему лично опасности, как того, чтобы Анна по дороге не повстречалась с разбойниками, о которых рассказывал ему старый крестьянин. Он проехал, однако, целых четыре версты, не встретив ее. Кит и Антоний тоже еще не догнали его, он так был занят одним – мыслью о ней, – что даже не заметил, как вдруг при самом въезде в город Клоун очутился в толпе, занявшей почти всю проезжую дорогу.

Однако и тут еще мысль о ней настолько поглощала его, что в первую минуту он даже не сообразил, что подобное сборище могло иметь какое-нибудь отношение к нему лично. А между тем он должен был ожидать нечто подобное, ведь именно так и должна была поступить Анна, потеряв всякую надежду задержать его иным путем. И только тогда, когда вся толпа ринулась на него и чья-то рука схватила его лошадь под уздцы, он наконец понял, что попал в расставленную ему ловушку и что местный констебль собрал всех этих людей, чтобы с их помощью захватить его. Недаром же один из присутствующих дернул его за рукав со словами: «Сдавайтесь, вы наш пленник!» А другие загородили всю проезжую дорогу каким-то старым огромным экипажем, который они вытащили откуда-то с боковой тропинки.

Гель быстро схватился за эфес своей шпаги и оглядел стоящую перед ним толпу. Констебль, по-видимому, собрал сюда всех, кто только был в силах владеть каким бы то ни было оружием. Большинство присутствующих было вооружено палками, косами, толстыми дубинами. Воодушевленные примером наиболее храброго, схватившего лошадь Геля под уздцы, все остальные тоже стали подходить ближе и наконец столпились около него. И раньше чем Гель успел взмахнуть своей шпагой, руку его перехватил какой-то великан, протиснувшийся к самому его седлу. Два других человека овладели его пистолетами. Гель попробовал освободить свою лошадь от схвативших ее рук и заставить ее встать на дыбы, но ее держали крепко со всех сторон, и Гелю ничего не оставалось больше, как выхватить свой кинжал и попробовать пустить его в ход. Но и эта попытка не удалась: его обезоружили и даже связали ему руки и ноги, и он очутился полностью в их власти. Как это ни грустно было, но Гелю пришлось сознаться самому себе, что его перехитрили и что он ничего не в состоянии поделать с грубой силой, окружавшей его. Он глубоко досадовал теперь на то, что поехал так опрометчиво без своих провожатых, которые могли бы теперь оказать ему услугу и наверное выручили бы его из беды. Вне себя от ярости, он беспомощно озирался вокруг и вдруг в открытом окне соседнего дома увидел Анну Хезльхёрст, смотревшую на него теперь с такой же торжествующей улыбкой, с какой он смотрел на нее после неудачной попытки запереть его на ключ. Он отвернулся, чтобы не видеть ее торжества, и в эту минуту ненавидел ее от всей души.

– Сэр Валентин Флитвуд, – торжественно заявил вдруг констебль, выступивший теперь очень важно вперед, – арестую вас именем королевы и прошу вас, не оказывая сопротивления, повиноваться мне во всем добровольно. Сойдите с лошади и следуйте за мной в место предварительного заключения.

– Что такое? – крикнул Гель так громко, что констебль слегка смутился. – Что я сделал такого, за что должен отправляться в тюрьму?

– Дело в том, – заметил констебль примирительным тоном, – что место предварительного заключения у нас обставлено очень хорошо, даже лорд и пэр не должен гнушаться войти в него. Что касается пищи и питья…

– Черт побери вашу пищу и питье, а также вас самих! – крикнул ему Гель. – Отдайте мне мое оружие и пропустите меня! Я должен ехать дальше. Какое право имели вы, негодяи, задерживать верноподданного ее величества, который едет по спешному делу?

– Но, сударь, я исполняю только свой долг, – заметил констебль спокойно. – Я задержу вас до тех пор, пока не вернется наш судья, мистер Лудвайд: он поехал в Честерфильд. И пока он не вернется…

– Мне дела нет до того, куда и зачем поехал ваш судья! – продолжал кричать Гель. – Я требую, чтобы меня пропустили, так как должен ехать дальше.

– Я – здешний констебль и знаю, в чем состоят мои обязанности. Я должен задерживать всех, кто обвиняется в измене, а там уже дело судьи разобрать, правы вы или виноваты.

Констебль говорил с большим достоинством; по-видимому, он рисовался перед мисс Хезльхёрст и своими согражданами. Он придавал себе храбрый вид, хотя в душе сильно трусил. Это был простак, старавшийся казаться очень умным и хитрым.

– Вы говорите, что знаете свои обязанности? – повторил Гель. – Так вы должны в таком случае знать, что констебль не имеет права задерживать кого-либо из дворян без письменного на то приказания, а где эти приказания, позвольте вас спросить?

– Что говорить о пустяках? Вот подождем, пока приедет наш судья, он уж все разберет, и хотя у меня нет письменных приказаний арестовать вас, но зато я могу представить лицо, по доносу которого я вас арестовал. – И он посмотрел в том направлении, где стояла Анна.

Гель с грустью задумался: плохо ему придется, если он действительно станет ждать судьи или Барнета и его людей. И хотя каждую минуту должны были подъехать Боттль и Антоний, но что они могли сделать против подобной огромной толпы? Он подумал немного, потом ответил:

– Вы говорите, что у вас есть свидетель, все это прекрасно, но уверяю вас, что мне некогда ждать вашего судью, и потом не забудьте того, что, когда нет налицо судьи, верховным судьей является констебль, так ведь? И хорош тот констебль, который верит первому встречному и по его наущению хватает совершенно ни в чем не повинных людей без всяких доказательств! Если он выслушал первого свидетеля, почему бы ему не выслушать второго? Какой же он судья после этого?

Констебль, видимо очень польщенный, что обращаются к нему как к судье, принял очень гордый и независимый вид и сказал:

– В том, что вы говорите, есть доля правды, сударь.

Гель не преминул, конечно, воспользоваться благоприятной минутой и продолжал:

– В таком случае устройте нам очную ставку, то есть сведите нас вместе, и затем уже судите сами, кто из нас окажется прав, кто виноват.

– Пусть нашего пленника ведут за мной, – важно произнес констебль и пошел вперед по направлению к пивной, а за ним повели Геля, предварительно развязав ему руки и ноги; позади него несли все оружие, взятое у него.

Торжественная эта процессия медленно проследовала по улице, и наконец все вошли в пивную, где констебль уселся за стол, а перед ним поставили его пленника. И сейчас же со всех сторон их окружила опять та же толпа. Но минуту спустя толпа эта расступилась, чтобы дать дорогу Анне, которая, увидев из своего окна, что Геля куда-то повели, немедленно спустилась вниз, чтобы узнать, в чем дело; вслед за ней вошел и ее паж Френсис. Констебль велел подать перо и бумагу и приказал одному из присутствующих сесть и записывать все показания свидетелей, чтобы придать всему делу законный вид.

– Итак, сударь, – начал констебль с видом настоящего судьи, – мы начнем прежде всего с вопроса: правда ли, что вы изменник, которого следует предать правосудию?

– Я имею полное право ответить сейчас же на этот вопрос, – прервал его Гель. – Никогда я не был изменником, наоборот, я самый верноподданный своей королевы.

– Позвольте спросить ваше имя, сударь, – продолжал констебль, как бы не слыша слов подсудимого.

Не успел Гель ответить, как Анна уже ответила за него:

– Зовут его сэр Валентин Флитвуд, и он бежал от правосудия.

– Пиши: сэр Валентин Флитвуд, – прервал ее констебль, обращаясь к писцу.

– Нет, не пишите этого! – крикнул Гель. – Пишите: Гарри Мерриот, дворянин и придворный актер. – И, говоря это, Гель взглянул на Анну презрительно и вместе с тем вызывающе. И раньше, чем кто-либо успел сказать слово, он продолжал: – Эта дама здесь подтвердит при всех, что так как я не Валентин Флитвуд, то и не обвиняюсь ни в какой измене.

Анна на эти слова только улыбнулась, так как она была в полной уверенности, что Гель захотел прибегнуть к хитрости.

– Какое же мне имя записать? – спросил писец в недоумении.

– Пишите: сэр Валентин Флитвуд, – приказала ему Анна строго. – Я удивляюсь, что дворянин способен прибегнуть к такой лжи, только бы спастись от рук правосудия.

– Пиши: сэр Валентин Флитвуд, – сказал и констебль. – И надеюсь, что этот господин сознается, что это его настоящее имя.

– Ничего подобного! – воскликнул Гель с жаром. – Предупреждаю: у вас будут большие неприятности, если вы не поверите мне, что я не сэр Валентин Флитвуд.

Констебль, напуганный решительным и уверенным голосом Геля, смотрел в недоумении то на него, то на Анну.

Анна Хезльхёрст смотрела на Геля с презрением и со страхом, так как она боялась, что констебль поверит ему, и страшно негодовала на то, что дворянин мог прибегнуть к подобной неблагородной лжи, только бы спасти свою жизнь. Это как раз было на руку Гелю, который хотел, чтобы она думала, что он лжет, и в то же время стремился к тому, чтобы констебль все же поверил его словам. Конечно, ему неприятно было, что после этого она должна была еще больше ненавидеть и презирать его, но в то же время он мысленно уже представлял, как приближались Барнет и его люди, и должен был всеми силами отстаивать правду, которая в ее глазах казалась ужасною ложью. Но Анна быстро овладела собой и приняла совершенно спокойный и бесстрастный вид, так как торопиться ей было некуда и она хотела только задержать Геля до прибытия Барнета. Для него же каждая минута была дорога, и поэтому он решил действовать более уверенно.

– Послушайте, констебль, – сказал он, – я готов принять на себя ответственность за все поступки придворного актера Мерриота, но только, прошу вас, поторопитесь, так как мне некогда. Я клянусь вам именем Бога, клянусь вам моим мечом, что я не сэр Валентин Флитвуд и поэтому не могу отвечать за его поступки.

– Клятвопреступник! – крикнула Анна с ужасом и презрением в голосе.

– Нет, сударыня, человек этот поклялся, а для правосудия клятва не игрушка.

– Но в таком случае выслушайте же и мою клятву! – крикнула Анна. – Клянусь вам, что этот человек бежит от правосудия, что он государственный изменник, и я прошу его задержать только до тех пор, пока сюда не приедут гонцы королевы, посланные задержать его и представить в Лондон на суд.

Констебль совершенно растерялся, он беспомощно смотрел то на Анну, то на Геля, то на писца, сидевшего против него и не знавшего, что ему записывать. Наконец он сказал:

– Одна клятва уничтожает другую. Как же быть?

– Пусть тогда мой паж принесет тоже клятву, что это именно и есть тот человек, который бежит от правосудия. – И с этими словами она заставила Френсиса выступить вперед.

– Клянусь крестом рукоятки этого кинжала, что моя госпожа говорит правду, – заявил Френсис во всеуслышание, вынимая свой кинжал.

Констебль вздохнул с видимым облегчением и обратился к Гелю со словами:

– Сама судьба против вас. – И, обращаясь к писцу, добавил: – Пиши, сэр Валентин Флитвуд, затем запиши имена обоих лиц, давших сейчас клятву, и напиши, в чем она состояла.

– Подождите! – крикнул вдруг Гель, который издали увидел двух всадников, сходивших с коней у ворот пивной. – Вот еще двое, пусть и они дадут клятву. Послушайте, Кит Боттль и Антоний, берите свои кинжалы в руки и клянитесь крестами их рукояток, что я – придворный актер Гель Мерриот, которого вы знали и видели еще в Лондоне на сцене. Эта дама здесь уверяет, что я – сэр Валентин Флитвуд. Скажите же при всех, как мое настоящее имя.

Ни минуты не медля и поняв, какое имя они должны произнести в данном случае, Кит Боттль выступил вперед и сказал:

– Клянусь всем для меня святым, что вы не кто иной, как Гарри Мерриот, придворный актер, и никогда не были сэром Валентином Флитвудом.

– Да, это истинная правда, клянусь в этом и я, – добавил Антоний так же громко.

Констебль обернулся к Анне и сказал:

– Как видите, сударыня, три клятвы больше двух.

– Клятвопреступники! – воскликнула Анна, обращаясь к Гелю и его спутникам.

– Потише, потише, сударыня, – заметил констебль. – И ведь если эти люди сказали правду, так, значит, вы сами дали сейчас ложную клятву. И в таком случае…

– Негодяй! – крикнул Гель. – Как смеете вы так говорить с дамой?

– Но ведь если то, в чем вы сейчас клялись, правда, так, значит, она…

– Мы говорили правду, но и дама эта была убеждена в том, что она права, и поэтому всякий, кто осмелится сомневаться в истине ее слов, будет иметь дело со мной! – крикнул Гель.

Он посмотрел Анне прямо в лицо, но она повернулась и молча вышла из комнаты. Все присутствующие окружили опять Геля, торжественно вручили его оружие и даже проводили до лошади, которая все еще стояла оседланная. Он вскочил на нее и в сопровождении своих двух спутников выехал на проезжую дорогу. Там, к удивлению своему, он увидел, что огромного экипажа, загораживавшего дорогу, уже нет и путь свободен. Он невольно осведомился о том, зачем его поспешили убрать.

– Дело в том, что несколько минут тому назад здесь проехала та дама со своим пажом, – ответил кто-то из присутствующих.

– Вот как! – воскликнул Гель. «Однако я дурак и забыл про нее, – подумал он про себя, – а теперь она небось поехала в следующий городок, чтобы там сыграть с нами опять такую штуку, как здесь, и Бог знает, окажется ли следующий констебль так же глуп, как этот».

При этой мысли он невольно пришпорил лошадь и помчался вперед во весь дух.

Глава XIII. Пленница в колымаге

– Я боюсь, что на этот раз она действительно найдет лицо, которое сумеет на законном основании арестовать меня, – продолжал Гель вслух. – По-моему, ничего не остается, как догнать ее во что бы то ни стало.

– Да, но даже если мы ее догоним, – ответил Кит, – разве мы можем запретить ей силой сзывать народ?

Гель вдруг вспомнил почему-то колымагу, оставшуюся стоять около дороги, и ему пришла в голову счастливая мысль.

– Вот если бы нам достать дюжину лошадей… – произнес он задумчиво.

– Почему бы и нет? – возразил Кит. – Вон там множество лошадей, хотя все они со всадниками.

Гель быстро повернулся в полной уверенности, что сейчас увидит Барнета и его людей, но навстречу им двигалось слишком много всадников, это не могли быть они, тем более что всадники эти ехали в большом беспорядке; некоторые из них были хорошо одеты, другие, напротив, поражали своими лохмотьями. Лица у них тоже были разные, но по большей части свирепые и злые. Предводитель этой кучки людей мог бы считаться красивым человеком, если бы не слишком низкий лоб, который придавал его лицу что-то неприятное, не располагавшее в его пользу.

– Боже мой! – воскликнул вдруг удивленно и радостно Кит Боттль. – Вот не думал, что судьба нас снова сведет вместе!

– Про кого это ты говоришь? – спросил его Гель.

– Я говорю про этого негодяя Румнея, о котором я вам рассказывал. Послушай, Румней, почему ты не узнаешь старых приятелей? – крикнул он, обращаясь к главарю.

Предводитель шайки, или капитан, как его называли, быстро обернулся и тотчас же подъехал к своему прежнему товарищу. Гель вспомнил крестьянина, рассказывавшего ему о разбойниках, появившихся в окрестности в последнее время; он быстро оглядел зловещие лица всадников и порадовался в душе, что Анна не встретилась с ними; затем он опять задумался о ней и снова посмотрел на колымагу, стоявшую у дороги, и на лошадей, на которых ехали разбойники.

Когда старые приятели наговорились между собою, Гель окончательно уже составил свой план и подозвал к себе Кита Боттля.

– Послушай, Кит, – сказал он, – если твой приятель и его люди согласны поступить в полное мое распоряжение на три дня, я щедро заплачу им за услуги.

– Ну, не знаю, способен ли Румней поступить к кому-либо на службу и честно выполнить взятые на себя обязанности, – с сомнением в голосе заметил Кит, – но, во всяком случае, предоставьте мне устроить это дело и назначить плату за его услуги.

И Кит поехал обратно к Румнею, который со своей шайкой остановился недалеко от Антония и Геля и с нетерпением ждал, когда кончатся переговоры его друга с незнакомым ему человеком. Горожане, высыпавшие за ворота своего города, с любопытством посматривали на эту сцену и не особенно доброжелательно глядели на подозрительную группу, не обещавшую ничего хорошего.

Кит и Румней долго шептались между собою; предводитель разбойников, по-видимому, не соглашался с доводами своего друга и скептически покачивал головой, поглядывая изредка на Геля, как будто не мог понять, что ему за выгода принять предложение последнего. Кит старался уговорить его и пускал в ход все красноречие, на которое был способен. Иногда дело у них доходило почти до ссоры, они обменивались сердитыми взглядами и сжимали кулаки, как будто сводили какие-то старые счеты. Но наконец Румней уступил, и Кит с торжеством вернулся к месту, где его ждал Гель, и сообщил условия, на которых разбойник решил предложить ему свои услуги. Гель принял эти условия, и Румней был подведен к нему и представлен торжественно сэру Валентину Флитвуду. Гель, внимательно осмотрев своего нового дорожного товарища, решил, что дня два-три он еще может выдержать свою роль, если обращаться с ним осторожно и ничем не затрагивать его самолюбия. Румней, со своей стороны, тоже внимательно осмотрел Геля, как бы рассчитывая в уме, что, собственно, из него можно будет выжать. У этого негодяя был неприятный, дерзкий взгляд, который невольно говорил о том, что он может быть нагл и жесток до последней степени, если только дать ему повод к этому.

Румней вернулся к своим людям и сообщил им о принятом им решении; они выслушали его молча и только посмотрели на Геля, на которого до сих пор не обращали никакого внимания. В это время Гель успел уже переговорить с констеблем и узнал от него, что колымага принадлежала каким-то путешественникам, которые застряли с ней в грязи и предпочли потом уехать прямо верхом на лошадях, чем мучиться все время с тяжелым и неуклюжим экипажем; они подарили эту колымагу хозяину гостиницы, где останавливались, и поэтому Гелю пришлось купить ее у нового владельца, что он и сделал немедленно, причем приобрел еще необходимую упряжь. Затем по его приказанию люди Румнея слезли со своих лошадей и запрягли их в тяжелую колымагу. Поручив надзор за экипажем и за разбойниками Киту Боттлю, Гель в сопровождении Антония поехал вперед, чтобы настичь, если возможно, Анну и ее пажа.

Он проехал, однако, более семи миль от города Клоуна, не найдя ни малейшего следа ее пребывания где-либо в деревушках, мимо которых он проезжал; он уже стал отчаиваться когда-либо настигнуть ее, как вдруг на повороте дороги наткнулся на нее и ее пажа; она сидела еще на лошади, а Френсис стоял перед нею в грязи и внимательно осматривал переднюю ногу ее лошади, с которой, очевидно, что-то случилось.

– Какая счастливая встреча, сударыня! – воскликнул Гель, и глаза его радостно засверкали от удовольствия видеть ее и знать, что она в безопасности.

– Вот как! – ответила она презрительно. – В таком случае пользуйтесь моим обществом, пока можете, так как я сейчас еду дальше.

– Я уверен в том, что вы сейчас же поедете дальше, – очень вежливо ответил Гель. – Я сам позаботился о том, чтобы вам было в чем ехать.

– О чем вы позаботились? – с удивлением спросила она.

– Дело в том, сударыня, что я решил отправить вас дальше под необходимым эскортом, так как иначе вы можете попасть в руки разбойников. И к тому же для меня также важно, что вы будете лишены, таким образом, возможности прибегнуть опять к посторонней помощи, как вы это сделали только что в Клоуне, даже если вы решили прекратить преследование и вернуться домой…

– Об этом не беспокойтесь, – заметила она коротко.

– Во всяком случае, если бы вы даже захотели это сделать, я не мог бы этого допустить как из-за вашей личной безопасности, так и по многим причинам, известным мне одному.

Говоря эти слова, Гель думал о том, что если она вернется и встретится с Барнетом, то может еще, пожалуй, рассказать ему подробно о его наружности и о случае в Клоуне, и тогда тот догадается, что его обманули, и бросит свое преследование раньше, чем это нужно для спасения Флитвуда.

– И поэтому, сударыня, – продолжал Гель, – я решил взять вас с собой.

– Взять меня с собой? – с удивлением переспросила Анна.

– Да, взять вас с собой как мою пленницу.

Она посмотрела на него в полном убеждении, что он сошел с ума.

– Я – ваша пленница? – воскликнула она. – Ни за что на свете!

– Да, вы – моя пленница на целых три дня, – ответил ей Гель как можно мягче. – Антоний, присмотри за пажом и за лошадью, а я поеду с этой дамой навстречу нашим людям. Сударыня, пожалуйста, поезжайте немного в сторону, в эти кусты. Мы подождем их лучше здесь.

– Мне и в голову не придет этого сделать! – воскликнула Анна, и глаза ее гневно сверкнули.

Гель подождал еще секунду, потом, ни слова не говоря, взял ее лошадь за повод и повел ее в том направлении, куда указывал. Она сидела спокойно и была так удивлена, что не могла сопротивляться, но взгляд ее, брошенный на Геля, мог бы испугать менее храброго человека, чем он. Гель остановился в кустах недалеко от дороги, так что им было слышно и видно все, что делалось на ней. Антоний, в свою очередь, легко обезоружил пажа, посадил его на лошадь и повел ее тоже за повод к тому месту, где находился Гель. Лицо Анны к этому времени приняло другое выражение; она, видимо, испугалась в первый раз в жизни и готова была соскочить с лошади и бежать пешком, только бы скрыться из виду, но, хорошо понимая, что это невозможно, она только тяжело вздохнула и осталась сидеть в своем седле.

– Вы не бойтесь, сударыня, – произнес Гель все так же мягко, – я не причиню вам ни малейшего вреда. Пока вы будете слушаться меня, никто не дотронется до вас пальцем, и, во всяком случае, что бы ни случилось, вы будете иметь дело только со мной, а я, как вы знаете, такой же дворянин, как и вы.

– Неужели вы решитесь прибегнуть к силе? – воскликнула она немного испуганно, глядя ему прямо в глаза.

– Если придется, то я прибегну, конечно, и к силе, – ответил он спокойно, не опуская перед нею глаз.

Он отвернулся и замолчал. Антоний стоял рядом с Френсисом. Все четверо стояли тихо и неподвижно, и наконец Анна спросила:

– Чего, собственно, мы ждем?

– Мы ждем моих людей, они должны подъехать сюда с экипажем, в котором вы и поедете.

Она с удивлением посмотрела на него, но ничего не ответила.

Наконец вдали послышался топот копыт и тяжелый стук колес огромной колымаги. Гель взял лошадь Анны за повод и выехал вместе с ней на дорогу как раз в ту минуту, когда на повороте показался экипаж, запряженный лошадьми разбойников, мирно шествовавших рядом с ним. Последние не без некоторого, конечно, любопытства внимательно осмотрели Анну. Гель приказал им остановиться, слез сам с лошади и подвел лошадь Анны к дверцам экипажа.

Колымага эта была из самых первобытных, так как экипажи вошли в употребление только за тридцать пять лет перед началом нашего рассказа. Она была без рессор, с огромными тяжелыми колесами и огромной крышкой, которая спускалась, как навес, над единственным отверстием, имевшимся в ней сбоку. Человека, сидевшего в ней, не было ни малейшей возможности увидеть. И если бы ему вздумалось кричать, то крики его были бы совершенно заглушены стуком колес и скрипом всей огромной, неудобной колымаги.

– Пожалуйста, сударыня, – проговорил Гель очень почтительно, – соблаговолите переменить вашу хромую лошадь на этот экипаж, будьте добры пересесть в него. – И он протянул руку, чтобы помочь ей сойти с лошади.

– И не думаю даже, – резко ответила ему Анна, к большому удивлению Румнея и его людей, не спускавших с нее глаз.

Зная прекрасно, что тяжелый экипаж страшно замедлит движение и этим значительно сократит расстояние между ним и преследователями, Гель решил не терять больше ни минуты: он осторожно высвободил ногу Анны из стремени и обхватил ее за талию, а затем, легко приподняв и высвободив из ее рук повода, он осторожно снял ее с лошади. Она больше не выказывала ни малейшего сопротивления, и ей в голову не пришло царапать или бить того, кто овладел ею, для этого она была слишком горда, но если бы Гель вовремя не отнял от нее кинжала, она не задумалась бы нанести ему удар, чтобы только высвободиться из его рук. Но зато теперь ему предстояла более трудная задача. Он положительно не знал, как посадить ее в экипаж, так как она лежала, неподвижно вытянувшись, у него на руках, и он не мог силой усадить ее в отверстие, служившее одновременно и дверью и окном в экипаже. Он велел подать себе скамеечку, стоявшую внутри колымаги, и поставил ее перед экипажем, затем на нее поставил Анну. Но так как она продолжала стоять неподвижно, твердо решившись не помогать ему ни единым движением, и к тому же он заметил на лицах окружавших его людей насмешливые улыбки, он наконец вышел из себя и, не заботясь больше о ее чувствах, быстро обнял ее за талию, повернул и буквально втиснул ее в экипаж, а затем велел поместить туда таким же образом и Френсиса, что и было исполнено.

Его собственную лошадь подвели ему также к самому экипажу; он сел на нее с твердым намерением все время ехать рядом с колымагой. Антонию он велел ехать вслед за собою, а Кит Боттль должен был ехать впереди каравана. Румнею он предоставил ехать где тому будет угодно и был в полной уверенности, что он, конечно, не преминет поехать со своим старым приятелем, но в этом он ошибся: Румней предпочел почему-то ехать за экипажем… Это обстоятельство удивило и несколько обеспокоило Геля. Его беспокойство еще больше усилилось, когда к нему вдруг подъехал Антоний и прошептал:

– Вы заметили, как этот разбойник взглянул на даму? Его взгляд мне очень не понравился.

– Мне тоже, – тихо ответил Гель и глубоко задумался.

Глава XIV. Как паж ходил во сне

Гель Мерриот потерял почти целых два часа в связи с инцидентом в Клоуне, и затем еще очень много времени ушло на то, чтобы запрячь лошадей в экипаж и довезти его до того места, где пришлось усаживать Анну, так что, когда наконец они тронулись дальше в путь, было уже два часа пополудни.

Гель, продолжая ехать рядом с колымагой, все время думал о Барнете и рассчитывал в уме, как близко от него он должен находиться в настоящее время. Нельзя было сомневаться в том, что расстояние между ними должно было теперь все время уменьшаться, так как, несмотря на то что лошади Барнета и его людей должны были уже сильно утомиться, они все же продвигались, наверное, гораздо скорее, чем тяжелый рыдван, запряженный тоже не совсем свежими лошадьми. Кроме того, Барнету раньше приходилось останавливаться, по всей вероятности, очень часто, чтобы наводить справки о тех, кого он преследовал, теперь же общество, в котором путешествовал Гель, было настолько велико и так привлекало общее внимание, что не было никакого труда проследить направление, в котором оно двигалось.

Гель рассчитывал только на то обстоятельство, что Барнет, узнав о силах противника, наверное, остановится, чтобы дать отдых своим людям и лошадям, а затем займется приисканием себе надежного эскорта из местных крестьян, чтобы сразиться затем со своим противником.

Стараясь ободрить себя радужными надеждами, хотя и не забывая о предстоящей опасности, Гель все время ехал рядом с экипажем; в особенно грязных местах, где колеса уходили в грязь по ступицу, он приказывал всем слезать с лошадей и помогать тащить рыдван, чем, конечно, большинство разбойников, не привыкших к подобной работе, оставались очень недовольны, и только повелительный взгляд Румнея сдерживал их негодование; он же, в свою очередь, повиновался Гелю, так как тот умел своим вежливым и предупредительным тоном действовать на его самолюбие и таким образом подчинять его себе. Так они ехали долго и медленно, пока наконец Гель не решил остановиться ненадолго около одной таверны, чтобы подкрепить лошадей водой, а людей пивом. Сам он оставался неподвижно у экипажа на тот случай, если бы Анна вздумала вдруг позвать себе неожиданно на помощь.

Но Анна и ее паж, проведшие бессонную ночь, теперь так устали, что сидели молча, не помышляя ни о каком сопротивлении. Они сидели, или, вернее, полулежали, в своем экипаже, не обращая внимания на то, что происходило вокруг них, но, когда Гель велел подать им в окно пищу, заказанную в небольшой встречной таверне, они не отказались от нее и, все так же молча, съели все, что им было подано. Дверцы экипажа оставались все время открытыми, и только когда проезжали сравнительно большой город Ротерхэм, Гель счел необходимым закрыть их наглухо.

Так ехали они долго, до самой ночи, и, когда совершенно стемнело, остановились у маленькой гостиницы в шести милях к северу от Ротерхэма. Хозяин этой гостиницы принял их сначала очень неласково и даже собирался отказать им в ночлеге, но, когда он увидел Румнея, лицо его сразу прояснилось, и он стал очень радушен и предупредителен; по-видимому, он состоял в большой дружбе с атаманом этой разбойничьей шайки и, вероятно, нередко делил с ним барыши. С большою готовностью он исполнил все требования Геля, накормил всех людей, отвел им для ночлега несколько небольших хозяйственных пристроек и зажег везде на дворе костры, чтобы они могли греться около них. Гель приказал отвезти рыдван во двор, велел вложить в него матрац и покрывала, сообщил Анне, что ей придется переночевать в нем, а Френсису приказал принести себе соломы и расположиться на ней недалеко от того места, где он сам решил провести ночь, то есть у дверей экипажа, где спала Анна. Антоний, получивший свежую лошадь, должен был, как всегда, выехать на большую дорогу, чтобы караулить, не едет ли Барнет. Боттль, дежуривший в предыдущую ночь, должен был спать в сарае, куда отправился также и Румней. Устроив всех, Гель отдал строгий приказ собираться всем вместе по первому его знаку в случае тревоги и поэтому спать всем не раздеваясь.

Лошади были отведены в конюшню, но не совсем расседланы на случай тревоги.

Гель сам принес Анне ее ужин и следил за тем, как она ела; она ни от чего не отказывалась, ела и пила, не говоря ни слова, но по лицу ее он видел, что она вовсе еще не отказалась от мысли выдать его в конце концов властям; она, по-видимому, только решила отдохнуть и собраться хорошенько с мыслями, чтобы потом с новыми силами приступить к исполнению какого-нибудь плана, который рано или поздно должен был возникнуть в ее изобретательной головке.

Когда все поужинали, сон мало-помалу овладел и Гелем, и он проспал вплоть до трех часов ночи; тогда он наконец проснулся и быстро стал поднимать на ноги весь свой караван, и некоторое время спустя все двинулись опять вперед. Рано утром на третий день своего бегства из Флитвуда Гель очутился в городе Барнеслей, но, пока они проезжали этот город, он все время ехал около окна кареты и даже задернул его занавеской, чтобы помешать Анне высунуться из него.

Когда они очутились опять в открытом поле, Анна уселась в своем экипаже так, чтобы видеть, что происходит позади него, то есть спиной к лошадям. Всякий, кто ехал позади экипажа, немного левее, мог свободно видеть ее, и этой привилегией первое время пользовался Антоний Ундергиль.

Пять миль южнее Барнеслея Мерриот сделал опять остановку, чтобы позавтракать, и, как и прежде, пленникам принесли поесть. Румней воспользовался этим обстоятельством и заглянул в окно экипажа.

Наконец, когда в девять часов утра опять тронулись в путь, Румней, не говоря ни слова, поехал позади рыдвана, оттеснив Антония, который собирался, как и прежде, занять свое место.

– Простите, сударь, – сказал он довольно вежливо, – но ведь до сих пор я здесь ехал.

– Пустяки! – возразил нахально Румней. – Мне что за дело до того, где вы ехали до сих пор?

– Я должен ехать там, где мне приказано, – ответил все так же спокойно Антоний, собираясь опять-таки занять свое прежнее место.

– А я желаю ехать там, где еду теперь, – сказал Румней упрямо, не делая ни шагу назад.

Антоний сердито нахмурился и вопросительно взглянул на Мерриота, ехавшего впереди и обернувшегося назад, чтобы посмотреть, в чем дело. Гель сразу заметил, что Румней глядит на него свирепо и готов каждую минуту затеять ссору. Сознавая, что в данную минуту это очень невыгодно для него, Гель решил придать всему вид шутки и сказал Антонию:

– Я приказал тебе, Антоний, ехать за мной, а поедешь ли ты с этой или с другой стороны экипажа, это совершенно безразлично.

Антоний молча отъехал на другую сторону, стараясь не смотреть на Геля, чтобы он не прочел укора в его глазах. Гель в душе страшно негодовал на то, что обстоятельства вынудили его стать в данную минуту на сторону разбойника и как бы предать своего верного слугу. Он еще более рассердился, когда заметил, с какой торжествующей улыбкой Румней взглянул на Анну, смотревшую на него теперь прямо из окна. Он сразу понял, что Анна решила воспользоваться услугами этого разбойника, чтобы в конце концов все же захватить его, Геля, врасплох и предать в руки правосудия.

Но, хотя в душе Гель сильно волновался, он не показал виду, что волнуется, а ехал со спокойным, бесстрастным лицом, как будто ему и в голову не приходит, что его могут обмануть или провести. Он прекрасно понимал, что в данную минуту ничего не может поделать и должен терпеливо выжидать, какой оборот примет все дело дальше.

В продолжение целых шести часов Гель ехал таким образом около экипажа и все время наблюдал за тем, как Анна то и дело обменивалась многозначительными взглядами с разбойником. Гель старался делать вид, что ничего не замечает, и даже не оборачивался к Румнею, чтобы не дать тому повода затеять ссору. Он ехал спокойно, не опасаясь нападения сзади с его стороны, так как знал, что Антоний едет тут же за ним и тоже не спускает глаз с Анны и Румнея.

Наконец, ровно в три часа, караван опять остановился на отдых в трех милях от Галифакса. Мерриот не отъезжал от окна экипажа. Румней все время держался около него, но до сих пор еще не решался обратиться прямо к Анне не из-за того, что боялся Геля, а потому, что не привык обращаться со знатными дамами и поэтому терялся в ее обществе. Гель подозвал Кита Боттля и, отдавая ему громко различные приказания, сказал затем шепотом:

– Твой друг Румней, кажется, порядочный мерзавец: он каждую минуту готов перегрызть мне горло!

– Мне кажется, мы поступили очень неосторожно, взяв с собой этого разбойника, – ответил так же тихо Боттль, – особенно ввиду того, что в деле замешана женщина. Ведь из-за женщины мы с ним и поссорились когда-то. Если бы не было этой дамы, мы бы смело могли довериться ему, так как он тоже недолюбливает представителей правосудия и ему было бы крайне невыгодно предать нас.

– Если он рассчитывает спасти эту даму от нас и похитить ее… – начал было Гель.

– Хорошо будет спасение, нечего сказать, – заметил Боттль.

Гель невольно вздрогнул от ужаса.

– И все же я уверен, что она согласится попасть в его руки, только бы уйти от нас и предать меня, – сказал он грустно.

– Если она воображает, что очутится на свободе благодаря Румнею, то очень ошибается: плохо она его знает. Если вы лично желаете отделаться от нее, то, конечно, самое лучшее отдать ее сейчас же Румнею.

– Я бы убил тебя, Боттль, если бы не знал, что это – только глупая шутка с твоей стороны. Но, во всяком случае, теперь нам не до шуток. Она может действительно войти в соглашение с этим животным и причинить нам много вреда. Да, хорошо тебе смеяться, ты в таких годах, что тебе подобные вещи смешны, но я откровенно сознаюсь, что, конечно, прежде всего забочусь о ее безопасности. Подумай только о том, что она может действительно попасть в руки этого негодяя! И зачем только я связался с ним?

– Да, между прочим, – заметил Боттль, – знаете ли вы, что я убедился в том, что многие из разбойников не прочь перейти на службу к вам и бросить этого негодяя Румнея?

– Я уверен в том, что один из них – вон тот, круглоголовый, быстроглазый разбойник, его зовут, кажется, Том Коббль, – скорее на моей стороне, чем на его. Мне кажется, что вообще в шайке произошли какие-то разногласия.

– Да, это верно. Вот еще другой такой же, зовут его Джон Гатч; мне кажется, он в сущности человек честный, и ему противно его теперешнее ремесло. Есть еще один, Нэд Моретон, тот тоже не особенно любит Румнея; затем я могу назвать еще двух-трех, которые, если дело дойдет до драки, перейдут, конечно, на нашу сторону, но зато другие – такие негодяи, что становится невольно жутко в их обществе.

– В таком случае, Боттль, постарайся переманить к нам как можно больше людей, но избегай всего, что могло бы повести к ссоре, которая вовсе нежелательна в данное время.

День, однако, прошел без всяких приключений, и вечером Гель и его спутники остановились опять на ночлег в уединенной гостинице; здесь были приняты все меры предосторожности, как и в предыдущую ночь. Гель, привыкший за последнее время обходиться почти совершенно без сна, уселся около экипажа, рядом с которым лежал Френсис, и приготовился опять прокараулить всю ночь. Антоний на этот раз должен был спать вместе с Румнеем на общей куче соломы, а Боттль отправился на большую дорогу сторожить, не покажется ли вдали Барнет со своими людьми.

Гель сидел молча, погруженный в глубокую думу: он иногда недоумевал, почему так долго не показывается Барнет, но потом объяснил себе его запоздание тем, что лошади его, очевидно, устали, свежих он не мог достать, да, наконец, могло случиться, что у него оказался и недостаток в деньгах, так как он выехал ведь только из Лондона во Флитвуд и рассчитывал вернуться обратно на другой же день.

Вдруг рядом с Мерриотом послышался не то вздох, не то стон; он стал тревожно прислушиваться: этот стон доносился из-под навеса, где лежали Румней и Антоний, и напоминал стон человека, в которого только что вонзили кинжал.

Весьма возможно, что разбойник покончил с Антонием и рассчитывал теперь сделать то же самое с ним и Боттлем, который оставался совершенно один, беззащитный на большой дороге. Гель одну секунду колебался, идти ли ему узнавать, в чем дело, или нет. Он посмотрел на Френсиса: тот лежал неподвижно и дышал ровно и глубоко; в экипаже тоже раздавалось ровное и спокойное дыхание. Гель решился и быстро направился к навесу, где спал Антоний.

Антоний лежал, завернутый в свой плащ, спиною к разбойнику, который лежал тоже спокойно, с закрытыми глазами; спал ли он или притворялся спящим, Гель не мог рассмотреть. Но Антоний, во всяком случае, спал крепким, здоровым сном, в этом не могло быть никакого сомнения. Гель дотронулся до его плеча и прошептал:

– Пойдем со мной.

Антоний, ни слова не говоря, встал и пошел за ним к тому месту, где стоял экипаж.

– По-моему, лучше тебе спать рядом со мной, около Френсиса, – сказал Гель шепотом, указывая на солому, где лежал юноша, и вдруг глаза его широко раскрылись от удивления: Френсиса не было и следа, на соломе уже никого не было.

Френсис исчез.

Гель оглянулся кругом. Нигде не видно было ни единой души. Он подошел к экипажу: из него по-прежнему раздавалось ровное, спокойное дыхание.

– Она хоть, по крайней мере, еще здесь, – сказал Гель удивленному Антонию. – Но Френсис исчез, чтобы, вероятно, исполнить какое-нибудь ее поручение; он притворялся только спящим, но, во всяком случае, он не мог уйти далеко, ведь я отлучался только на минуту. Посторожи-ка здесь у экипажа, а я пойду поищу его.

Но не прошло и секунды, как Гель уже увидел Френсиса выходящим из-под навеса, где он только что побывал сам и где лежал Румней.

– Это что такое? – крикнул Гель, схватив мальчика за руку и поднося горящий факел к его лицу.

Френсис стоял с широко раскрытыми глазами и только при окрике Геля вздрогнул и как бы пришел в себя.

– Что ты делал, негодяй? – спрашивал Гель, крепко сжимая его руку. – Зачем тебе понадобилось отправляться под навес, воспользовавшись минутой моего отсутствия? Ты, вероятно, отнес какое-нибудь послание от своей госпожи этому разбойнику Румнею? Сознавайся сейчас же, иначе тебе худо придется.

– Я не знаю, где я был и что я делал, сударь, – ответил юноша спокойно. – Я ведь лунатик и хожу по ночам, сам не зная где.

Гель внимательно взглянул Френсису прямо в глаза, тот совершенно спокойно выдержал его взгляд и затем по приказанию Геля так же спокойно улегся опять на свою солому.

Гель уселся на свое место и снова погрузился в глубокое раздумье, так что не заметил даже, как темная фигура, весьма похожая на Румнея, бродила вокруг спящих разбойников и отдавала им какое-то приказание; по-видимому, Румней был тоже лунатик.

Глава XV. Измена

– А вот и снег, который ты предсказывал нам, – сказал Мерриот, обращаясь к Антонию, когда наконец кавалькада опять тронулась в путь, в третьем часу ночи.

– Да еще и ветер порядочный, – весело заметил Румней таким тоном, что Гель подозрительно покосился на него.

Всадники завернулись плотнее в свои плащи, чтобы укрыться от падающих хлопьев снега, которого почти не было видно, так как только в начале их процессии Боттль держал в руках факел да позади экипажа был привешен фонарь. Разбойники ехали молча, и изредка у них вырывались проклятия, относящиеся к погоде. На рассвете они проехали через большой город и, проехав еще три мили после него, остановились в довольно уединенной гостинице, чтобы позавтракать. Когда Мерриот открыл окно в экипаже, завешенное занавеской, чтобы защитить пассажиров от снега, и хотел подать в него на подносе принесенную еду, Анна высунула голову и сказала:

– Вместо еды позвольте мне лучше пройтись немного по дороге: у меня затекли ноги, так как я ведь целых два дня сижу безвыходно в этой колымаге.

– Нет, только полтора дня, а не два, – ответил ей Гель, – но, во всяком случае, вы, конечно, свободно можете прогуляться немного, пока мы здесь отдыхаем. Имейте только в виду, что снег так глубок, что покрывает почти всю ступню ноги.

– Мне это безразлично, хотя бы снег доходил даже до колена.

– Но, если я выпущу вас погулять, дадите ли вы мне слово, что вернетесь опять обратно в экипаж, когда я попрошу вас об этом? – Гель чувствовал, что он не в состоянии применить грубую силу, как в первый раз.

– Да, конечно, ведь другого выхода для меня нет.

– И все время, пока вы будете гулять, я буду находиться по соседству с вами, а с другой стороны пойдет Френсис.

– Я ведь говорила вам, что выбирать мне не из чего и другого выхода нет; я должна во всем повиноваться вам.

Гель предложил ей руку, чтобы помочь выбраться из экипажа, но она сама легко выпрыгнула из него и пошла по тому направлению, откуда они приехали. Гель подождал Френсиса и потом пошел рядом с ней, придерживая пажа за рукав. Кит Боттль в это время хлопотал о том, чтобы накормить и напоить хорошенько лошадей. Румней гулял взад и вперед по дороге, казалось, поглощенный всецело кружкой эля, которую он держал в руках. Антоний взобрался на пригорок и оттуда смотрел вдаль, не покажутся ли Барнет и его люди.

Мерриот молча шагал рядом со своей прекрасной пленницей и невольно задумался о том, не рассказать ли ей теперь всю правду, чтобы она перестала относиться к нему с такой ненавистью? Ведь она находилась теперь всецело в его власти и не могла причинить ни малейшего вреда сэру Валентину. Но поверит ли она ему? А если и поверит, разве не может случиться, что она как будто случайно убежит от него в эти два дня? Осторожность предписывала Гелю хранить на этот счет молчание и не выдавать ей своей тайны. И поэтому он решил опять заговорить с ней о смерти ее брата и постараться как-нибудь иначе поколебать в ней уверенность в том, что именно он был убийцей.

– Клянусь вам, мисс Хезльхёрст, – сказал он робко, – что я не наносил вашему брату раны. Во всем этом кроется недоразумение, которое со временем выяснится.

К его удивлению, она не ответила ему резко, как он ожидал, но заговорила с ним спокойно и без раздражения, как бы стараясь, со своей стороны, выяснить многое непонятное ей.

– Как можете вы это утверждать? – заговорила она тихо. – Я узнала всю эту историю от слуг моего брата, которые присутствовали при вашем поединке.

– Но ведь согласитесь сами, что правосудие не нашло ничего особенного в этом поединке, иначе меня бы сейчас же арестовали во Флитвуде.

– Да ведь вы прекрасно знаете, что свидетелями этого поединка были только слуги моего брата и ваш слуга. Все они молчали, так как ваш слуга опасался подвести вас под наказание, а слуги моего брата – потому что… все равно почему, но, во всяком случае, они молчали обо всем, пока я не приехала домой.

– Но почему слуги вашего брата молчали? Вы что-то недоговорили сейчас.

– Я могу вам сказать, это неважно. Дело в том, что слуги моего брата находились от вас дальше, чем ваш собственный слуга, и поэтому они видели все недостаточно ясно, им даже показалось, что вы обнажили шпагу, чтобы защитить только свою жизнь, так как мой брат первый напал на вас. Да к тому же и брат мой тоже велел им молчать и не болтать о том, что они видели.

– Ведь это одно уже доказывает то, что ссору начал он и, следовательно, зачинщиком и нападающим лицом был именно он сам.

– Что же из этого? Он не хотел прибегнуть к помощи правосудия, потому что плохо верил в его бескорыстие и справедливость, ведь он хорошо знал, что его здесь вообще все ненавидели по соседству. Вы это прекрасно знаете, сэр Валентин. Я смотрю на это дело несколько иначе. Мне все равно, кто первый начал ссору, вы пролили кровь моего брата, и этого для меня достаточно, чтобы я желала теперь, в свою очередь, чтобы пролилась ваша кровь.

– Но я же уверяю вас, что нисколько не виноват в пролитии крови вашего брата. Верьте мне, что не я убил его.

– Какая наглая ложь с вашей стороны! Ведь мои слуги сами своими глазами видели, как вы нанесли моему брату эту роковую для него рану. Неужели вы воображаете, что так легко можете ввести меня в заблуждение относительно того, кто истинный виновник смерти моего брата?

– Я говорю только, что во всем этом кроется крупное недоразумение, которое разъяснится со временем, а пока обстоятельства не сложатся так, что я буду в состоянии доказать противное, вы, конечно, не перестанете меня считать убийцей вашего брата. Клянусь вам…

– Вы говорите о клятве? Вы еще смеете клясться? Вспомните, что было два дня тому назад в городе Клоуне в присутствии местного констебля.

Гель вздохнул и промолчал. Увлеченный разговором с нею, он не обратил внимания на то, что она старалась увлечь его как можно дальше от экипажа, который теперь как раз скрылся у них из виду за поворотом дороги.

– Во всяком случае, время докажет, что я был прав, – сказал он, – и также объяснит вам, почему я решился подвергнуть такую очаровательную особу, как вы, столь тяжелому для нее плену.

– Будем лучше надеяться на то, что время даст мне возможность отомстить за все зло, причиненное мне. Во всяком случае, я еще не потеряла всякую надежду добиться правосудия в этом мире.

– Я ничего не могу возразить вам на это, но надеюсь, что мне не придется прибегнуть к крайнему средству.

– К какому? – спросила она, останавливаясь и глядя ему прямо в глаза.

– Предположим, что вы, проезжая через какой-либо город, вздумали бы высунуться из экипажа и начали бы кричать и звать к себе на помощь.

– Что тогда?

– Тогда мне пришлось бы собственными руками завязать шелковым платком самый очаровательный ротик во всей Англии.

– Ну, раньше чем вы успели бы это сделать, я бы уже созвала целое сборище вокруг экипажа. Будьте уверены, что нашлись бы тогда люди, которым вам пришлось бы давать ответ за ваше обращение со мной.

– Я сказал бы им немедленно, что вы сумасшедшая и что вас поручили моему надзору.

– Новая ложь с вашей стороны, и только!

– Нет, это не была бы ложь. Разве это не сумасшествие, когда хорошенькая женщина ставит себе задачей погубить человека, не причинившего ей никакого вреда?

Она ничего не ответила на это, и они молча вернулись к экипажу. Румней стоял около него, отвернувшись и глядя вдаль в глубокой задумчивости. Ой поднял голову при их приближении и быстро сел потом на свою лошадь; остальные разбойники последовали его примеру во главе с Боттлем. Мисс Хезльхёрст позволила Гелю помочь ей забраться в колымагу. Френсис залез в нее вслед за Анной. Мерриот позвал Антония и тоже сел на лошадь.

Как только Антоний присоединился к остальному обществу, Гель подал знак Боттлю, что все готово к выступлению каравана. Лошади налегли на упряж, тяжелая колымага медленно тронулась с места и проехала несколько шагов, но вдруг раздался треск, одно из задних колес свалилось, и весь экипаж грузно опустился на одну сторону.

Антоний быстро соскочил с лошади и осмотрел упавшее колесо. Он с первого же взгляда убедился в том, что ось была только что перед тем перепилена.

Антоний многозначительно взглянул на Геля, тот в одну секунду сообразил, в чем дело, и ему ясно представилось теперь все, что было сделано тихонько за его спиной. Он вспомнил, как Анна не спускала глаз с капитана, вспомнил затем ночную прогулку пажа к Румнею, вспомнил и понял теперь, почему Анна захотела вдруг прогуляться и постаралась увлечь его подальше от экипажа, в то время как Антоний находился далеко на пригорке, а Боттль был занят лошадьми. Анна задумала все это очень умно, и Румней, по-видимому, в точности привел в исполнение все, что она приказала ему. Она решила, что самое лучшее – испортить экипаж, этим она задержит Геля и, таким образом, даст возможность Барнету догнать их. Она вовсе не желала спасаться одна с разбойником, так как, по-видимому, не особенно доверяла ему, она не хотела выводить из строя его лошадей или подкупать его людей, так как знала, что он может отплатить ей за то и за другое, и поэтому она решила прибегнуть к самой невинной хитрости, не рискуя сама положительно ничем.

Румней прекрасно играл свою роль и с самым невинным и удивленным видом смотрел на колесо, валявшееся в грязи среди дороги.

Теперь было только утро четвертого дня бегства Геля. Он мечтал о том, чтобы еще только этот день и следующий провести в мире со своим нежеланным союзником, и поэтому ему пришлось сдержать себя и сделать вид, что он приписывает все простой случайности.

– Какая жалость, что колесо сломалось! – проговорил он, многозначительно глядя на Антония и Кита Боттля. – Надеюсь, сударыня, что вы не пострадали от неожиданного толчка, когда экипаж свалился на бок?

Гель, говоря это, внимательно смотрел ей прямо в глаза, но она ничего не ответила и продолжала молча сидеть в экипаже с Френсисом. По-видимому, действительно нисколько не пострадала от толчка, так как ждала его с минуты на минуту.

– Какая досадная задержка! – воскликнул Румней с притворным сожалением.

– Да, ужасно досадно, – повторил Мерриот со вздохом, как бы очень огорченный этим неожиданным препятствием. Он нарочно хотел провести своих собеседников и заставить их думать, что он действительно не подозревает об их злом умысле. Он прекрасно понимал, что Румней вовсе не расположен в данную минуту к открытой ссоре, так как они находились недалеко от города и в его расчеты вовсе не входило слишком близкое знакомство с его обитателями. Он предпочел бы завести ссору и напасть на своего противника где-нибудь в уединенном месте, далеко от жилища.

Гель быстро сообразил, что ему делать теперь дальше, но из боязни, как бы Румней не догадался о его намерениях и не помешал ему, он нагнулся к Антонию и шепотом отдал ему самые необходимые приказания.

Антоний, не говоря ни слова, быстро сел на свою лошадь, поехал к той гостинице, где они закусывали, и спросил что-то у человека, стоявшего в дверях.

Результат этих переговоров был, по-видимому, неблагоприятен, так как, отъезжая от ворот гостиницы, Антоний отрицательно покачал головой и быстро помчался по направлению к городу, мимо которого они недавно проезжали.

Боттль молча наблюдал за Антонием, так же как и Румней, посмотрел вопросительно на Геля, как бы спрашивая у него, в чем дело.

– Ничего, – ответил ему Гель спокойно, – если он заметит Барнета и его людей раньше, чем найдет то, за чем я послал его, он вернется сюда, и мы тогда встретимся с Барнетом в открытом бою; может быть, это будет еще к лучшему.

Нечего говорить о том, что Гель всегда имел в виду последнее средство – сразиться с Барнетом и его людьми, но по возможности старался избегать подобной встречи, так как боялся, что Барнет сразу увидит, что имеет дело с подставным лицом, а вовсе не с сэром Валентином.

Чтобы привести свой план в исполнение, не теряя драгоценного времени, Гель подъехал к Румнею и сказал ему:

– Велите своим людям выпрячь лошадей из экипажа; не имеет никакого смысла оставлять их в упряжи, так как двинуть его с места все равно нельзя.

Разбойники быстро исполнили данное им приказание и в одну минуту выпрягли лошадей; они сидели теперь все верхом, переговариваясь и недоумевая, что будет дальше. Анна и ее паж тоже сидели молча, не выдавая своих тайных мыслей. Боттль и Румней катались взад и вперед, перекидываясь отдельными фразами.

Наконец вдали показалась фигура Антония. Он ехал быстро, но спокойно. По-видимому, он нигде не нашел ни малейших следов Барнета и его людей. Антоний вез старое дамское седло и множество охотничьих рогов, нанизанных на веревку. Очевидно, он ездил в город только для того, чтобы достать эти предметы. Спутники Геля с любопытством оглядывали их, не понимая, зачем они ему понадобились.

Мерриот приказал Антонию и Киту сойти с лошадей. Затем он велел прежнюю лошадь Френсиса подвести к экипажу, и Антоний оседлал ее под дамское седло, привезенное им.

– Ну а теперь, сударыня, – сказал Гель, обращаясь к Анне, – позвольте помочь вам взобраться на лошадь.

Она сидела неподвижно и молча, как будто слова эти относились не к ней, и только многозначительно взглянула на Румнея.

Гель понял, что должен действовать скорее, иначе разбойник поймет ее немой призыв и вступится за нее.

– Том Коббль, подержи мою лошадь! – воскликнул Гель и в одну секунду соскочил на землю. Затем он быстро очутился в колымаге, поднял на руки Анну, вынес ее из экипажа, и, раньше чем она успела опомниться, она уже сидела на лошади.

– Давай сюда веревку! – крикнул Гель.

Антоний подал ему веревку, на которой висели охотничьи рожки. Раньше чем Анна успела соскользнуть опять на землю, Гель дважды обернул веревку вокруг ее талии и взял оба конца в свои руки, затем быстро вскочил на эту же лошадь впереди Анны, обвязав оба конца веревки вокруг себя.

– А теперь, Антоний, привяжи так же за собой Френсиса! – крикнул Гель, и Антоний моментально исполнил его приказание, раньше чем паж успел сообразить, что с ним делают.

– Кит, раздай-ка всем эти рожки! Один дай мне, другой – Антонию, третий – Румнею и еще один – Тому Кобблю. А теперь все по местам! Кит, поезжай вперед! Капитан Румней может ехать где ему угодно. Слушайте все, что я вам скажу. Когда я затрублю в этот рог, все должны сделать то же самое, а у кого нет рога, тот должен кричать изо всех сил, и все должны ехать галопом, пока я не прикажу переменить аллюр.

Минуту спустя вся кавалькада понеслась вперед, оставляя позади себя сломанный экипаж, который все еще продолжал лежать печально на боку.

Анна сразу поняла, почему Гель счел нужным запастись рожками. Теперь, когда она уже не сидела в глубине колымаги, ей было гораздо легче закричать и позвать людей на помощь, и поэтому он заранее принял меры, чтобы заглушить ее крики. Вся эта шумная ватага должна была навести свидетелей на мысль, что это просто веселая компания, которая выпила больше, чем следует, и поэтому несется мимо с гиком и шумом. Присутствие женщины в данном случае никого не могло удивить, так как в те времена находились нередко женщины, разделявшие самые шумные увеселения мужчин.

Зато Анна не могла понять сначала, почему Гель счел нужным взять ее на свою лошадь, вместо того чтобы посадить ее отдельно на другую лошадь. Ей и в голову не приходило, что он сделал это для того, чтобы в случае кровавого столкновения с Барнетом и его людьми она не попала в руки Румнея, который несомненно будет сторожить ее, так как, очевидно, горит желанием обладать ею. Привязанная к его седлу, она всегда будет находиться под его защитой, и если ему придется спасаться бегством, он может быть уверен, что она останется все же в его власти. Если ему будет грозить неминуемая опасность быть убитым, он всегда сумеет вовремя разрезать веревку, которой она была привязана к нему, и она сможет во всякое время воспользоваться тогда своей свободой.

Что касается Френсиса, то благоразумнее всего было, конечно, привязать его к Антонию, так как благодаря своей смелости и решительности он был способен на самый отчаянный шаг, только бы спасти свою госпожу.

Ровно в восемь часов они покинули сломанный экипаж, а в девять уже въезжали в город Скитон. Гель решил проверить, хорошо ли поняты его инструкции, и затрубил в свой рог; моментально все остальные сделали то же самое, причем пустили лошадей вскачь и понеслись как угорелые по улицам города, к удивлению и несказанному испугу его жителей, которые долго еще потом смотрели вслед этой шумной ватаге. Разбойники пришли сразу в хорошее расположение духа, им, по-видимому, очень понравилась эта забава, и только один Румней ехал молчаливый и угрюмый, не дотрагиваясь до своего рожка.

Румней вообще после истории с колымагой находился в самом удрученном состоянии духа; он ехал теперь позади Геля, и Анна, сидевшая на лошади боком, все время не спускала с него глаз; в ее взоре он ясно читал удивление по поводу того, что он до сих пор не предпринимает ничего для ее спасения. Это выводило его из себя, и он в душе решил по возможности скорее оправдать себя в ее глазах.

Они проехали так довольно долго, вдруг Румней громко крикнул:

– Ребята, стойте! Все ко мне!

Разбойники сразу осадили лошадей. Большинство из них с удивлением смотрели на своего предводителя, но многие сразу поняли, в чем дело, так как, по-видимому, они были уже заранее предупреждены. Они вытащили свои сабли и окружили Румнея.

Румней в мгновение ока тоже повернул свою лошадь и встал лицом к Гелю. Тот тоже, недолго думая, обнажил свой меч и громко крикнул:

– Что это значит, Румней?

– Это значит, что вы должны сдаться мне и сложить свое оружие, – ответил Румней очень развязно, по-видимому, чувствуя себя наконец в своей сфере.

– Неужели вы находите, что это умно – рисковать своею жизнью за то, что все равно по условию должно быть выдано вам завтра? – спросил Гель.

– Убирайся к черту со своими деньгами! Хотя, конечно, и они пригодятся, но прежде вы должны выдать мне даму, которую везете с собой.

– Скорее я повешу тебя, негодяй, чем выдам ее! – воскликнул Гель.

– Вот как! Ну, ребята, вперед, смелее! – крикнул Румней, выхватывая пистолет и готовясь стрелять из него.

В ту же секунду произошло сразу два события: во-первых, Антоний Ундергиль скрестил свою шпагу с первым из разбойников, который бросился было исполнять приказание своего начальства, а во-вторых, Гель удачным ударом своей рапиры выбил из рук Румнея его пистолет.

Следующим движением Геля было защититься кинжалом от кончика меча, направленного Румнеем прямо ему в грудь. Анна сидела за его спиной, стараясь не выказать невольного страха, охватившего ее. Ее паж тоже весь съежился, сидя в седле Антония, так как рисковал каждую минуту быть проткнутым шпагою разбойников, бросившихся на Антония.

К этому времени Кит Боттль уже подоспел на помощь Антонию.

– Ах вы, изверги! – крикнул он. – Неужели вы будете еще слушаться этого разбойника Румнея и станете нападать на моего благородного господина и его слуг? Ведь он все равно всех вас предаст, как он когда-то предал меня. Послушайте, Эдуард Моретон, и ты, честный Джон Гатч, а также ты, добряк Оливер Бунч, я уверен, что вы окажетесь на нашей стороне и не пойдете против нас.

– А Том Коббль? – воскликнул Гель, не оглядываясь назад, так как был занят тем, что отражал яростное нападение Румнея. – Я уверен, что Том Коббль тоже перейдет на нашу сторону и не захочет больше служить под начальством такого изменника и изверга, как этот Румней.

– Что скажете, товарищи? – воскликнул на это Том Коббль. – Я перехожу на сторону этого благородного господина, не знаю, как вы!

– Я тоже! – ответил Джон Гатч. То же сказали и Моретон, и Оливер Бунч, и еще несколько человек.

– К черту вашего благородного господина! – заревел чей-то грубый голос, и большинство разбойников подхватило этот крик, так что ясно стало, что все они остаются на стороне Румнея.

– Хорошо, ребята! – радостно воскликнул Румней, лицо которого омрачилось было при словах Кита Боттля. – Вперед же, товарищи, и помните, что добыча будет тем больше, чем больше изменников вы убьете.

– Смотри, чтобы тебя самого не убили, негодяй! – крикнул Мерриот, продолжая отражать его яростное нападение и стараясь действовать так, чтобы какая-нибудь из шпаг не задела нечаянно Анну.

Поединок между Гелем и Румнеем продолжался. Никто не обращал на них внимания, так как все были заняты собственным делом. Разбойники с трудом отражали нападение Кита Боттля, Антония и тех из своих товарищей, которые перешли на сторону Геля; последние сражались с отчаянной храбростью, так как знали, что в случае победы Румнея им несдобровать. Наконец благодаря быстрому и ловкому движению Гелю удалось ранить своего противника в руку, державшую шпагу; тот вскрикнул от боли и быстро осадил свою лошадь левой рукой.

Гель бросился вперед, прямо на него, с криком:

– Смерть тебе, собака!

Румней вообразил, что действительно настал его конец, и отчаянно вскрикнул:

– Сдаюсь, пощадите!

– То-то же, – произнес Гель спокойно. – Ну так отзови всю эту свору!

– Хорошо, – смиренно ответил Румней. – Эй, вы, ребята, назад, сдавайтесь!

Люди его с удовольствием исполнили это приказание, так как дела их были далеко не блестящи, и обе стороны пострадали почти одинаково.

– А теперь, Румней, – воскликнул Гель громким голосом, – можете возвращаться назад своей дорогой и не попадайтесь мне больше на глаза! Те из людей, которые перешли на мою сторону, могут ехать со мной, остальные проваливайте куда хотите.

Разбойники молча и угрюмо повиновались Гелю и один за другим, здоровые и раненые, потихоньку стали отъезжать в сторону, и только люди, оставшиеся верными Гелю, не трогались пока еще с места.

Гель молча следил за тем, как Румней и его люди скрылись за поворотом дороги; потом он обернулся к Анне и сказал ей:

– Надеюсь, сударыня, вы остались живы и невредимы, ваш паж, кажется, тоже не пострадал нисколько.

Анна ничего не ответила на это, и все молча поехали дальше.

– Как я рад, что отделался от Румнея и его людей! – сказал Гель.

– Да, хорошо было бы, если бы мы действительно отделались от него, – проворчал Боттль.

Глава XVI. Фоксбай-холл

Только что описанный случай произошел утром в субботу, 7 марта, на четвертый день бегства Геля. Кавалькада Геля состояла теперь из него самого, Антония, Боттля, двух пленников, Моретона, Тома Коббля, Оливера Гатча, Джона Бунча и нескольких других лиц. Раненые стоически переносили свои страдания, раны их были кое-как перевязаны тряпками, и здоровые ехали около раненых, чтобы оказывать им помощь и поддержку.

Мерриот проехал уже двести миль от Флитвуда за три с половиною дня, то есть делал до шестидесяти миль в день, несмотря на все задержки и приключения. Но с тех пор как пошел снег, дорога совершенно испортилась, и поэтому вернуться назад во Флитвуд можно было также никак уже не раньше трех с половиной дней, и таким образом, если бы беглецы были настигнуты теперь преследователями, то все же сэр Валентин имел бы в своем распоряжении целых семь дней. Еще полтора дня – и десять дней, необходимые для полного его выздоровления, были налицо.

Что касается Роджера Барнета, он продвигался вперед тоже медленно, как это и предполагал Гель, так как ему негде было запастись свежими лошадьми, и к тому же в Клоуне, где Гель пережил такие неприятные минуты, благодаря местному жандарму с ним случилось досадное приключение. Дело в том, что лошадь его была так загнана, что в ту минуту, как он слезал с нее, она не выдержала усталости и пала, причем при падении придавила Барнета и жестоко зашибла ему ногу, так что тому пришлось пролежать в пивной несколько часов подряд, прежде чем он был опять в состоянии двинуться дальше в путь, и то со страшной болью, которую он, однако, переносил с большим героизмом. Гель, конечно, не мог знать об этом случае, столь благоприятном для него, и поэтому удивлялся тому, что до сих пор еще Барнет не мог догнать его. Чтобы не дать ему сбиться со следа, Гель нарочно приказывал своим людям шуметь как можно больше и даже трубить в рога, проезжая большие города, чтобы хоть этим привлечь к окнам жителей, которые все попрятались по домам из-за ужасной погоды. И действительно, этот шум и дикие крики привлекали общее внимание, и еще долго все смотрели вслед страшной группе всадников, среди которых находилась одна женщина.

Все время Анна сидела молча и неподвижно, закутавшись в свой плащ и опустив капюшон низко на голову. Она так же молча принимала пищу, которую Кит Боттль приносил ей по знаку Геля. Сначала Гель обращался к ней с короткими вопросами, но, так как она не отвечала ему, он только молча посматривал на нее, недоумевая в душе, решила ли она наконец покориться своей судьбе или сидит и молчит, так как занята придумыванием какого-нибудь нового коварного плана.

Кит Боттль все время держался вблизи раненых и заботливо осведомлялся, как они себя чувствуют; наконец он подъехал к Гелю и сказал ему шепотом:

– Некоторые из раненых так плохи, что их необходимо сейчас же уложить на время в постель; они не могут ехать дальше при такой погоде.

– Но куда же нам положить их? Где мы можем их пристроить? – сказал так же тихо Гель. – Ведь в тех домах, где они могут быть приняты и где мы можем оставить их в полной безопасности, наверное, знают также и Румнея, и поэтому он легко может найти их там, а тогда им плохо придется, в этом невозможно сомневаться.

– Да, это верно, – ответил Боттль задумчиво. – Но вот в чем дело. Я только что разговаривал с Оливером, и он рассказывал мне, что служил раньше здесь в окрестности в одном французском семействе, которое эмигрировало за границу; все имущество их, кажется, конфисковано, но дом, где они жили, стоит еще запертый и пустой до сих пор; мы можем свободно остановиться в нем, чтобы отдохнуть немного и дать вздохнуть нашим раненым; называется этот дом Фоксбай-холл.

– Но если дом заперт, как же мы попадем в него? – спросил Гель.

– Видите ли, в чем дело? У Оливера есть ключ от маленькой боковой двери, он спрятал его там где-то в стене.

– Ну, в таком случае нечего и разговаривать. Надо ехать, чтобы быстрее очутиться там.

Они погнали лошадей и скоро прибыли к тому месту, где издали виднелся дом, о котором говорил Кит Боттль. С одной стороны дорога здесь граничила с лесом, с другой стороны шла длинная деревянная изгородь, за которой сначала виднелось поле, а затем уже длинная каменная стена; позади нее возвышались деревья столетнего парка. В середине стены виднелась небольшая калитка. Оливер остановился перед ней, все последовали его примеру.

Гель сошел с лошади и заглянул в калитку, которая распахнулась от первого его прикосновения. Он увидел прямо перед собой огромное здание, от главного фасада которого шли два длинных боковых флигеля, образуя как бы три стены вокруг квадратного большого двора. С четвертой стороны шла низкая терраса, спускавшаяся прямо к дороге, где виднелась другая, тоже очень низкая, стена.

Главное здание было построено отчасти из дерева, отчасти из кирпича, на обоих флигелях виднелись высокие затейливые башенки. Окна главного здания были высокие, узкие и заостренные сверху, во флигелях они были тоже высоки, но гораздо шире. Впереди виднелась высокая готическая дверь, а в одном из флигелей, почти незаметно для глаза, находилась другая – крошечная – дверь.

В середине двора помещался бассейн, а вокруг террасы росли высокие стройные деревья.

– Весьма гостеприимный вид у этого домика, – заметил Гель, – но только он отстоит довольно далеко от дороги. Если Барнет появится на дороге, вряд ли мы успеем выехать отсюда со двора.

– Это пустяки, сударь, – вмешался Оливер в разговор. – Там дальше конюшни, их отсюда не видно, но от них идет прямая тропа прямо на большую проезжую дорогу, и надо только знать ее, тогда уже можно быть спокойным, что никто не догонит нас, раз мы выехали на нее.

– В таком случае, чем скорее мы попадем в этот дом, тем лучше. Отыскивай ключ, Оливер. Надо надеяться, что он лежит еще там, куда ты его спрятал.

Толстяк, не теряя ни минуты, быстро слез со своей лошади и исчез во дворе. Через несколько минут маленькая дверь во флигеле распахнулась, и он появился в ней сияющий и довольный.

– Ну вот и прекрасно! – воскликнул Гель. – Надо будет занять одно из окон в башенке, оттуда видна вся дорога. Если Барнет подъедет, мы увидим его еще издали. Антоний, позаботься о лошадях. Оливер, покажите ему, где конюшни. Том Коббль, пожалуйста, займитесь теперь вы этим юношей. Моретон пусть поможет нести раненых, а Боттль может отправиться в башенку и найти там окно, из которого видна будет вся дорога. А вас, сударыня, я попрошу сойти с лошади и последовать за мной в дом.

Говоря это, Гель быстро развязал веревку, которою Анна была привязана к нему, соскочил сам с лошади и помог ей спуститься на землю. Она приняла его услугу молча, почти машинально.

В большой комнате, куда они вошли, находился огромный красивый камин, стены были украшены коврами и увешаны оружием, в углу стоял огромный буфет. Мерриот уселся с Анной на одну из стоящих здесь скамеек и молча следил за тем, как приносили раненых и устраивали их на полу в соседней комнате. К тому времени, как Антоний и Оливер вернулись в комнату, Гель уже составил свой план действий на несколько ближайших часов. Все это время они ехали так быстро, что теперь спокойно могли провести целую ночь в этом доме.

До сих пор его все время заботила мысль, где проведет эту ночь Анна. Ему не хотелось, чтобы она провела ее под открытым небом, и теперь он успокоился на этот счет и с удовольствием думал о том, что на следующий день кончается его миссия и он будет свободен и может поступать как хочет; только мысль о разлуке с Анной слегка огорчала его, но так как в данную минуту у него было слишком много забот, лежащих на нем одном, то он и оставил на время эту мысль и всецело предался своей роли.

Он узнал от Оливера, что недалеко от того места, где парк граничит с большой дорогой, находится маленькая гостиница, и послал туда Антония за провизией; в случае неожиданной тревоги Антоний должен был встретиться со своими, так как и они поехали бы через парк кратчайшей дорогой.

Затем Мерриот распорядился послать своих людей за хворостом, чтобы развести огонь в камине внизу, в общей комнате, а затем в камине в одной из комнат наверху, которую он по указанию Оливера выбрал для Анны, и, наконец, еще в камине третьей комнаты, которая являлась проходной для той, где должна была находиться Анна.

Гель сам проводил свою безмолвную пленницу в назначенную для нее комнату и без всякой просьбы с ее стороны приказал Френсису быть готовым услуживать ей, но при этом так, чтобы она слышала, громко сказал Тому Кобблю, чтобы он неотлучно все время находился в смежной комнате, где топился камин, и следил бы оттуда за каждым шагом пажа, которому нельзя доверять. Анна все это выслушала молча, затем сделала Френсису знак следовать за собой и направилась к себе в комнату.

Затем Гель отправился искать комнату для себя. Он выбрал комнату в том флигеле, где находился Боттль. Так как Гель из своего окна мог прекрасно видеть всю дорогу, он отослал Боттля вниз к остальным, причем посоветовал ему лечь сейчас же спать, а сам остался караулить у окна до возвращения Антония, который должен был сменить его.

Время тянулось бесконечно долго, и только когда уже стало смеркаться, на горизонте наконец появился Антоний, нагруженный всякими съестными припасами. Часть их Гель оставил себе и Анне, а большую часть отослал своим людям, которые сильно проголодались за это время. Анна, освежив лицо водой, принесенной ей услужливым Френсисом, вышла затем в общую комнату, где находился как раз Гель, и, к его удивлению, согласилась разделить с ним его скромную трапезу; потом они очень миролюбиво раскланялись, и каждый отправился в свою комнату, чтобы отдохнуть.

Глава XVII. Победа женщины

Пронзительный свист разбудил вдруг Мерриота. Он вскочил на ноги. Прошло, вероятно, уже несколько часов, как он спал, огонь в камине почти догорел. Свист повторился, кто-то свистел на дороге под самым окном. Мерриот открыл окно, и в комнату ворвалась струя холодного воздуха вместе со снегом и ветром. На дороге виднелся темный силуэт Антония на лошади.

– В чем дело, Антоний? – спросил Мерриот.

– С юга двигается группа всадников. Я видел, как они ехали сюда и затем остановились в гостинице недалеко от нашего дома, чтобы провести, вероятно, там ночь, а может быть, для того, чтобы достать там свежих лошадей.

– Как ты думаешь, это Барнет и его люди?

– Трудно сказать. Так темно, что невозможно ничего различить. Может быть, это Барнет со своими людьми, а может быть также, что это Румней со своими разбойниками.

– Во всяком случае, они не думают ночевать в этой гостинице, так как город ведь в четырех милях отсюда; они остановились в ней, только чтобы расспросить о нас, и, конечно, они в скором времени догадаются, где мы, так как скрыть это довольно трудно.

– Да, вероятно, так. Я слышал – часы пробили одиннадцать, и думаю, что лучше всего теперь же тронуться нам дальше в путь, – заметил Антоний.

– В таком случае отправляйся вниз, Антоний, и подними наших людей, а затем распорядись, чтобы вывели лошадей из конюшни. Мы постараемся проехать по большой дороге, чтобы там видны были наши следы. Но если эти таинственные незнакомцы приедут сюда раньше, чем мы успеем выбраться, то, конечно, нам придется ехать через парк.

– Но что же делать с ранеными?

– Те из них, которые не в состоянии ехать с нами, могут остаться здесь в одном из флигелей, и пусть Джон Гатч останется с ними. Я дам ему денег на все их нужды. Распорядись обо всем, Антоний. Я тоже сейчас спущусь вниз.

Антоний пошел исполнять приказания своего господина, а Гель разбудил Тома Коббля и Френсиса и велел им спуститься вниз, где собрались все остальные; затем он подошел к дверям комнаты Анны и тихонько постучал.

Он подождал ответа, но все было тихо; он постучал во второй раз.

– Мисс Хезльхёрст, – произнес Гель довольно громко, – нам пора отправляться дальше в путь.

Кругом царило глубокое молчание. Геля охватил вдруг смутный страх: ему стало жутко за Анну, за исход своей миссии. Неужели что-нибудь случилось с ней?

– Сударыня, – сказал он уже громче, – я попрошу вас встать, время не терпит, мы должны ехать дальше!

Все было тихо. Мерриот не выдержал и, откинув в сторону всякие церемонии, быстро распахнул дверь и вошел в комнату.

В комнате еще догорал камин, огонь его ярко освещал кровать, где должна была спать Анна. Она и лежала там, неподвижно устремив широко раскрытые глаза на угли в камине.

При виде Мерриота она быстро соскочила с кровати и хотела сделать шаг по направлению к нему, но силы вдруг изменили ей и она пошатнулась, так что он с трудом успел поддержать ее. Она бессильно прислонилась к нему, и с губ ее сорвался жалобный стон.

– В чем дело? – спросил ее Мерриот тревожно.

Она тихонько высвободилась из его рук и, покачиваясь, с трудом направилась в другую комнату, где и остановилась, ухватившись обеими руками за стол, чтобы не упасть.

– В чем дело? – спросил опять Мерриот, бросаясь к ней на помощь и поддерживая ее, чтобы она не упала.

– Не знаю, что со мной, – сказала она слабым голосом. – Мне очень худо, мне кажется, что я умру.

И она прислонилась головкой к его плечу, как будто силы совсем изменили ей.

Мерриот, совершенно растерянный от этой неожиданности, не знал, что сказать, и только нежно прижимал ее к себе.

Она судорожно держалась за него, дрожа всем телом.

– Как здесь холодно! – прошептала она чуть слышно.

– Сударыня, это только минутная слабость, – произнес Мерриот с трудом, – это пройдет, соберитесь с силами, прошу вас. Я не могу больше медлить, мои люди ждут нас уже во дворе, мы должны сейчас же спуститься к ним.

– Вы хотите моей смерти, – прошептала она, и по лицу ее пробежала судорога, как будто от сильной сдерживаемой боли; она еще тяжелее оперлась на руки Мерриота.

– Но что же мне делать? – пробормотал он. – Послушайте, соберитесь с силами, подойдемте к окну, свежий воздух приведет вас опять в себя.

Он открыл окно и подвел ее к нему; она содрогнулась от холодного, резкого ветра.

– Этот холод убьет меня, – прошептала она, – снег леденит мою кровь.

– Но ведь у вас совершенно теплое лицо, – проговорил он, осторожно дотронувшись рукой до ее лба.

– Тело мое горит, и, несмотря на это, мне холодно до глубины души, – ответила она.

– Но ведь и руки у вас совершенно теплые, – сказал он, осторожно пожимая ее ручки.

Она не отворачивала своего лица, которое почти прикасалось к его лицу, и не отнимала своих рук, и хотя тело ее дрожало, она все же продолжала еще прижиматься к нему.

– Я чувствую себя очень плохо, я, наверно, умру, – повторила она. – Я не могу и думать о том, чтобы ехать дальше.

– Но ведь вам уже лучше, и голос ваш уже не так слаб, как вначале. Через несколько минут вы уже будете в состоянии ехать дальше.

– Я упаду с лошади. Послушайте, сударь, вы называете себя дворянином и честным человеком, а между тем хотите тащить умирающую женщину по такой погоде, в эту темную, ненастную ночь. Если я еще стою на ногах, так только оттого, что я думаю умолить вас пощадить меня и оставить меня в покое.

И, говоря это, она обеими руками обвила его шею, как бы для того, чтобы не упасть от слабости.

– Но, сударыня, неужели вы не понимаете, как дорога мне каждая минута? Целая группа всадников остановилась в ближайшей гостинице, каждую секунду они могут быть здесь. Может быть, это Барнет со своими людьми, может быть, это Румней и его разбойники, во всяком случае, мы не можем больше медлить, и хотя мне бесконечно жалко вас, но все же вы должны собраться с силами и ехать дальше со мной.

– В таком случае поезжайте одни и оставьте меня здесь.

– Я не смею оставить вас здесь. Если Роджер Барнет приедет сюда и найдет вас здесь… – Он не закончил фразы, но про себя подумал, что в таком случае Барнет немедленно догадается, в чем дело, и сейчас же помчится обратно во Флитвуд.

– Но ведь, если вы возьмете меня с собой, – сказала она, – я могу умереть по дороге.

Мысль эта привела Мерриота в отчаяние. Он не мог представить себе, что эта прелестная женщина вдруг будет лежать мертвая и неподвижная на его руках.

– Вы преувеличиваете опасность, – сказал он, – вы наверняка можете сесть на лошадь. Я посажу вас перед собой и буду поддерживать все время. Делать нечего, но я должен все же пустить в ход опыт и силу.

– Вы готовы желать моей смерти, только бы спастись самому, – сказала она с горечью.

– Я забочусь не о себе, – сказал он, – я забочусь о другом, которому чрезвычайно важно, чтобы я спасся от своих преследователей.

– В таком случае спасайтесь сами и оставьте меня здесь. – И она сделала слабую попытку освободиться из его объятий.

– Нет-нет, – воскликнул он, еще крепче сжимая ее, – ради вас же самих я не смею оставить вас здесь! Ведь этими всадниками могут быть Румней и его люди, – подумайте, что будет, если вы попадетесь им в руки.

– Пусть я попадусь им в руки! – воскликнула она. – Ведь для вас же будет лучше, если Румней найдет меня здесь. Вы знаете, что он приехал теперь за мной, и если я буду в его власти, он не станет гнаться за вами.

– Как, неужели вы согласны попасть в руки этого негодяя? Но разве вы не знаете?..

– Да, конечно, я знаю все, я прекрасно понимаю, на что способен этот негодяй, но какой же выбор остается мне? Я не могу ехать с вами. Неужели вы потащите меня с собой и этим ускорите мою смерть? Нет, я останусь здесь, и если вы хотите ехать, то должны бросить меня на произвол судьбы.

И совершенно неожиданно для него она вдруг быстро выскользнула из его объятий, прислонилась к стоявшему недалеко от них комоду и обеими руками уцепилась за него. Гель сейчас же бросился за ней и хотел приподнять ее, но она с такой силой держалась за комод, что он не рисковал оторвать ее от него, чтобы не причинить ей боли.

И вслед за тем она вдруг стала стонать и рыдать так горько, что Гель наконец тоже пришел к тому убеждению, что она действительно вряд ли в состоянии ехать теперь верхом. Он быстро подошел к окну, закрыл его и затем обратился к ней:

– Сударыня, что же я теперь буду делать? Ведь если вы действительно заболели вследствие всех перенесенных вами передряг, так вы еще не скоро оправитесь, вам нужен покой и отдых, я же не могу оставаться с вами.

– В таком случае не оставайтесь, оставьте меня одну.

– Хотите, я оставлю вам своих людей? Они защитят вас.

– И моего пажа тоже? Но ведь он недостаточно силен, чтобы защищаться против Румнея и его людей.

– В таком случае я оставлю вам тех из людей, которые присоединились к нам из шайки Румнея.

– Конечно, эти несчастные раненые останутся со мной, так как они не могут ехать дальше. Остальные четверо останутся здесь, пока не увидят вдали Румнея; тогда они сбегут или останутся тоже здесь и погибнут от его мстительной руки.

– Но если я оставлю при них Боттля и Антония?

– Да, конечно, если эти всадники окажутся гонцами королевы, для вас будет лучше, если ваши верные слуги погибнут, а вы сами спасетесь.

– Сударыня, я не заслужил этой насмешки. Верьте мне, что я не трушу за свою жизнь, а спасаю чужую, впрочем, вы ведь ничего не знаете об этом. Как жаль, что еще не завтрашний вечер! Тогда бы увидели, как мало я берегу собственную жизнь. Но еще в продолжение целых суток я не имею права располагать собою.

Анна не обратила никакого внимания на его слова, смысл которых ей остался непонятен.

– Почему же вы остаетесь здесь? – спросила она. – Разве я прошу вас оставаться из-за меня? Уезжайте и берите с собой своих людей: они, наверное, вам еще понадобятся.

– Да, это верно, – ответил Мерриот, думая только о том, что действительно следы трех людей заметнее, чем следы одного.

– Ваши оба спутника – здоровые и сильные люди, – продолжала Анна, – но вряд ли они станут защищать меня ради меня самой; этот пуританин действует только по вашему приказанию.

– Это верно, – пробормотал Гель рассеянно. – Против целой шайки разбойников шесть человек ничего не сделают, особенно если им приходится сражаться только для того, чтобы защитить слабую женщину; на это способен только дворянин. А тот дворянин, который рискует своею жизнью ради женщины, непременно рассчитывает на то, что она вознаградит его за подобную преданность, в которой выразилась вся его любовь к ней.

В комнате воцарилось молчание. Она ни единым звуком не выдала своих чувств, охвативших ее при этом первом открытом признании в любви с его стороны; из этого он мог убедиться в том, что признание это не явилось для нее неожиданным.

– Как безжалостна ко мне судьба! – заговорила она вдруг тихим, прочувствованным голосом. – Только вы один, как истый джентльмен, готовы защищать меня до последней капли крови, только вы со своим благородным и мужественным сердцем могли бы устоять против всех опасностей и победить их, только вы, при своем умении ладить с этими людьми, сумели бы заставить их выступить в мою защиту, только ваше присутствие здесь могло бы меня спасти от этого негодяя, но судьба так жестока, что вы должны оставить меня, чтобы спастись самому. Так не медлите же, уезжайте и предоставьте меня моей судьбе.

Она кончила почти шепотом и лежала неподвижная и бледная, как бы не в силах даже думать о том, что ей предстоит.

– Сударыня, – воскликнул Гель вне себя, – разве я могу еще выбирать? Если это Румней со своими людьми, я не могу оставить вас одну и уйти самому. Если же это гонцы королевы, я не могу оставаться с вами. Неужели вы действительно не можете проехать еще немного верхом? Неужели это невозможно? Постарайтесь собраться с силами, переломите себя и встаньте.

Вместо ответа она только безнадежно улыбнулась и промолчала.

– В таком случае, до свидания, – сказал он отрывисто и, круто повернувшись, пошел к дверям.

Тихий стон остановил его, он обернулся и посмотрел на нее; сердце его, почти переставшее биться, когда он так решительно отошел от нее, забилось вдруг с удвоенной силой.

Она не смотрела на него и не переменила своей позы, но при свете огня видно было, что в глазах ее стоят слезы.

Он стоял и смотрел на нее, а она тихо всхлипывала, как бы покорно приготовляясь к ужасной судьбе, ожидавшей ее, – к тому, что она будет оставлена совершенно одна в пустом доме и во власти негодяя, от которого ей нечего ждать пощады.

Когда Мерриот, не помня себя, бросился опять к ней, по лицу ее уже струились ручьи слез.

– Сударыня, – сказал он, бросаясь перед ней на колени и осторожно прикасаясь к ее опущенной руке, – не бойтесь, я останусь с вами; хотя я рискую своею жизнью и изменяю делу, которому посвятил все свои силы, но я не могу оставить вас в таком беспомощном положении. Пусть простит меня Бог, пусть простят меня те, ради которых я рисковал жизнью все эти четыре дня; пусть простят меня мои предки, которые не изменяли никогда данному слову ни из боязни перед другими, ни из любви к женщине. Но я люблю вас! Я дорого плачу за право держать вас в своих объятиях, я люблю вас!

Он отпустил ее руки и обвил ее стан, она не только не сопротивлялась, но даже обеими руками обняла его за шею. Она уже не плакала, но на щеках ее виднелись еще слезы и ноздри слегка раздувались, личико ее так близко наклонилось к нему, что губы ее почти касались его губ. И когда он стал безумно целовать их, она не выказала ни малейшего сопротивления.

– О божество мое! – шептал он, не помня себя, стараясь заглянуть в ее глаза, в которых он читал отражение того, что так красноречиво говорили его собственные. – Никогда не думал я, что окажусь слаб и в то же время испытаю столько радости. Хотя я рискую своею жизнью и своей миссией, но в эту минуту я ни о чем не жалею. В эту минуту ты меня любишь, не так ли? Иначе все поцелуи на свете лгут и все глаза также лгут. Скажи мне сама, дорогая, правда ли, ты любишь меня, или это все прекрасный сон?

– Неужели вы хотите, чтобы уста мои повторили словами то, что уже выразили на деле? – ответила она шепотом, как будто едва владея собой.

– Я не убивал твоего брата, – продолжал он, все еще глядя ей в глаза. – Этому ты должна верить, но мне кажется, что даже если бы нас разделяла кровь твоего брата, так и то ты все же должна была бы любить меня.

Она ничего не отвечала, и, когда он опять хотел заговорить, она прижалась своими устами к его устам и таким образом заставила его замолчать.

Потом вдруг по мановению ока она изо всей силы оттолкнула его от себя и осталась стоять, прислушиваясь к чему-то.

Глава XVIII. Прибытие всадников

По дороге слышен был топот конских копыт. Мерриот быстро поднялся с колен, обернулся и пошел навстречу Боттлю, входившему в дверь.

– Все готово к отъезду, сэр, – сказал Боттль.

– Мы никуда не поедем, – спокойно ответил Мерриот, стараясь не выдать своего волнения. – Мы останемся здесь на всю ночь и, может быть, еще дольше.

– Останемся здесь? – спросил Кит, с удивлением глядя на Мерриота.

– Пусть Антоний отведет лошадей обратно в конюшни, а затем… – Мерриот чувствовал, что удивление Боттля было так велико, что он должен дать ему какие-нибудь объяснения относительно такой быстрой перемены своего решения, и поэтому, ни минуты не медля, он прибавил решительно: – А затем мы должны приготовить здесь все, чтобы выдержать в этом доме осаду. Иди вниз и пошли сюда Френсиса и Тома Коббля, а все остальные пусть ждут моих приказаний.

Кит исчез, он сразу понял теперь намерение Мерриота. Слово «осада» объяснило ему все. Десять дней были необходимы для спасения сэра Валентина; прошло уже четыре дня, четыре еще понадобятся, чтобы вернуться обратно во Флитвуд, и, таким образом, надо обеспечить себе еще всего два дня. Если удастся удержаться в этом доме в продолжение двух дней, миссия их будет исполнена и сэр Валентин спасен.

Но что же потом будет с Гелем и со всеми ими? Теперь не время было думать об этом.

Анна, в свою очередь, не знавшая ничего об этих знаменательных десяти днях, радовалась тому, что задержала Геля и, таким образом, дала его преследователям возможность догнать его, достигла цели, к которой стремилась и ради которой вынесла столько за последние дни. Она ни единым движением не выдавала того, что происходило в ней в эту минуту.

– А теперь, сударыня, – сказал Гель, обращаясь к ней, – скажите мне, что я могу сделать для вас. Я не умею обращаться с больными. Может быть, кто-нибудь из моих людей сумеет.

– Нет, – ответила она сонным голосом, – мне нужны только отдых и покой. Вся моя болезнь заключается в том, что я смертельно устала. Единственное средство против этой болезни – сон.

– Перенести вас на вашу постель?

– Как хотите.

Как только он перенес Анну в ее комнату и положил на постель, она, казалось, сразу погрузилась в сон, от которого ждала подкрепления своих сил. Он посмотрел немного на нее, но не осмелился нарушить ее покоя новой лаской; услышав шаги в соседней комнате, он вышел туда и увидел Френсиса и Тома.

– Ваша госпожа спит, – сказал он, обращаясь к пажу. – Оставьте дверь к ней открытой, чтобы вы могли слышать, когда она позовет вас. И ни на одну минуту не выходите из этой комнаты. Если что-нибудь понадобится, пусть Том придет сказать мне.

Затем он быстро спустился вниз к людям, уже ожидавшим его по приказанию Кита. Огонь в камине ярко горел, кое-где виднелись зажженные факелы. Мерриот, видя, что Антония и Бунча еще нет, так как они отводили лошадей в конюшню, подождал их возвращения, прежде чем начать свою речь. Когда они наконец пришли и закрыли за собой дверь, он подошел к своим людям и сказал им:

– Ребята, в четырех милях от нас находится группа всадников; весьма возможно, что это – Румней и его шайка, а может быть также, что это – гонцы королевы, посланные сюда с приказанием арестовать меня. Если это Румней, самое благоразумное встретить его за стенами этого дома, так как он не посмеет напасть на нас открыто, чтобы не привлечь шерифа и его людей. Если это те, кто задался целью арестовать меня, от них мне нечего ждать пощады. Те будут преследовать меня до конца или уморят меня голодом. Если они увидят, что вы являетесь моими помощниками, весьма возможно, что вас ждет за это виселица. И поэтому я даю вам право сейчас же покинуть меня. Я уверен в том, что никто из вас не будет так низок и не воспользуется своей свободой, чтобы предать меня в руки правосудия, и поэтому я отпускаю всех тех, кто пожелает уйти, но уходите сейчас, так как с той минуты, как я стану готовить этот дом к ожидаемой осаде, я застрелю всякого, кто захочет выйти из него.

Может быть, из чувства привязанности к Мерриоту, может быть, из боязни попасть в руки Румнея или потому, что самым безопасным казалось остаться в стенах этого крепкого, надежного убежища, но никто из присутствовавших не шевельнулся.

– Честные и добрые малые! – воскликнул Гель, подождав немного. – Благодарю вас от всей души. Может быть, мне удастся спасти вас, если даже меня самого схватят. Но теперь к делу! Боттль, отправляйся сейчас на поиски бревен и досок, пусть Оливер поможет тебе. Если готовых досок нет, руби что хочешь и чем хочешь, но чтобы у меня были доски и бревна, которыми мы заколотим все окна и двери со стороны улицы. А пока мы займемся тем, что забаррикадируем мебелью все, что можем. Когда досок будет довольно, все станут помогать нам в нашей работе.

– Там около конюшен целый склад бревен и досок, – сказал Оливер.

– Прекрасно. В какую же дверь легче всего внести их?

– В маленькую дверь в кухне, она ближе всего к конюшне, но она заперта и заложена крюком.

– В таком случае отопри ее, зато запри хорошенько дверь в конюшни, чтобы сохранить наших лошадей. Пусть они там и остаются нерасседланными. Мы должны здесь продержаться по крайней мере два дня. А теперь за дело, ребята, только раньше выложите вот сюда, на стол, весь запас ваших ружей, кинжалов и пороха, чтобы я знал, сколько у нас всего этого добра и хватит ли его на все время осады. Слава богу, что погода такая плохая, это значительно облегчит нам задачу, так как мы все время будем находиться под кровлей, а наши преследователи – под открытым небом.

Раненые улеглись опять на полу, здоровые принялись за работу, а Гель и Кит стали осматривать оружие и амуницию. Кроме кинжалов и мечей налицо имелось несколько револьверов, ружей и пистолетов.

Мерриот и его помощник, окончив осмотр, который вполне удовлетворил их, скинули верхнюю одежду и принялись устраивать баррикады у дверей и окон при помощи сундуков, скамеек и столов, которые они нашли в смежных комнатах. Затем стали подносить постепенно и бревна с досками; они тотчас же пошли в дело, и скоро все двери и окна были забаррикадированы, причем оставлены только маленькие отверстия, чтобы можно было просунуть дуло револьвера или ружья.

За этим занятием Мерриот и его люди провели несколько часов подряд. Когда наконец все было кончено и дом превратился в неприступную снаружи крепость, Гель почувствовал, что падает от усталости. Но все же, раньше чем лечь спать, он поднялся наверх, чтобы взглянуть на свою пленницу и узнать о ее здоровье.

Френсис и Том спали у дверей ее комнаты, из которой доносилось ровное, спокойное дыхание Анны. Тогда Гель спустился опять вниз и увидел, что все улеглись, кто как мог, на полу и только один Антоний сидел еще у камина.

– Я пойду спать, Антоний, – сказал ему Гель. – По-моему, караулить теперь больше нечего, так как все равно мы отсюда никуда не уйдем, а если наши преследователи подъедут к дому, они, наверное, так будут шуметь, что сразу разбудят нас всех.

– Конечно, они не минуют нашего дома, – вмешался Кит Боттль в разговор. – Наверное, они узнают в городе про этот пустой дом и завернут сюда, чтобы осмотреть его хорошенько, а если сначала и проедут мимо, то тотчас же вернутся, так как увидят, что следы от копыт наших лошадей кончаются здесь и дальше не идут. Кроме того, ведь наши лошади в конюшне не стоят спокойно. Когда они заржут, их слышно далеко, и, конечно, их присутствие в пустом доме сразу возбудит подозрение.

– Ну, мы, во всяком случае, готовы теперь к приему непрошеных гостей, – сказал Гель, прислоняясь к камину.

– Да, у нас все есть – оружие, баррикады, провиант… – Кит не договорил последнего слова и сразу вскочил с места как ужаленный.

– А ведь это правда! – воскликнул Гель, тоже быстро вскакивая на ноги. – Где же провизия, принесенная Антонием?

– Черт побери аппетит этих ослов! – проворчал Кит. – Ведь нам, пожалуй, придется поститься эти два дня.

Гель при мысли, что придется не есть два дня, тотчас же почувствовал приступ голода. Ему вспомнилась Анна и пришла в голову мысль: как-то она перенесет этот невольный пост? Она уже умирает от усталости. Неужели ей придется умереть от голода?

– Мы должны достать еще провизии, – решительно заявил Гель.

– Где? – спросил Боттль коротко.

– Там же, где мы ее достали вчера. Кто-нибудь должен тотчас же отправиться туда.

– Я пойду, – сказал Антоний. – Я знаю уже дорогу.

– Разбуди хозяина гостиницы и достань нам провианта за какую угодно цену, – сказал ему Гель, протягивая золотую монету.

– Теперь уже рассветает, – ответил Антоний. – Он, наверное, уже встанет к моему приходу.

– Но смотри не наткнись на неприятеля, – заметил Гель.

– Если по своем возвращении я застану вас в осаде, то брошусь прямо к одной из дверей. Вы можете смотреть в одно из верхних окон и должны только вовремя отпереть мне эту дверь.

– Да, а потом мы опять забаррикадируем ее, – сказал Гель, – но лучше всего, если ты войдешь в ту же дверь, через которую выйдешь, чтобы нам было меньше возни с ней.

– В таком случае лучше всего выйти через дверь около конюшен, – заметил Боттль, – так как Антоний ведь все равно поедет на лошади.

Когда – несколько минут спустя – Антоний выезжал из дома, начинало уже рассветать. Тем временем Гель разбудил Бунча и заставил его наполнить все кувшины в доме водой и снести их в одну комнату. Кит закрыл наглухо дверь, ведущую к конюшням, но не забаррикадировал ее, чтобы легче было отворить, когда вернется Антоний. Он предложил караулить у одного из верхних окон, не покажется ли Антоний. Мерриот согласился на это и, расположившись около Оливера, заснул крепким сном.

Час спустя Геля разбудил Боттль, показавшийся на верху лестницы, ведущей вниз.

– Антоний возвращается назад? – спросил Гель, быстро вскакивая на ноги.

– Нет, его еще нет, – ответил Боттль спокойно, – но, я думаю, пусть лучше Оливер пойдет караулить его, а мне теперь найдется другая работа внизу.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Всадники показались вдали. Они уже подъехали, кажется, к дому и объезжают его кругом, поглядывая на окна.

– Кто эти всадники? – быстро спросил Гель, напрасно стараясь скрыть свое волнение.

– Это Румней.

Гель невольно нахмурился: он предпочел бы, чтобы это был Барнет, так как он тогда был бы уверен в том, что тот все еще преследует его.

В эту минуту послышался громкий стук в главную дверь, как будто кто-то стучал в нее доской.

– Да, ты прав, – сказал Гель, – я пошлю на твое место Оливера.

Отдав нужные приказания по этому поводу, Гель направился к своим людям и разбудил их всех. Он раздал всем амуницию и порох, расставил людей у окон и дверей и велел в случае тревоги собираться всем в одном месте, чтобы отразить неприятеля. Затем, поставив Кита у главных дверей, где собрались теперь все всадники, он сам поднялся наверх и выглянул из окна на двор. Было уже совершенно светло, и шел густой снег.

Румней, очевидно, объехал весь дом и, убедившись, что все двери и окна внизу заперты, велел своим всадникам слезать с лошадей и собраться у дверей, чтобы сразу начать наступление.

Глава XIX. Всадники уезжают

Когда Мерриот выглянул из окна, он увидел, что все лошади поставлены в одном углу двора, а Румней и его люди стоят у фонтана, некоторые держат в руках огромное бревно, которым собираются ударить в дверь. Около ворот, насколько Гель мог рассмотреть сквозь густой снег, стоял настороже еще один всадник. По-видимому, Румней предпочитал обделать свое дело так, чтобы никто не слышал и не подозревал о нем.

Мерриот открыл окно и высунулся из него с пистолетом в руках.

– Назад! – крикнул он людям, толпившимся около дверей. – Или я пристрелю вас как собак.

Люди остановились, посмотрели на него, видимо, не зная, что им делать.

– Выбивайте дверь! – крикнул им Румней. – А я уж сам справлюсь с этим задирой.

Он поднял пистолет и выстрелил в Геля. Пуля пролетела мимо него и ударилась в противоположную стену комнаты. Люди Румнея стали опять колотить в дверь. Гель, верный своему слову, выстрелил в них. Двое из них упали: одного он ранил в плечо, другого в руку. Один громко завыл от боли, другой молча и удивленно взирал на Геля. Румней второй раз выстрелил в Геля, но Гель уже спрятался за выступ окна, так как должен был зарядить свой пистолет. Тогда Румней быстро передал свой пистолет одному из своих людей, чтобы тот зарядил его, а сам стал целить в Геля из другого пистолета, который ему подал стоявший вблизи разбойник, и приказал продолжать выбивать дверь; его приказание было исполнено в точности, но крепкая дверь не поддавалась никаким усилиям. В эту минуту раздались одновременно два выстрела, и два разбойника повалились на землю, – это Кит Боттль и один из осажденных стреляли из отверстий, проделанных в дверях.

Люди Румнея бросились прочь от дверей и укрылись в отдаленном углу двора, куда за ними последовал и Румней.

На дворе теперь стало тихо и спокойно. Мерриот поспешил спуститься вниз.

– Если дела пойдут так дальше, – сказал Гель Боттлю, – то мы скоро обратим в бегство Румнея или увидим его труп.

– Я сильно сомневаюсь в этом, – ответил Боттль. – Первая неудача научит его быть осторожнее и не слишком надеяться на свою силу. Теперь он прибегнет, наверное, к хитрости. Мы должны внимательно следить за каждой дырочкой, в которую может пролезть хоть мышка… Хорошо, что дверь в конюшню охраняет этот толстяк Гатч. Я желал бы, чтобы Антоний уже был опять здесь. Я начинаю дрожать за его шкуру. Несмотря на его вечно кислую мину, он все же парень хороший.

Мерриот поднялся наверх в комнату, где находились Том и Френсис. Шум выстрелов разбудил их, и они были очень заинтересованы тем, что происходило внизу. Анна еще спала, как сказал Френсис. Мерриот вкратце сообщил им, в чем дело, чтобы они потом могли рассказать все Анне, когда та проснется, и затем пошел опять вниз к Киту.

Время шло, в доме и вне его все было тихо. Румней не подавал никаких признаков жизни. Мерриот уже начал поговаривать о том, не ушли ли разбойники, испугавшись того, что лишились четырех человек, но Кит все время стоял на своем, повторяя: «Румней – хитрый негодяй!»

Гель обошел весь дом, никто из людей, расставленных повсюду у дверей и окон, не видел Румнея и его шайку, из окон никого не было видно. Всадник, стороживший у ворот, тоже исчез. Но, как Боттль и говорил, это еще вовсе не свидетельствовало о том, что Румней действительно исчез: он прекрасно мог скрыться в постройках, расположенных вокруг дома.

В то время как Гель сидел и беседовал с Боттлем, вдруг послышались поспешные шаги. Оливер быстро сбежал вниз по лестнице и сообщил, запыхавшись:

– Антоний подъезжает к дому.

– Следуй за нами! – крикнул ему Гель, быстро отправляясь с Китом к маленькой двери, в которую должен был войти Антоний. – Скорей отворяйте дверь и становитесь все с пистолетами наготове, чтобы не пропустить никого, кроме Антония! – приказал Гель своим людям.

Гатч открыл дверь, а Мерриот и Кит с пистолетами в руках встали на самом пороге, за ними поместился Оливер Бунч, дрожа всем телом, но тоже с пистолетом наготове.

По темным аллеям парка быстро несся Антоний на лошади, ветер развевал его плащ, на левом плече его висел мешок, в котором он, очевидно, вез провизию, в правой руке он держал обнаженный меч. По его посадке и по всей позе его было видно, что он подозревает присутствие врагов и приготовился к встрече с ними.

Мерриот посмотрел в ту сторону, куда глядел Антоний, и сообразил, что разбойники спрятались за выступом стены. Предположение его подтвердилось, так как в ту же минуту оттуда выскочили человек девять, и все они бросились к Антонию, чтобы перехватить его. Гель сразу признал в них людей Румнея, но самого предводителя среди них на этот раз он не заметил. Антоний пришпорил лошадь и бросился вскачь.

Первый из разбойников выстрелил, лошадь Антония дрогнула, упала и осталась лежать неподвижно на земле. Антоний успел вовремя высвободить ногу из стремени, так что лошадь не придавила его своей тяжестью, но он тотчас же был окружен разбойниками.

Мерриот и Кит выстрелили, недолго думая, в эту кучу людей, а затем, обнажив мечи, бросились на выручку к Антонию. Два разбойника остались лежать на месте, другие два свалились также от внезапного падения первых, остальные быстро обернулись назад, так как боялись, что Гель и Боттль нападут на них с тылу. Это дало время Антонию подняться на ноги. Пока его спасители занялись разбойниками, Антоний бросился вперед к двери, чтобы спасти скорее свою провизию, но тут на него напали опять другие неприятели, однако на выручку ему теперь поспешил Джон Гатч, оставив Оливера сторожить у дверей.

Два разбойника, увидев, что дверь оберегается теперь недостаточно тщательно, быстро направились к ней; дрожащий от страха Оливер выстрелил в одного из них в упор, а в другого направил было свой меч, но в ту же минуту меч этот был вырван из его рук; он увидел сверкнувшее перед ним лезвие шпаги и, не зная, мертв он или жив, свалился на землю. Тогда второй разбойник быстро перескочил через него, его примеру последовал еще один, и оба скрылись в дверях.

Кит Боттль сразил первого попавшегося ему разбойника и уже принялся за следующего, Мерриот же все еще не мог справиться с первым напавшим на него, так как это был сильный, здоровенный мужчина с большой черной бородой. Гель, однако, уже начинал одерживать победу над ним, как вдруг услышал вдали заглушённый женский крик и сразу же понял, что это кричит Анна.

Он сейчас же бросил своего противника и кинулся к открытой двери. По дороге ему встретился один из вошедших уже было разбойников; он оттолкнул его с силой в сторону и точно так же обошелся и со вторым, успевшим уже проникнуть за дверь. И тут Гель снова услышал крики Анны, как бы звавшей к себе на помощь. Не помня себя от ужаса, он бросился вверх по лестнице, пробежал целый ряд комнат и наконец очутился в ее комнате.

В середине комнаты лежал один из разбойников, по-видимому, убитый наповал, рядом с ним валялись Френсис и Том Коббль, оба раненные; в открытое окно виднелась лестница, приставленная, очевидно, снаружи; на ней стоял человек и, по-видимому, ждал, когда Румней справится со своим делом, заключавшимся в том, что он связывал Анне руки веревкой.

Эта лестница объясняла все. Румней с несколькими из своих людей, воспользовавшись суматохой во дворе, успел приставить ее к окну и влез в него раньше, чем Френсис и Том успели заметить его.

Знал ли Румней о том, что это была как раз комната Анны, – неизвестно. Теперь не время было спрашивать. Гель как сумасшедший бросился на своего врага, обнажив свою шпагу, с которой капала еще кровь, пролитая им внизу, во дворе.

При виде его в глазах Анны засветилась радость, и с лица ее исчез ужас, написанный на нем. Но раньше чем Гель успел броситься на своего противника, тот повернулся так, что оказался за Анной, она как бы защищала его своим телом. Разбойник, не теряя времени и поддерживая Анну, как перышко, направился с ней к лестнице и готовился уже ступить на нее, однако Гель бросился за ним.

Человек, стоявший настороже на лестнице, вскочил вдруг в комнату и кинулся неожиданно на Геля, так что сразу повалил его и хотел было его обезоружить. Гель с отчаянием взглянул на Анну, она ответила ему беспомощным взглядом, а Румней в это время уже влез на лестницу и готовился спуститься по ней.

– Боже мой, все потеряно! – крикнул Гель в отчаянии.

Но в эту минуту снизу послышался вдруг резкий, отрывистый свист. Румней остановился как вкопанный и заметно побледнел.

Гель воспользовался минутой, когда навалившийся на него человек тоже приподнялся, как бы прислушиваясь к свисту, и быстро вскочил на ноги. Свист повторился на этот раз уже значительно ближе. Румней больше не колебался, он с подавленным проклятием выпустил из рук Анну и в одну минуту спустился вниз по лестнице. Разбойник, державший только что перед тем Геля, тоже бросился к окну и исчез в нем, и таким образом в комнате вдруг не оказалось никого, кроме Анны и Геля. Мерриот первым долгом, конечно, разрезал веревки, связывавшие руки Анны. Отстранив его, она повалилась на свою постель и осталась лежать там почти без чувств от перенесенного страха.

Гель выглянул в окно и увидел, как Румней и его люди поспешно скрывались за углом здания. Что, собственно, вызвало это бегство?

Мерриот хотел было расспросить Анну, но она только отрицательно покачала головой, как бы давая этим понять, что просит оставить ее в покое. Потом он осмотрел раны Тома и Френсиса, раны были очень болезненные, но, по-видимому, не серьезные. Тогда Гель занялся разбойником, лежавшим на полу. Сначала он принял его за мертвого, но теперь тот пришел в себя и слабо стонал. Гель нагнулся к нему и спросил его, почему Румней влез именно в это окно, а не в другое, и получил в ответ объяснение, что, когда они в первый раз подъезжали к дому, Анна стояла у этого окна и они видели ее.

По-видимому, это обстоятельство было новостью как для Тома, так и для Френсиса, так как они в то время крепко спали, но тот факт, что Анна могла стоять у окна, после того как она притворялась перед тем совсем умирающей, невольно опять возбудил в нем подозрения. Вернувшись вслед за тем вниз, Гель был очень удивлен, встретив там Боттля, с лица которого обильно струился пот.

– В чем дело? – воскликнул Гель. – Где же разбойники?

– Все они скрылись в мгновение ока, услышав чей-то свист на большой дороге.

– А Антоний?

– Он и все остальные наши люди уже в доме, они опять баррикадируют дверь, есть несколько раненых между ними, но убитых, слава богу, нет.

– Но почему это разбойники обратились вдруг в бегство?

– По-видимому, на большой дороге у них оставлен был караульный, и тот дал им знать свистом, что приближается какая-то опасность. Пойдемте посмотрим, что там делается.

Оба они поднялись опять на вышку и оттуда посмотрели на дорогу. Прямо против дома у ворот стояла группа всадников и внимательно разглядывала фасад их дома. Некоторые из них были в панцирях и шлемах. Вдруг один из них повернул лошадь к дому, все остальные последовали его примеру.

– Теперь все ясно, – сказал Кит, – по-видимому, разбойники испугались этих людей и поэтому обратились в бегство.

– Но кто же этот человек, который едет впереди? – спросил Гель, хотя предугадывал заранее, какой он получит ответ.

– Это – Роджер Барнет, – угрюмо ответил Кит.

Глава XX. Роджер Барнет отдыхает и курит трубочку

Аллея, по которой теперь ехали всадники, оканчивалась как раз под окнами той комнаты, где находилась Анна. Гель вдруг вспомнил о лестнице, все еще оставленной там у окна, и, крикнув Киту: «Беги скорее, иначе они влезут наверх, как Румней!» – бросился туда.

Когда они вбежали в комнату, он тотчас подошел к окну, и они вместе с Китом приступили к нелегкому делу, намереваясь втянуть лестницу в комнату, но это оказалось чрезвычайно трудно, так она была длинна и тяжела. Сначала ее пришлось втянуть до половины, так что она упиралась в потолок, потом повернуть ее горизонтально и продолжать втаскивать так, чтобы конец ее прошел в другую комнату. Боттль стоял у окна и втягивал лестницу, а Гель направлял ее дальше. В эту минуту всадники подъехали совсем близко, так что Барнет увидел Боттля, стоявшего у окна; последний не выдержал и крикнул ему:

– Что, узнаешь меня, дружище?

Мерриот стоял немного поодаль, прислушиваясь к тому, что будут говорить теперь снизу.

– Я так и думал, что это ты, в ту ночь, когда сэр Валентин скрылся из Флитвуда, – послышался голос Барнета. – Я в этом убедился окончательно, когда слышал потом в гостиницах повсюду, что с ним едет краснорожий негодяй, который пьет как буйвол и не соблюдает постов.

– Я надеюсь, что еще долго буду есть мясо в постные дни, когда тебя уже съедят черви, – ответил ему Кит.

– Теперь придется тебе долго поститься – всю дорогу, пока я буду везти тебя в Лондон, – сказал Барнет. – Гудсон, возьми десять человек, пять поставишь позади дома, а пять – севернее их. Послушай, Боттль, передай сэру Валентину, что я желаю говорить с ним от имени королевы.

– А что, если сэра Валентина уже нет здесь?

– Твое присутствие свидетельствует о том, что он здесь.

– Я также свидетельствую о том, что он здесь! – крикнул вдруг чей-то голос позади Боттля, и к окну подбежала Анна, которая быстро соскочила с постели. – Он здесь и находится как раз в этой комнате. Он держит меня здесь в плену.

– Прекрасно, мы сами скоро возьмем его в плен, – ответил Барнет.

Говоря это, он отъехал дальше, отдавая приказания своим людям. Кит повернулся и смотрел на Мерриота, но тот видел только одну Анну; ее энергия, быстрота, с которой она вскочила с постели, свидетельствовали о том, что она совершенно здорова и только представлялась раньше больной.

– Вы прекрасная актриса, – сказал он скорбно, но без всякой горечи.

– Я имела полное право пускать в ход какую угодно хитрость, после того как я объявила вас своим врагом.

– Совершенно верно, – сказал Гель спокойно.

Ему не хотелось говорить ей, что его огорчило не то, что она представилась больной, а то, что она отвечала так искренно на его ласки; к чему было такое притворство, ведь этого вовсе не требовалось? Ему хотелось высказать ей многое, но теперь не время было разговаривать. Кит стоял и ждал его приказаний, раненый разбойник тоже не спускал с него глаз. Он должен был забыть на время свои личные чувства и заботиться о безопасности своей и других.

– За этой дамой надо следить, – сказал он холодно. – Кит, ты останешься здесь, пока я не пришлю Антония. Смотри, чтобы она не помогла каким-нибудь образом забраться Барнету и его людям в окно. Нет, сударыня, Кит не стеснит вас, он может оставаться в другой комнате и оттуда наблюдать за вами в открытую дверь. Но помни, Кит, если ты увидишь, что эта дама подходит к окну и делает знаки нашим врагам, ты имеешь полное право принять какие угодно меры, чтобы помешать ей делать это. Итак, сударыня, я вас предупредил об этом.

И, вежливо поклонившись, он вышел из комнаты. Боттль уселся на другой конец лестницы и не спускал глаз со своей пленницы.

Внизу Гель нашел Антония, стоявшего у главных дверей и равнодушно прислушивавшегося к тому, как стучал в нее Роджер Барнет, именем королевы приказывая открыть эти двери. Гель тотчас отправил его наверх сменить Кита Боттля, затем разыскал Оливера, к своему удивлению убедившегося в том, что он не умер, и велел ему идти также наверх, отнести раненому разбойнику воды и хорошенько перевязать его раны, а также раны Френсиса и Тома.

Затем Гель обошел весь дом. Оказалось, что все люди, расставленные им у окон и дверей, – на своих местах, все они передавали ему, что хотя в двери разбойники и ломились, но нигде им не удалось открыть их.

Вернувшись в большую комнату внизу, Гель встретился с Китом; тот объявил ему, что Барнет велел своим всадникам спешиться и отвести лошадей подальше. Он расставил везде караульных, а сам уселся на край фонтана; по-видимому, у него болит нога, так как он хромает.

– Как ты думаешь, что он теперь намерен делать? – спросил Мерриот, не рискуя выглянуть в окно, чтобы Барнет не увидел его лица.

– Время покажет. Он или атакует нас, или будет выжидать. Но вряд ли он пойдет в атаку.

– Почему нет?

– Он очень осторожен и терпелив. Ведь на дворе еще сохранились следы недавней схватки, и он прекрасно знает, что мы все вооружены. Барнет думает, что загнал зайца, а поймать его теперь легко. Кроме того, во время схватки легко можно ранить или убить человека, а Барнет желает доставить своего пленника живым в Лондон. Он, наверное, предпочтет выжидать и бездействовать пока.

– Почему ты это говоришь так уверенно?

– Потому, что он теперь сидит, набивает себе трубку и, кажется, готовится закурить ее. Если Роджер Барнет закурил трубку, значит, он приготовился сидеть и выжидать. Никто не в состоянии заставить его действовать, пока он не выкурит своей трубки.

– Если он подождет до завтрашней ночи, моя миссия, что касается спасения других, окончена. Шесть дней прошло с тех пор, как мы выехали из Вельвина, и потребуется не менее четырех при такой погоде, чтобы вернуться туда назад.

– А затем нам придется уже спасать собственные шкуры, не так ли? Дело в том, что, если Барнет убежден, что человек, которого он ищет, находится в этом доме, он не уйдет отсюда, пока человек этот не околеет с голоду. А если он узнает, что, несмотря на это, его настоящая жертва скрылась, он будет вымещать свою неудачу на человеке, обманувшем его, и тогда ждать от него пощады нечего. Уж все равно кого, но кого-нибудь он поведет отсюда на расправу в Лондон.

– Ну, в таком случае, послезавтра, – проговорил Мерриот, – мы будем вправе пустить в ход всю нашу хитрость и ловкость, чтобы избежать его козней.

– Много потребуется ловкости и хитрости, чтобы удрать от Барнета, после того как он уже настиг нас. Кроме того, ведь нашим плохо вооруженным людям не сравняться с его богатырями. Все они вооружены с головы до ног. Не думайте, что я боюсь смерти или что я трушу, – я говорю все это только потому, что считаю долгом предупредить обо всем.

– А что, если мы пристрелим Барнета из окна?

– Это бесполезно. Во-первых, мы вряд ли попадем в него, и к тому же, наверное, на нем панцирь, а тогда он совсем рассвирепеет и может поджечь дом. Во-вторых, если мы даже и убьем его, то его помощник Гудсон подожжет тогда наш дом. Ведь это не Румней, эти не струсят и не сбегут.

– Но, может быть, нам удастся уменьшить число его людей, подстреливая их по очереди из окна, а затем мы можем сделать вылазку и, если удастся, мы прорвемся через строй неприятеля.

– Нет, это не годится: вместо каждого убитого Барнет достанет двух живых из ближайшего селения. Ведь до сих пор он не прибегает к посторонней помощи только потому, что хочет, чтобы вся слава этой поимки принадлежала ему одному, но, если мы рассердим его, он не задумается призвать местные власти для исполнения приговора королевы.

– В таком случае мы ничего, значит, не можем сделать для своего спасения?

– Пока ничего, надо ждать, может, время покажет, как нам быть. Он будет сидеть и выжидать в полной уверенности, что голод заставит нас сдаться, или, по крайней мере, перессорит здесь всех, так что сами люди выдадут вас с головой. Но Барнет очень ошибается: мы запаслись провизией и выдержим еще долго.

– Хорошо, что Антоний принес… – начал было Гель, но в эту минуту вошел Оливер и сказал:

– Эта дама просит вас прислать ей что-нибудь поесть, она умирает от голода.

– Я тоже, да, думаю, и все остальные также, но где же провизия, которую принес Антоний?

– Я знаю, что провизия эта похищена разбойниками, – сказал Оливер. – Я видел, как они отобрали ее у Антония, когда он упал, а потом они увезли ее с собой.

В комнате воцарилось мертвое молчание. Гель и Кит Боттль старались не смотреть друг на друга; наконец Гель первый оправился.

– Скажи этой даме, – обратился он к Оливеру, – что ей придется немного поголодать, так как в данную минуту у нас ничего нет у самих; потом я постараюсь достать для нее что-нибудь у нашего неприятеля.

– Но в таком случае ведь Барнет сразу узнает, как обстоят наши дела, – сказал Кит Боттль, когда Оливер ушел.

– Что же делать? Мы, во всяком случае, можем выдержать два дня без еды. А после этого Барнет только убедится в том, что ему не придется долго курить свою трубочку, вот и все.

Глава XXI. Роджер Барнет продолжает курить свою трубку

День медленно проходил своим чередом, снег перестал падать, но небо было пасмурно, и все кругом носило какой-то грустный серый отпечаток. В большом пустом доме все было тихо, и только по временам слышен был треск полов, раздававшийся громко, как ружейный выстрел.

Мерриот, обойдя опять всех своих людей, сообщил им о потере провизии. Одни уже знали об этом, другие молча и без жалоб выслушали это известие. К счастью, запас воды был настолько велик, что нечего было опасаться, что придется еще томиться и от жажды.

Когда наконец Мерриот пришел в комнату, смежную с комнатой Анны, он застал там Оливера, перевязывавшего раны Тому, Френсису и разбойнику. Антоний, усевшись на конец лестницы, распевал свои псалмы. Анна казалась спящей или на самом деле спала. Когда Мерриот постучал к ней, чтобы извиниться перед ней за то, что она сидит без пищи, она ничего не ответила, и в комнате ее продолжало царить глубокое молчание.

Тогда он послал Кита Боттля, чтобы он через окно переговорил с Барнетом и попросил того прислать Анне чего-нибудь поесть, так как она ведь, в конце концов, была его союзницей и трудилась в его же пользу.

Кит вступил в переговоры, осторожно спрятавшись за выступ окна, чтобы не подвергать себя лишней опасности.

Но Роджер Барнет, продолжавший все еще курить свою трубку, не прикасался к своим пистолетам, а также не отдавал никаких приказаний по этому поводу своим подчиненным. Он с видимым удовольствием выслушал весть, что у осажденных нет провианта, и выразил подозрение, что Кит нарочно прикрывается именем Анны, чтобы получить пищу для себя и своих товарищей; и поэтому, если сэр Валентин действительно хочет, чтобы Анна была сыта, он должен выпустить ее на свободу. Он, со своей стороны, даст ей провожатых, которые могут сопутствовать ей до какой-нибудь ближайшей деревни.

Но Мерриот боялся рискнуть и выпустить Анну раньше времени, чтобы она не стала описывать его наружность Барнету, и поэтому он велел Киту сказать, что Анна очень больна и не может выйти из дома. На это Роджер спокойно ответил, что в таком случае ей придется немного попоститься, помочь он не может.

Вне себя от ярости Гель поручил Киту передать Барнету, что Анна ведь попала в подобное неприятное положение только потому, что хотела помочь ему. Роджер на это ответил, что вовсе не просил ее помощи.

Тогда Кит по наущению Геля сообщил ему, что если бы не Анна, то не видать бы ему никогда сэра Валентина. Роджер ответил, что доказательств у него никаких нет, и мало ли что Кит может рассказывать, да, в сущности говоря, это ему глубоко безразлично. Он не отвечает за неприятности, которым подвергается Анна, хотя бы она и оказала ему помощь. Во всяком случае, он не намерен доставлять в дом пищу, разве только ему самому или кому-нибудь из его людей позволят принести ее лично.

– Когда ваши люди не выдержат голода, пусть они отворят нам дверь, а до тех пор прошу меня не беспокоить, – сказал он, продолжая курить свою трубку.

– Ах ты, проклятый негодяй! – крикнул ему Кит в ярости. – Нам и в голову не придет открывать тебе двери!

И долго еще он изощрялся в ругательствах по адресу своего бывшего друга, а тот сидел невозмутимо на своем месте и как будто не слышал ничего. Наконец, когда ему очень надоела вся эта сцена, он, как бы играя, взял в руки пистолет, и Кит тогда счел за более благоразумное скрыться.

– Делать нечего, – сказал он Мерриоту, – ей придется голодать со всеми остальными, если вы не освободите ее.

– Это я могу сделать только послезавтра утром, – ответил Гель с невольным вздохом.

Затем он пошел опять наверх и сообщил Френсису о результате своих переговоров, чтобы тот рассказал обо всем своей госпоже, если она будет спрашивать его о чем-нибудь. Но пока она делала вид, что спит, или, может быть, действительно крепко спала.

Мерриот разделил всех своих людей на две партии: первую он отдал под начальство Кита, вторую взял себе; обе они должны были караулить по очереди. Свободные от караула люди тотчас же отправились утолить свою жажду, а затем легли спать. Гель последовал их примеру.

Вечером Кит разбудил его, чтобы он со своими людьми встал на караул в первую половину ночи.

– А Барнет все еще внизу у фонтана? – спросил он Кита.

– Нет, он оставил вместо себя Гудсона и, кроме того, разделил своих людей тоже на партии. Они поместили везде зажженные факелы, так что каждая пядь земли вокруг дома освещена, а люди расставлены за этими факелами, отсюда их не видно, и только изредка то там, то здесь блеснет оружие. Если бы мы вздумали выйти из дома, они немедленно пристрелили бы нас как собак.

Мерриот отправился на караул в каком-то отупении, на него напала глубокая апатия. С тех пор как он убедился в обмане со стороны Анны, он потерял всякий интерес к жизни и думал только о том, как бы исполнить миссию, взятую на себя, а остальное ему было глубоко безразлично; исполнить данное слово – вот все, к чему он мог теперь стремиться.

Во вторую половину ночи Мерриот опять дремал, а Боттль караулил. Рано утром Роджер Барнет опять сидел на краю фонтана и курил свою неизменную трубку. Но, насколько Кит мог заметить, в движениях его проглядывало как бы нетерпение, по-видимому, он страдал от своей раны, заставлявшей его хромать.

И действительно, нога его сильно болела, но он стоически переносил боль, и только Боттль, хорошо знавший его, мог подметить его страдания.

– Я боюсь, что Роджер, пожалуй, вздумает ускорить ход дела, – сказал Кит, обращаясь к Гелю, – у него не хватит табаку.

– Дай бог, чтобы его хватило до завтрашнего дня, – ответил Мерриот.

В этот день (был понедельник) небо было ясно и солнце ярко светило, несмотря на холод. Мерриот караулил опять до полудня. Когда Кит сменил его, прежде чем отправиться опять спать, он пошел посмотреть на Анну, так как чувствовал, что, несмотря ни на что он должен все же заботиться о ней как о своей пленнице.

Когда он постучал в дверь и спросил ее, не надо ли ей чего-нибудь, она ответила, что просит об одном – оставить ее в покое. Если ей придется умереть с голоду, она предпочитает умереть без свидетелей.

Он объявил ей, что завтра же она будет свободна и Роджер Барнет берется проводить ее до ближайшей деревни; под его защитой она может быть спокойна. Она выслушала его молча. Гель постоял еще у дверей и ушел.

Когда его разбудили вечером, чтобы он опять стал на караул, он узнал от Кита, что весь день прошел спокойно. Роджер Барнет, по-видимому, страдал все сильнее, но крепился и ничем пока не проявлял решения переменить свою тактику. Все люди в доме были очень голодны, они уже больше не подшучивали над вынужденным постом, а переносили голод молча. Гель на собственном желудке и по собственной слабости мог прекрасно судить о том, как они должны себя чувствовать после двухдневного поста.

В эту ночь со стороны осаждающих были приняты опять те же меры предосторожности, и повсюду были зажжены факелы.

Наконец, когда уже стемнело и Мерриот проходил по большой комнате, Кит остановил его и сказал:

– Мне кажется, теперь уже восемь часов, если не позже?

– Да, кажется, что так…

– В таком случае прошло уже ровно шесть суток, как мы уехали из дома сэра Валентина.

– Да, как раз шесть дней.

– Значит, наша миссия окончена?

– Да, окончена, Кит, и благодаря только тебе и Антонию, благодаря вашей преданности, вашему усердию и выносливости.

– Но ведь и ты, Гель, выказал не менее нас те же качества.

И, говоря это, старый солдат повернулся на другой бок и снова заснул, а Гель продолжал задумчиво смотреть в огонь.

Они говорили между собою шепотом, и хотя не выказали особенной радости по поводу того, что миссия их кончена, но в сердцах их чувствовалась бесконечная радость оттого, что благодаря им спасен такой человек, как сэр Валентин, и что теперь они могут спокойно ждать, как сложатся обстоятельства, без мучительной заботы о нем.

В полночь смененный Китом, Мерриот заснул тяжелым, тревожным сном; ему снились разные вкусные вещи, и казалось, что он пьет лучшие, изысканные вина. Он проснулся от пустоты в желудке и узнал от Кита, что Барнет опять во дворе, но на этот раз, несмотря на боль в ноге, не сидит, а расхаживает взад и вперед по двору.

– Мне кажется, что Роджер Барнет скоро перейдет к более активной деятельности, – сказал Кит, наблюдая в окно за своим бывшим приятелем. – Ему, очевидно, надоело выжидать, тем более что нога, вероятно, не дает ему покоя.

– В таком случае нам, значит, скоро предстоит борьба не на жизнь, а на смерть.

– Да, конечно, лучше такая борьба, чем эта медленная смерть. Пост – пренеприятная вещь. Люди внизу начали уже жевать дрова и свои кожаные пояса.

– Жаловались они на голод? – спросил Гель.

– Ни один из них. Это – всё молодцы как на подбор. Они готовы умереть с тобой или за тебя, но не выдадут.

Мерриот посмотрел на Кита и убедился в том, что тот испытывает те же чувства. Он знал также, как вынослив, как терпелив и нетребователен Антоний.

– Молодцы ребята, – прошептал Гель и тут же принял решение спасти их всех.

– Как ты думаешь, Роджер Барнет сдержит данное слово? – спросил он.

– Да, если ему не слишком много придется терять при этом.

– Если я ему предложу сдаться, с тем чтобы он отпустил на свободу всех моих людей, как ты думаешь, исполнит он свое обещание или нет?

– Ради бога, Гель, не предлагай ему этого.

– Я сам этого и не сделаю. Мы будем переговариваться с ним через тебя. Я покажусь ему не раньше, чем все будет уже сделано. И ты не должен называть меня сэром Валентином, а должен говорить обо мне как о господине, которому ты служишь. Таким образом, когда Барнет убедится в том, что я не сэр Флитвуд, он все же должен будет сдержать данное слово.

– Никогда старый вояка Кит Боттль не согласится купить свою жизнь ценою твоей, Гель.

– Ты сделаешь, как я хочу. Какая польза, если погибнут мои люди, ведь они все равно не спасут меня? Вы лишите меня тогда единственного утешения, что я спас преданных мне людей. И я должен буду сожалеть об этом до самой смерти. Неужели вы не захотите доставить мне этого утешения? Неужели вы не исполните моей просьбы? Ты исполнишь мое желание, старый дружище, иначе я сейчас же пойду к Барнету и выдам себя, так как все равно спасти вас я не могу.

– Если это твое искреннее желание, Гель, я, конечно, исполню его, но я имею право идти в плен вместе с тобою. Пусть спасаются другие, а я желаю разделить твою участь, какова бы она ни была.

– Ты говоришь глупости, Кит. Если ты будешь на свободе, ты можешь оказать мне еще, пожалуй, услугу. Подумай, как далек путь до Лондона! Если я буду вполне во власти этого человека и не выкажу ни малейшего желания уйти от него, он, наверное, со временем значительно ослабит надзор за мной, а если ты все время будешь ехать за мной, может быть, тебе и удастся выручить меня каким-нибудь образом. Сначала я должен спасти тебя и других молодцов, а потом уже вы можете спасать меня.

Гель сказал все это в надежде заставить Кита исполнить его желание, хотя на самом деле вовсе не стремился к тому, чтобы спастись самому.

Кит задумчиво выслушал его, потом сказал:

– А ведь в этом есть доля правды. Но мы теряем напрасно время в пустых разговорах. Теперь, когда Барнет уже уверен, что мы не уйдем от него, вряд ли он согласится на какие-либо условия с нашей стороны.

– Но ведь он очень много выиграет от подобного соглашения: во-первых, ему не придется терять времени, не придется терять людей в схватке, он возьмет меня живым, и, кроме того, легче доставить в Лондон одного пленника, чем многих. Он будет рад отделаться от других.

– Да, это все верно, но вряд ли он согласится на переговоры со своим пленником.

Мерриот подумал немного, потом сказал:

– Пусть он не знает, что это предложение исходит от меня. Пусть он думает, что мои люди предали меня, тогда он скорее согласится на переговоры. Если мои люди предложат ему выдать меня, для него это будет удобный случай отпустить их на свободу, как бы в благодарность за то, что они выдали своего господина.

– Да, это верно. Роджер вряд ли войдет в соглашение со своим бывшим приятелем, но охотно согласится вести переговоры с теми, кто изменяет своему господину. Приятно будет провести его хоть таким образом.

– В таком случае пора приступить к делу, пойди поговори с ним с вышки, но как будто тайком от меня.

– Мне противно даже разыгрывать роль изменника, но ради тебя, Гель, я готов даже на эту унизительную роль.

И с этими словами Кит поднялся на вышку, оставив Мерриота одного у камина.

Кит жестами и таинственными знаками дал понять своему бывшему товарищу, что желает говорить с ним по секрету, и так как Барнет был хорошо вооружен и не отличался трусостью, то он, нисколько не медля, подошел к окну. С самым таинственным видом, шепотом Кит спросил его, что будет с ним и его товарищами, если господин их попадет в руки Барнета. Последний ответил, что немедленно же велит повесить их всех. Тогда Кит вступил в переговоры с ним относительно выдачи своего господина.

Переговоры длились очень долго, так как Боттлю пришлось пустить в ход все свое красноречие, чтобы убедить Барнета, что ему выгодно отпустить на волю ни в чем не повинных людей и благодаря этому без всякого боя овладеть человеком, за которым он уже так давно охотится. Барнет в душе не мог не согласиться со справедливостью слов своего собеседника, но ему долго не хотелось выпустить из рук самого Боттля, которого он охотно увидел бы на виселице.

Наконец было решено с обеих сторон, что не позже чем через час Кит Боттль и его соучастники выведут своего господина со связанными руками в главную дверь.

Когда Мерриот узнал результаты переговоров, он созвал всех людей, за исключением Кита, которому был поручен надзор за Анной, и объявил им, в чем дело. Они с удивлением посмотрели на него, а потом друг на друга, как бы не доверяя своим ушам, а Антоний проворчал вслух:

– Я не могу сказать, чтобы эта сделка была мне по душе.

– Отправляйся, Антоний, к дверям комнаты леди Анны и посторожи ее, а Кита пошли сюда, чтобы он мог связать мне руки и выдать меня неприятелю. А затем приведи сюда свою пленницу, чтобы и она могла очутиться на свободе, как и вы все. Я не думаю, чтобы она стала мешкать, когда ты объявишь ей, что она свободна.

Затем он разделил все свои деньги между людьми, чтобы они не нуждались после его сдачи, попросил всех здоровых позаботиться о раненых и, наконец, приказал открыть главные двери. Перед тем Гель, однако, отдал еще последние деньги Киту; у Антония, как известно, был свой запас денег.

Когда Анна спустилась вниз, бледная и похудевшая, но все же прекрасная, несмотря на продолжительный пост, Гель стоял уже связанный, и позади него виднелись мрачные и серьезные лица его людей и Кита. Она видела, что руки Геля за его спиной, но связаны ли они или нет, она не могла сразу разглядеть и поэтому молча вопросительно взглянула на Антония, как бы спрашивая у него объяснения этой странной сцены.

Кит Боттль приказал отворить двери и жестом пригласил Анну выйти первой. Она послушалась его, не переставая удивляться. Френсис, голова которого была еще завязана, последовал за ней. Антоний встал с другой стороны Геля.

По ту сторону двери, во дворе, стоял Барнет со своими людьми. Он посмотрел на Анну, но без особенного интереса, и посторонился, чтобы дать ей пройти. Она прошла, но потом остановилась и оглянулась назад, чтобы видеть, что теперь будет происходить.

Из дверей вдруг вышел Гель со связанными руками; с обеих сторон его шли Кит Боттль и Антоний.

– Вот ваш пленник, – угрюмо сказал Боттль, и он подвел Геля к Варнету, не выпуская, однако, его плеча.

Барнет, в правой руке сжимая какой-то документ, сделал шаг вперед и подошел к Гелю? но только он поравнялся с ним, как на лице его вдруг выразилось глубокое изумление и смущение. Окружавшие его люди вытягивали шею, чтобы лучше видеть человека, за которым они гнались так долго.

– Послушайте, – сказал Барнет, – но ведь это не тот, кого мне надо!

Анна превратилась вся в слух.

– Это – тот господин, под начальством которого мы служили в продолжение этих шести дней, – спокойно заметил Кит Боттль.

– Ах ты, боже мой! – воскликнул Барнет. – Меня обманули, мне расставили ловушку, и я попался в нее, а в это время настоящий сэр Флитвуд думает скрыться, но это ничего. Оцепите дом со всех сторон и обыщите все углы. Старая лисица не уйдет от нас.

Люди молча и беспрекословно исполнили приказание Барнета, и только четыре человека остались около Геля.

– Клянусь тебе, Барнет, что ты ошибаешься, – сказал Кит Боттль. – Мы следовали за этим господином от самого Флитвуда, и, кроме него, в доме никого больше нет.

– Да, он говорит правду, – сказала вдруг Анна, выступая вперед. – Я могу подтвердить это, так как целых шесть дней находилась в обществе этого господина и ни на одну минуту не выпускала его из виду.

– Я не отрицаю того, что вы находились в его обществе, сударыня, но если вы принимаете его за сэра Флитвуда, то вы жестоко ошибаетесь; вероятно, вы того никогда не видали в глаза.

– Но ведь, не правда ли, я похож на него? – сказал вдруг Гель, принимая опять позу сэра Валентина и делаясь вдруг очень похожим на него.

– Но в таком случае ведь все потеряно! – воскликнул Барнет. – Значит, борода, которую он сбрил себе тогда в гостинице, была фальшивая?

– Я могу сказать только одно, – вмешался вдруг один из людей Барнета, – я знаю, кто этот господин. Я видел его в театре в Лондоне. Это – один из придворных актеров. Я готов поклясться в этом, но только я забыл его имя.

– Это Мерриот? – спросил Барнет, который вдруг вспомнил, что ему рассказывали про происшествие в Клоуне.

– Да, это Мерриот. Я не раз приносил ему пиво, когда служил в театре рабочим.

– В таком случае он сыграл свою последнюю роль, клянусь в этом своею честью. Я научу его, как морочить людей фальшивыми бородами! Если вы достигли своей цели и дали возможность сэру Валентину бежать за границу, можете быть уверены, что будете повешены вместо него. Я арестую вас именем королевы. Теперь мы тронемся в обратный путь, в Лондон. Только знайте, что вы поедете связанным по рукам и по ногам. Сударыня, это я вам отчасти обязан всем, так как вы уверяли меня, что это сэр Валентин повстречался вам тогда по дороге. Вы все время преследовали постороннее лицо и дали возможность Флитвуду спастись.

Но слова его не произвели никакого впечатления. Анна стояла молча, как статуя. Она вспомнила все, что произошло за это время, она вспомнила, что этот человек любит ее, что он сделался теперь пленником только благодаря ей и что хотя, собственно, она только хотела представиться больной и возбудить его жалость, но на самом деле…

Дальше она не могла думать, она стояла бессильная и безмолвная, опираясь на руку своего пажа и чувствуя, что сердце ее почти перестало биться.

Глава XXII. Речь без слов

10 марта, ровно в полдень, в город Скиптон въезжала с севера группа всадников, предводительствуемая коротконогим, толстым человеком с черной бородой; в группе этой заметно бросался в глаза бледный молодой человек с усталым и измученным лицом; руки его были связаны на спине, а ноги связаны под брюхом лошади.

Когда они остановились все у гостиницы, пленнику развязали ноги, и бородатый человек отвел его, со все еще связанными руками, в одну из верхних комнат. Здесь оставили четырех человек сторожить его и принесли ему поесть, но рук не развязывали, так что один из сторожей кормил его прямо из рук. Ему разрешено было потом спать на постели, но с тем чтобы руки все же оставались связанными.

Пять минут спустя после появления этой группы всадников с севера появилась другая группа, но гораздо менее многочисленная. Центральной фигурой ее являлась молодая красивая женщина с усталым и печальным лицом, погруженная в тяжелое раздумье. Рядом с ней ехал тоже молодой паж с перевязанной головой, а позади медленно двигались старик с воинственным лицом и другой старик, худощавый и сумрачный. Когда они узнали, что в гостинице уже нет свободных мест, они отправились в другую, поменьше, но близко отстоявшую от первой.

Во время путешествия обе эти группы нередко ехали так близко одна от другой, что не теряли друг друга из виду. В глазах Барнета присутствие их не возбуждало никакого подозрения, ему было очевидно, что Анна наняла себе в спутники и защитники Кита Боттля и Антония, так как она ненавидела Мерриота, а последние двое только что изменили ему и выдали его врагу. Барнет предложил было ей поехать в Лондон под его защитой, но она отказалась от этого и молча наблюдала вместе с Антонием и Китом, как двинулась в путь первая партия, во главе со своим пленником. Затем она, по-видимому, вошла в соглашение с оставшимися около нее бывшими слугами Геля.

Мерриот, со своей стороны, предполагал, что Антоний и Кит Боттль нарочно предложили ей свои услуги, чтобы отвести от себя всякое подозрение в том, что они остались верны своему господину, так как всем хорошо была известна ненависть Анны к нему. Они же надеялись таким образом не терять его из виду и следовать за ним до самого Лондона. Он знал, что денег у нее не было, и поэтому догадался, что, вероятно, она заняла их на время у Антония. В этом отношении он был действительно прав, но зато что касается состоявшегося между Анной и этими двумя людьми соглашения, он, конечно, не мог ничего знать.

Он радовался только тому, что она едет под такой надежной защитой. Когда он услышал, что она отказалась от предложения Барнета проводить ее, он надеялся в душе, что Антоний и Кит Боттль из желания угодить ему будут так добры, что проводят ее, по крайней мере, до какого-нибудь богатого дворянского дома, где она могла бы заручиться деньгами и провожатыми.

Что касается разбойников, оказавших ему такую важную услугу, Гель совершенно верно заключил, что они предпочли устроиться каждый как мог, по собственному разумению. Деньги давали им возможность уехать куда-нибудь подальше, где бы Румней уже не мог настичь их.

Гель спал спокойно, но очень чутко, вернее он дремал, не просыпаясь. Рано утром ему принесли завтрак, он съел его с удовольствием, но только потому, что был голоден; тело его продолжало существовать по-прежнему, но душа как бы замерла: он почти не сознавал, что творится вокруг него, и все время был погружен в какую-то глубокую, безотрадную думу.

После завтрака опять тронулись в путь. Как только они выехали из города, Анна со своими провожатыми немедленно последовала за ними. «Простая ли то была случайность, или Кит Боттль нарочно устроил так», – невольно подумал при этом Гель.

Шел опять снег и залеплял глаза нашим путникам, что, конечно, не могло способствовать хорошему расположению духа Роджера Барнета.

Быстрая езда на лошади, тревоги и волнения последних дней не могли не отозваться на его здоровье, он чувствовал себя очень плохо, нога болела невыносимо.

В Галифаксе остановились обедать, опять повторилась та же процедура: Гелю развязали ноги, отвели в комнату и дали поесть; перед въездом в город он потерял из виду Анну и ее людей; вообще в продолжение всей дороги он очень редко оборачивался назад, чтобы поглядеть на нее.

После обеда Мерриот подошел к окну и совершенно нечаянно выглянул из него: ему видно было оттуда две улицы, которые перекрещивались между собою. На той улице, которая была дальше от него, он увидел лошадь, которую вел под уздцы юноша с повязанной головой. Не был ли это Френсис? «Странно, почему он водил оседланную лошадь так далеко от гостиницы?» – подумал Гель, но тотчас же забыл об этом, так как Барнет торопил всех садиться опять на коней.

Они проехали много миль от Галифакса, прежде чем Гель опять увидел Анну и трех ее провожатых. Сначала они ехали вдалеке, но потом заметно придвинулись ближе, что было вполне естественно, так как люди Барнета одним уже своим видом внушали всем страх и служили надежной защитой. В этот вечер обе группы остановились ночевать в Барнеслее, так как состояние дорог и нога Барнета не давали возможности двигаться дальше. Еще не совсем стемнело, когда Гель очутился в отдельной комнате со своими караульными; он тотчас сел опять у окна.

Прошло минуты три. Ожидая ужина, он бесцельно смотрел в окно и вдруг увидел, что вдали Антоний водит взад и вперед оседланную лошадь, как раз против гостиницы. Странно, что он в точности повторил маневр, проделанный утром Френсисом. Но подали ужин, и Гель опять забыл виденное им и поразившее его зрелище.

На следующее утро перед отъездом Гель увидел опять то же зрелище, с тою только разницею, что на этот раз лошадь водил Кит Боттль. Прошло несколько часов непрерывной езды. Гель не раз оборачивался назад и наконец опять увидел позади себя Анну и ее провожатых. Барнет ехал рядом с ним и держал повод его лошади. Половина людей ехала попарно впереди, половина также попарно позади них.

На повороте дороги он опять оглянулся назад и на этот раз встретился глазами с Анной: она, по-видимому, давно ловила этот момент. Всем своим лицом, всеми зависящими от нее средствами она, казалось, просила у него прощения, умоляла его простить ее и позволить ей служить ему. Но прежде чем он успел удостовериться, что не ошибся в том, что увидел, они выехали опять на ровную дорогу, и Анна скрылась из его глаз.

В продолжение еще нескольких часов он мучился неизвестностью и все спрашивал себя, не ошибся ли он, не придал ли ее взгляду значения, которого тот вовсе не имел. Он решил при первой же возможности опять посмотреть на нее, чтобы прочесть ответ в ее глазах.

Когда наконец случай этот представился, он успел только оглянуться назад и улыбнуться ей ласковой, всепрощающей улыбкой.

К его несказанной радости, она ответила такой же радостной и ласковой улыбкой.

Весь этот молчаливый разговор, столь важный для бедного пленника, прошел, конечно, совершенно незамеченным для его мучителей. Барнет вполне понимал, что ему было интересно знать, следуют ли за ним его предполагаемые предатели или нет, и поэтому он все оглядывался назад.

В Клоуне, где они остановились в той самой гостинице, где Анна давала показания против него, Гель опять подошел к окну и увидел Френсиса, который водил взад и вперед оседланную лошадь. Теперь он только понял, что это не простая случайность, а имеет какое-то отношение к нему и его освобождению.

В тот же день, обернувшись еще раз назад, он опять встретился взглядом с Анной, и она пальцем указала ему на лошадь Френсиса, как бы говоря: для вас всегда наготове лошадь, если только вы сумеете освободиться от своих тюремщиков.

Глава XXIII. Дорога в Лондон

Наконец-то Мерриот стал опять самим собою, и сразу к нему вернулось желание жить и быть свободным. Он решил употребить теперь все усилия, чтобы добиться этой свободы. Видимое сочувствие к нему со стороны Анны говорило ему о том, что она относится к нему более тепло, чем этого заслужил бы всякий посторонний человек, попавший ради нее в беду. Очевидно, она твердо решила спасти его, если не устанет следовать за ним и держать все время для него наготове лошадь.

Но откуда в ней явилось это сочувствие, этот интерес к нему? По-видимому, она не могла забыть его любовь, всю силу которой он выказал ей, оставшись ради нее в доме, откуда, он знал, уже не будет спасения.

Хоть бы ему только уйти от своих преследователей и добраться до нее, чтобы убедиться самому в ее чувстве к нему!

Но Роджер Барнет следил за ним все время, не спуская глаз. Он ехал с ним всегда рядом, сам провожал его в гостиницу и из нее, и бдительность его усиливалась по мере того, как ослабевали его физические силы.

В эту ночь они спали и ужинали в Ноттингаме. Барнет спал в той же комнате, где Гель, и часто последний просыпался от стонов несчастного. Утром у Барнета было такое лицо, что сразу было видно, что он не сомкнул глаз всю ночь. И только благодаря железной воле он пересилил себя и заставил приняться за свои обязанности.

Мерриот, как только встал утром, сейчас же бросился к окну и увидел, что лошадь, как всегда, ждет его; на этот раз ее водил взад и вперед Кит Боттль, а далеко от нее виднелась другая лошадь, на которой сидела Анна.

В эту минуту он дорого бы дал, чтобы находиться на свободе. Но позади стояли его мрачные сторожа, за которыми виднелась еще более мрачная фигура Барнета с красными от бессонницы глазами.

Ветер стих, небо было безоблачно, и стало значительно теплее, чем все эти дни. Но Барнет продвигался вперед очень медленно, так как боль в ноге давала себя чувствовать при каждом движении лошади. Он остановился обедать, когда не было еще одиннадцати часов и отъехали они не дальше Мельон-Мобрау.

Мерриот очень радовался тому, что путешествие их совершается медленно, но, как ни тихо продвигались они вперед, все же Лондон постепенно все приближался к ним, и теперь он был не дальше ста миль от них. Только сто миль, а между тем не было еще никакой надежды на то, что совершится чудо и ему удастся снова очутиться на свободе, чтобы воспользоваться блаженством, которое сулила ему любовь Анны. Жизнь приобрела для него снова цену, и весь мир казался прекрасен, так что мысль о переселении в другой мир ужасала его несказанно.

Когда они снова тронулись в путь, Мерриот заметил, что Барнет чувствует себя так худо, что, очевидно, энергия его стала уже ослабевать. Они ехали все время рядом, победитель, мучимый физическими страданиями, и побежденный, изнывающий от нравственных мук. В два часа они приехали в Окгем. Барнет приказал остановиться в первой попавшейся гостинице и объявил, что больше в этот день они уже не поедут дальше, так как страдания его невыносимы.

Затем он послал Гудсона вперед заготовить, как всегда, комнату для пленника, чтобы прямо с лошади свести его туда. Барнет не въезжал в ворота гостиницы, так как видел, что там очень много народу, и ждал, пока ему дадут ответ относительно комнаты. Он нарочно старался окружить Геля несколькими своими людьми, чтобы никто не заметил его связанных рук и ног; благодаря этому никто не обращал на них особенного внимания.

Гель, сидя спокойно на лошади, обдумывал все испытанное им за последнее время и вспомнил, что как раз в этот вечер истекало ровно десять дней с того дня, как он выехал из Флитвуда, а между тем до Вельвина оставалось еще целых семьдесят миль.

Но размышления его были прерваны появлением Гудсона, который сказал что-то шепотом на ухо Барнету; тот приказал въезжать всем во двор, и там уже помогли Гелю сойти с лошади, четверо человек повели его по черному ходу наверх, в приготовленную для него комнату. Очевидно, его не повели через главный ход, чтобы не возбуждать любопытства других гостей.

Гель первым долгом подошел к окну, чтобы посмотреть, не выходит ли оно на улицу, но, к своему ужасу, убедился в том, что оно выходит на большой четырехугольный двор гостиницы, с трех сторон ограниченный стенами самого здания; с четвертой стороны виднелась каменная стена с воротами; часть двора была скрыта от его взора крышей балкона, шедшего вдоль всего внутреннего фасада здания. Отсюда, конечно, он не мог видеть лошади, хотя бы ее и водили в ожидании его.

– Что вы там смотрите так пристально? – спросил подозрительно Барнет.

– Я смотрю и удивляюсь, что во дворе так много людей: вероятно, произошло что-нибудь особенное.

– Да, в этом дворе сегодня будет спектакль; двор должен заменить собой зрительный зал и сцену, так как городской театр закрыт по случаю пятницы.

– Спектакль? Но кто же собирается здесь играть?

– Придворные актеры, они совершают теперь свое турне. Они, кажется, играли в Лондоне, в театре «Глоб». Ведь и вы там играли, если не ошибаюсь.

Но Гель не отвечал на этот вопрос, так как был взволнован известием, что его друзья: Шекспир, Слай и другие – так близко от него, в то время как он воображал, что они где-нибудь далеко и он никогда больше не увидит их.

В эту минуту в толпе внизу раздался хорошо знакомый ему голос.

Глава XXIV. В старой пьесе новая сцена

Причина, по которой Мерриот не мог видеть лица, голос которого показался ему столь знакомым, и не мог также видеть небольшой сцены, сделанной во дворе, заключалась в том, что все это происходило под его окном и закрывалось от него балконом нижнего этажа.

Как Мерриот, так и Барнет так были заняты своими делами, что при входе в гостиницу не заметили расклеенные повсюду афиши, которые гласили, что пойдет «Битва при Алькасаре», пьеса Джорджа Пиля. Но дело в том, что, после того как была уже наклеена эта афиша, в гостиницу вдруг приехал молодой герцог Туррингтон со своей молоденькой женой. Они заняли целый этаж и привезли с собой множество слуг и багажа; когда молодая леди узнала, что будут играть «Битву при Алькасаре», она выразила сожаление по поводу того, что придворные актеры, которых она давно желала видеть, выбрали такую пьесу, где вовсе не говорится о любви, и что было бы лучше, если бы они сыграли что-нибудь трогательное. Молодой герцог, влюбленный в свою красавицу жену, немедленно призвал к себе актеров и попросил их, если возможно, выбрать другую пьесу вместо той, которая значилась на афишах. Актеры после короткого совещания решили удовлетворить его просьбу, и поэтому перед началом представления вышел на эстраду один из актеров и громко провозгласил, что они будут играть «Ромео и Джульетту» Шекспира. Голос этого актера и долетел до ушей Геля.

– Это Виль Слай! – воскликнул он невольно.

– Вы его знаете? – спросил не без интереса Барнет.

Последний вообще как-то изменился с тех пор, как заговорили о театре, и, видимо, смягчился по отношению к своему пленнику.

– Да, много веселых дней и ночей мы провели вместе с ним, – ответил Гель.

– Вы, вероятно, знаете их всех? Знаете Шекспира, Бёрбеджа и других? – продолжал расспрашивать Барнет, не стараясь скрыть свое любопытство.

– Да, конечно, я знаю Бёрбеджа и всех остальных, а с Шекспиром я жил под одною кровлею. Я знаю его жизнь как свои пять пальцев, но, что еще важнее, я хорошо знаю его самого, что уже само по себе целое откровение.

– Я больше всего люблю его пьесы, – сказал Роджер, – и из них предпочитаю именно «Ромео и Джульетту». Там так прекрасно говорится о любви, и вообще это прелестная пьеса.

В голосе Барнета послышалось столько сдержанного чувства, что Гель с удивлением смотрел на него. Этот негодяй, этот грубый и жестокий человек читает поэмы и любит поэзию и театр! Это казалось прямо невероятным, но в то же время доказывало, как многосторонен бывает человек.

– Если бы нам удалось посмотреть сегодня эту пьесу, мне кажется, это облегчило бы немного наши нравственные и физические страдания, – сказал Гель, обращаясь к Барнету. – Что вы страдаете невыносимо, это я вижу по вашему лицу.

– Я положительно не вижу никакой причины, почему бы вам не посмотреть пьесы под верной охраной. Доукинс, отправляйся к хозяйке гостиницы и вели ей отвести нам комнату напротив, оттуда мы прекрасно увидим всю сцену. Мне в голову не придет отказывать человеку, осужденному на смерть, в исполнении его последнего желания.

Несколько минут спустя Гель и его спутники уже очутились в другой комнате, окно которой выходило прямо на сцену, так что оттуда все было прекрасно видно. Гель и Барнет уселись на низенькие табуретки у окна, остальные четверо поместились за ними, стараясь смотреть через их головы во двор; руки у Геля были связаны по-прежнему за спиной.

Как раз против них, но наискось, на балконе виднелся лорд Туррингтон со своей молодой женой, которая, видимо, с нетерпением ждала начала представления. Вокруг них сидела разряженная в пух и прах свита. Оба молодых супруга сидели близко друг от друга, так что почти касались один другого, и хотя герцог имел право сидеть на самой сцене, но он предпочел оставаться рядом с женой, чтобы в особенно трогательных местах выражать ей крепким рукопожатием свое чувство. На сцене сидели несколько разодетых аристократов, они громко говорили и смеялись, стараясь привлечь к себе внимание молодой герцогини.

Сцена была устроена прямо из досок, укрепленных на бочках и бревнах. Задняя стена ее была завешена огромным ковром, который скрывал вход внутрь гостиницы, передняя которой заменяла теперь актерам уборную. На балконе виднелось множество публики, сюда собрался, казалось, весь город. Но одна часть балкона, как раз сбоку сцены, оставалась пустой, так как должна была служить балконом для Джульетты; вышина его была такова, что пол приходился вровень с глазами-Ромео, но в те времена подобная нелепость никого не стесняла, и никто не обращал на это никакого внимания.

Во дворе тоже столпилось множество народу, тут уже были больше представители низшего сословия, и поэтому шум и гам стоял невообразимый.

Двери в гостиницу были закрыты, и оставлена только крошечная боковая дверь, около которой стояли двое актеров, собиравших деньги со все прибывающих еще зрителей.

Час, назначенный для начала спектакля, давно уже прошел, но публика была очень терпелива, тем более что все знали, что одну пьесу заменили другой. В те времена «Ромео и Джульетта» считалась лучшей пьесой Шекспира и слава о ней облетела всю Англию, так что жители Окгема ждали с напряженным вниманием, когда же они увидят эту пьесу, так нашумевшую в Лондоне.

Но наконец терпение стало истощаться, зрители зароптали. Музыканты переиграли уже все, что знали; голоса из публики стали громко вызывать актеров из уборной; герцогиня уже не раз меняла принятую вначале позу, а герцог начинал недоумевать, что значит подобное промедление.

Наконец занавес, отделявший сцену от публики, слегка отодвинулся в сторону, и показался опять Слай, на этот раз уже одетый для роли, которую он должен был играть в пьесе. Публика сразу смолкла, оркестр тоже оборвал начатую было пьесу, и все вообразили, что сейчас начнется пролог. Но Слай, видимо, и не собирался начинать пролог, он обернулся лицом к герцогу и громогласно объявил, что, к несчастью, один из актеров заболел и некому заменить его, так что придется отложить «Ромео и Джульетту» и сыграть что-нибудь другое или читать по книге роль больного актера, хотя это испортит всю пьесу, так как именно этому-то актеру, играющему довольно важную роль в пьесе, приходится биться на дуэли.

Разочарование овладело всеми, начиная с герцогской четы и кончая последним простолюдином. Во дворе воцарилось мертвое молчание, так что Слай не знал, что ему делать, предвидя, что дело добром не кончится. Вдруг сверху из одного окна послышался громкий голос, кричавший:

– Послушай, Виль Слай! Наверное, это роль Тибальта? Джиль Грове, вероятно, опять напился и поэтому не может играть ее?

Слай посмотрел в ту сторону, откуда раздавался этот голос, вся публика последовала его примеру, каждый старался увидеть говорившего.

– Да это ты, Гарри Мерриот! – воскликнул Слай. – Каким образом ты очутился здесь?

– Это неважно, – ответил Гель возбужденно, – однако я угадал причину, почему Джиль Грове не может играть сегодня?

– Да, конечно, но ты, Гель, можешь сыграть его роль? Ты ведь учил ее в Лондоне.

– Да, я однажды играл ее, когда Грове был тоже болен.

– В таком случае все уладится. – И, обращаясь к герцогу, Слай добавил: – Это один из наших актеров, бывший в отсутствии некоторое время. Вы полюбуетесь, глядя, как он умеет фехтовать. Спеши скорее сюда, Гель.

За занавеской из актерской уборной послышался взрыв аплодисментов: очевидно, там слышали слова Слая и одобрили их.

Лорд Туррингтон взглянул на Геля и ласково поманил его вниз рукой; молоденькая жена его теперь тоже улыбалась, предвкушая предстоящее ей удовольствие; глаза их были устремлены на Геля.

– К сожалению, я не могу уйти отсюда, – отвечал Гель, – я считаюсь пленником и нахожусь под арестом посланного королевы.

Улыбки сразу исчезли с лиц присутствующих. Барнет, увидев свой промах, невольно пожалел, что не вмешался в дело раньше.

– Пустяки! – крикнул Слай. – Ты не мог совершить ничего дурного.

– Я обвиняюсь в том, что способствовал бегству государственного изменника, – ответил Гель коротко.

Слай, видимо, удивился и не знал, что сказать. В толпе все еще царило молчание.

– Ну что же это такое? Ведь ты все же можешь играть, даже находясь под надзором.

– Мой пленник остается моим пленником, – заговорил вдруг Барнет. – Он арестован мною именем королевы, и этим же именем я приказываю ему оставаться там, где он есть.

Слай в нерешительности взглянул на молодого герцога, вся толпа тоже смотрела на него. Жена повернулась к нему с умоляющим видом, как бы не сомневаясь в том, что он все может, только бы захотел. Герцогу не хотелось показаться бессильным в ее глазах, и поэтому, обращаясь к Барнету, он сказал:

– Послушайте, разве не все равно, будет ли ваш пленник находиться рядом с вами или на сцене, откуда он никуда не может бежать? Пусть за ним следят там, вот и все.

Барнет хотел было возразить, но в это время в толпе поднялся такой шум, что он счел более благоразумным уступить и сказал во всеуслышание:

– Так как это общее желание, то, конечно, я должен его исполнить. Но я попрошу, чтобы мне было разрешено поставить своих людей на сцене и в уборной актеров, чтобы охранять моего пленника.

– Может быть, ваш пленник даст честное слово, что он не будет делать никаких попыток к бегству, – сказал герцог, глядя на Геля.

– Как угодно, – сказал Гель, – но я уверен, что этот человек, арестовавший меня, больше доверяет своим людям, чем моему честному слову.

– Да, конечно, – ответил Барнет угрюмо.

– В таком случае я этого слова не дам, – ответил Гель. – Можете ставить свою стражу где хотите.

Музыканты опять начали играть, и Барнет повел своего пленника на сцену. Там он расставил везде своих людей с пистолетами в руках. Гелю развязали руки, так как он не мог играть с завязанными руками. Барнет, осмотрев шпаги, убедился, что они недостаточно остры, чтобы можно было убить человека, он успокоился, тем более что знал, что, уступив общему желанию, приобрел этим и общее расположение и поэтому все присутствующие помогут ему следить за тем, чтобы пленник не ушел.

Друзья Геля окружили его со всех сторон и радостно приветствовали. Даже Бёрбедж как будто обрадовался встрече с ним. Шекспир выразил надежду, что дело Геля уладится и его выпустят опять на свободу. И только один Джиль Грове ничего не говорил, так как он лежал в углу уборной и спал непробудным сном пьяного человека.

Друзья Геля охотно расспросили бы его подробнее о всех происшествиях, которые повлекли за собой его арест, но он так радовался своей временной свободе, что не хотел теперь вступать в серьезные разговоры.

Музыка кончилась. Вышел на сцену один из актеров и на этот раз действительно сказал пролог. По окончании его один из пажей взял бумажку, на которой крупными буквами было написано «Улица в Вероне», и прицепил ее к занавесу. После этого на сцене появились сначала слуги Капулетти, потом слуги Монтекки, затем Бенволио и наконец сам Тибальт, и поднялась такая кутерьма, что людей Барнета чуть не уронили с платформы, заменявшей сцену.

Гель в это время думал не о своей роли, а об Анне и недоумевал, где она в настоящее время и ждет ли его, как всегда, лошадь, на которой он мог бы спастись от всех этих людей, зорко следивших за каждым его движением.

В продолжение всего второго действия, во время сцены на балконе, Гель все время сидел в актерской комнате под присмотром Гудсона, а Роджер Барнет наслаждался сценой между Ромео и Джульеттой. Наконец началось первое действие третьего акта, и Гель вышел на сцену, чтобы начать ссору, которая должна была привести к дуэли.

Он горячо начал наступать на Меркуцио, причем Бенволио тщетно старался отвлечь их внимание друг от друга; вошел Ромео, он отказался драться с Тибальтом, стараясь не обращать внимания на его резкие, вызывающие слова, тогда Меркуцио обнажил свою шпагу и вызвался драться с Тибальтом на дуэли. Тибальт принял вызов, и в воздухе сверкнули одновременно две рапиры. Ромео бросился разнимать дерущихся, приказывая в то же время Бенволио овладеть, если можно, обеими рапирами. Нечего и говорить, что подобное зрелище совершенно очаровало зрителей, которые присматривались ко всему затаив дыхание, недаром же Гель играл так естественно, недаром на сцене был Меркуцио, одна из самых интересных личностей этой пьесы, и наконец сам знаменитый Бёрбедж в роли Ромео – Бёрбедж, считавшийся тогда лучшим актером в мире. Роджер Барнет сидел как очарованный, не спуская глаз со сцены.

– Остановись, Тибальт! Остановись, Меркуцио! – кричал Ромео.

Но Меркуцио уже лежал на земле, а Тибальт бросился вон со своими сторонниками. Барнет слышал, как он крикнул что-то, видел, как он исчез за занавесом, но сейчас же забыл о нем, так как все внимание его было обращено на группу, оставшуюся еще на сцене.

Меркуцио, в объятиях Ромео, проклиная оба враждовавших между собою дома – Капулетти и Монтекки, – наконец тихо скончался на его руках.

Ромео с горечью констатировал его смерть и воскликнул:

– Тибальт жив и вернется сейчас обратно, а Меркуцио убит!

И Ромео встал в позу и с рапирой в руках готовился встретиться с убийцей своего друга, чтобы отомстить за его смерть, но Тибальт почему-то не появлялся на сцене, все ждали его, но его все не было.

– Почему же Тибальт медлит? Что с ним случилось?

В театре воцарилось мертвое молчание. Бедный Бёрбедж на одну минуту совершенно потерялся, но потом оправился и шепнул несколько слов Бенволио, тот одернул занавес, отделявший сцену от актерской, и глазам зрителей представились остальные актеры, уже одетые и ожидавшие времени своего выхода на сцену, однако Геля между ними не было.

– Где Мерриот? – крикнул им Бенволио. – Он должен выходить на сцену, его ждут.

– Его здесь нет! – ответили все в один голос.

– Он еще не возвращался со сцены, – сказал Гудсон громко. – Я все время не спускал глаз с занавеса, он не выходил сюда со сцены.

– Но куда же девался Тибальт? – спросил Бенволио, обращаясь к его сторонникам, бежавшим с ним вместе после дуэли с Меркуцио.

– Мы не знаем! – ответили они нерешительно. – Мы не видели его после этого.

Гудсон, не обращая никакого внимания на публику, вышел прямо на сцену, к удивлению Бёрбеджа, не понимавшего, в чем дело, и, направившись к Барнету, сказал ему громко:

– Дело нечисто, наш пленник бежал со сцены, а между тем в актерскую он не заходил; его нет ни там, ни здесь.

– Что с тобой, Гудсон? – воскликнул Барнет. – Ведь я видел, что он бежал по направлению к актерской.

– Нет, – сказал один из аристократов, сидевших на сцене, – я видел, как он вскочил на тот балкон и исчез в доме. Он быстро вскарабкался на перила и затем влез на балкон, где перед тем появлялась Джульетта.

– Да, конечно, это так! – крикнули теперь и другие, сидевшие с этой стороны сцены или около балкона, о котором шла речь.

– В таком случае, Гудсон, возьми трех человек и обыщи немедленно весь дом, – распорядился Роджер, направляясь через всю сцену к тому месту, где находился роковой балкон, и, обращаясь к сидевшим здесь людям, сказал:

– Вы все видели, как он бежал, неужели никто из вас не мог предупредить меня об этом?

– Я думал, что это так полагается по сцене, – ответил один из аристократов с виноватым видом. – Я думал, что он бежал отсюда, чтобы его не захватили друзья убитого им на дуэли Меркуцио.

– Да, он должен был бежать, но только не через балкон, – возразил Барнет.

– Он сначала бросился к актерской, – заявил один из зрителей, а потом крикнул: «Нет, я лучше спасусь через балкон» – и побежал туда. Я думал тоже, что это так полагается по ходу пьесы.

– Эй, вы! – крикнул Барнет своим людям. – Трое из вас пусть отправятся на улицу и посмотрят, нет ли его там, а другие отправляйтесь в конюшни и седлайте лошадей. К черту все представления, и черт бы побрал всех актеров!

И, прихрамывая, он пошел за Гудсоном, чтобы помочь обыскивать дом.

Гостиница была очень велика, и обыскать ее всю было трудно. Что касается людей, посланных осмотреть хорошенько смежные улицы, они долго не могли пробраться сквозь густую толпу, заполнявшую двор гостиницы.

Между тем зрители, отвлеченные на минуту от интересного зрелища, потребовали теперь, чтобы представление продолжалось. Шекспир заменил собой Тибальта: он произнес несколько фраз, которые еще надо было сказать, а затем быстро скончался от нанесенного ему удара, чем и кончилась вся роль Тибальта. Представление продолжалось дальше без всякого перерыва, и, когда оно наконец кончилось, большинство зрителей были так глубоко тронуты трагической смертью несчастных влюбленных, что почти забыли об инциденте, происшедшем в третьем акте.

Но бедный Роджер Барнет потерял всякий интерес к представлению; он забыл о своей больной ноге и принимал деятельное участие в розысках бежавшего, но эти розыски как в доме, так и на улице были совершенно безуспешны. О пленнике ничего не было слышно, кроме только довольно неясного показания, будто видели человека, похожего на него, быстро едущим по дороге в Стамфорд. Кроме того, Барнету донесли, что Анна Хезльхёрст со своими провожатыми останавливалась на время в близлежащей гостинице, но затем опять поехала дальше, что нисколько не удивило Барнета, так как ей ведь незачем было оставаться подобно ему в этом городе, когда она спокойно могла ехать дальше; ее отъезд не мог иметь ни малейшего отношения к бегству его пленника.

Между тем лошади Барнета и его людей были уже давно оседланы и ждали на улице. Роджер велел садиться на лошадей и ехать по дороге в Стамфорд, чтобы нагнать человека, который мог быть Гелем, а сам он решил ехать во Флитвуд.

Это происходило как раз в ту минуту, когда актеры после представления садились ужинать и когда Шекспир со вздохом сказал:

– Я желал бы, чтобы нововведение, сделанное Гелем в моей пьесе, способствовало его спасению.

Глава XXV. Сэр Гарри и леди Мерриот

Мерриоту во время своего поединка с Меркуцио вдруг пришла в голову блестящая мысль: он решил воспользоваться балконом, чтобы незаметно исчезнуть со сцены и спастись бегством через него. Он прекрасно знал, что, когда внимание зрителей сосредоточено на чем-нибудь особенно интересном, происходящем на сцене, они уже не видят ничего другого и не следят за другими лицами, остающимися на сцене; он решил воспользоваться этим и бежать, тем более что ему ведь и по ходу пьесы надо было спасаться после смерти Меркуцио.

Не успел он подумать об этом, как немедленно же привел в исполнение свою мысль, и не успели оглянуться ближайшие к балкону зрители, как он уже вскарабкался на него и исчез в комнате, откуда незадолго перед тем появлялась Джульетта; он быстро выбежал из нее в коридор и оттуда бросился к окну, обращенному на улицу и находившемуся во втором этаже; недолго думая, он выскочил из него прямо на землю и слегка ушиб себе ногу и руку, но в ту же секунду был опять на ногах и огляделся кругом: улица была пуста, все отправились смотреть представление. Он посмотрел в оба конца улицы, но не увидел нигде лошади. Затем он бросился бежать вокруг гостиницы, ведь могло быть, что лошадь ждала его с другой стороны ее; он оказался прав в своем предположении и в одной из смежных улиц, в другом конце ее, увидел ожидавшую его лошадь и бросился бежать к ней.

Он никогда не мог потом вспомнить, каким образом вскочил в седло и понесся; он помнил только, что его тотчас окружили, тоже верхом, Анна, Кит Боттль и Антоний, а Френсис стоял тут же и отправился сейчас же вслед за тем раздобывать себе лошадь, так как Гель сидел на его лошади. Лица окружающих Геля были очень серьезны и почти не выражали никакой радости: настолько торжественна была для них эта минута.

– Слава богу! – произнесла наконец Анна чуть слышно. – Я уже не надеялась на подобное чудо.

– Я тоже нет, – ответил он. – Но куда же мы поедем?

– Вы поедете в Линкольншир с Антонием; он знает, как проехать окольными путями к берегу моря. Там вы немедленно сядете на корабль, чтобы отправиться во Францию.

– Но вы ведь ждали меня верхом, вероятно, для того, чтобы сейчас же ехать со мной дальше?

– Нет, я хотела только видеть собственными глазами вас живым и на свободе. У Антония достаточно денег, чтобы добраться до Франции, а мы с Френсисом и капитаном Боттлем поедем ко мне домой. Не медлите больше ни одной минуты. Вы должны ехать сначала совершенно одни. Антоний выедет отсюда с нами, а потом окольными путями догонит вас по дороге в Стамфорд. Я написала на этом клочке бумаги, где вам встретиться, так будет вернее, иначе вы можете еще разъехаться. А теперь, ради бога, не медлите и поезжайте скорее!

– А вы?.. Когда же мы увидимся? Или когда я хоть услышу о вас?

– Антоний скажет вам, как вы можете получить от меня весточку, а теперь не медлите, умоляю вас, поезжайте скорее!

– Вы были так добры ко мне.

– Это не только доброта с моей стороны… Она не кончила и только взглянула ему прямо в глаза. Он вполне удовлетворился этим молчаливым ответом и поцеловал горячо ее руку.

– Вы будете ждать меня? – спросил он чуть слышно.

– Если надо, буду ждать вечно, но лучше, если мне придется недолго ждать.

Затем Гель, крепко пожав руку Киту Боттлю и Антонию, пришпорил лошадь и помчался в указанном ему направлении. На повороте он остановился и оглянулся назад: друзья его все еще стояли на прежнем месте, глядя ему вслед грустными, серьезными глазами. Он без всяких приключений добрался до берега моря, где его уже ждал Антоний, и вместе с последним уехал во Францию, где встретился с сэром Флитвудом, спасшимся благодаря его самопожертвованию, и был принят им с распростертыми объятиями. Сэр Флитвуд оказался женатым на богатой и прекрасной француженке, и это вполне объясняло, ради кого он так дорожил своей жизнью, что даже готов был спасти ее ценой другой жизни. Жена сэра Флитвуда была очень богата и оказалась крайне признательной за спасение своего мужа. Когда после воцарения Иакова I Мерриот вернулся снова в Англию, у него оказалось имение, купленное на его имя Антонием Ундервилем из сумм, данных для этой цели женой сэра Флитвуда. Имение это было конфисковано когда-то во времена царствования Елизаветы и оказалось тем имением, в доме которого Гель так храбро выдерживал атаку сначала разбойника Румнея, потом Роджера Барнета. Оказалось также, что брат Анны, убитый на дуэли сэром Валентином, был мот и кутила и заложил не только свою часть имений, но также и все земли своей сестры, так что она осталась нищей как раз к тому времени, когда Гель вернулся в Англию; таким образом, Анна, не находившая себе женихов, пока была богатой женщиной, вышла замуж, когда стала нищей.

– Мне кажется, моя дорогая, – сказал сэр Гарри (он получил этот титул при короле Иакове за то, что по собственной инициативе устроил облаву на разбойника Румнея, которого его слуга Боттль и убил в рукопашной схватке), – мне следует писать мемуары, как это делается обыкновенно во Франции.

Он сидел около окна, а рядом с ним – его жена, леди Анна.

– Но разве ты совершал какие-нибудь подвиги в дни своей юности, Гель? – спросила она. – Почему ты мне не рассказывал о них?

– Я лично подвигов не совершал, но мне хотелось бы описать, как судьба свела нас с тобой чудесным образом. Подумай только, ведь если бы ты тогда не удержала меня хитростью в этом самом доме, ты, наверное, стала бы потом рассказывать все подробно Роджеру Барнету, и он немедленно вернулся бы во Флитвуд, и сэр Валентин погиб бы непременно, так как он ведь выехал из своего дома только на десятый день моего отъезда оттуда. Если бы он не спасся, я бы не заслужил благодарности его жены, которая выразилась для меня в таком реальном виде, я не вернулся бы сюда владельцем этого имения как раз в то время, когда любимая мною девушка оказалась почти на улице по милости своего «достойного» брата. Если бы не поединок его с сэром Валентином и не моя странная встреча с королевой и ее поручение, я бы никогда не встретился с тобой, ведь только из-за моего сходства с сэром Валентином ты поехала тогда за мной.

Смерть Елизаветы сняла с него обет молчания, но только своей жене он открыл тайну о данном ему когда-то поручении.

– Да, только благодаря тому, что королева все еще была неравнодушна к сэру Валентину, и благодаря тому, что она не хотела выказывать свою слабость как женщина перед своими подданными, мы нашли друг друга, мой дорогой. Но, несмотря на это, я считаю, что со стороны королевы это была большая жестокость посылать почти на верную смерть молодого человека.

– Ну, милая Анна, бывают случаи, когда женщины, и даже не королевы, дают еще более опасные поручения своим верным вассалам. Я ведь взялся исполнить ее поручение, не требуя за это никакого вознаграждения. Но если я и действовал вполне бескорыстно, судьба все же наградила меня за это косвенным образом: от королевы я не получил никакой благодарности, но зато я обрел тебя, мое сокровище!

– Подожди, Гель, открой-ка окно и крикни Боттлю, чтобы он не заставлял бегать так быстро маленького Виля; твой старый слуга портит нам ребенка.

– Да, конечно, он балует его, но зато я уверен, что он любит его, как собственного сына. А знаешь ты, чему он вчера учил мальчика? Он учил его передразнивать Антония Ундервиля, когда тот поет свои псалмы; по-моему, к такому старому и заслуженному дворецкому надо относиться с большим уважением.

– Чему бы он ни учил нашего сына, я надеюсь, что из него выйдет такой же храбрый и достойный человек, как его отец, Гель.

– Да, я хотел бы, чтобы наш сын походил также на своего крестного отца – Шекспира. Я думаю, что наши актеры и не узнают мальчугана, когда мы опять вернемся в Лондон: он так вытянулся за последнее время.

– Но ты, кажется, говорила о том вечере, когда ты своими слезами заставила меня остаться в этом доме, несмотря на то что…

– Ты говорил об этом, а не я, дорогой мой.

– Ты мне никогда не говорила, и я никогда не решался тебя спрашивать об этом, но теперь скажи мне: неужели ты все время притворялась в тот вечер, имевший для меня такие важные последствия?

– Болезнь, конечно, была мнимая; что же касается поцелуев, хотя я и отложила их как раз до такой важной для меня минуты, однако они были вызваны неподдельным чувством. А когда наконец твои уста коснулись действительно моих уст, я, кажется, готова была забыть все на свете от счастья. Я теперь понять не могу, как тогда все же не отказалась еще от мысли о мщении. Нет, нет, Гель, пожалуйста, не повторяй опять этой сцены, это совершенно лишнее, оставь меня, ты мнешь мне кружево, уйди…

Примечания

1

Америку.

2

Обращение к лицу, не имеющему сана и звания.

3

Речь идет об Екатерине Арагонской, первой супруге Генриха VIII. Для упрочения союза Англии с Испанией отец, Фердинанд Католик, выдал ее за старшего сына Генриха VII, Артура, принца Уэльского, а после его смерти – за следующего брата, Генриха VIII. Этот брак, совершенно немыслимый по каноническим законам, был заключен с разрешения папы. Впоследствии Генрих VIII придрался к неканоничности брака, чтобы развестись с Екатериной, и, когда папа не признал этого развода, порвал с католицизмом. Екатерина, некрасивая, угрюмая и ханжа, была на шесть лет старше мужа, так что в описываемое время ей было около сорока лет, а Генриху – тридцать четыре.

4

Мария Тюдор, впоследствии получившая прозвище «Кровавой», родилась только через два года, в 1516 году.

5

Прозерпина – в древнеримской мифологии дочь Юпитера (Зевса) и Цереры (Деметры), племянница и супруга Плутона – повелителя подземного царства.

6

По обычаям того времени только девственницы шли к венцу с распущенными волосами. Как венчаемая вторично Мэри не должна была делать это; но этим жестом она хотела показать Брендону, что ее первый брак оставался фиктивным.

Content

Чарльз Мейджор
В расцвете рыцарства (сборник)

Об авторе

Чарльз Мейджор. В расцвете рыцарства

Глава I. Дуэль

Глава II. Как Брендон прибыл ко двору

Глава III. Принцесса Мэри

Глава IV. Урок танца

Глава V. Вражда и честь

Глава VI. Поездка в Виндзор

Глава VII. Мучительная сладость любви

Глава VIII. Опасности квартала Биллингсгейт

Глава IX. Не стоит слишком рассчитывать на принцесс

Глава X. «Справедливости, о король!»

Глава XI. Сватовство

Глава XII. Прощение

Глава XIII. Согласие невесты

Глава XIV. Райские кущи

Глава XV. Превращение

Глава XVI. Соколиная охота

Глава XVII. Побег

Глава XVIII. Тауэр

Глава XIX. Прозерпина

Глава XX. Дорога во Францию

Глава XXI. Письма королевы

Роберт Н. Стивенс. Тайна королевы Елизаветы

Глава I. Первое представление «Гамлета»

Глава II. В тавернах

Глава III. Королева и женщина

Глава IV. Неожиданное препятствие

Глава V. Актер доказывает, что он дворянин

Глава VI. Дворянин доказывает, что он актер

Глава VII. Мисс Анна Хезльхёрст

Глава VIII. Не женщина, а дьявол

Глава IX. Первый день бегства и преследования

Глава X. Запертая дверь

Глава XI. Вино и пение

Глава XII. Констебль в городе Клоун

Глава XIII. Пленница в колымаге

Глава XIV. Как паж ходил во сне

Глава XV. Измена

Глава XVI. Фоксбай-холл

Глава XVII. Победа женщины

Глава XVIII. Прибытие всадников

Глава XIX. Всадники уезжают

Глава XX. Роджер Барнет отдыхает и курит трубочку

Глава XXI. Роджер Барнет продолжает курить свою трубку

Глава XXII. Речь без слов

Глава XXIII. Дорога в Лондон

Глава XXIV. В старой пьесе новая сцена

Глава XXV. Сэр Гарри и леди Мерриот

Примечания