Евгений Сухов

Жиган

© Сухов Е., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2017

Глава 1

Новый дом Вали Волкова

Валька Волчок раньше был Валей Волковым, единственным сыном бравого кавалерийского полковника Владимира Ивановича Волкова, имеющего врученную лично государем императором награду в виде серебряного кубка с именной надписью и два боевых ордена за воинскую доблесть, проявленную на полях войны с германцами и австрияками.

Когда к власти пришли красные, Владимир Иванович стал служить военспецом на Восточном фронте. Был дважды контужен: один раз легко, а после второго пришлось месяц проваляться в госпитале. Командовал сначала отрядом, потом дивизионом, затем доверили полк. За ликвидацию крупной банды «зеленых» под Оренбургом получил по уполномочию ВЦИК из рук самого заместителя Председателя Реввоенсовета республики Эфраима Склянского орден Красного Знамени, являющийся символом мировой социалистической революции. Получил Владимир Иванович документ, подтверждающий сам факт награждения, право ношения ордена за № 226 и памятку к нему, гласящую, что орден Красного Знамени – есть единственная награда, которой Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет Советов Рабочих, Крестьянских, Красноармейских и Казачьих депутатов награждает солдата Революции за храбрость, беззаветную преданность Революции и Рабоче-Крестьянской власти».

В начале девятнадцатого года военспеца комполка Волкова отозвали из Оренбурга в Москву преподавать искусство верховой езды кремлевским курсантам – учащимся Первых московских пулеметных курсов по подготовке командного состава РККА, квартировавшим в Кремле.

А потом «солдат Революции» оказался замешан в контрреволюционном заговоре антибольшевистского восстания в Москве, подготавливаемом подпольной организацией «Национальный центр». Более того, Волков являлся начальником одного из секторов, на которые делилась Москва, чтобы восстание возникло одновременно во всех ее районах. В августе руководители и деятельные члены «Национального центра» во главе с генерал-лейтенантом Стоговым и кадетом Щепкиным были арестованы и по постановлению комиссии московской Губчека были расстреляны. В списке понесших высшую меру наказания значился и бывший кавалерийский полковник Владимир Иванович Волков.

Конечно, казенную квартиру без промедления отобрали. А супруге Владимира Ивановича Галине Николаевне с сыном Валентином шести годов от роду предписали в течение суток покинуть Москву.

У Галины Николаевны была тетка Варвара Алексеевна, проживавшая в Нижнем Новгороде. К ней и решили ехать, потому как более податься было некуда.

Пришли на Казанский вокзал. Народу – тьма тьмущая. Все с баулами, котомками, узлами – не протолкнуться!

Галина Николаевна оставила Валентина с узлами на лавочке, а сама с чемоданчиком, где были деньги и документы, пошла узнать, когда будет поезд на Нижний. И не вернулась. Но поскольку она велела Вале сидеть и никуда не уходить, он так и сидел. До самой ночи. Потом уснул, а когда утром проснулся, то никаких узлов рядом уже не было. Мама тоже не вернулась. Что делать, где искать пропавшую маму?

Обежал весь вокзал, заглядывая в хмурые лица. Спрашивал всякого встречного-поперечного:

– Вы мою маму не видели?

Кто-то молчал, кто-то пожимал плечами или попросту отмахивался от мальчишки, кто-то смотрел на Валю, как на придурошного, а он все бегал по вокзалу:

– Вы не видели мою маму?

Потом пожалел, что ушел со своего места, ведь мама велела ждать и никуда не уходить.

Он нашел свое место с трудом, но оно было занято. И мамы не было…

– Чего ревешь? – склонился над ним какой-то старик с седыми лохматыми бровями.

– Моя мама потерялась, – с трудом ответил Валя сквозь всхлипы. – Вы ее не видели?

– Не видел, – участливо проговорил старик. – А может, это ты потерялся?

– Нет, мама. Она велела мне здесь ждать, а сама ушла и потерялась.

– Давно?

– Вчера…

Старик какое-то время стоял возле Вали, потом спросил:

– А ты ел что-нибудь сегодня?

– Нет.

– Пойдем со мной, – протянул старик руку.

– А мама?

– Ну, если она ищет тебя, то как-нибудь даст о себе знать. А пока пойдем со мной, парень. Покушаешь, отдохнешь. После придумаем, как разыскать твою маму…

Валька посмотрел на старика, встал и взял его за руку…

Старик жил в доме по Самаринскому проулку, что между Мытной и Пожарной улицами. Дом был старый и неухоженный, наполовину каменный, наполовину деревянный, вросший первым этажом в землю аккурат по самые окна. Старикан проживал на втором этаже в двух небольших комнатках, одну он и отвел юному гостю.

Несмотря на внешний вид дома, внутри царил порядок, чистота и даже уют, который придавали комнаткам тюлевые занавески на окнах, ковровая дорожка на полу и фотографии на стенах в аккуратных рамочках.

На одной из них хозяин дома – еще молодой, в шляпе, с усиками, в сюртуке английского покроя, в щегольском жилете и в шикарных лаковых штиблетах – был запечатлен с прехорошенькой дамочкой в кринолинах и соломенной шляпке с лентами. Мужчина стоял, положив руку на спинку стула, на котором сидела дама. Взгляд ее был устремлен прямо в объектив, и опытный физиогномист мог бы определить по ее лицу и глазам, что характер этой женщины не прост: она упряма, любит деньги и богатые подарки, а еще склонна к капризам. Все ее желания должны быть удовлетворены любой ценой.

Черты лица и глаза мужчины, напротив, выражали прямолинейность и упорство характера, хотя лоб и брови указывали на то, что он умен, хладнокровен и весьма изобретателен. Впрочем, ничего такого Валя, конечно, не думал и просто рассматривал фотографии с естественным детским любопытством.

На другом снимке старик, моложе лет на десять-пятнадцать, стоял в суконных штанах, заправленных в сапоги, и мещанской чуйке рядом с человеком сухощавого телосложения в щегольском визитном костюме и с шелковым цилиндром на голове.

Рядом висела еще одна более поздняя фотография старика и того самого человека, уже не очень молодого с черной повязкой, закрывающей один глаз, а второй смотрел весело и дерзко. Господин опирался рукой на солидную трость с набалдашником в виде головы льва из слоновой кости. Его можно было принять за фабриканта из южных краев, к предприятию которого еще не дотянулась мозолистая рука негодующего к частной собственности пролетариата, горевшего желанием все забрать и по справедливости поделить между бедными. Или за иностранного концессионера, на свой страх и риск приехавшего в новую Россию устанавливать экономические связи и ковать железо, покуда оно горячо.

– Это адмирал Нельсон, – просто объявил старик, увидев, что мальчик долго рассматривает фотографию с одноглазым человеком, похожим на фабриканта или иностранного концессионера. – Как-нибудь я расскажу тебе о нем.

– Я знаю, – посмотрел на старика Валя. – Он побил Наполеона.

– Не-е-ет, – протянул старик, слегка усмехнувшись. – Это не тот Нельсон. Другой…

Потом он собрал на стол нехитрую закуску, состоящую из картошки, квашеной капусты, помидоров и огурцов, а когда мальчик, насытившись, вежливо его поблагодарил, поинтересовался:

– Как тебя зовут?

– Валя Волков, – ответил мальчик.

– А что ты делал на вокзале?

– Мы с мамой хотели уехать к ее тетушке в Нижний Новгород. А потом мама ушла узнавать про поезд и потерялась.

– А отец где?

– Его заарестовали, – просто произнес Валя и, посмотрев сытыми осоловевшими глазами на старика, спросил: – А вас как зовут?

– Инженер… – начал старик, но, спохватившись, тут же поправился: – Аркадий Степанович.

– Вы… мой дедушка? Мама говорила, что кроме тетки у нас есть еще двоюродный дедушка. Только мы не знали, где он живет…

Теперь замешкался старик.

– Что ж… Выходит, теперь я твой дедушка, коли оно все так обернулось, – наконец сказал он и добавил, глядя на Валино сонное лицо: – Ты покуда отдохни, поспи, а я тем временем съезжу на вокзал. Может, чего и разузнаю про твою матушку.

– А если мама найдется, вы скажете, что я у вас?

– И скажу, и сюда приведу. Поспи, покуда я хожу…

Он провел Валю в его комнатку, постелил ему на диване и, дождавшись, пока мальчик уснет, ушел.

Когда старик вернулся, Валя еще спал. Аркадий Степанович тихонько прошел к себе и сел к окну. Нахлынули воспоминания. Разные, о чем вспоминать и не хотелось, жизнь старика была ох какая непростая. Так и сидел он, уставившись в окно, пока не почувствовал, что его дергают за рукав:

– Деда, а деда!

– Чего? – очнулся Аркадий Степанович и посмотрел на Валю.

– Вы маму не видели?

– Не видел. Завтра еще пойду.

– А она найдется?

– Найдется, – обязательно найдется, – твердо проговорил старик.

Мама Вали и правда нашлась.

После того как старик еще дважды ходил на вокзал, один из служителей поведал ему, что недалеко от вокзала в одном из заброшенных домов на Рязанском проезде был обнаружен труп насмерть зарезанной полураздетой женщины.

– Уж не та ли это, что ты разыскиваешь? – добавил он.

– А где она сейчас? – спросил Аркадий Степанович.

– Так в морг ее свезли…

Морг был недалече, поэтому старик потопал до него пешочком, соображая в уме, как быть с мальчонкой, если убитая окажется его мамой. А если нет и мама его не найдется – как в таком случае быть?

Обитые жестью двери в морг были заперты. Аркадий Степанович принялся громко стучать и стучал до тех пор, пока наконец двери не приоткрылись, и в проем высунулась лохматая жующая голова:

– Чего тебе?

– Тут вам женщину одну привезли. Зарезанную. Нашли ее на Рязанском проезде, полураздетую.

– И чево?

– Мне посмотреть на нее надо бы.

– У меня обед, – безапелляционно заявил лохматый и попытался закрыть дверь, но Аркадий Степанович придержал ее и жестко повторил:

– Мне надо.

– А ты кто ей?

– Никто. Мальчонка у меня. Так, может, она мать его.

– Ну, вот с ним и приходи, – ответил лохматый. – Через час.

Старик вернулся домой. Посмотрел на Валю, вопросительно уставившегося на него, и сказал:

– Одевайся.

– Что, мама нашлась?

– Может, и нашлась, – отводя глаза, произнес Аркадий Степанович. – Поглядеть надо…

Когда они подошли к моргу, дверь была уже не заперта. Старик открыл ее, спустился по нескольким ступенькам вниз и пошел по коридору, крепко держа Валю за руку. В дальнем конце была еще одна дверь, и, открыв ее, он увидел лохматого.

– А-а, это ты, – произнес лохматый и указал на несколько тел, лежащих под грязными простынями на каменных столах: – Ну, смотри!

– А которая? – спросил старик.

– Вон та, – указал лохматый на крайний справа стол.

Аркадий Степанович, все так же держа Валю за руку, подошел к столу и отдернул простыню. Потом посмотрел на Валю:

– Ты, Валентин, это… посмотри, не мамка ли это твоя.

Валя подошел ближе, посмотрел на лицо женщины и вдруг заплакал.

– Не плачь, Валентин, – неожиданно сорвавшимся голосом произнес старик. – Чего уж теперь…

– Вы мне скажите, кто она такая, – послышался голос лохматого. – А то она у нас проходит, как неизвестная…

– Волкова у нее фамилия, – ответил старик, снова беря плачущего Валю за руку.

– А имя?

– Валя, как зовут твою маму? – повернулся к мальчику Аркадий Степанович и тут же поправился: – Звали…

– Галя, – всхлипывая, ответил мальчик.

– А отчество мамино?

– Николаевна, – едва слышно произнес Валя.

– Пиши: Галина Николаевна Волкова, – сказал лохматому Аркадий Степанович. – Все, что ли?

– А сколь ей лет-то было? – не унимался тот, слюнявя химический карандаш.

– Валентин, ты знаешь, сколько маме было лет?

– Нет, – покачал головой Валя.

– Пиши: двадцать… восемь, – буркнул лохматому Аркадий Степанович. – Теперь все?

– Все, – ответил тот.

– Ну что, Валентин, пошли? – повернулся он к мальчику.

– Куда? – поднял на него глаза Валя.

– Ко мне домой, – ответил Аркадий Степанович. – Со мной теперь будешь жить. – И добавил, немного помедлив: – Чай, не чужие.

Глава 2

Медвежатами не рождаются

Не было у старика никогда ни жены, ни семьи. А стало быть, не было и никаких внуков. Сам же он был внуком государственного крестьянина подмосковной деревеньки Петрово, свободного и платившего в казну денежный налог вместо оброка и барщины. Был дед Аркадия Степановича Петрова умельцем по столярному делу и мастерил по собственным эскизам замечательную мебель. Из-под рук Феоктиста Афанасьевича выходили такие комоды, полушкафы и прилавки, что их впору было выставлять на Всемирной выставке промышленных и ремесленных работ в Лондоне наподобие той, что была в 1851 году. Мебель от Феоктиста, как иногда называли приобретшие эти комоды и полушкафы московские помещики, дворяне и купцы, стояла в столовых, спальнях и гостиных таких фамилий, как князья Вяземские, Абамелек, Гагарины, Друцкие, Львовы, Козловские, Несвицкие, Шихматовы, Оболенские… Деньги за свою мебель Феоктист Афанасьевич выручал весьма неплохие, в деревеньке своей ему стало тесно, и он перебрался в Москву, на одну из улочек недалеко от Даниловского монастыря, где выстроил по купеческому образцу дом, наполовину каменный, наполовину деревянный, и, устроив на первом этаже мебельную мастерскую, приобрел патент, дающий право на изготовление и продажу мебели, а также нанял двух толковых работников.

Был Феоктист Афанасьевич к тому времени женат и имел дочь Аграфену и сына Степана, которого начал понемногу приобщать к столярному мастерству. Но Степан Феоктистович к работному делу был не шибко охоч, больше любил девок и дружеские пирушки, хотя однажды, после крепкой отцовой взбучки, заперся в мастерской на несколько дней и изготовил раздвижное кресло-канапе с бархатной обивкой, отделанное палисандром, орехом, вязом и красным деревом. Но главная изюминка была не в этом. В правом подлокотнике канапе была скрытая клавиша, при нажатии на которую под воздействием высвобожденной пружины выкатывалась на колесиках скрытая в днище лежанка, превращая тем самым широкое кресло-канапе в двуспальную кровать. Раздвижное канапе так понравилось старику Феоктисту, что он простил сыну все его прежние прегрешения, ибо сам до такого вовек не додумался бы.

Однако раздвижное канапе было последним мебельным изделием, сработанным отцом Аркадия Степановича. Скоро Степан Феоктистович женился, съехал от старика-отца и записался в артель механиков и слесарей по починке и обслуживанию особняков и доходных домов. Зарабатывал он неплохо, снял квартирку в Замоскворечье, а в одна тысяча восемьсот пятьдесят втором году в возрасте двадцати восьми годов народил сына, которого назвал Аркадием.

Все было ладно до января пятьдесят третьего года, когда в Москве обнаружилась страшная болезнь холера, завезенная из Петербурга каким-то инфицированным крестьянином. В течение зимы и весны гасить очаги заболеваний в Москве или, на худой конец, локализировать болезнь и не допустить ее распространения по всему городу еще как-то удавалось. Но в середине лета ситуация ухудшилась. В августе инфекционные клиники Москвы не успевали принимать заболевших холерой. Заразиться можно было где угодно: в лавке, на базаре, заговорив со знакомыми или просто проходя по улице. Будучи беременной, матушка Аркаши, коему исполнился год, невесть где подцепила страшную заразу, скоро слегла, была помещена в клинику и через неделю скончалась в муках и судорогах. Степан Феоктистович похоронил жену и страшно запил. Сестра его Аграфена иногда приезжала навестить брата, и однажды, увидев его в непотребном состоянии, а его маленького сына голодного, охрипшего от рева, забрала Аркашу к себе. То бишь в отцов дом, поскольку была она старой девой и проживала вместе с отцом Феоктистом Афанасьевичем, помогая ему клеить шпон на мебель и смотреть за работниками. Так Аркаша стал проживать со старым дедом и мрачной теткой со скверным характером. Через два года пьяный Степан Феоктистович попал под копыта лошади и колеса пролетки. Весь переломанный, он умер в земской лечебнице, не приходя в сознание.

Так Аркаша стал полным сиротой.

Летом тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года, как раз во время окончания Кавказской войны, мебельных дел мастер Феоктист Афанасьевич Петров преставился тихо и чинно, успев попрощаться, с кем посчитал нужным, завершить текущие дела и отдать распоряжения касательно своего ремесла, имущества и капиталов. Домом и мастерской на первом этаже стала заведовать Аграфена Феоктистовна, выправившая патент на свое имя и продолжившая дело отца. Она по-прежнему содержала двоих работников, однако производство мебели кардинально изменила: вместо инкрустированных комодов, канапе и полушкафов, являющихся предметами искусства без всяких натяжек, стала изготовлять простые и добротные комоды, шкафы, столы, сундуки и тумбочки, также имеющие достаточный спрос, чтобы жить безбедно и иметь возможность покупать необходимые материалы для работы. Хозяйка была строга к работникам и к себе, годами ходила в одном и том же платье и жакетке и строго следила за Аркашей, чтобы он хорошо учился и, не дай бог, не связался с дурными мальчишками, которых в районе Даниловского монастыря и Якиманки было предостаточно.

Аркаше к тому времени шел тринадцатый годок – возраст переломный, когда в голове начинают роиться мысли относительно ценностей жизни: что главное, что второстепенное, а что и вовсе может потерпеть. Аграфена Феоктистовна и не пыталась что-либо объяснить подростку, просто неустанно гнула свою линию. Внутренне сопротивляющийся Аркаша все же был вынужден слушаться и поступать так, как велела тетка, к тому же ближе ее у него все равно никого более не осталось.

С грехом пополам закончив курс Десятой мужской гимназии на Якиманке, Аркаша подал прошение о поступлении в Московское ремесленное учебное заведение, приравненное к учебным заведениям Первого разряда и принимавшее молодых людей, получивших законченное гимназическое образование. К своему, а особенно тетушкиному удивлению, он был принят. Наверное, сыграло роль его сиротство, поскольку ремесленное училище было заведением характера благотворительного и находилось в ведении Московского Воспитательного дома. Через год училище приобрело давно положенный ему статус высшего учебного заведения и было переименовано в Императорское Московское Техническое училище, которое выпускало уже не подмастерьев и мастеров, а настоящих технических инженеров. Надо полагать, получился бы из Аркадия Петрова весьма дельный инженер или даже фабричный управляющий, если бы не один случай…

Как-то в Татьянин день группа таких же, как он, студиозусов после дружеской попойки решила осчастливить своим посещением цирк на Воздвиженке, где, согласно афишам, завершала тур по России заезжая итальянская труппа знаменитого в Европе атлета Франца Раппо. Силовые номера атлета привели публику в буйный восторг. После того как Раппо отжонглировал огромными булавами и сорока восемью фунтовыми гирями и, зависнув вниз головой, поднял под аплодисменты публики живую лошадь, пришел черед выступать остальным членам труппы.

На арене натянули проволоку на высоте полутора саженей, совсем еще юная девица в обтягивающем трико забралась на нее и стала выделывать такие эквилибристические кунштюки, что и на ровном полу далеко не у всякого акробата может получиться. А потом встала на одну ногу, зарядила брошенное ей ружье и выстрелила из него, сбив яблоко на голове ассистента.

Затем следовал номер по открыванию запоров и освобождению запертого на замки человека. Артиста в маске, натурально закованного в цепи, сажали в сундук, обшитый стальными листами, плотно закрывали крышку, лишая доступа воздуха (это мог проверить всякий желающий), и закрывали на ключ. Сундук опять-таки обматывали тяжеленными цепями, после чего сковывали цепь огромным висячим замком. Конферансье громогласно объявлял, что через три с половиной, самое большее, четыре минуты человек в сундуке может задохнуться, и просил публику помочь освободить его, предоставив для этого «любые металлические предметы, что имеются в ваших карманах».

– Не извольте беспокоиться, господа: ваши вещи нужны ради спасения человека и только на время этого номера. После его завершения предметы, вам принадлежащие, вы сможете забрать, – такими словами завершил свою просьбу конферансье.

После этих слов появился совсем еще юный ассистент, почти мальчик, и очень быстро пошел по рядам зрителей с металлическим подносом. В зале стало тихо. Было слышно лишь, как бряцают о поднос брошенные на него металлические вещицы.

Через минуту-полторы ассистент вернулся на арену с подносом, на котором лежали несколько разнокалиберных ключей, одни дамские ножницы, пара вязальных спиц и три перочинных ножика.

– Благодарю вас, господа, за участие к судьбе нашего артиста, – удовлетворенно произнес конферансье. – Вы очень любезны…

Он передал поднос появившемуся из-за кулис артисту, который быстро окинул взглядом лежащие на подносе предметы, выбрал пару тонких ключей, спицу и ножницы и принялся колдовать над висячим замком, причем стоял он боком к публике, чтобы зрители видели все его манипуляции.

Через сорок секунд при помощи длинного ключа с односторонней бородкой и спицы навесной замок был открыт.

– Минута семь секунд, минута шесть секунд… – отсчитывал оставшееся время конферансье…

Артист уже приступил к открытию замка сундука. Тут ему пригодились ножницы и спицы. Вставив спицу и одно из режущих полотен ножниц в отверстие замка, другой спицей он стал легонько тыкать в замочное отверстие, пока вдруг резко не перестал это делать, оставив спицу недвижимой. Затем, используя кольцо ножниц в качестве головки ключа, повернул кольцо по часовой стрелке. Раздался едва слышимый щелчок. Выдержав секундную паузу, артист поднял крышку, и из сундука, натужно глотая воздух раскрытым ртом, вылез человек, уже без маски и цепей. Как он высвободился от цепей внутри сундука, в котором лежал в сложенном состоянии, как младенец в утробе матери, оставалось неразрешимой загадкой.

– Две секунды, одна…

Зал разразился шквалом аплодисментов.

– Я тоже смог бы открыть такие замки, – неожиданно и не очень трезво заявил Аркаша.

– Нет, ты бы так не смог, – не согласился с ним его товарищ.

– Смог бы, – настаивал на своем Петров. – Надо только немного попрактиковаться.

– Пари? – предложил товарищ.

– Пари! А на что?

– На трешницу. Два дня тебе поупражняться хватит?

– Вполне, – самонадеянно ответил Аркаша.

На следующее утро он, конечно, крепко пожалел, что так необдуманно похвалился, да еще и принял пари. Однако делать было нечего, кроме как попытаться научиться вскрывать замки без ключей. Немного подумав, с чего начать, Аркаша оделся и, сходив в ближайшую скобяную лавку, купил несколько видов замков: обычный амбарный с круглой дужкой, английский цилиндровый и небольшой врезной, на которые закрываются шкатулки, ящики комодов, столов, бюро и секретеров.

Изучив их внимательным образом, он приступил к работе. Упражнялся в открывании замков Аркаша почти весь день.

Опыта и практики ради, легко вскрыл, пользуясь набором изготовленных отмычек, висячий замок, что запирал дом, и деревянную шкатулку тетушки, обнаружив в ней пачку долгосрочных облигаций на сумму в тринадцать тысяч рублей, бусы из жемчуга и золотые сережки с камушками. Ему было неловко, что он вскрыл эту шкатулку, но неловкость эта быстро прошла…

На следующий день истекал срок пари. Надлежало показать друзьям и, главное, тому, с кем он поспорил, что он, Аркадий Петров, не какой-то там трепач с «языком без костей», но человек, вполне отдающий отчет своим словам и готовый за них держать ответ.

А друзья тем временем приготовили ему сюрприз. На квартире одного из студентов они постарались создать примерно такую же ситуацию, что была в цирке при исполнении номера по открыванию замков. И даже немного сложнее. Аркаша должен был сначала открыть входную дверь в квартире, запертую на английский замок, потом вскрыть чулан, закрытый на висячий замок, открыть в чулане сундук с врезным замком и освободить запертую в нем кошку.

– Не знаю, на сколько времени кошке в сундуке хватит воздуха, но сидит она в нем уже долго, – усмехаясь, предупредил Аркадия студент, заключивший с ним пари.

Аркаша ничего не ответил и достал из кармана завернутые в тряпицу инструменты.

– А ты, я вижу, готовился серьезно, – произнес студент, разглядывая отмычки.

– Да, готовился, – ответил Аркаша. – Не голыми же руками замки открывать.

– Ну-ну, – снова усмехнулся студент.

Аркаша заглянул в замочную скважину, увидел несколько штифтов, а взяв вороток, вставил его в верхнюю часть замочной скважины и слегка нажал на рычаг. Затем достал отмычку с подобием серпика на конце. Вставил ее в скважину и отжал первый штифт. Удерживая его в отжатом состоянии корпусом спицы, нащупал кончиком серпа второй штифт, отжал его, затем нащупал третий, четвертый… Когда все четыре штифтовые пары были отжаты, он резко нажал на рычаг воротка и, оставляя его под сильным давлением, стал плавно вытягивать отмычку из прорези. Когда кончик отмычки миновал последний штифт, личинка замка провернулась, и дверь открылась.

– Браво! – произнес кто-то из студентов. А заключивший пари с Аркашей слегка помрачнел.

Висячий замок на чулане был совсем новенький, видимо, куплен специально для пари.

Аркаша присел на корточки, посмотрел в скважину, взял свои две первые отмычки, приготовленные из спиц тетушки, вставил в скважину первую спицу и, поворачивая ее, стал нащупывать паз в ригеле.

Не получилось. Скорее всего, паз находился в самом конце ригеля, и загнутого конца спицы просто не хватало, чтобы его достать. Тогда Аркаша повернул спицу вправо, упер ее в ригель и стал поворачивать спицу в сторону открытия запора. Создав таким образом натяжение для ригеля, второй отмычкой он нащупал и отодвинул одну пластину, что держала запорный штифт, затем другую, а третья никак не желала сдвигаться.

Аркаша шумно выдохнул и посмотрел на товарища, с которым заключил пари. Тот подмигнул ему и спросил с затаенной издевкой:

– Что, никак?

Аркаша ничего не ответил. Он думал.

Верхняя пластина. Только она теперь держит запорный штифт. Почему же она не двигается? Может, она вообще не сдвигается в сторону? Тогда как освободить штифт?

Решение, как всегда, лежало на поверхности: надо эту пластину просто поднять.

Аркаша снова посмотрел на инициатора спора, подмигнув ему в ответ, нащупал низ третьей пластины, просунул под нее загнутый конец отмычки и приподнял им сувальду. Штифт освободился от последнего запора, раздался характерный щелчок, первая спица провернулась, отодвинув ригель, и дужка замка раскрылась.

– Браво! – воскликнул студент, уже похваливший Аркашу за открытие английского замка.

А другой добавил:

– Ты, Аркаша, замки вскрываешь, прямо как орешки щелкаешь. Инженер, да и только. А не податься ли тебе в «шнифера», инженер?

– Я подумаю, – ответил Петров и подошел к запертому сундуку. Замок его был похож на замочек тетушкиной шкатулки, только немного больше. Отмычки, изготовленные для вскрытия амбарных замков, были велики, а те, что из английских булавок, малы и слабы. – Мне нужны два тонких шила, или одно шило и большая сапожная игла, – сказал он.

– Ну, знаешь! – отозвался хозяин квартиры. – Я не сапожник. И не скорняк. Откуда у меня сапожные иглы возьмутся? А вот шило, кажется, где-то было. Но одно…

– Давай, – произнес Аркаша, чуть подумав. – И иголку потолще… Да, и клещи еще понадобятся.

Студент принес здоровенные клещи, шило и большую иглу с ушком. Аркаша еще раз посмотрел на замок. Он мало чем отличался от замка тетушкиной шкатулки, разве что размерами, поэтому представить, что у него внутри, не составило труда. Одним словом, ничего особенного…

Аркаша мысленно прикинул, на какую длину ему надо согнуть концы шила и иглы, затем согнул их клещами, отложил клещи в сторону и, присев возле сундука, сунул конец шила в замочную скважину. Нащупав ригель, стал давить на него шилом в сторону открытия, а иглой стал толкать и приподнимать пластины-сувальды. После нескольких манипуляций иглой ригель поддался, и Аркаша стал двигать его шилом, пока он не уперся задним концом запора-язычка в стенку замка. Аркаша поднялся, оглядел присутствующих и жестом факира-фокусника отрыл крышку сундука. Как только она отрылась, из сундука молнией выскочила кошка с круглыми дикими глазами и, юркнув между ног студентов, скрылась в комнатах.

– Браво! – снова произнес восторженный студент, а двое других захлопали в ладоши. Проигравший пари спорщик уныло качнул головой и полез в карман за проигранной трешницей…

Несколько дней Аркаша ходил по училищу триумфатором. Через неделю спор забылся. А через две недели возле него, шедшего по Мытной улице в сторону Коровьего вала, остановилась крытая повозка. Из нее выскочили два человека в черных пальто и шляпах, один резко стукнул кулаком Аркаше под дых, после чего его, задыхающегося и согнутого пополам, втащили в повозку, связали руки, затолкали в рот тряпичный кляп, и повозка тронулась.

Ехали довольно долго. Потом послышался звук открываемых ворот. Похоже, въехали в какой-то двор. Человек в черном, что сидел справа, завязал Аркаше глаза и приказал:

– Выходи!

Аркаша, осторожно ступая, на ощупь вышел из повозки, поддерживаемый одним из похитителей. Потом его повели по двору к дому. Послышался звук открываемой двери, затем еще одной. Через несколько шагов ему было велено остановиться. С него сняли повязку, и Аркаша, щурясь, увидел молодого худощавого человека двадцати с небольшим лет с хилой неухоженной бородкой, который буравил его маленькими глубоко посаженными колючими глазками, сидя за столом большой комнаты, освещаемой керосиновой лампой, поскольку все четыре окна были плотно занавешены.

В дальнем углу в кресле сидел еще один человек, лица которого из-за слабого освещения не было видно. Двое в черном, что похитили Аркашу и привезли его сюда, предусмотрительно стояли за его спиной…

– Вас зовут Аркадием Петровым, – произнес молодой человек с неухоженной бородкой. – Две недели назад вы выиграли некое пари… Это так? Я ничего не путаю?

Аркаша молчал.

– Вы не хотите мне отвечать?

– Не имею ни малейшего желания, – с вызовом ответил Петров.

– Поначалу все так говорят, – недобро усмехнулся худощавый, – а потом охотно соглашаются побеседовать со мной. Некоторые даже умоляют меня об этом, – зловеще добавил он. После чего перевел взгляд на одного из людей в черном, и тот со всей силы ударил Аркашу в бок чуть выше поясницы. Боль была такая адская, что у него перехватило дыхание.

– Ну, как? Хотите еще? – удовлетворенно хмыкнул худощавый.

– Нет, – с трудом выдохнул Аркаша.

– Та-а-ак, уже лучше. Значит ли это, что теперь вы будете разговаривать со мной?

– Значит, – прохрипел Аркаша.

– Вот и славно, – кивнул худощавый и уставился прямо ему в глаза: – У нас к вам имеется интересное предложение: вы открываете для нас один несгораемый шкафчик, после чего мы отпускаем вас на все четыре стороны. Разумеется, с условием, что вы никому не станете рассказывать об этом вашем… небольшом приключении.

– Но я не умею открывать несгораемые шкафы, – искренне удивился Аркаша.

– Ну как же? – придав голосу нотки удивления и обиды, произнес худощавый. – Не далее как две недели назад вы, как заправский «шнифер», открыли аж три разных замка и легко выиграли пари…

– Так то были простые замки, – заметил вполне резонно (как он сам считал) Аркаша. – Один амбарный, а другой вообще от старого сундука. Да и было это всего-то один раз…

– Ну, где раз, там и другой, – тоже вполне резонно парировал худощавый. – Конечно, вы можете отказаться, но в таком случае мы будем вынуждены силою принудить вас сделать то, о чем мы вас пока просим. После чего, скорее всего, вы потеряете здоровье, а возможно, станете убогим калекой. Неужели вы хотите этого?

– А если у меня попросту не получится открыть ваш несгораемый шкаф? – спросил Аркаша.

– Должно получиться, – безапелляционно ответил молодой человек с хилой бороденкой. – Это в ваших интересах. Потому что, в противном случае, мы вас убьем. Сохранить свою жизнь вы сможете лишь в одном случае: если откроете несгораемый шкаф.

Аркаша был молод, и жить очень хотелось. Поэтому он встретился взглядом с худощавым и, чуть помедлив, спросил:

– А где находится несгораемый шкаф?

Тот обернулся в сторону господина, лица которого не было видно, и произнес:

– Это вы узнаете попозже. – Затем, уже почти доброжелательно, добавил: – Что вам понадобится для нашего дела?

– Мне понадобятся мои инструменты, – ответил Аркаша. – Они находятся у меня дома.

– Однако у вас даже имеются свои инструменты… А вы и правда настоящий «шнифер»…

Повозка стояла во дворе. Ему снова завязали глаза, усадили в нее и повезли домой.

Человек в черном, невыразительной наружности и неопределенного возраста, сопровождал Аркашу, пока он забирал свои отмычки. На вопрос тетушки, где он был и куда опять собирается, Аркаша коротко ответил:

– В училище.

Его привезли обратно в дом худощавого молодого человека, которого он в тот день больше не видел. Накормили и заперли в небольшой комнатке с топчаном, скорее похожей на чулан. На этом топчане он и скоротал ночь. Утром его вывели в нужник, напоили чаем и снова заперли, не ответив на его вопрос, как долго еще сидеть взаперти. Часа в два пополудни принесли в его комнатку ломоть хлеба с куском мяса и чашку чая. Он поел и, от нечего делать, заснул.

Разбудили Аркашу, когда была уже ночь.

– Одевайся и забери с собой инструмент, – сказал ему человек в черном.

Он оделся, взял тряпицу с отмычками и сунул ее за пазуху.

Ехали довольно долго. Проехали по Большой Никитской улице, свернули в Скарятинский переулок. Здесь остановились.

– Выходи! – приказали Аркаше.

Их было четверо, включая и его самого. Пошли пешком по направлению к Малой Никитской. Выйдя на нее, повернули направо и остановились у здания Жандармского управления. Один из четверых, что был одет в форму жандармского ротмистра, постучал в дверь:

– Откройте, у меня депеша для его превосходительства генерал-лейтенанта Слезкина.

Ему открыли. «Ротмистр» вошел, полез в карман шинели, но вместо пакета выхватил нож и резким движением всадил его в живот дежурному офицеру, второй рукой зажав ему рот. Затем выверенным ударом тем же ножом нанес удар прямо в сердце.

Аркаша от ужаса застыл на месте. Его втолкнули в распахнутые двери, после чего тотчас захлопнули. Двое других, что были с Аркашей, порешили еще одного жандарма, находящегося в дежурной комнате, и притащили туда первого убитого офицера. Затем все четверо поднялись на второй этаж и пошли по коридору, читая таблички на дверях, пока не остановились перед дверью с табличкой «Секретная часть».

– Давай! – услышал Аркаша приказ.

Не пришедший еще в себя от увиденного, он присел у замка и оглядел скважину. Замок был сувальдный врезной. Судя по всему, он имел ключ с замысловатой бородкой, что указывало на наличие трех, а то и более пластин-сувальд.

Аркаша достал две свои первые спицы-отмычки. Нащупать паз в ригеле не удалось, и он просто упер отмычку в ригель, толкая его в сторону открытия, затем стал нащупывать пластины-сувальды, сталкивая их с места или приподнимая, дабы освободить запорный штифт от зацепления его с сувальдами. Скоро он услышал первый щелчок, затем второй, третий, четвертый… И ригель, наконец, скользнул вправо…

Аркаша выпрямился, вытер пот со лба и, потянув за ручку, открыл дверь.

– Есть! – буркнул кто-то из троих, что были вместе с Аркашей, и все осторожно прошли в комнату-кабинет. Шторы на окнах были задернуты, так что свет от зажженной свечи с улицы был вряд ли виден.

Несгораемый шкаф стоял на полу возле письменного стола прямо под большим портретом государя императора Александра Николаевича Освободителя. Шкаф был почти квадратной формы, высотой около двух аршин, на коротких ножках, с двумя складными ручками по бокам, видимо, для его переноса. На его дверце имелась Т-образная поворотная ручка, отпирающая ее, и замочная скважина, закрытая накладкой в форме головы льва.

Аркаша сдвинул накладку и осмотрел отверстие для входа ключа. Оно было обычное для врезных замков. Вот только бородка ключа была явно нестандартной. И сколько запоров держало дверцу, также было неизвестно…

– Мне нужно больше света, – произнес он и посмотрел на человека невыразительной наружности.

Тот подошел ближе к шкафу и поднес свечку к замку.

– Вот так и держите, пожалуйста, – бросил ему через плечо Аркаша, раскладывая на полу возле себя весь инструмент, что был у него с собой.

Начинать следовало, как обычно, с паза на ригеле. Он нашел его и вставил в паз согнутый конец поднявшейся вверх по замочной скважине спицы. Затем стал прощупывать запорный механизм и освобождать штифт попеременно от держащих его пластин, приставив ухо к дверце. Бился он над шкафом более четверти часа. Дважды был вынужден начинать все сначала, но наконец штифт был высвобожден от последнего запора, ригель под воздействием спицы сдвинулся с места, и одновременно с громким щелчком открываемых запоров прозвучал мелодичный звон, похожий на бой часов. Аркаша повернул рукоять Т-образной ручки вправо, потянул дверь на себя, и она открылась, обнажив нутро несгораемого шкафа с несколькими папками на полке и запертым верхним отделением. Его тоже надлежало открыть, что Аркаша и сделал в течение полутора минут, пользуясь отмычками из двух английских булавок. На полке лежала какая-то пухлая папка, на которой было написано:

Материалы дознаний о лицах, изобличенных в принадлежности к противуправительственным партиям и организациям.

Он потянул папку на себя, и из нее выпал небольшой листок плотной бумаги с фотографией уже знакомого ему худощавого молодого человека с хилой бородкой и надписью:

Нечаев Сергей Геннадьев.

Вверху папки стоял штамп:

Секретно.

Человек в форме жандармского ротмистра быстро выхватил из рук Аркаши папку и сказал:

– Все, уходим!

Один за другим комнату «Секретная часть» покинули все, кроме Аркаши, аккуратно собиравшего свои инструменты. Когда же он вышел из здания Жандармского управления, никого из его «подельников» уже не было…

Аркашу отпустили, поскольку худощавому человеку с хилой бородкой нужна была именно эта папка, изобличающая его как государственного преступника. Нечаев Сергей…

Аркаша и не слышал о такой личности, пока газета «Московские ведомости» не написала об убийстве Нечаевым и членами «московской пятерки» (в лице Кузнецова, Николаева, Прыжова и Успенского, входящих в организацию «Общество народной расправы») студента Петровской сельскохозяйственной академии Ивана Иванова, тоже входящего в эту организацию. Студент Иванов был заподозрен в сотрудничестве с полицией, измене, неповиновении и прочих не прощаемых в организации Нечаева грехах. Его хитростью заманили в старинный грот парка Петровской академии, размещавшийся близ самого пруда, оглушили деревянной дубинкой, затем били по голове кирпичами, а сам Нечаев добил его из револьвера выстрелом в лицо. После чего труп студента сбросили в прорубь пруда, но тело вскорости было случайно найдено крестьянином села Петровские выселки.

Началось следствие. Убийцы были найдены и арестованы, все, кроме самого Нечаева, московские связи которого были в той самой папке под названием: «Материалы дознаний о лицах, изобличенных в принадлежности к противуправительственным партиям и организациям». Он успел скрыться на одной из конспиративных квартир и позже уйти за границу в Швейцарию.

Уже зимой семидесятого года дело об убийстве студента Иванова переросло в дело о самой организации Нечаева. Начались аресты. Взяли человек десять молодых и не очень людей, имеющих принадлежность к «Обществу народной расправы». Очевидно, кто-то из этой десятки либо сам участвовал в налете на Жандармское управление, либо был об этом хорошо осведомлен, и на допросе рассказал о налете, об убийстве двух жандармов и о вскрытии несгораемого шкафа в секретной части управления. И в один из февральских дней 1870 года, запомнившийся колючими стылыми метелями, в дом Петровых неожиданно постучали.

– Кто там? – подошла к двери тетушка.

– Полиция, – последовал незамедлительный ответ.

На руках полицейских было предписание к аресту Аркадия Степановича Петрова и обыску в его доме.

Слава богу, что набора отмычек не нашли. Аркаша после случившегося в Жандармском управлении хотел было выбросить тряпицу с инструментами, но что-то остановило его, и он спрятал их в специально приготовленном тайничке в мастерской, так что полицейские не смогли их найти, зато увели Аркашу с собой, несмотря на громкие протесты тетушки. Она даже загородила собой входную дверь, но ее вежливо подвинули два дюжих молодца, вывели племянника из дома, усадили в бричку и увезли.

После первичного дознания в полицейском участке Аркадия Петрова передали в руки жандармерии. На первом допросе присутствовал сам начальник Московского губернского жандармского управления генерал-лейтенант Слезкин. Он сидел в кресле сбоку от стола и испепелял Аркашу взглядом: совершить налет на Жандармское управление, с убийством офицера и нижнего чина, забраться в секретную часть и вскрыть там несгораемый шкаф, забрав важнейшие секретные документы, – такое случалось не каждый день. И не каждый год. Да что там год, не каждое десятилетие. И вообще это неслыханное дело! Так что интерес к Аркадию Петрову был весьма неподдельный, как и злость, испытываемая к нему: за свершенные деяния он должен был поплатиться…

Аркашу допрашивал помощник генерала Слезкина полковник Сазонов. После ряда обязательных вопросов об имени, происхождении, роде занятий последовали вопросы, касаемые налета на Жандармское управление. Аркаша отвечал честно, ничего не утаивая и не особо себя выгораживая.

Да, вскрыл несгораемый шкаф и достал секретные документы, передав их тем, кто его привел. Но если бы он не открыл этот шкаф, его бы убили.

Да, он имел специальный инструмент в виде отмычек для замков, но изготовлены эти отмычки были отнюдь не для открытия несгораемого шкафа, а для того, чтобы выиграть пари…

– Ну и как, выиграли вы это пари? – спросил его полковник Сазонов.

– Выиграл, – так же честно ответил Аркаша.

– А откуда про вас и ваши способности узнали люди государственного преступника Нечаева?

– Я не знаю, – пожал плечами Аркаша. – Но только те, что похитили меня, были прекрасно осведомлены про это пари.

– Допустим, – заключил полковник и, мельком взглянув на молчавшего генерал-лейтенанта Слезкина, продолжил: – Что было потом?

– Меня привезли в какой-то дом и держали взаперти.

– А что это был за дом и где он находится? – последовал новый вопрос.

– Я не знаю. Меня везли с завязанными глазами.

– Ну, а окна в доме? Куда они выходили, что было за окнами?

– Все окна были плотно зашторены.

– Значит, вы не можете даже примерно сказать, где вас держали?

– Не могу.

– Не могу, не знаю, не видел… – Генерал-лейтенант Иван Львович Слезкин метнул в Аркашу такой взгляд, что будь он материален, то проткнул бы Петрова насквозь. – Какой-то детский лепет, право. Вы что, полковник, не видите, что этот хлыщ просто водит нас за нос?

– Я говорю правду, – произнес Аркаша.

– Правду? – поднялся с кресла генерал-лейтенант. – А правда заключается в том, что вы будете обвиняться по трем статьям действующего с шестьдесят шестого года «Уложения о наказаниях»: участие в грабеже, соучастие в убийстве двух лиц и недоносительство. Это каторга, молодой человек. Так что советую вам все нам рассказать. В том числе и о вашем знакомстве с преступником Нечаевым…

– Но я не был с ним знаком…

– Тем не менее именно от него вы получили задание проникнуть в Жандармское управление и вскрыть несгораемый шкаф с секретными документами, ведь так? – негодовал его превосходительство. – Или я что-то путаю?

– Когда я с ним разговаривал, я еще не знал, кто он…

– А когда узнали?

– Когда открыл верхнее отделение шкафа и достал из него папку, – ответил Аркаша.

– Допустим, – кивнул Сазонов, снова беря инициативу допроса в свои руки. – А что вы знаете об организации Нечаева «Общество народной расправы»?

– Ничего.

– И вы в таковом, конечно, не состоите? – В голосе Сазонова прозвучало явное недоверие ко всему, что говорил допрашиваемый.

– Не состою, – начал уставать от вопросов Аркаша. – Как я уже говорил, меня взяли прямо на улице, насильно затолкали в повозку, так же насильно привезли в тот дом, где два дня насильно удерживали, а затем заставили под угрозой смерти пойти вместе с остальными в Жандармское управление, где я должен был либо вскрыть тот проклятый несгораемый шкаф, либо умереть. Я хотел жить. Поэтому приложил все свои силы и умение, чтобы вскрыть шкаф и дать преступникам то, что они от меня ждали. То есть секретную папку…

– Вы разве не видите, господин полковник, что сей хлыщ пытается свести свое участие в разбойном налете на Жандармское управление как действия по принуждению и тем самым уклониться от наказания, – гневно заметил Сазонову генерал-лейтенант. – Не выйдет, господин революционер, – обернулся он к Петрову. – Как бы вы ни старались, не выйдет!

– Ну, вы еще не суд, – буркнул Аркаша.

– Что?! Да как ты смеешь, щенок! Я тебя в тюрьме сгною!

Генерал-лейтенант Слезкин побагровел, хотел было еще что-то добавить, но передумал и скорым шагом покинул допросную комнату…

– Напрасно вы так неосмотрительно бросаетесь словами, господин Петров, – заметил полковник Сазонов. – Слова иногда имеют более весомое значение, нежели поступки и иные действия.

– Я говорю правду, – снова заявил Аркаша.

– Мы проверим эту вашу правду, – сдержанно заверил его полковник. – Значит, после того как вы открыли шкаф и передали документы, вас отпустили?

– Да. Я просто стал им не нужен… И больше никогда их не видел.

– Тогда почему же вы тотчас не пошли в полицию и не заявили о своем участии в данном преступлении? – задал весьма резонный вопрос жандармский полковник.

Что на такое ответить, Аркаша не знал. И правда, почему он тогда не пошел в полицию и не рассказал все? Испугался? Наверное. А еще он был потрясен случившимся и просто не соображал, что ему делать дальше. Поэтому первейшим и вполне оправданным его желанием было поскорее попасть домой. Что он и сделал…

– Вы можете описать внешность ваших похитителей и тех, с кем вы совершили налет на Жандармское управление? – спросил Сазонов, так и не дождавшись ответа на свой предыдущий вопрос.

– Я не совершал налет на управление, – промолвил Аркаша, глядя полковнику прямо в глаза. – Меня силой принудили быть вместе с налетчиками. Я им был нужен только для того, чтобы открыть несгораемый шкаф.

– И все же, опишите их внешность.

– Тех, кто затащил меня в повозку, было трое. Третьего я не рассмотрел, а те двое… – Аркаша на короткое время задумался. – Один был высокий и молчаливый. Голоса его я не слышал. Помню лишь, что у него было длинное лицо и мясистый нос. А второй был среднего роста, с ничем не примечательной внешностью. Они оба участвовали в налете на Жандармское управление…

– Вы видели, кто убил дежурного офицера?

– Это третий… На нем была форма жандармского ротмистра. Плотный такой, подвижный…

Сазонов немного помолчал. Потом приказал увести Аркашу.

До лета семьдесят первого года Аркаша просидел в жандармском Доме предварительного заключения, размещенном в Петровских казармах рядом с казармами жандармского дивизиона. Несколько раз ему разрешали свидания с тетушкой, которая неустанно хлопотала о его освобождении или хотя бы смягчении возможного наказания, обивая за немалую мзду пороги кабинетов различных присутствий, столоначальники которых хоть как-то могли повлиять на судьбу Аркаши.

Она ездила в Петербург и имела две аудиенции с управляющим Третьим отделением собственной его императорского величества канцелярии генерал-майором Мезенцевым. Николай Владимирович обещал разобраться, но весной семьдесят первого года был временно отозван из корпуса жандармов, и обещание как-то позабылось. Тетушка пошла дальше и дошла до самого шефа жандармов генерал-лейтенанта графа Шувалова, который, благосклонно выслушав Аграфену Феоктистовну, также пообещал разобраться.

Судебное разбирательство по «Нечаевскому делу» началось 1 июля 1871 года.

Проходило оно в Петербургской Судебной палате целых две недели. Отчеты о заседании едва ли не каждый день печатал «Правительственный вестник», которые затем перепечатывали центральные и местные российские газеты. Дважды в «Вестнике» прозвучала фамилия Петрова, коего участники его похищения и налета на Московское губернское жандармское управление называли между собой «Инженером». С тех пор эта кличка прилепилась к Аркадию Степановичу на всю жизнь, и часто совершенно механически он и сам называл себя так.

Из восьмидесяти семи человек, привлеченных к судебному разбирательству, участники и соучастники убийств были осуждены на различные сроки каторги, многие получили немалые тюремные сроки и ссылку в Сибирь административным порядком, около двух десятков человек были вчистую оправданы. Аркаша в их число не попал: похоже, генерал Слезкин сделал все, чтобы Петрову вскрытие сейфа в его управлении не сошло с рук. Хотя соучастие его в убийстве двух жандармских чинов и вскрытие сейфа с секретными документами было классифицировано как «не вменяемое в вину ввиду принуждения от превосходящей непреодолимой силы». Так что Аркаша получил по суду наказание только за недоносительство: полтора года пребывания в арестантском отделении. Это была самая низкая (пятая) степень наказания, и в этом, похоже, тетушкины обивания порогов присутственных мест и дача взяток определенным лицам принесли свои плоды…

Однако полтора года в арестантском отделении – тоже не сахар. Жили арестанты, все триста человек, в двухэтажном здании Хамовнических казарм. Железной армейской дисциплины и наказания розгами за малые и большие провинности, что было явлением частым в арестантских ротах, не существовало уже более года. И на общегородских работах, то бишь мощении дорог, рытье каналов, строительстве домов, мостов, заборов и прочего, заключенные арестантских отделений уже не использовались. Однако на территории арестантского отделения в первом этаже здания, где помещались арестантские казармы, имелось несколько мастерских, где арестанты выполняли заказы казенных и частных учреждений. Получали они треть от заработанного, на что можно было прикупить еды, одежду или копить, с тем чтобы получить всю сумму по окончании срока. Имелись пошивочная, сапожная, столярная, слесарная, кузнечная и бондарная мастерские. Арестантам можно было выбирать, где трудиться, и Аркаша, естественно, выбрал слесарную мастерскую.

Он шабровал и шлифовал, сверлил и нарезал резьбу, клепал и паял. А поскольку он умел читать чертежи, то ему иногда поручалось изготовить нужную деталь по точным размерам, и он изготавливал ее тютелька в тютельку.

Однажды ему принесли для починки замок от несгораемой кассы со сложными сувальдами разной толщины и конфигурации, который пытались вскрыть отмычками и попросту сломали, а вскрыть не получилось. Это был замок марки «Protector» известной немецкой фирмы «Теодор Кромер», о котором было заявлено, что открыть его неродным ключом решительно невозможно. Аркаша замок починил, но собирать его и сдавать работу не торопился. Он изготовил две разные проволочные отмычки и четырехугольный толкатель, коими попытался открыть этот самый «Protector», глядя на его механизм. Несколько раз ему пришлось дорабатывать отмычки, поскольку одной он высвобождал штифт от двух первых сувальд, а второй – от вторых двух. Имелась еще пятая пластина-сувальда, неподвижная, а при открытии замка надлежало зацепить уже сам штифт, а не пластину-сувальду. Поэтому пришлось изготовить для последней операции третью отмычку с концом, загнутым в форме петли.

Через сорок минут попеременного действия сначала одной отмычкой, потом второй, а затем третьей, держа при этом ригель в постоянном напряжении на открытие, замок вскрылся.

«Вот вам и «невозможно вскрыть сей замок неродным ключом», – подумал Аркаша, сдавая работу.

Кормили в арестантском отделении довольно сносно: два с половиной фунта хлеба в день, в мясные дни – по воскресеньям, вторникам и четвергам – давали в обед полфунта говядины в борще или похлебке, на ужин обычно была каша с подсолнечным маслом или салом.

Пару раз Аркаша попадал в карцер. За драку. В арестантском отделении существовать было непросто: здесь были свои «короли» и «валеты», свои «лохи» и «бакланы», которых дурачили, запугивали и заставляли делать то, что нужно было фартовым.

Аркашу тоже хотели было записать в лохи-прислужники, но сделать из него трясогузку[1] не вышло: одного припотела[2] он так неудачно ударил, что свернул ему челюсть. После чего и загремел в карцер.

Второй раз Аркаша попал в каменный мешок с железной дверью и откидными нарами за то, что принимал участие в коллективной драке бабанов[3] против фартовых. Попади он в карцер третий раз – накинули бы к его сроку еще полгодика, как пить дать. А так по истечении полуторагодичного срока Петров в посконных штанах и рубахе, полуваленках, зипуне и крестьянском малахае, с восемьюдесятью шестью рублями в кармане вышел в последней декаде января из Хамовнических казарм свободным гражданином. Хотя и поднадзорным, без права выезда из Москвы в течение четырех лет. Впрочем, никуда выезжать Аркаша и не собирался…

Он еще никогда не видел тетушку такой улыбчивой, душевной и доброжелательной к нему. До этого она была с Аркашей строга, добрых слов говорила мало, если вообще их говорила, и вела себя так, словно с трудом терпит его присутствие дома. А теперь все свое неизрасходованное материнское чувство она обратила на него.

Работников, похоже, она давно рассчитала и свернула деятельность мастерской, а все крупное оборудование продала. Жила она скромно, если не сказать бедно, а из сбережений у нее остались одни лишь сережки с камушками, что по-прежнему лежали в шкатулке, некогда вскрытой Аркашей, когда он готовился выиграть глупое студенческое пари.

Тетушка прожила еще год. Опекая Аркашу и окружая его любовью, которую, как она теперь считала, ему недодала. И умерла весной семьдесят четвертого года, тихо, во сне. Как умирают люди, полностью исполнившие свою миссию на сей бренной земле.

Полтора года, проведенные в арестантском отделении, научили Аркашу многому: выживать в тяжких условиях, мало кого и чего-либо бояться, никому не верить на слово и полагаться только на самого себя.

Горбатиться на фабрике или заводе от зари до зари за жалованье он не хотел. И считал разумным и самым правильным использовать для жизни, желательно не голодной, свои технические навыки, в частности, умение вскрывать замки.

Первым его самостоятельным делом, сработанным в одиночку, было вскрытие несгораемой кассы в ссудной лавке на Мясницкой. Уже первый улов оказался довольно весомым: восемьсот рублей кредитными билетами и оставленные в залог вещи: пять золотых часов, один серебряный портсигар, несколько золотых перстней и жемчужное ожерелье. Аркаша поступил грамотно и разумно: не понес все это в ссудную лавку, дабы заложить безвозвратно, а припрятал в тайничок до лучших времен. Сообразил, что полицианты будут искать похищенные вещицы и, обнаружив их в ссудной лавке или у кого-либо на руках, без труда могут выйти на него.

Затем Аркаша «подломил» несгораемый шкаф Паточно-уксусного завода в Хамовниках, взяв там девятьсот рублей ассигнациями, проник в сберегательную кассу в Охотном Ряду, поживившись четырьмястами рублями, и заимел весьма неплохой куш, вскрыв в течение всего-то семи минут несгораемый шкаф в Торговом доме «Ценкер и К» в Звонарной слободе близ храма Святого Николая Чудотворца. Поскольку взято было в Звонарях около сорока тысяч, Аркаша на время решил успокоиться и не гневить Бога: денег вполне хватало, чтобы жить безбедно, ни в чем себе не отказывая, лет десять, ежели не более. Однако деньги имеют особенность заканчиваться скорее, чем ожидаешь. Да и без дела Аркадий Степанович долго обходиться не мог, ибо «бить баклуши» было не в его характере. Поэтому в течение нескольких последующих лет Инженер «подломил» еще несколько ссудных лавок и комиссионерскую контору на Лубянской площади. А когда окончился срок невыезда из Москвы, он предпринял вояж по близлежащим к Первопрестольной городам, удачно «почистив» и там с десяток ссудных касс, меняльных лавок и комиссионерских контор.

В начале восьмидесятых годов Инженер свел знакомство с барышником, скупающим украденные вещи. Тот специализировался аккурат на веснухах[4], обручах и прочем рыжье[5]. Звали воровского маклака Иосиф Фреймут, и был он племянником владельца старейшей в Москве аптеки на Никольской улице. Ему-то Аркадий Степанович, с известной уже в воровском мире кликухой «Инженер», и сбыл за полцены все безделицы из своего тайника, общим весом без малого полпуда.

В возрасте тридцати пяти лет Инженер возымел глубокие чувства к двадцатидвухлетней Екатерине Ипатьевне Бартеневой, представительнице знатной московской фамилии, вконец разоренной и обедневшей после манифеста об отмене крепостного права. Несмотря на сие обстоятельство, Екатерина Ипатьевна, как и ее маменька и тетушка, отнюдь не желала довольствоваться малым, ухаживания далеко не бедного Аркадия Степановича приняла и тотчас потребовала от него дорогих подарков и значительных расходов, против чего Инженер, воспылавший к ней в своих чувствах, не имел никаких возражений. Напротив, был готов отдать ей все, что имел, включая душу и сердце. Однако Бартенева, похоже, в сердце и душе Аркадия Степановича особой нужды не испытывала. Чего никак нельзя сказать о выгоде материальной, ведь дом Бартеневых на Мясницкой до появления Петрова даже не на что было топить, а тетушка Екатерина – некогда весьма недурная собой – уже который год ходила в старом полинялом платье без корсета, воротничка и мантильи.

Конечно, и до Бартеневой имелись у Петрова женщины – а как без них, но Катенька, как звал ее Аркадий Степанович, завладела всеми его мыслями и чувствами. Менее чем за полгода знакомства с Бартеневой Инженер потратил на нее все свои средства и был вынужден возобновить, вернее, участить свои «шниферские» занятия. Он вскрыл парочку ссудных лавок и несгораемую кассу известного на Москве Товарищества чайной торговли «Василий Перлов с сыновьями», разбогатев на шесть тысяч рублей, которые, не без «помощи» Катеньки Бартеневой, истаяли в течение трех с половиной недель, и выпотрошил два несгораемых шкафа в здании «Купеческого общества взаимного кредита» на Ильинке, взяв там куш в тридцать пять тысяч рублей, которых хватило, конечно, малость подольше. И все бы ладно, ежели б не сработала одна закономерность: влюбленный мужчина сильно глупеет, а влюбленный «шнифер» теряет осторожность.

Любовная канитель с Екатериной Бартеневой, вымывающая, как бурная река, все наличные деньги и выматывающая силы и нервы, продолжалась до восемьдесят девятого года. До тех самых пор, пока Аркадий Степанович, взяв несгораемую кассу при почтовом ведомстве, не нацелился следом на другую кассу, также в отделении почты, и не попал в полицейскую засаду. Как позднее оказалось, полиция после «подлома» Петровым «Купеческого общества взаимного кредита» вышла на его след (у следствия выискался опознаватель, способный описать Инженера) и после взятия кассы при почтовом ведомстве установила за ним круглосуточное негласное наблюдение, чего влюбленный «шнифер» не срисовал (хотя должен был заприметить плотную «опеку»). И при попытке вскрыть несгораемую кассу в еще одном почтовым отделении Инженер был задержан с поличным и препровожден сначала в арестное помещение при полицейском участке, после чего помещен в Московскую губернскую уголовную тюрьму на улице Малые Каменщики близ Таганской площади и Спасского монастыря.

Он уже считался рецидивистом, «шнифер» Инженер, а в миру Аркадий Степанов, сын Петров. Поэтому вердиктом суда, состоявшегося осенью восемьдесят девятого года, получил Аркадий Степанович пять лет тюрьмы.

В девяносто третьем году в уголовную тюрьму «Каменщики» этапом из Одессы прибыл некий арестант Сема Рудый, совсем молодой еще рыжеватый «шнифер», откликающийся также на имена «Вильгельм Шульц», «Жан Романеску» и «Семен Михайлович». Сема Рудый, прознав, что в «Каменщиках» содержится известный в воровских кругах «шнифер» Инженер, непременно решил с ним познакомиться и на одной из получасовых прогулок во внутреннем дворике вокруг цветочной куртины, расположенной за низеньким штакетником, подошел к Аркадию Степановичу и почтительно, с одесским акцентом, произнес:

– Разрешите представиться, Сема Рудый. Вам, Аркадий Степанович, представляться без надобности: про вас наслышаны все уважающие себя «шнифера» всех российских губерний. А взятие на лапу «медведя»[6] в Губернском жандармском управлении в шестьдесят девятом году и двух «медведей» враз в «Купеческом обществе взаимного кредита» в восемьдесят восьмом натурально есть классика нашего жанра, про которую будут писать в учебных пособиях по вскрытию несгораемых шкафов, сундуков и касс. Если таковые, конечно, будут…

– Нет, не будут, – усмехнулся Инженер, глядя на ушлого рыжеволосого «шнифера».

– Может быть, и не будут, – согласился Сема Рудый. – Но в историю российского криминального мира вы прочно вошли. И уже никуда не выйдете… – добавил он с добродушным смешком.

Поскольку камеры запирались только на ночь, Сема Рудый всякий день приходил в «одиночку» к Инженеру, а потом, спросив разрешения у Аркадия Степановича, и вовсе невесть каким образом подселился к нему. Впрочем, одиночные камеры в восьмом четырехэтажном корпусе тюрьмы обычно и занимались двумя, а то и тремя арестантами. В нерабочее время Инженер с Семой Рудым либо играли в шашки, либо придумывали новые механизмы для замков несгораемых шкафов, которые было бы затруднительно открыть отмычками.

Работали Сема Рудый и Инженер в слесарно-механической мастерской, находящейся в девятом корпусе тюрьмы. Заказы были не часто, и, отработав, ни шатко ни валко с семи утра до пяти вечера, они возвращались в свою «хату» и вели долгие разговоры на темы конфигураций отмычек, различных модификаций замков и несгораемых шкафов. От Семы Рудого Инженер узнал, что некоторые мирового значения банки устанавливают теперь в своих хранилищах несгораемые шкафы и кассы с электрической сигнализацией, что усложняет вскрытие сейфа и увеличивает для «шнифера» опасность быть пойманным.

– Так что надобно сначала разобраться с сигнализацией и отключить ее, а уж потом вскрывать «медведя», – резюмировал сказанное Сема Рудый.

Вдвоем время пошло быстрее, и в один из колючих ноябрьских дней одна тысяча восемьсот девяносто четвертого года Аркадий Степанович Петров, попрощавшись с Семой Рудым и оставив ему адресок своего дома, в арестантской шинельке и с котомочкой за плечами вышел из ворот губернской тюрьмы и потопал к себе домой, в Самаринской проулок. Дом за пять лет нежилья заметно обветшал, и Аркадий Степанович, слегка его подновив, стал жить в нем один, изредка выходя на улицу, дабы пройтись и прикупить съестных припасов.

Через полтора года вышел из таганских «Каменщиков» Сема Рудый. За это время, восстановив за три недели весь утраченный при аресте «шниферский» инструмент, Инженер чисто взял на лапу «медведя» в конторе Кожевенного завода купцов Бахрушиных в Кожевническом проезде, поправив свое состояние на двенадцать тысяч рублей, после чего залег на дно на восемь месяцев. Затем, видимо, соскучившись по делу, но отнюдь не испытывая нужду в деньгах, вскрыл несгораемый шкаф в конторе золотоканительной фабрики купца Алексеева, изъяв из кассы с запирающейся крышкой, изготовленной в кузнечно-слесарном заведении Сергея Смирнова, еще четыре тысячи рублей.

Конечно, к нему, как поднадзорному, приходила полиция, проводила дознание и досматривала дом, но ничего подозрительного или хотя бы предосудительного не обнаружила. Улик, как понял Инженер, против него у блюстителей закона и порядка не имелось никаких.

Сема Рудый погостил у Аркадия Степановича два дня.

– Ну, все, мне пора, – сказал он, пожимая руку Инженеру. – Заждалась меня Одесса-мама. Надеюсь, ты обо мне еще услышишь. Читай газеты, раздел «Уголовная хроника». Специально для тебя я буду оставлять во взятых мною «медведях» английскую серебряную булавку…

И Инженер услышал.

В конце девяносто девятого года в Ростове-на-Дону злоумышленник в одиночку проник в здание Ростовского отделения «Волжско-Камского банка» на углу Большой Садовой улицы, открыл бронированную дверь банковской кладовой и вскрыл несгораемую кассу, предварительно отключив секретную сигнализацию. На все про все злоумышленнику потребовалось не более часа с четвертью. По заверению директора банка господина Рыжкова, из кассы банка исчезло сто двадцать семь тысяч рублей ассигнациями. На нижней открытой полке кассы была обнаружена серебряная английская булавка длиной в два дюйма с четвертью. Очевидно, преступник воспользовался ею в качестве отмычки. Более никаких улик и следов злоумышленник после себя не оставил… Примерно так о случившемся происшествии сообщали газеты в разделах «Уголовная хроника».

Весной девятьсот четвертого года некий злоумышленник проник в нижегородскую контору пароходного общества «Волга» на углу Семинарской площади и Откоса и умыкнул из несгораемой кассы берлинской фирмы «Карл Аде» семьдесят тысяч рублей. На донышке кассы осталась лежать серебряная английская булавка длиной в два дюйма с четвертью…

В конце мая того же года Сема Рудый с паспортом на имя Казимира Станиславовича Ястржембского заявился домой к Аркадию Степановичу с корзинкой изысканных яств и двумя бутылками шато-лафита. Выглядел он настоящим франтом: шикарный визитный костюм, застегнутый на одну пуговицу, жилетка в мелкую звезду, полосатые брюки и шелковый цилиндр, сдвинутый слегка набок. По сравнению с ним Аркадий Степанович, в суконных штанах, серой рубахе навыпуск и серой жилетке, натурально смотрелся если не цеховым или фабричным, то уж, по крайней мере, рядовым мещанином – точно.

Посидели, повспоминали былое. Выпили, как водится, закусили разносолами. Аркадий Степанович гостю был несказанно рад и сильно опечалился, когда Сема сообщил, что сегодня вечером у него поезд.

– Я тебя провожу, – расстроенно буркнул Инженер.

Когда пришло время, вышли из дома, поймали извозчика и отправились на Брянский вокзал.

До отхода поезда оставалось еще время, и два «шнифера», пожилой и молодой, решили запечатлеться на снимке. Недалеко от вокзала находился павильон «Народная фотография Адольфа Рихтера», туда они и пошли. Фотографировались стоя – щеголь Сема Рудый и Инженер, надевший по случаю прохладного времени мещанскую чуйку.

– Мою карточку пришлешь по почте, – сказал Сема и дал Аркадию Степановичу свой одесский адрес. – Смотри, не забудь!

– Не забуду, – пообещал Инженер.

При прощании крепко расцеловались, и Аркадий Степанович почувствовал, что у него повлажнели глаза и пощипывает в носу. «Старею», – заключил он.

– Ты «Уголовную хронику» продолжай-таки читать, – сказал ему Сема Рудый и добавил, усмехнувшись: – И про булавочку английскую серебряную не забывай…

Когда поезд ушел, Аркадий Степанович взял извозчика и поехал домой. В голове было пусто, на душе – скверно, будто он расстался с родным человеком навсегда…

Заметок, репортажей и статей о похождениях Семы Рудого было полно, и Аркадий Степанович вырезал их из газет и складывал в отдельную папочку. Но сам тоже не сидел сложа руки.

Как-то Инженер заглянул раненько поутру в правление Товарищества чайной торговли и складов «Братья К. и С. Поповы» и умыкнул из железного сундука с хитрым замком четыре с половиной тысячи рублей. А в канун Рождества наведался в головную контору старейшей московской фирмы «Товарищество высшей парфюмерии «Ралле А. и К°», имеющей магазины на Кузнецком мосту и Тверской улице. Денежек там было побольше: восемнадцать тысяч целковых. В девятьсот пятом же году, в разгар экспроприационных акций анархо-коммунистами и эсерами, он вскрыл несгораемый шкаф в конторе Московского товарищества торговли портландским цементом. Три тысячи взятого в цементном товариществе вкупе с оставшимися деньгами от дел прошлого года ему вполне хватило, чтобы прожить два года, пока в городе «не улеглось».

В девятьсот восьмом году Аркадий Степанович покусился на одну из московских святынь: Банкирский дом «И. В. Юнкер и К°» на Кузнецком мосту. Банком и торговым домом с одноименным названием владели несколько немецких семей, не допускавших хотя бы частичного контроля над банком и торговым домом кого-либо из русских промышленников и финансистов. И Инженер решил допустить к временному и частичному контролю над банком самого себя.

Смутные годы первых Советов рабочих депутатов, сеявших неразбериху и хаос, отнюдь не пошатнули финансовое положение «Юнкер-банка», как называли банкирский дом многие москвичи: немцы умели подстраховываться и сохранять капиталы. А вот «Купеческий» и «Учетный» банки были в эти годы едва ли не на грани банкротства. И хотя Инженер не отличался жадностью и желанием побольше хапнуть за один присест, на сей раз вознамерился взять очень приличный куш. Чтобы хватило надолго и еще осталось. Хотя и знал, что у немцев несгораемые кассы новейшие и с особо секретными замками. Но когда хитрые замки останавливали уважающих себя медвежатников?..

Аркадий Степанович примеривался долго. Ходил кругами вокруг «Юнкер-банка», но аккуратно и осторожно, стараясь не попадаться на глаза служащим и охране.

Тщательно готовил инструмент. Помимо того, что уже имелось, изготовил для цилиндрических замков с поворачивающейся личинкой новые отмычки-зацепы из проволоки и спиц, которые бы без проблем проникали в узкие скважины английских замков и цепляли бы штифтовые пары, поджимая и смещая их вверх по канавкам. Сработал из ножовочных полотен по металлу и выточил из надфилей несколько универсальных зубчатых отмычек-гребенок, с разным количеством зубчиков и различной их конфигурацией для одновременного поджима и смещения штифтовых пар цилиндрических замков. Приготовил пару изогнутых отмычек для поджима и смещения штифтовых пар как верхних, так и нижних. Это на случай, если цилиндровый замок будет иметь «родной» ключ с бородками по обеим сторонам. Осмотрел все толкатели, воротки и натяжители. Одним словом, приготовился. И в один из дождливых дней октября, когда крепко спится под мерный шум дождя, а на улицах нет прохожих и даже бродячих собак, отправился на дело.

Сторож банка, конечно, спал. Приняв крепко на грудь, Василий Никифоров дрых без задних ног и, разумеется, не слышал, как тихо открылась служебная дверь и человек в плаще, шляпе и с дорожным саквояжем в руках вошел в здание банкирского дома. Из кармана плаща он достал ручной электрический фонарик и нажал на кнопку цилиндрика. Свет от американского фонарика исходил неяркий, но вполне достаточный, чтобы бесшумно ступать, ничего не задевая, и видеть то, что необходимо.

Человек в плаще, шляпе и с дорожным саквояжем открыл попеременно две двери, что заняло у него не более полутора минут, прошел в небольшое помещение и высветил какой-то короб на стене, от которого в разные стороны расходились электрические провода. Вскрыл висячий замок короба, открыл его, потом достал из саквояжа отвертку и кусачки и произвел ими несколько манипуляций внутри короба. После чего снова закрыл его, навесил замок и отправился дальше. Дойдя до решетчатой двери, оглядел дверной замок, вытащил из саквояжа вороток и две отмычки и после нескольких манипуляций ими открыл замок, соответственно, и решетчатую дверь и пошел по коридору прямо к железной двери с круглой рукоятью.

Она была под двумя замками: сувальдным и цилиндрическим. На вскрытие обоих замков Инженер потратил минут семь-восемь. После чего сделал оборот стальной круглой ручкой-колесом, похожим на корабельный штурвал, и потянул дверь на себя…

Открывшееся помещение банковского хранилища было небольшим.

«Медвежатник» подошел к двум несгораемым шкафам и несгораемой кассе. Она была низенькой, но почему-то именно касса привлекла внимание Аркадия Степановича, хотя несгораемые шкафы были намного выше и объемнее, и денег в них могло бы уместиться значительно больше.

Несгораемая касса представляла собой металлический ящик-сундучок из стальных плит толщиной не менее четверти дюйма. По бокам у сундучка имелись складные ручки для переноски. А вот на его крышке… не было замочной скважины. И на боковых стенках не имелось никаких отверстий для ключа.

Это несколько озадачило Инженера и в то же время усилило его стремление открыть именно кассу, а не несгораемые шкафы. Он навел свет фонарика на крышку, стал тщательно всматриваться в нее и на правой ее стенке обнаружил небольшой паз со штифтом внутри. Он нажал на штифт, но тот не поддался. Тогда попробовал сдвинуть его вправо. И как только сделал это, подпружиненная пластина с громким щелчком встала на попа, обнаружив под собой горизонтальную пластину.

Аркадий Степанович уже знал, что делать дальше. Теперь уже на левом боку крышки он нащупал небольшой рычажок. Нажал на него, и горизонтальная пластина под воздействием освобожденной пружины, щелкнув, сместилась вбок, обнажив отверстие для ключа. Он стал неспешно и по порядку выкладывать из саквояжа инструменты. Выбрал граненый вороток-толкатель покрепче, две отмычки разных конфигураций для высвобождения штифта от подвижных пластин и третью отмычку с подобием петли на конце, для зацепления уже не сувальд, а штифта, чтобы высвободить его от блокировки неподвижной пластиной. Затем, выдохнув, приступил…

Сундучок-кассу, запертый на два оборота хитрого замка, Инженер открыл за двадцать две минуты. Касса была наполнена пачками денег. Он стал перекладывать их в свой дорожный саквояж, который наполнился доверху. Двести тысяч рублей! Это навскидку, поскольку не было времени считать их. Да и цели такой сейчас не стояло: дома пересчитает, в спокойной обстановке.

После выемки пачек с деньгами на самом донышке кассы показалось небольшое запертое отделение. Замок был несложным, поэтому Инженер открыл его менее чем за полторы минуты и увидел небольшой кожаный мешочек. То, что в нем находилось, когда он развязал его, превзошло все ожидания: целая горсть бриллиантов, великолепных по огранке и чистоте, самый маленький из которых тянул на 4–5 каратов.

Он уложил бриллианты обратно в мешочек, завязал его и положил во внутренний карман плаща. Затем опустил крышку кассы, вышел из хранилища и прикрыл за собой железную дверь…

Об ограблении банкирского дома «И.В. Юнкер и К°» писали все центральные газеты, а местные их перепечатывали. Похоже, одну из таких газет прочитал и Сема Рудый. И дней через десять после ограбления прислал телеграмму следующего содержания:

«Поздравляю с удачной охотой. Постараюсь не отстать».

А Аркадий Степанович продолжил свое небедное существование, обедая и ужиная в лучших московских ресторанах и изредка посещая дорогие дома свиданий на Трубной площади с девицами дворянского происхождения, китаянками и даже экзотическими негритяночками, пока снова не затосковал по делу и фарту. В девятьсот девятом Инженер взял на лапу «медведя» новейшей конструкции в конторе Торгового дома «И. Рунов и К°» и положил в свой тайничок тридцать тысяч рублей. В десятом году наведался в правление мануфактурного товарищества «Братья Старшиновы и К°», облегчив братьев-купцов Аркадия и Николая Федоровичей на шестьдесят пять тысяч целковых. И хотя братья публично пообещали вознаграждение в три, а потом и в пять тысяч рублей тому, кто хотя бы выведет на след ограбившего их злоумышленника, доброхот так и не нашелся…

В конце одиннадцатого года Инженер вскрыл новейший несгораемый шкаф фирмы «Братья Смирновы». Шкаф сей стоял в кабинете председателя правления российского представительства парижского Акционерного общества «Ревильон-братья», подвизающегося на ниве покупки и продажи пушнины и крепко набирающего в Москве обороты. Чтобы братья Ревильон не шибко задирали нос, спекулируя русской пушниной, Аркадий Степанович облегчил Акционерное общество на сто десять тысяч рублей.

Через год он снова заскучал и выпотрошил сейф с простеньким замком в конторе Товарищества «Залесский и Чаплин» на Большой Дмитровке. Месяца через два «облегчил» на семьдесят тысяч капитал шведского Торгового дома «Шварцкопф, Дзирне и Бош» на соседней Шаболовке. Полиция, ведущая расследование ограбления, дважды наведывалась в дом к Аркадию Степановичу, проводила дознания и допросы, но улик против Инженера не имела и в конце концов отвязалась от него.

После этого Инженер продержался до шестнадцатого года. А потом, как это нередко бывает с седоватыми мужчинами пожилого возраста, в «ребро ему вдарил бес».

Нет, Аркадий Степанович не стал шастать по молоденьким девкам, он начал наведываться в ювелирные магазины и ломбарды, пытаясь обогатить свой тайничок с алмазами, поскольку рубль в связи с германской войной стал быстро дешеветь, а денежные капиталы таять.

В марте девятьсот шестнадцатого года он проник в магазин «Бушерон» рядом с магазинчиком Карла Фаберже на Кузнецком мосту и увел из несгораемого шкафа золотые и платиновые украшения с рубинами и изумрудами и коллекцию шикарных золотых браслетов. А в ноябре того же года «подломил» ломбард на Большой Дмитровке, проникнув в кассу через помещение канцелярии на первом этаже. И тайничок с мешочком бриллиантов, коллекцией золотых браслетов и золотыми и платиновыми украшениями с дорогими камушками пополнился золотыми часами, портсигарами, кольцами и сережками. Теперь можно было и «почивать на лаврах», страховка у Инженера имелась достаточная, чтобы спокойно жить до скончания века, а то и больше.

А Сему Рудого все же взяли. Случилось это в 1915 году.

Аркадий Степанович представлял, сколько месяцев возили Сему Рудого по городам и весям, где он «наследил». Гастролер он был знатный, география его работы была широкой: Москва, Санкт-Петербург, Нижний Новгород, Саратов, Самара, Казань, Рязань, Тифлис, Баку, Батум… Всех городов и не перечислишь. Полтора года нескончаемых этапов, пересыльных тюрем, допросов, показаний, следственных экспериментов, очных ставок и выездных судов. В конечном итоге его осудили на семь с половиной лет. Каково же было удивление Аркадия Степановича, когда в начале мая семнадцатого года Сема Рудый, живой и здоровый, правда, с черной повязкой, закрывающей один глаз, предстал пред его очами. Он был в наимоднейшем двубортном пиджаке, застегнутом на все пуговицы, в легком соломенном канотье, а в руке держал солидную трость с набалдашником в виде головы льва из слоновой кости.

– А вот и я, – весело произнес Сема Рудый, шаркнув ножкой. – Не ждал меня, Инженер?

– Признаться, не ждал, – немного оторопел Аркадий Степанович. – Это как ты на свободе?

– А вот так – отпустили, – засмеялся «Ястржембский». – Амнистия была в марте. Неужто не слыхал?

– Слыхал. Но никак не думал, что ты с твоими «подвигами» попадешь под амнистию…

Погостил Сема Рудый у Инженера два дня и убыл в свои теплые края. По дороге они снова зашли в павильон «Народная фотография Адольфа Рихтера» и сфотографировались вдвоем на память.

– Карточку пришлешь по почте, – прощаясь, повторил прежние слова Сема. – Адрес старый, я человек постоянный, привычек не меняю.

Когда Аркадий Степанович принес отпечатанные снимки домой, для одной он сделал в мастерской рамочку и повесил рядом с той, где они с Семой Рудым были изображены вместе в девятьсот четвертом году. Вторую же послал по почте на одесский адрес Рудого.

А потом пришли Октябрь и «Вся власть Советам», после чего рубль стал катастрофически падать в цене. Через год все бумажные деньги, нажитые Инженером в результате рискового «шниферского» труда, обратились практически в фантики. И Аркадий Степанович не единожды похвалил себя за предусмотрительность, когда надумал обзавестись камушками: тайничок с рыжьем и сверкальцами[7] не давал Инженеру оставаться голодным и ходить в обносках.

Время от времени Аркадий Степанович выходил на прогулки, чтобы понаблюдать за изменениями, происходящими в городе. Однажды его занесло на Каланчевскую площадь. Вокруг сновали хмурые мужчины и женщины с котомками в руках и за плечами. Казалось, вся Москва снялась с насиженных мест и устремилась куда глаза глядят. На вокзалах – не протолкнуться. Лица у людей сплошь озабоченные, много стариков, старух и детей. Этим-то за что такие передряги? И куда они едут?

Вот мальчишка лет шести. Сидит прямо на полу и плачет.

– Чего ревешь?

– Моя мама потерялась, – всхлипывает мальчишка. – Вы ее не видели?

А ведь пропадет пацан, коли не помочь.

– Пойдем со мной, – протянул ему руку Аркадий Степанович.

А потом мама пацана нашлась. В морге. Зарезали ее и ограбили какие-то жохи[8]. Такая вот получилась оказия. А мальчишка… не в приют же его сдавать. Чай, шибко не объест. Пацан что-то там говорил про двоюродного деда. А что, это мысль…

Глава 3

Везение – оно тоже от бога

Жизнь, господа-товарищи, не простая штука. Часто она выкидывает такие кунштюки, что впору задуматься: а какой в этом смысл? И что будет потом? И нужно ли чего-то желать, на что-то надеяться, к чему-то стремиться и, вообще, жить, если горестей и бед в жизни случается больше, нежели радостей? Получается, что жизнь – это бремя. Иногда настолько тяжкое, что нести его просто невмоготу, если бы не удовольствия. Их тоже дарит жизнь. Некоторые радуются власти, деньгам и комфорту, иные предпочитают водочку, картишки и телесные удовольствия, кто-то любит побродить по лесу с корзинкой или посидеть с удочкой на берегу озера или реки, а кого-то хлебом не корми, но дай поучаствовать в каком-нибудь рисковом предприятии, чтобы почувствовать себя человеком и воочию убедиться, что живешь…

Помощник начальника Шестого районного отдела милиции города Москвы субинспектор Зиновий Лаврентьевич Миневич любил вкусно поесть. Такое пристрастие у него появилось после ранения в живот в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году, вызвавшего внутрибрюшное кровотечение, с трудом устраненное хирургической операцией. И очень долго нельзя было ни пить, ни есть, хотя очень хотелось. После выписки, находясь в долгосрочном отпуске, Зиновий Лаврентьевич вознаградил себя за долгие лишения разными кулинарными изысками, а потом ежедневное пристрастие плотно и вкусно поесть вошло в привычку, отказываться от которого, несмотря на тучный вес, он не собирался.

Субинспектор Миневич любил заходить сюда, в малый зал вновь открытого и знаменитого некогда ресторана «Яръ», где, бывало, славно пел цыганский хор Ильи Соколова, наслаждался расстегаями и поросятами под хренком Савва Морозов, пил анисовую водку Федор Шаляпин, закусывая ее белужьей икоркой, и водил в кабинеты дам для «интимного разговору» небезызвестный Григорий Распутин. Лепнина, высоченные потолки с росписью, огромные арочные окна, бархатные занавеси на них… Все это напоминало то старое время, когда не было «товарищей» в замасленных шинелях, семечной шелухи на мостовых и партийного начальства с кличками и апломбом весовых[9] арестантов-уголовников.

В «Яру», уже без твердого знака на конце, имелось все, что угодно душеньке, ну, или почти все. Естественно, по коммерческим ценам. Что Зиновия Лаврентьевича ничуть не пугало: умный человек на любой службе отыщет источник дохода, помимо должностного жалованья. Вследствие этого милицейский субинспектор заказал себе суп ларен из дичи, филе шатобриан с трюфелями, паровую стерлядь, жареных рябчиков и большой бокал неподражаемого бургундского «Монтраше».

Он уже расправился с супом и филе и принялся за стерлядку, как к его столику подошел человек лет двадцати пяти приятной внешности и с ухоженными тонкими усиками:

– У вас свободно? Разрешите присесть?

Зиновий Лаврентьевич огляделся по сторонам: несколько столиков в зале были совершенно свободны. Он поднял на спросившего взор и хотел было ответить, что «не лучше ли вам занять свободный столик», но осекся и поднял в удивлении брови:

– Не может быть! Корнет Голенищев-Кутузов! Иван Викторович! Каким ветром?

– Не нужно так громко, господин штаб-ротмистр, – слегка осуждающе посмотрел на Миневича человек с тонкими усиками. – К тому же я не корнет, а тоже штаб-ротмистр, как и вы. В отставке, разумеется. И не Голенищев-Кутузов, а Голованов Петр Степанович. Прошу вас это запомнить. – Не дожидаясь разрешения, он сел и с едва уловимой насмешкой произнес: – Я вижу, Зиновий Лаврентьевич, на вас форма милицейского начальника. Давно служите большевистской власти?

Субинспектор Миневич немного посмурнел и отвел глаза в сторону:

– Я, корнет, не большевистской власти служу и не Советам. Просто надеюсь выжить в это смутное для России время.

– Для России смутные времена, пожалуй, есть норма, – философски заметил Голенищев-Кутузов. – А те несколько лет, когда она обходится без смут, – это, скорее, исключение в российской истории.

– Может, вы где-то и правы, корнет… – Зиновий Лаврентьевич запнулся и несколько виновато посмотрел на собеседника. – Прошу прощения, штаб-ротмистр. Просто деваться было некуда. Из армии после ранения вежливо попросили. Правда, не вчистую, а с причислением к Министерству внутренних дел. Потом вакансия одна открылась здесь, в Москве – послужить на благо Отечества приставом полицейского участка. Согласился, поскольку совсем без дела жить муторно. Приехал в Москву, принял полицейский участок. Звание штаб-ротмистра оставили, положили неплохое жалованье. Как-то понемногу втянулся. А потом – отречение государя императора. Временное правительство, упразднение полиции как таковой. Вместо нее – народная милиция и комиссариаты вместо участков. Предложили продолжить службу в той же должности, начальником районного комиссариата. Опять согласился. Затем Октябрь семнадцатого. К власти пришли большевики, образовалась Рабоче-Крестьянская милиция. Год назад была чистка, так едва не выпроводили с «волчьим билетом», поскольку ни рабочим, ни крестьянином я не являюсь. А это по нынешним временам очень даже большой грех. Но нет, пронесло. Служу и по сей день, но уже помощником начальника районного отделения милиции…

– А за что вас в должности понизили? – поинтересовался Голенищев-Кутузов.

– Происхождением не вышел, – усмехнулся Миневич. – Вот ежели бы был сыном сапожника и прачки, то самое оно.

– Однако, я вижу, вы не бедствуете, – посмотрел на заказанные блюда Голенищев-Кутузов. – Сегодня позволить себе отобедать в коммерческом ресторане не всякий может…

– Не бедствую, – сдержанно согласился Зиновий Лаврентьевич и добавил: – Что тоже дает мне моя служба и занимаемая должность. А вы, Иван Викторович…

– Нет, – перебил его Голенищев-Кутузов. – Не Иван Викторович, а Петр Степанович Голованов, мещанин из города Великие Луки, в настоящее время коммивояжер, то бишь разъездной торговый агент одного не очень известного товарищества, торгующего смазочными индустриальными маслами.

– А на самом деле?

– А на самом деле… я просто… скажу так… вольный человек.

– Надеюсь, вы не состоите в противозаконных организациях? – улыбнулся Зиновий Лаврентьевич.

– Нет, не состою.

– Тогда к чему… э-э… Петр Степанович, такая конспирация?

– Видите ли, – раздумчиво произнес Голенищев-Кутузов. – Подобная конспирация вызвана крайней необходимостью. После моей службы в рядах Добровольческой армии генерала Деникина, у барона Врангеля и участия в петроградской антибольшевистской боевой организации профессора Таганцева, расстрелянного в августе двадцать первого года чекистами вместе с моей сестрой и братом, мне просто необходимо было сменить и свое имя, и местонахождение. Я, как и вы, тоже хочу выжить в этой заварухе…

– Вы служили в Добровольческой армии Деникина? – едва не воскликнул Миневич.

– Тише, Зиновий Лаврентьевич, – огляделся по сторонам Голенищев-Кутузов. – Вы как-то излишне эмоциональны. Да, я служил у Антона Ивановича. Потом у Врангеля, коему Деникин передал Добровольческую армию. Служил, как и многие другие офицеры, которым была небезразлична судьба России. Кстати, вместе со мной служили ротмистры Римский-Корсаков, Алеев, Здроевский, Главацкий, штаб-ротмистры де Витт и Александровский, поручики Левицкий и Коптев, корнеты Озеров и граф Толстой. Помните их?

– Помню, – после довольно долгой паузы ответил Зиновий Лаврентьевич. – Конечно же, помню… А что, Александровский все так же беспрерывно курил свою трубку?

– Курил, – кивнул Голенищев-Кутузов. – Даже в бою.

– А Римский-Корсаков все так же читал отеческие нравоучения?

– Читал. Нам всем от него доставалось…

– А штаб-ротмистр де Витт? Он что, так и продолжал не пропускать ни одного хорошенького личика?

– Продолжал. До двадцатого года. Пока его в конной атаке не зарубили махновцы.

– Э-эх…

Это «эх» заставило человека с усиками, просившего называть его Петром Степановичем, другими глазами взглянуть на Зиновия Лаврентьевича. И «Петр Степанович» увидел, что теперь перед ним сидит не субинспектор районного отдела милиции, а офицер лейб-гвардии драгунского полка штаб-ротмистр Миневич. Он даже будто помолодел лицом. Но длилось это очень короткое время.

– А что было с тобой потом? – неожиданно перешел на «ты» Зиновий Лаврентьевич.

– Потом было ранение, плен, побег и долгий путь домой, в Петроград, – без всяких эмоций просто ответил Голенищев-Кутузов. – Там я вошел в организацию профессора Таганцева, членами которой уже были моя сестра и брат Юрий, а по мере сил снова стал бороться против большевистской заразы. Закончилось это тем, что я и на этот раз проиграл. А они – выиграли. Организацию Таганцева раскрыла петроградская Губчека. Сколько было арестованных по этому делу, мне неведомо, но что несколько сотен человек – это точно. Более восьмидесяти членов организации были приговорены к высшей мере наказания и расстреляны. В том числе моя сестра Ольга, брат Юрий и я…

– Как это – и ты? – уставился на него Миневич. – Ты же вот, передо мной сейчас сидишь. И, слава богу, живой и здоровый.

– Сижу, – глухо произнес Голенищев-Кутузов. – А мог бы и не сидеть. Повезло просто. Выжил… Они за всю войну стрелять так и не научились. Правда, легкое немного задели… В общем, выбрался. Естественно, покинул Питер и приехал в Москву… Прости, не хочу об этом вспоминать…

– Понимаю, Иван… Петр Степанович. – Миневич вдруг вспомнил, что они в ресторане: – Может, закусишь со мной?

– А и закушу! – решительно проговорил «Петр Степанович». – Официант! – Сделав заказ, криво улыбнулся: – Прости, что испортил тебе аппетит своими россказнями.

– Пустое, – отмахнулся Зиновий Лаврентьевич, отпил из бокала и принялся наконец за паровую стерлядку.

– Надеюсь, к «чрезвычайке»[10] ты не имеешь отношения, – без всякой вопросительной интонации вдруг сказал «Петр Степанович».

– ЧК уже нет, – поправил фронтового товарища Зиновий Лаврентьевич. – Есть ГПУ при Совнаркоме. И к нему я не имею никакого отношения. Я еще помню, что такое офицерская честь. – На лицо его набежала тень.

– Ты прости, не хотел тебя обидеть, – с извинительными нотками произнес Голенищев-Кутузов. – Я ведь по нынешним меркам контра, белогвардейский выродок, недобитый сначала Красной Армией, а затем ЧК. А ты – у них на службе и обязан при любом раскладе на меня донести.

– Могу повторить, что я – не доносчик. И ты прав: я у них на службе, как нанятый работник. Но не служу им. Я служу себе… – Зиновий Лаврентьевич замолчал и, желая перевести разговор в иное русло, поинтересовался: – А ты-то как тут оказался?

– В смысле, в Москве или в ресторане? – улыбнувшись, уточнил Голенищев-Кутузов. Или просто выгадывал немного времени, чтобы придумать ответ.

– Про Москву мне понятно… Как ты оказался здесь, в «Яру»?

– Раньше я много слышал про этот ресторан, про знаменитостей, что любили сюда приходить. Ну, и очень хотелось в нем побывать. А тут как-то прочел в газете объявление, что «Яр» открылся и «вновь принимает гостей», вот и решил зайти. А тут – ты. Случай правит миром…

Официант принес Голенищеву-Кутузову закуску и рюмку водки. Отставной штаб-ротмистр выпил и принялся за ростбиф.

Какое-то время они молчали, думая каждый о своем.

Голенищев-Кутузов – о том, что Миневич ему очень даже может быть полезен в его сегодняшнем положении. И надо что-то сделать, чтобы время от времени с ним встречаться и узнавать нужную для него информацию.

Зиновий Лаврентьевич не очень-то поверил в то, что участник Белого движения и заговора профессора Таганцева против большевистской власти Иван Викторович Голенищев-Кутузов сегодня просто, как он выразился, «вольный человек». И что в Москве он только потому, что в Петрограде ему быть не с руки. Не таков был корнет Голенищев-Кутузов, каковым Миневич знал его по лейб-гвардии драгунскому полку, чтобы успокоиться и смириться с тем, что чекисты, а значит, новая власть, убили его брата и сестру. Скорее всего, он будет продолжать бороться. Как – об этом Зиновий Лаврентьевич не знал и не собирался делать никаких предположений, но своим полицейско-милицейским нюхом чувствовал, что зачем-то нужен Ивану. И еще, не верил Миневич в такие случайные встречи, не верил, и все тут! И в Его Величество Случай также не верил. То, что они сегодня встретились с Голенищевым-Кутузовым, несомненно, было нужно Ивану. Только вот какая у него в заместителе начальника милицейского отделения имеется надобность? Впрочем, какая бы ни была, он не против помочь старому товарищу и сослуживцу. Да и самому все уже надоело! Он не кукла, у которой можно отвернуть голову, а потом ее приставить. Да и из милиции его, в конце концов, рано или поздно вычистят, а нынешняя должность субинспектора – это его потолок…

– Знаешь, нам надо как-то видеться, – первым предложил Зиновий Лаврентьевич. – Мало ли как все будет дальше складываться, может, будем полезны друг другу.

– Согласен, – произнес Голенищев-Кутузов, обрадованный тем, что такое предложение сделал первым не он. – Но мне заходить к тебе на службу как-то… не с руки, что ли. Может, нам место какое подобрать, чтоб никто не мешал?

– Давай здесь, в ресторане, – предложил Зиновий Лаврентьевич.

– Нет, здесь лишних глаз много: метрдотель, официанты, – не согласился Иван.

– Тогда давай просто в Петровском парке. Скажем, у Благовещенской церкви.

– Это лучше. Только знай: за связь со мной тебя по головке не погладят.

– А кто узнает? – усмехнулся Миневич.

– И то верно. А телефон в твоем кабинете имеется?

– Имеется, – ответил Зиновий Лаврентьевич. И назвал номер.

В роду Голенищевых-Кутузовых почти все мужчины были военными, начиная с дружинника князя Александра Невского Гаврилы Олексича, что отличился в битве на Чудском озере, убив шведского воеводу Спиридона и едва не пленив королевича ярла Биргера, въехав на коне по сходням на его корабль и свалив его в воду. Потомки Гаврилы Олексича служили городскими воеводами разных степеней, которым вменялось защищать город от неприятеля и всякого рода военных посягательств извне.

Генерал-фельдмаршал светлейший князь Михаил Илларионович Кутузов, восславивший силу русского оружия на весь мир и очистивший Державу от антихриста Буонапарта, был сыном военного инженера генерал-поручика Иллариона Матвеевича Кутузова, который своим воспитанием и направил сына по военной стезе.

Троюродный дядя светлейшего князя Михаила Илларионовича Иван Логгинович Голенищев-Кутузов пошел по линии военно-морской, дослужился до адмирала, а в самом конце ХVIII века получил чин фельдмаршала и стал президентом Адмиралтейств-коллегии.

Еще один родственник светлейшего князя Кутузова, член Государственного Совета и сенатор Павел Васильевич Голенищев-Кутузов, дослужился до чина генерала от кавалерии и должности генерал-губернатора Санкт-Петербурга.

Отец Ванечки – Виктор Федорович – был отставным кавалерийским поручиком, так же выбрав карьеру военного. И хоть умер он в год рождения Вани, так и не увидев сына, но кровь его была замешана в мальчике густо, так что особо выбирать жизненную стезю Ивану Викторовичу даже не пришлось: эта кровь звала к защите святой Отчизны.

Окончив Царскосельскую Николаевскую гимназию, которую окончили все его братья, включая Владимира, Ваня надел алые погоны с серебряным галуном юнкера Николаевского кавалерийского училища и через два года суровой и для многих юнкеров тяжелой и изнурительной учебы был выпущен в четырнадцатом году по первому разряду корнетом с причислением в лейб-гвардии драгунский ее императорского высочества великой княгини Марии Павловны полк, квартировавший в Старом Петергофе, которым в то время командовал генерал-майор граф Федор Максимилианович Нирод.

Пока корнет обживался в полку, началась война с германцами и австрияками. В середине июля, не дожидаясь окончания лагерных сборов, полк был зачислен в состав Второй гвардейской кавалерийской дивизии сводного кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта Гусейна Хана Нахичеванского, входящей в Первую армию генерала от кавалерии Ренненкампфа. Восемнадцатого июля четырнадцатого года лейб-гвардии драгунский полк последний раз прошел парадным маршем перед великой княгиней Марией Павловной, приехавшей в Петергоф попрощаться с полком, и больше в свои казармы не возвращался…

Весна семнадцатого года застала славный подвигами лейб-гвардии драгунский полк под командованием полковника Сергея Яковлевича Гребенщикова в городе Остроге. Здесь же третьего марта полк получил известие о государственном перевороте и отречении государя императора от престола. Вести из столицы, что приносил адъютант Горбатовский из своей канцелярии, были одна мрачнее другой. А летом восемнадцатого года полк был расформирован.

«Что делать дальше?» Такой вопрос встал перед всеми офицерами полка. И многие ответили на него, согласно присяге: «Бороться».

Тайными тропами поручик Голенищев-Кутузов вместе со своим командиром ротмистром Римским-Корсаковым и несколькими офицерами полка перебрались через оккупированные немцами и австрияками территории и отправились на Дон, где их догнали другие офицеры полка. Вскоре все десять офицеров лейб-гвардии драгунского полка представлялись главнокомандующему Добровольческой армии генералу от инфантерии Лавру Георгиевичу Корнилову. И все они после недолгой проверки были зачислены во взвод конной разведки Сводно-гвардейского пехотного полка полковника Дорошевича и отправлены под Армавир в Третью пехотную дивизию генерал-майора Дроздовского.

Уже первого октября полк Дорошевича в количестве тысячи штыков принял участие в штурме Армавира и в результате кровопролитных боев потерял ровно половину своего состава. Убиты были сам полковник Дорошевич и еще тридцать два офицера, среди которых четверо были старшими сослуживцами поручика Голенищева-Кутузова по лейб-гвардии драгунскому полку.

После окончания Второго Кубанского похода Добровольческая армия объединилась с Донской армией и вошла в состав Вооруженных сил Юга России под общим командованием генерал-лейтенанта Деникина. Взвод конной разведки, командиром коего стал поручик Иван Викторович Голенищев-Кутузов, пополнившись гвардейскими унтер-офицерами из драгун, вырос в эскадрон, которым командовал все тот же Голенищев-Кутузов, получивший летом девятнадцатого года чин штаб-ротмистра.

А потом были Северный Кавказ и Крым. Эскадрон штаб-ротмистра Голенищева-Кутузова получил приказ идти в атаку и с ходу взять казачий хутор близ станицы Черненькой. Саженей сто проскакали без единого выстрела со стороны красных. А потом застрочил пулемет. Верно, подпускали ближе, чтобы бить наверняка.

Конь под Иваном сначала встал на дыбы, а потом повалился на землю. В правой стороне груди стало вдруг горячо, будто на нее пролили кипяток. И пришла темнота…

Глава 4

Хуторок в лесу

– Очнулся, ваше благородие? Это хорошо, – донесся будто издалека чей-то хрипловатый голос. – Я – следователь особого отдела Крымского ревкома. Допросить мне тебя надобно, офицерик. Кто ты да что. Чтобы потом в расстрельный список тебя внести. – Щетинистое лицо расплылось в ехидной улыбке. – А то товарищам из Ревкома не ндравится, когда неизвестных расстреливают. Говорят – непорядок это…

– Он еще слишком слаб, чтобы говорить, – услышал Иван женский голос откуда-то сбоку.

– Тебя, мамзелька, не спрашивают. И до тебя доберемся, кто ты да что. Опосля как с энтими вот разделаемся.

– То, что вы говорите, противоречит Женевской конвенции, которую признала Россия. И царская, и ваша, Советская. Раненые не могут считаться пленными и вместе с медицинским персоналом госпиталей являются неприкосновенными и нейтральными лицами, независимо от того, на чьей стороне они находятся.

– Грамотная? Ну-ну, повидали мы таких…

– Уходите, все равно сегодня вам не удастся допросить раненого.

– Это почему?

– Вы же видите, он только что пришел в себя и пока не в состоянии говорить.

– А когда сможет?

– Дайте хотя бы неделю.

– Ско-о-олько? Два дня! Я приду через два дня!

Иван снова провалился во тьму, плотную как вата, отчего трудно было дышать. Такое состояние длилось очень долго. Потом вдруг появился свет, предстали неясные очертания стен, потолка и занавешенного одеялом окна…

– Очнулись наконец?

– Где я?

– В госпитале.

Иван повернул голову и увидел женское лицо в белой косынке, ниспадающей на плечи, наподобие монашеской. На сером платье белый передничек с нагрудником, на котором вышит красный крест. Такое одеяние носила его сестра Ольга…

– Куда меня?

– В грудь.

– Ранение тяжелое?

– Как вам сказать… Вы потеряли много крови.

– Ясно.

Значит, госпиталь. И он в руках красных. Это означает, что Крым пал. И большевики победили… Неужели все кончилось? Обидно…

– Вам не надо разговаривать, – сказала сестра милосердия. – Вы еще очень слабы.

Через час в сопровождении красноармейцев и знакомого уже Ивану следователя с обросшим щетиной лицом и злыми глазками пришел человек в черном кожаном полупальто, кожаной фуражке с красной звездой и «маузером» в лакированной деревянной кобуре. Он отверг белый халат, предложенный ему кем-то из врачебного персонала, и медленно пошел вдоль кроватей, внимательно разглядывая раненых. Лицо его подергивалась в нервном тике.

– Этот, – говорил он, указывая пальцем на лежащих, – этот и этот.

Красноармейцы поднимали раненых, на которых указывал человек с «маузером», и уводили из палаты в неизвестном направлении.

– Вы не имеете права! – пыталась заступиться за раненых сестра.

– Имею, – сквозь зубы процедил человек в кожанке и уставился на нее белесыми глазами. – Это вы что-то там говорили о Женевской конвенции? Заступаетесь за это белогвардейское отродье, ссылаясь на буржуазные концепции?

– Да, это говорила я, – не стала она запираться. – Потому что здесь нет никаких белогвардейцев. Только раненые, которым требуются лечение и уход.

– Пустое! – небрежно бросил человек в кожанке и продолжил обход палаты: – Этот, этот… – Подойдя к койке Ивана, он пристально вгляделся в его лицо и добавил: – …И этот.

Красноармейцы тут же сорвали одеяло и стащили Голенищева-Кутузова с койки.

– Что вы делаете! Это невозможно! Он еще совсем тяжелый! – выкрикнула сестра милосердия, хватая члена Реввоенсовета за рукав кожанки.

– Уберите от меня эту женщину! – чуть ли не по-бабьи взвизгнул он.

Стоя в дверях палаты, Иван оглянулся. Сестра милосердия смотрела ему вслед. И в глазах ее стояли слезы. Она с ним прощалась…

* * *

Его привезли в подвальный склад, поскольку тюрьмы и арестные дома были переполнены. Там уже сидели унылый священник в рясе, чиновник по почтово-телеграфному ведомству в мундире почти военного покроя, три унтер-офицера Русской армии Врангеля в форме, поверивших новой власти и добровольно явившихся на регистрацию, и отдельно, в уголке, – целая семья, состоящая из двух женщин, пожилой полноватой старушки, ее беременной дочери, и двух мужчин: пожилого, с густыми усами, и молодого, видимо, в кунтуше, мужа беременной женщины.

Иван устало прислонился к кирпичной стене, и один из унтер-офицеров, что не сводил с него взгляда, вдруг поднялся, собрал рассыпанную по полу жухлую солому в пук и устроил возле ног штаб-ротмистра что-то наподобие небольшой лежанки:

– Присаживайтесь, ваше благородие.

– Благодарю вас, – кивнул Голенищев-Кутузов. – Мы с вами знакомы?

– Не так, чтобы знакомы, – ответил унтер. – Просто однажды видел вас… под Каушеном в четырнадцатом году. Я был в эскадроне ротмистра Врангеля, а вы служили корнетом в лейб-гвардии драгунском полку. А славно мы тогда немцев порубали…

– Вы служили в лейб-гвардии драгунском полку? – поднялся с пола пожилой мужчина с густыми усами.

– Так точно, – по-военному ответил Иван.

– Позвольте представиться, – подошел к нему мужчина. – Генерал от инфантерии, бывший командир лейб-гвардии Егерского полка Иван Сергеевич Мальцов.

– Ваше высокопревосходительство… – начал приподниматься Иван, но Мальцов остановил его:

– Господи, да не вставайте вы, мы здесь все в равном положении… арестантов.

– …Голенищев-Кутузов, Иван Викторович, штаб-ротмистр, командир эскадрона Второго сводно-гвардейского полка Сводно-гвардейской бригады Вооруженных сил Юга.

– Вот как? – удивленно посмотрел на Ивана генерал от инфантерии. – А скажите, Ольга Викторовна Голенищева-Кутузова, сестра милосердия Царскосельского бригадного лазарета, случайно, не сестра ли ваша?

– Сестра, – ответил Иван.

– Поистине мир тесен, – в задумчивости произнес генерал.

– А давно вы ее видели? – спросил Голенищев-Кутузов.

– Давно, – сокрушенно покачал головой генерал Мальцов. – Еще в той, прошлой жизни… А точнее, в шестнадцатом году. Мой сын лежал тогда в лазарете после ранения, и я проведывал его, пока находился в вынужденной отставке. Ухаживала за ним как раз ваша сестра Ольга Викторовна… Душевная барышня! Сергей, – обернулся он к мужчине в кунтуше, – подойди к нам. Позвольте вам представить своего сына, полковник Сергей Иванович Мальцов.

– Штаб-ротмистр Иван Викторович Голенищев-Кутузов, – назвал себя Иван. – Очень приятно.

– Нас взяли вчера, всем семейством, – присел рядом генерал Мальцов. – Это, – посмотрел он в сторону отошедшего от них полковника Мальцова, – как вы поняли, мой сын. Беременная женщина – его супруга, урожденная княжна Ирина Владимировна Барятинская, а с ней – ее матушка, княгиня Надежда Александровна Барятинская, супруга покойного генерала от инфантерии князя Владимира Анатольевича Барятинского. Слава богу, что моя супруга не дожила до этого часа… Как вы думаете, они и беременных женщин расстреливают?

– Все дворяне для них классовые враги, – тихо произнес Иван. – Независимо от пола…

– А может, пожалеют старуху с дочерью? – с надеждой спросил Мальцов. – Должно же быть у них сердце…

Иван посмотрел на генерала и промолчал.

Вечером в подвал заявился человек в кожаном полупальто и кожаной фуражке с красной пятиконечной звездой. В руках он держал список, глядя в который стал громко, на весь подвал, читать:

– Бывший генерал Мальцов Иван Сергеевич, семидесяти двух лет, бывший полковник Мальцов Сергей Иванович, сорока четырех лет, бывшая княгиня Барятинская Надежда Александровна, семидесяти четырех лет, бывшая княжна Барятинская-Мальцова Ирина Владимировна, тридцати девяти лет, бывший дьякон Серафим, в миру Афанасий Игнатьевич Шишканов, тридцати двух лет, – на выход с вещами!

Иван Сергеевич оглянулся на Голенищева-Кутузова, прощально кивнул и первым пошел к выходу из подвала. Мальцов-младший, поддерживая супругу, двинулся за ним. Следом, гордо вскинув голову в старомодном чепчике, прошествовала княгиня Барятинская, а замыкал процессию дьякон Серафим, с отрешенным лицом шепчущий молитвы.

Через несколько минут послышались выстрелы. Затем рыкнул мотор заводящегося грузовика, после чего все стихло…

Рано утром засов складской двери снова заскрежетал. Дверь раскрылась, и подвал заполнился офицерами. Тех, кто слишком медленно спускался по ступенькам, красноармейцы подталкивали ударами прикладов.

Некоторые из офицеров имели ранения. Один из раненых, с перевязанной поверх локтя рукой, оказался поручиком Зининым, знакомцем Голенищева-Кутузова по Сводно-гвардейской бригаде генерал-майора барона фон Штакельберга.

– Знакомьтесь, господа, командир эскадрона лейб-гвардии драгун, штаб-ротмистр второго Сводно-гвардейского полка Голенищев-Кутузов, Иван Викторович, – представил офицерам Ивана поручик Зинин.

– Ротмистр Колтаков, ротмистр Наливайко, поручик Закревский, поручик Доливо-Добровольский, корнет Петровский… – стали попеременно представляться офицеры.

– Давно сидишь тут? – поинтересовался Зинин.

– Почти сутки, – ответил Голенищев-Кутузов.

– Поня-атно. Надо полагать, ты эти сутки и не ел ничего.

Иван лишь пожал плечами.

– Господа, – обратился к офицерам Зинин. – Штаб-ротмистр Голенищев-Кутузов сегодня еще не завтракал. А вчера не ужинал и, похоже, не обедал. А ну, кто успел чего прихватить с собой? Не дадим нашему товарищу умереть голодной смертью!

Скоро перед Иваном лежали кусок ржаного хлеба, два кусочка копченой колбасы и яблоко.

– А вот запить нечем, – покачал головой Зинин, наблюдая, как Голенищев-Кутузов откусывает хлеб, подставив под него ладонь, чтобы крошки упали в нее, а не на пол. – Где пулю-то схлопотал? – подождав, пока Иван прожует, спросил он.

– На хуторе под станицей Черненькой, – ответил Иван.

Поручик Зинин был известен в бригаде генерала Штакельберга как заводила и в некотором роде забияка. Он мог в лицо высказать человеку все, что о нем думает, независимо от его чина и должности, а мерзавцу, не раздумывая, заехать кулачищем по зубам. Вот и сейчас он ничуть не изменял своим привычкам: балагурил, громче всех хохотал над анекдотами, которые, от нечего делать, стали рассказывать офицеры, расположившись вокруг Голенищева-Кутузова. В их кругу Иван почувствовал себя в своей тарелке…

Ближе к вечеру разговор офицеров принял иное направление…

– Надо бежать, – оглядел всех неугомонный Зинин. – А то придется нам всем скоро прощаться друг с другом строфой из Гумилева:

И умру я не на постели,

при нотариусе и враче,

а в какой-нибудь дикой щели,

утонувшей в густом плюще.

– Вы правы, поручик. Но как бежать?

– Придумать план.

– А сколько человек охраняет этот подвал?

– Один, кажется.

– «Кажется» – не годится, нужно точно знать.

– Один, точно. Но рядом с дверью в подвал имеется еще дверь в дежурную комнату.

– А смена у часовых сколько длится?

– Часа четыре, если судить по солдату, заглядывающему в подвал с водой и едой, если можно так назвать то, что сюда приносят.

– По всему получается, что часовой у двери нашего подвала часа четыре стоит, потом четыре часа дрыхнет, а потом снова четыре часа стоит?

– Это если караульных двое…

– Значит, в дежурной комнате один человек?

– Или два. Плюс разводящий.

– Тут одно из двух, господа: либо надо как-то выманить часового сюда, после чего, завладев его винтовкой, напасть на дежурную комнату и разоружить находящихся там красных, либо бежать тогда, когда нас поведут на расстрел. А где расстреливают?

Все офицеры повернули головы и посмотрели на Голенищева-Кутузова, поскольку последний вопрос был адресован ему, как подвальному старожилу.

– Расстреливают, судя по всему, здесь, во дворике рядом со складом, – ответил Иван. – Потом тела загружают в грузовик и вывозят к месту захоронения…

– А если на расстрел будут выводить поодиночке или попарно? Тогда с расстрельной командой не справиться, – посмотрел на Зинина поручик Закревский.

– Верно. Расстрела дожидаться не стоит.

– Тогда что, начинаем отсюда? – спросил Зинин, поочередно оглядывая офицеров.

– Это лучший вариант и, скорее всего, единственный, – согласился с ним Голенищев-Кутузов.

– Значит, так. Затеваем какой-нибудь скандал между собой. Охранник, чтобы узнать, в чем тут дело, открывает дверь. Распахивается она вовнутрь, так что кто-то из нас встанет за ней так, чтобы его не было видно. Как только дверь откроется, тот, что стоит за дверью, набрасывается на часового и обезоруживает его. Потом мы захватываем дежурную комнату, а дальше… действуем по обстоятельствам.

– Тут недалеко лесничество. Может, туда двинем? – спросил корнет Петровский.

– А что? В лесу укрыться проще…

– Простите, господа, – вступил в обсуждение ротмистр Колтаков, до того лишь молча слушавший. – Предположим, удалось нам сбежать. А потом куда? Кругом красные…

Наступила пауза.

– Это, конечно, так, – согласился с ним офицер с сабельным шрамом через всю щеку, представленный Голенищеву-Кутузову как ротмистр Наливайко. – Но население в большинстве своем настроено негативно к большевикам. Потому красные в Крыму так и лютуют. Двинем маршем на какой-нибудь лесной хутор поглуше, отсидимся там, а потом – как Бог рассудит. Я неплохо знаю здешние места, так что, считаю, попробовать стоит. Не дожидаться же, право, когда нас расстреляют…

На том и порешили. Ближе к ночи спровоцировали дебош. Начал его, конечно, поручик Зинин.

– Я на фронтах с четырнадцатого года! – орал он что есть мочи. – А ты, крыса штабная, пороху и не нюхал!

– Не нюхал?! – орал в ответ поручик Доливо-Добровольский, неожиданно обидевшийся всерьез. – Да я в Восьмой армии генерала Каледина во время Луцкого прорыва самолично трех австрияков зарубил.

– Заруби-и-ил, – презрительно протянул Зинин. – Ты австрияков разве что на картинках в журнале «Стрекоза» или «Новый сатирикон» видел.

– Да как вы смеете!

– А вот и смею, господин штабной поручик! – не унимался Зинин.

Дверь в подвал, заскрежетав засовами, приоткрылась.

– Чего разорались, сволота белогвардейская?! А ну, прекратить базар! – гаркнул в раскрытый проем красноармеец.

В это время стоявший за дверью и невидимый для красноармейца ротмистр Наливайко с силой рванул ее на себя. Красноармеец, державшийся за ручку с обратной стороны двери, влетел в подвал и кубарем покатился по ступенькам вниз. Наливайко выскочил из своего укрытия и что есть силы вломил красноармейцу точно промеж глаз. Выпустив винтовку из рук, красноармеец сначала запрокинулся назад, а потом повалился на подвальные ступени.

– Все. Уходим! – скомандовал ротмистр Наливайко и первым шагнул в коридор. За ним последовали остальные офицеры.

Иван идти мог, но его здоровой рукой поддерживал Зинин.

– Давайте, Иван Викторович, давайте, – подбадривал Голенищева-Кутузова поручик.

Ротмистр Наливайко и поручик Доливо-Добровольский обезоружили двух находящихся в дежурной комнате солдат, причем Доливо-Добровольский задушил одного, пытавшегося сопротивляться, собственными руками. Второй оказался умнее, сопротивляться не стал, поэтому ротмистр Наливайко просто приложил его прикладом по темечку. Теперь у беглецов было уже три винтовки. А в опытных руках это немало. С задушенного красноармейца сняли одежду и видавшие виды сапоги.

– Экипируйся, – приказал Голенищеву-Кутузову ротмистр Наливайко, невольно принявший руководство офицерским отрядом беглецов.

Иван, подавив брезгливость, надел на себя гимнастерку и бриджи задушенного красноармейца. Сапоги оказались велики, но помогли холщовые обмотки, сушившиеся в дежурной комнате, которые Голенищев-Кутузов использовал в качестве портянок.

– Вы теперь похожи на красного дезертира, довольно одичавшего и не первую неделю находящегося в бегах, – посмотрев на него, заключил Наливайко.

Склад, в который были брошены офицеры, находился в заброшенном и начавшем разрушаться двухэтажном здании, несшем некогда функцию винной фабрики. Паровые и динамо-машины, ректификационные аппараты, емкости и прочее важное оборудование для разлива и упаковки вина хозяева фабрики успели вывезти, а остальное было, как водится, разворовано окрестными жителями. Опустевшее здание смотрело на улицу глазницами оконных проемов. А вот что было снаружи…

– Поручик Доливо-Добровольский и корнет Петровский, – скомандовал ротмистр Наливайко, – на разведку…

Два офицера переглянулись и неслышно покинули здание. Остальные остались ждать. Через четверть часа разведчики вернулись:

– Саженях в пятнадцати в отдельно стоящем строении находится что-то наподобие казармы. Там квартирует «расстрельная команда» числом около полувзвода. Больше красных не замечено.

– А может, накинемся на них всем скопом и уничтожим? Они того заслуживают сполна, – предложил поручик Зинин. – Нападения они не ожидают, так что дело может получиться.

– Предлагаете использовать шанс внезапности?

– Предлагаю, – кивнул Зинин.

– Три винтовки на полвзвода маловато, – заметил поручик Закревский.

– И оружия у нас мало, и шум поднимем, – поддержал его Наливайко после короткого раздумья. И резюмировал: – Нет, господа. Шум нам поднимать не резон. И не стоит забывать, что среди нас раненые. Мимо пойдем. К лесничеству. Поручик Доливо-Добровольский и корнет Петровский пойдете впереди. У вас одна винтовка. За вами идет остальная группа офицеров. Ротмистр Колтаков и поручик Закревский с двумя винтовками прикрывают нас с тыла. Ну что, господа, с Богом!

На улице была беспросветная ночь. С неба сыпалась мокрая крошка, делая воздух промозглым и холодным. Иван, поначалу весьма недовольный, что ему пришлось надеть одежду задушенного красноармейца, теперь был ему даже благодарен. Насколько можно было быть благодарным мертвому врагу…

Поручик Доливо-Добровольский и корнет Петровский растворились в темени и никак не обозначали своего присутствия. Лишь время от времени из мрака появлялся корнет и коротко говорил:

– На двести саженей путь свободен.

Так прошли версты полторы. И как-то совсем неожиданно на пути группы вырос лес. Он был темен и казался дремучим, хотя в свете дня это явно была простая рощица, без каких-либо чащоб и пущей.

– Саженях в трех начинается старая лесная дорога, – доложился ротмистру Наливайко поручик Доливо-Добровольский. – Похоже, ездят по ней мало: колея травой заросла.

– Нам такую и нужно, проторенные дороги нам ни к чему.

Дорожка оказалась петлистой. Шли долго, пока не вышли к болоту, переходить которое ночью не решились. Протопав в сторону от дороги, нашли низину, разожгли небольшой костер, чтобы со стороны не было видно, и решили дожидаться утра. Выставив сменных дозорных, Наливайко приказал всем отдыхать. Голенищев-Кутузов, как ни сопротивлялся, из числа дозорных был исключен.

– Ваша задача не нас сторожить, а сил набираться, – назидательно сказал ему ротмистр, после чего посчитал разговор на эту тему законченным.

Как только развиднелось, затушили костер и пошли дальше. Несмотря на перипетии вчерашнего вечера и ночи, Иван, поспавший часа три, чувствовал себя достаточно бодро, чтобы идти уже без посторонней помощи.

Болото, заросшее камышом и невысоким кустарником, оказалось поймой то ли реки, то ли лесного озера. Ротмистр Наливайко через болото идти не решился и выслал опять поручика Доливо-Добровольского и корнета Петровского, велев поручику попытаться обойти болото слева, а корнету – справа. Оба вернулись без малого через час.

– Этому болоту не видно конца-края, – доложил Доливо-Добровольский. – И, похоже, слева от нас места совсем нехоженые.

Корнету Петровскому повезло больше.

– Видел тропу в полуверсте отсюда, – доложил он. – Места там посуше, а тропа не то чтобы очень уж хоженая, но все же по ней время от времени ходят.

Свернули направо, прошли полверсты и вышли на тропу. Она была едва заметна среди жухлой травы, но то, что по ней иногда ходят, опытному глазу разведчика сразу было видно.

Шли след в след, чтобы в случае погони нельзя было определить, сколько человек прошло. Через минут двадцать болото кончилось, и группа офицеров вышла на небольшую сухую полянку. Пройдя ее, и в самом конце, близ начинающегося уже по-настоящему глухого леса, наткнулись на каменный крест.

– Похоже, правильно идем, – сказал ротмистр Наливайко.

Версты через две лес стал редеть, и за ним уже просматривался хутор. Поначалу показалось, что он заброшен или хозяева не желали показываться незваным гостям.

На заднем дворе хутора паслась ухоженная кобыла с двумя жеребятами. Мимо нее вслед за мамой-уткой последовал цепочкой утиный выводок. Лениво тявкнул пес, видимо не приученный лаять на людей.

– Кто такие? – неожиданно раздался голос, и из-за разлапистой ели показалось мужицкое бородатое лицо и ствол берданки, направленный на ротмистра Наливайко.

Ротмистр Колтаков, поручик Закревский и корнет Петровский вскинули было винтовки, но Наливайко поднял руку и приказал:

– Опустите винтовки, господа! – затем обратился к человеку, прячущемуся за елью: – А вы будто не видите… Мы – офицеры. Были в плену у красных. Сбежали…

– Ноне всякий может китель охфицерский на себя надеть да хренч напялить, – как показалось Голенищеву-Кутузову, нарочно коверкая слова, пробурчал мужчина с берданкой. – А как еще докажете, что вы охфицеры настоящие, а не фальшивые? Вона среди вас ранетый один, так он в одежке, каковую красные носют, – указал он стволом берданки на Голенищева-Кутузова.

– Это мы с убитого красноармейца сняли, поскольку господина штаб-ротмистра арестовали прямо в госпитале и в каталажку привели в одном исподнем, – пояснил ротмистр Наливайко. – А то, что мы офицеры, так мы можем части свои назвать и их командиров.

– Лады, – прозвучал ответ. – Тады пущай ранетый ентот ваш назовет себя, свой чин, должность, полк и это… дивизию али бригаду. И еённого командира с полным чином и именем-отчеством…

Все повернулись в сторону Голенищева-Кутузова.

– Командир эскадрона Второго лейб-гвардии драгунского полка в составе Сводно-гвардейской бригады под командованием генерал-майора барона Максимилиана Карповича фон Штакельберга штаб-ротмистр Иван Викторович Голенищев-Кутузов, – выпрямившись, отчеканил тот.

– Ну, и зачем вы пришли сюда, господа, – вышел из-за ствола ели человек с берданкой. – Не лучше ли было рассыпаться и поодиночке пробираться к своим домам? Кто-то из вас обязательно бы дошел… Или вы намерились всей группой уйти за кордон?

Он уже не подделывался под деревенский мужицкий говор. Но кем он был на самом деле? Аккуратно подстриженная бородка, справная одежда и правильная речь могли принадлежать и образованному мещанину, закончившему гимназию, и выпускнику университета из сословия дворянского. Правда, его требование к Голенищеву-Кутузову назвать воинскую часть и имя-отчество ее командира в какой-то мере предполагало знание сражавшихся в Крыму дивизий и бригад…

– Видите ли, милостивый государь, мы еще не решили, что нам делать далее. Пока что нам надо попросту отсидеться и подождать, пока нас перестанут искать. А потом видно будет… – ответил за всех ротмистр Наливайко. – Вы позволите пожить у вас несколько дней? Надеюсь, мы вас не сильно стесним, – поглядывая на несколько изб, добавил он.

Мужчина с берданкой определил офицеров в один из явно пустующих домов. Сам он жил в небольшом срубе, выстроенном, судя по всему, не так давно. Дом же, куда хозяин хутора привел офицеров, был большой и очень старый, густо заросший в нижних венцах зеленоватым мхом. Впрочем, деревянные дома, коли они построены по всем правилам, стоять могут хоть две сотни лет, если, конечно, в них проживают люди. А в доме, где разместились офицеры, люди время от времени, похоже, бывали. Потому он был еще довольно крепок, хотя срубили его, очевидно, еще задолго до Крымской войны[11].

После ужина (вареная картошка с соленьями и бутыль самогона крепостью не менее пятидесяти градусов), приготовленного хозяином хутора, назвавшегося Степаном Артемьевичем, стали неспешно укладываться. Ивана, как недолечившегося раненого, положили на единственную деревянную кровать. Кто-то лег на лавки, застеленные тюфяками с соломой, кто-то просто на полу, застеленном соломой.

Он уснул сразу – сказалось напряжение прошедшего дня, – однако часто просыпался. То ему казалось, что кто-то стонет, то, что в дальнем углу возле печки мечутся какие-то тени. Старый дом жил своей жизнью, и не было ему никакого дела до группы офицеров, обездоленных, потерявших и царя, и Отечество, и веру…

Утром Иван проснулся позже всех. Его товарищей в доме не было, у изголовья, на деревянном табурете стояла кружка с чаем, плошка с вареньем и кусок лепешки. От крепко заваренного чая еще шел пар.

Он с удовольствием съел лепешку, макая ее в варенье, и выпил чай, в который была добавлена мята и еще какие-то душистые травы. Потом поднялся, надел красноармейскую форму и кунтуш и вышел во двор. Поздняя осень, уже вступившая в свои права, здесь, в хвойном лесу, обозначала себя лишь жухлой травой и высоким холодным небом с неясными разводами облаков. На душе было спокойно и немного печально…

Из дома хозяина хутора вышел улыбающийся поручик Зинин. Увидев Ивана, заулыбался еще шире:

– А, проснулся? Ступай на перевязку.

– Я?

– Ну, не я же, – усмехнулся Зинин и показал свою руку, перевязанную выше локтя белоснежными лоскутами. – Меня уже перевязали. Ступай! Тебя уже ждут, – кивнул он в сторону хозяйского дома. – Руки у нее… Мягкие, ласковые…

Подталкиваемый Зининым, Иван поднялся на ступеньки дома и нерешительно постучал в дверь.

– Входите, – послышался женский голос.

Он потоптался и толкнул дверь. Сеней, как таковых, что предваряют вход в дом, не оказалось. Была лишь прихожая, в конце которой стояла женщина лет тридцати пяти и улыбалась. Ее глаза буквально излучали свет. И сама она была будто из другого мира, где нет ни белых, ни красных, а есть только красота и любовь. Теперь было понятно, почему человек, назвавшийся Степаном Артемьевичем, не хотел ее показывать. Берег. Как берегут главное и зачастую единственное, что у тебя есть.

– Ну, проходите, что же вы, – приветливо кивнула женщина и спросила:

– Простите, как вас зовут?

– Иван.

– А ваше отчество?

Голенищев-Кутузов удивленно посмотрел на нее. Какое отчество? Зачем?

– Ладно, – понимающе улыбнулась она, – тогда я – Надежда. Скажите, как давно вас перевязывали?

– Да я уж и не помню, – глухо, не узнавая своего голоса, ответил Иван. – Кажется, дней пять назад.

– Ну хорошо. Вот, садитесь, – указала Надежда на стул со спинкой и бархатной обивкой, неизвестно как взявшийся на этом хуторе. – Вам придется немного потерпеть…

Она смочила марлевую перевязку на месте раны теплой водой из тазика и, немного подождав, стала развязывать марлю, сматывая ее в рулон. Когда дело дошло до последних слоев, стало больно. Но боль была тупая и какая-то далекая, так что терпеть ее не составляло труда. Затем она взяла металлическую коробку, похожую на коробочку для монпансье, и, открыв крышку, пояснила:

– Это мазь моего приготовления. Вашего товарища с раненой рукой я тоже обрабатывала этой мазью. Делала ее я сама из разных растений и трав, но вы не бойтесь, я ею мужа лечила, и он, как видите, здоров…

После обработки раны мазью Надежда плотно перевязала ее длинными лоскутами, от которых натурально пахло зимней свежестью.

Когда Иван вышел из дома, то увидел Степана Артемьевича и остальных офицеров, державших в руках плетеные корзинки, котомки и целые баулы, наполненные грибами: поздняя осень – самое время сбора грибов в Крыму.

За обработку грибов ротмистр посадил поручика Закревского и корнета Петровского. Конечно, главной была Надежда Павловна. Такое вот у нее оказалось отчество. И Закревский с Петровским с удовольствием приняли ее главенство.

Обедали грибным супом. После чего разбрелись кто куда…

Четыре дня прожили офицеры на хуторе, что показалось им лучше всякого курорта. Иван окреп, рана почти не беспокоила, и он часто ходил в лес, раздумывая о своей дальнейшей судьбе.

Что, оставить все как есть? И попросту жить дальше? Как живет дерево или трава. А как же родина? Как близкие и родные? Продолжать бороться? Ведь наверняка существуют люди, не смирившиеся с победой большевиков. И их много. А раз много, значит, есть и организации, объединяющие этих людей. Скорее всего, они в Петрограде. К тому же повидать матушку, сестру и братьев было бы не худо…

– Ну что, господа, пора и честь знать, – заявил после ужина в конце четвертого дня пребывания на хуторе ротмистр Наливайко. – Да и лишние мы здесь, – добавил он, имея в виду хозяев. – У кого какие мысли по поводу наших дальнейших действий?

– Надо уходить за кордон. Там наших много. И наверняка не мы одни такие, что не успели уехать…

– А я за кордон не хочу, – сказал ротмистр Колтаков. – Здесь моя родина. В здешней земле мои матушка с батюшкой лежат. И я тоже хочу в родную землю лечь…

– Я тоже за кордон не пойду, – поддержал его Иван. – В Питер буду пробираться, к своим.

– Вам, штаб-ротмистр, еще рану надо залечить, – возразил ротмистр Наливайко. – Надеюсь, Степан Артемьевич не будет против, если вы погостите на хуторе еще с недельку.

– Нет, я с вами пойду, – решительно произнес Голенищев-Кутузов и, резко поднявшись, скривился от боли.

– Вот видите, – качнул головой Наливайко. – Не пойдете. Это приказ…

– А я попробую пробраться на Дальний Восток к атаману Семенову, – подал голос поручик Зинин. – Чтобы продолжать бить их…

– А может, организуем свой партизанский отряд? – предложил поручик Доливо-Добровольский. – Как генерал-лейтенант Фостиков на Кубани или полковники Гиреев на Тереке и Дастуров под Новороссийском?

– А что, весьма дельная идея, – одобрительно проговорил Наливайко. – Но всякий решает сам. Думаем вечер и ночь. Завтра утром снимаемся и покидаем хутор.

Утром за неспешными разговорами прошел прощальный завтрак.

– Сами найдете дорогу или вас проводить? – предложил офицерам Степан Артемьевич.

– Не беспокойтесь, найдем, – заверил его ротмистр Наливайко. – Вы не будете против, если наш товарищ еще немного у вас побудет? Пока его рана не заживет.

– Мы не только не будем против, но и настоятельно это рекомендуем, – ответила за мужа Надежда. – Вашему товарищу как минимум нужны еще две перевязки.

– Спаси вас Бог! – поблагодарил хозяев гостеприимного хутора ротмистр Наливайко. – Ну… Как говорится, не поминайте лихом.

Каждый из офицеров отдельно попрощались с хозяином и хозяйкой и, прихватив собранные для них на дорогу припасы, двинулись из хутора в обратный путь.

Иван проводил их до самых вырубок.

– Ну, все, штаб-ротмистр, ступайте назад. Удачи вам и скорейшего выздоровления. Может, не доведется больше свидеться… – попрощался с ним Наливайко.

– А может, и доведется, – протянул Ивану руку поручик Зинин и добавил: – Пути Господни неисповедимы.

– Прощайте, Иван Викторович, – кивнули ему остальные офицеры и вскоре скрылись за зарослями орешника.

Иван еще немного постоял, глядя им вслед, потом вздохнул и отправился на хутор.

После двух последних перевязок Надежда, осматривая рану Ивана, сказала ему, что теперь никакой угрозы заражения нет, рана затянулась, но повязку надо поносить еще несколько дней, и Голенищев-Кутузов стал собираться.

В день, когда он намеревался уже покинуть хутор, к нему подошли Степан Артемьевич и Надежда.

– Прошу прощения, Иван Викторович, вам вообще есть куда идти? – спросил хозяин хутора.

– Да. В Петрограде у меня живут сестра и брат. Там у меня дом…

– А как вы доберетесь до Петербурга? Без документов и каких-либо бумаг, удостоверяющих вашу личность, это будет весьма проблематично.

– Да мало ли сейчас по Руси бродяг бродит без документов, – отмахнулся Иван, хотя опасность напороться на красноармейский патруль и оказаться задержанным «для прояснения личности» была чрезвычайно велика.

– Так-то оно так, но дорога вам предстоит уж больно долгая и дальняя. Знаете, а ведь мы можем помочь вам с документами.

– Это как? – удивленно посмотрел на хозяев хутора Иван.

– В Ялте проживает один мой знакомый, который однажды помог мне и моей супруге в обстоятельствах, аналогичных вашим. То есть сделал нам документы на чужие имена. Документы эти, конечно, фальшивые, но никакого отличия от настоящих абсолютно не имеют. И мы из князя и княгини Мещерских разом превратились в супруг Пичугиных, имеющих крестьянское происхождение, но проживающих уже долгое время в городе, а поэтому, так сказать, пообтесавшихся. Потом мы купили этот хутор и поселились здесь, создав собственный мир и забыв о мире прежнем, который мы оба презираем и не желаем иметь с ним ничего общего. Насколько мне известно, еще полгода назад этот мой знакомый был жив и здоров. Я могу дать вам его адрес и объяснить, как его найти. Если с ним за полгода ничего не случилось, он поможет вам с документами. Скажите ему, что вы от меня, и он все сделает. Зовут его Иннокентий Самуилович. И вот еще… – добавил Степан Артемьевич и протянул Голенищеву-Кутузову золотой перстень с бриллиантами: – Отдайте перстень ему. Это поможет ему сделать работу быстро и качественно.

– Я не могу принять такой подарок, – взглянув на перстень, сказал Иван. – Он невероятно дорогой.

– Возьмите, я прошу вас, – настаивал на своем Степан Артемьевич. – Этот перстень – не последнее, что у нас есть.

– И я прошу, – поддержала мужа Надежда, до того молчавшая.

– Благодарю вас… за все, – смущенно произнес Голенищев-Кутузов и положил перстень вместе с листочком, на котором был записан адрес ялтинского знакомца Степана Артемьевича, в нагрудный карман гимнастерки. – И… прощайте, господа…

В Ялту Голенищев-Кутузов пришел ночью. Город поразил его какой-то оглушенной тишиной и теменью. Ни язычка свечи в окнах. Кромешный мрак. Мертвый город… Ни единого прохожего, ни одного экипажа не встретил на своем пути Иван, пока шел по городу до нужного адреса.

А вот и Набережная. Центральная улица Ялты, по правую руку которой – море. Городской сад, двухэтажная гостиница «Франция», аптека… Затем будет проулок, сворачивающий налево, его надлежит пройти мимо, а вот следующий поворот – налево – тот, который нужен. Повернув в него, Голенищев-Кутузов прошел по улице Краснова и вышел на Гимназическую, где и проживал знакомец князя Мещерского…

За зданием гимназии показались дачные особняки: первый и второй особняки с красными крышами, третий и четвертый стояли рядышком, один в два этажа, а другой с мезонином, четвертый утопал в зелени. А вот и нужный пятый…

Иван открыл калитку, скрипнувшую несмазанными петлями. Прошел к дому по тропинке, выложенной тесаным камнем. В окнах было темно. Неужели в доме никого? Он согнул указательный палец и осторожно стукнул его костяшкой по оконному стеклу. Потом еще и еще. За окном послышался шорох. Или показалось?

Нет, не показалось. Увидев через оконное стекло неясные очертания лица, Иван произнес:

– Я от Степана Артемьевича. Владельца хутора. Это он дал мне ваш адрес…

Лицо еще какое-то время маячило в окне, а затем пропало. Вернулась зловещая тишина. Иван постоял немного в ожидании и уже собрался повернуть назад, как дверь, скрипнув, приотворилась и он услышал шепот:

– Заходите скорее!

Он метнулся к двери и проскочил в проем. Дверь тотчас закрылась.

– Идите за мной, – схватил его кто-то за руку и потянул за собой.

Первый осторожный шаг, за ним – такой же опасливый – не оступиться бы… Наконец стало немного светлее: из сеней они попали в комнату, одно окно которой, выходящее во двор, было не занавешено.

– Присаживайтесь вот сюда, – послышался шепот. – Значит, вы от Степана Артемьевича?

Голенищев-Кутузов присел и тоже шепотом ответил:

– Так точно.

– Как поживают их сиятельства? Здоровы ли?

– Здоровы.

– Это хорошо…

– А почему вы говорите шепотом? – поинтересовался Иван. – Вы не один? Боитесь кого-нибудь разбудить?

– Я – один, – сказал Иннокентий Самуилович чуть погромче. – Но вы совершенно правы: я очень боюсь.

– Чего?

– Их! Они вылавливают нас и методично и целенаправленно уничтожают. Люди прячутся в горах, на дачах, в маяках и заброшенных причалах, но они находят нас и убивают. Теперь трудно даже представить, что Ялта прежде была райским уголком. Теперь здесь, увы, кромешный ад. Вы, верно, это и сами заметили…

– Заметил, – произнес Иван, вспомнив, как шел по помертвевшему городу, в котором не светилось ни одно окно. – Прошу прощения, а они – это… красные?

– Они – это комиссары… Слуги антихристовы, – пояснил Иннокентий Самуилович. И, выдержав небольшую паузу, добавил: – Так что привело вас ко мне, любезный?

– Мне нужны документы.

– Мандат?

– Нет. Мне нужны документы, удостоверяющие личность. Ну, такие… Настоящие.

– Вам, надо полагать, нужны метрика, вид на жительство, то бишь паспорт, и трудовая книжка как документ от новой власти…

– Наверное, так. Я в этих делах не сильно сведущ.

– Что ж, – после недолгого раздумья сказал Иннокентий Самуилович. – Будут у вас документы. Но они стоят сейчас немалых денег.

– Конечно, – согласился Иван и легонько похлопал себя по нагрудному карману гимнастерки.

– У вас есть где остановиться? – поинтересовался Иннокентий Самуилович.

– Нет, – прямо ответил Голенищев-Кутузов.

– Я так и полагал, – несколько озадаченно произнес хозяин дачи. – Значит, остановитесь у меня, пока я не закончу свою работу. Но у меня будет к вам одно условие…

– Хорошо, говорите.

– Вы никуда не выходите из этого дома и даже не подходите к окнам. Сидите тихо, как мышка.

– Как скажете, – согласился Иван, поскольку ничего иного и не оставалось.

– Будут какие-нибудь пожелания к вашей новой личности? – уточнил Иннокентий Самуилович, оглядывая его.

– Я… не знаю…

– Ясно. Тогда я буду задавать вам наводящие вопросы… И первый вопрос таков: ваше происхождение. С вашей военной выправкой и прочими признаками благородного происхождения крестьянином вам, конечно, не быть, равно как и пролетарием. Записать вас дворянином – значит, собственноручно подписать вам смертный приговор. Стало быть, будете вы из мещанского сословия. Не возражаете?

– Нет, – вынужден был ответить Голенищев-Кутузов.

– Год вашего рождения?

– Восемьсот девяносто седьмой.

– Что касается семейного положения, надо полагать, вы холосты.

– Совершенно верно.

– Хорошо, так и запишем. Теперь касательно рода ваших занятий… Вы собираетесь остаться в Ялте?

– Нет, – ответил Иван.

– А вообще в Крыму?

– Не расположен.

– Вы собираетесь покинуть Крым… А куда намерены поехать?

– Скорее всего, в Петроград.

– Это означает, что надо проехать две тысячи верст с гаком, то есть практически через всю Россию, – в некоторой задумчивости произнес Иннокентий Самуилович. – А потом ваша деятельность будет как-то связана с разъездами?

– Не знаю. Хотя… Вполне возможно.

– Вполне возможно… – повторил за Иваном Иннокентий Самуилович. – Тогда вам следует быть коммивояжером. Разъездной торговый агент для вас – это то, что нужно.

– Пожалуй, – согласился Иван. – А чем я буду торговать?

– Вы – коммивояжер, не торговец, то есть посредник, который действует по поручению своего клиента. А ваш клиент – какая-нибудь малоизвестная компания или товарищество, производящее, к примеру, смазочные масла для швейных машинок, подшипников и прочих трущихся деталей.

– Тогда мне, как коммивояжеру, нужно иметь при себе образцы таких масел для показа их потенциальным покупателям, – резонно заметил Голенищев-Кутузов.

– Совершенно верно, – согласился с ним Иннокентий Самуилович. – У вас определенно коммерческий талант! Вам нужен хоть какой-нибудь багаж, поскольку человек, отправляющийся в долгий путь без багажа, всегда вызывает определенное подозрение, словно он от кого-то или от чего-то бежит. Поэтому частью вашего багажа и будут образцы смазочных масел.

– А где мы возьмем эти образцы?

– У меня, к примеру, есть немного веретенного масла и норвежской ворвани. Еще бы добыть пузырек машинного масла, и три образца масел у вас в кармане.

– А где мы возьмем остальной багаж?

– Скажите, что обычно находится в багаже путешествующего по делу мужчины? – посмотрел на Ивана Иннокентий Самуилович и сам тут же стал перечислять: – Надо полагать, в багаже у коммивояжера должен иметься приличный представительский костюм. Хорошие ботинки. Еще нужны пальто и шляпа, но шляпа по нынешним временам элемент одежды отнюдь необязательный… Нужны бритвенные принадлежности. Полотенце… Ну, и еще что-нибудь из еды. Вроде куска жареной курицы, пары вареных яиц и нескольких яблок. Вот, собственно, и все.

– Но где мы все это найдем? – воскликнул Иван.

– Не надо так громко говорить, – поморщился Иннокентий Самуилович. – Кое-что имеется у меня здесь, на даче, кое-что я поспрашиваю у знакомых. Из перечисленного нет ничего такого, чего нельзя было бы достать… – Он замолчал и, слегка замявшись, смущенно добавил: – Простите, но на все это потребуются деньги…

– У меня нет денег, – произнес Иван.

– Как это нет? – Брови Иннокентия Самуиловича взлетели вверх, да так и остались там. – Вы же заявили в самом начале нашего разговора, что деньги у вас имеются. И даже демонстративно похлопали себя по нагрудному карману. Дескать, не беспокойтесь, денежки – вот они где.

– Это не деньги.

– А что?

– Вот… – С этими словами Иван достал из нагрудного кармана перстень князя Мещерского.

Иннокентий Самуилович взял его, повернулся к окну и поднес перстень совсем близко к глазам. Похоже, он был очень близорук. А возможно, просто хотел рассмотреть дорогую вещицу получше.

– Этого вам хватит? – прервал затянувшееся молчание Голенищев-Кутузов.

– Вполне. Правда, боюсь, я не наберу вам сдачу, – сказал Иннокентий Самуилович, возвращая Ивану перстень.

Он постелил гостю на диване и ушел в другую комнату, пожелав спокойной ночи.

Эту ночь Иван почти не спал. И не потому, что опасался, что Иннокентий Самуилович, дождавшись, когда он уснет, возьмет кухонный нож и перережет ему горло: князь Мещерский вряд ли посоветовал бы такого человека. Просто крутившиеся в голове мысли не давали спокойно уснуть. Но спроси вдруг его, что это за мысли, вряд ли он сразу нашелся бы, что ответить.

Под утро Иван все же заснул. И не слышал, как Иннокентий Самуилович, заглянув в его комнату и убедившись, что ночной гость спит, тихонько собрался и вышел из дома. Отсутствовал он примерно часа два. А когда Иван проснулся, то увидел у своего изголовья стул с аккуратно сложенным на нем визитным костюмом. Поверх него лежало фланелевое полотенце. На спинке стула висело демисезонное полупальто, а возле ножек стояли начищенные до блеска штиблеты. Рядом с ними стояли шесть аптечных склянок. На одной с желтоватой жидкостью было написано: «Машинное масло». На другой, с более густой коричневой массой, была наклейка: «Цилиндровое масло». Третья баночка была с маслом веретенным. Четвертая – с норвежской ворванью. Пятая склянка была заполнена почти черной массой и имела наклейку: «Масло вагонное зимнее».

Шестая баночка, самая маленькая, содержала очень ценное костяное масло, частично вытягиваемое из костяного мозга животных, частично получаемое из бычьих и овечьих костей. Оно имело невероятную липкость, не становилось прогорклым, употреблялось для смазки точных приборов и «тонких» механизмов и стоило дороже других масел.

Сам же Иннокентий Самуилович сидел за складным столиком возле окна, выходящего во двор, и что-то колдовал с белилами, разнокалиберными кисточками, тушью, чернилами, лупой и прочими принадлежностями бирочника[12], изготавливающего дублеты[13].

– Проснулись? – не поворачиваясь к Голенищеву-Кутузову, произнес он. – Погодите минутку, сейчас кое-что закончу, и будем завтракать.

Эта минутка растянулась почти на час. Но Иван не торопил мастера и не лез под руку: терпеливо ждал, когда тот завершит начатое.

– Ну вот, ваша метрика готова, – наконец отодвинулся от стола Иннокентий Самуилович. – Вернее, выписка из метрической книги. Проголодались?

– Да не очень, – ответил Иван.

– Пойдемте в столовую, – предложил хозяин.

Откушали, чем бог послал: небольшой кусок говядины, с пяток картофелин, репчатый лучок, брынза с хлебом, а еще был крепко настоянный квас.

Вернувшись в комнату, Иван спросил:

– Позвольте взглянуть?

– Да ради бога, – охотно ответил Иннокентий Самуилович.

Иван подошел к столику. На нем лежала серого цвета бумага с гербом в самой верхней части, под коим вилась ленточка с надписью: «Московской синодальной типографии».

Бумага была озаглавлена так:

«Выпись из метрической книги, часть первая, о родившихся, за 1897 год».

Документ был разлинован явно типографским способом на несколько столбцов.

Под столбцом, озаглавленным «Имена родившихся», стояло: «Петр». Под столбцом «Звание, имя, отчество и фамилия родителей и какого вероисповедания» значилось:

«Города Великие Луки Великолукского уезда Псковской губернии мещанин Степан Петров Голованов и законная его жена Елизавета Григорьева, оба православные».

В графе «Звание, имя, отчество и фамилия восприемников» имелась такая надпись:

«Города Великие Луки Великолукского уезда Псковской губернии мещанин Ананий Карпов Кошелев и села Горки Успенской волости Великолукского уезда Псковской губернии священническая жена Екатерина Демьянова Ильинская».

В самом низу бумаги стояла круглая печать с изображением церкви посередине и словами по ободку: «Цер. Вознесения Христова г. В. Луки Великолукского у. Псков. Губ.».

– Значит, теперь меня зовут… – Иван чуть помедлил, – Петром Степановичем Головановым? И я – мещанин и уроженец города Великие Луки Псковской губернии?

– Именно так, – ответил Иннокентий Самуилович и добавил: – А что, вам не нравится?

– Да нет… – неопределенно ответил Голенищев-Кутузов. – А почему именно Голованов? – поинтересовался он. – И именно уроженец Великих Лук? Ведь это не случайно, верно?

– Конечно, не случайно. Петр Степанович Голованов из Великих Лук действительно имеется. Вернее, был. Кстати, ваш одногодок. Теперь его нет. И если, к примеру, кто-то возьмется проверить вашу метрическую запись, то она подтвердится…

– Вы… – Иван запнулся, не зная, как назвать деяние Иннокентия Самуиловича, – настоящий мастер своего дела.

– А то, – довольно улыбнулся тот. – Мы работаем на совесть. Причем документ этот, как вы могли убедиться, сработан на настоящей гербовой бумаге, изготовленной типографским способом. Так что ваша метрическая выпись практически самая что ни на есть настоящая. Таким же будет и паспорт, который я уже начал изготовлять. Бланк паспортной книжки у меня имеется, так что сложностей особых не предвидится. К вечеру, надо полагать, закончу. Ну, а трудовую книжку нынешней власти я вам сработаю менее чем за час.

И действительно, уже минут через сорок с небольшим Голенищев-Кутузов рассматривал «Книжку № 2679».

Наверху книжицы было написано: «Профессиональный союз колониальщиков, мануфактурщиков, скобенников, разъездных торговых агентов, продавцов съестных и промышленных товаров и грузчиков».

Внизу стояла профсоюзная печать с плохо читаемой надписью, а ниже была запись: «Выдано Члену Голованову Петру Степанову. Января 11 дня 1919 г.».

– Вас что-то смущает? – спросил Иннокентий Самуилович, заметив, что Иван уж больно пристально рассматривает свою трудовую книжку.

– Печати… – не очень решительно произнес Голенищев-Кутузов. – Они почти не читаются.

– Сразу видно, что вы еще не видели этих трудовых книжек, – снисходительно заметил Иннокентий Самуилович. – А ведь они уже два года как введены… Что касается печатей, то они на всех трудовых книжках такие. Скорее, четкие печати вызовут подозрение, нежели такие, что я вам сделал… Не беспокойтесь. При тщательном рассмотрении их все же прочитать можно. И на них написано все, что должно быть написано.

Вечером, где-то в половине восьмого, Иван Голенищев-Кутузов получил на руки подержанную «Паспортную книжку» с четырьмя страничками. Была она «бессрочной» и выдана Великолукским городским управлением народной милиции в «тысяча девятьсот семнадцатом году сентября месяца 19 дня». Все! Дворянин и штаб-ротмистр Иван Викторович Голенищев-Кутузов перестал существовать. Вместо него появился мещанин и разъездной торговый агент Петр Степанович Голованов.

– Вот, – сказал Иннокентий Самуилович, протягивая небольшую пачку денег. – Не обессудьте, но это почти все, что у меня есть…

– Честно говоря, я вообще не рассчитывал на какую-либо сдачу, – немного удивленно произнес бывший санкт-петербургский дворянин Голенищев-Кутузов, а ныне великолукский мещанин Петр Голованов. – Вы мне сделали документы на настоящих типографских бланках, предоставили визитный костюм, полупальто, штиблеты, склянки с образцами смазочных масел. Да еще и какая-то сдача…

– Перстень, что вы дали, родовой и весьма ценный, – пояснил Иннокентий Самуилович. – Он больших денег стоит. Так что я внакладе не остался, будьте уверены. Да и вам на дорогу деньги, какие-никакие, надобны. Что ж, ступайте, стемнело уже.

– Сколько, вы говорите, до Симферополя? – спросил Петр Степанович.

– Если по прямой – верст пятьдесят, а ежели по дороге проезжей, так все восемьдесят. Я тут поговорил с одним знакомым извозчиком. Его зовут Гимадеев Ильдус Рахимов. Он татарин. Живет за Летним театром в городском саду. Вы ведь проходили по Набережной, когда шли ко мне?

– Да, – ответил Петр Степанович.

– И видели городской сад рядом с гостиницей.

– Видел.

– Значит, вам надо будет зайти в сад, пройти до Летнего театра, обогнуть его, и за одичалыми яблонями, что были некогда частью сада господина Рамейко, начнутся частные домовладения. Самым первым и будет усадьба извозчика Гимадеева. Скажете ему, что вы от меня и вам надо добраться до Симферополя. Конечно, если вы намерены ехать на извозчике, – добавил Иннокентий Самуилович.

– Пожалуй, я воспользуюсь вашим предложением, – произнес мещанин Голованов.

– Вот и славно, – резюмировал Иннокентий Самуилович. – К утру как раз будете в Симферополе. Там есть железнодорожный вокзал. Вам нужно будет сесть на поезд до Краснодара, а потом пересесть на петроградский. Он идет через Ростов. Если все будет благополучно, так суток через четверо-пятеро будете в Питере…

– Не знаю, как вас и благодарить!

– А никак, – посмотрел на новоиспеченного разъездного торгового агента Иннокентий Самуилович. – Князь Мещерский, то бишь Степан Артемьевич, однажды меня из большой беды вызволил. Так что я ему весьма обязан. – Хозяин дачи немного помолчал, затем протянул руку: – Что ж, Петр Степанович, прощайте.

– Прощайте, Иннокентий Самуилович! – ответил Иван, крепко пожав узкую ладонь. – И большое вам спасибо!

– Пустое! – обронил тот и, выпустив гостя из дома, плотно закрыл дверь.

Усадьбу извозчика Гимадеева Иван нашел без труда. Вошел в калитку, огляделся, нет ли цепного пса, и, не обнаружив, дошел до крыльца дома, поднялся по трем ступенькам и постучал в дверь.

– Кыто? – почти сразу послышался вопрос.

– Я от Иннокентия Самуиловича, – ответил Иван.

Дверь открылась, и он увидел мужика лет сорока в шароварах, безрукавном камзоле и бархатной вышитой тюбетейке. На ногах его были кожаные галоши. Почесывая реденькую татарскую бороденку, мужик внимательно смотрел на гостя.

– Меня зовут Петр Степанович, – представился Иван. – Обратиться к вам мне посоветовал Иннокентий Самуилович. Мне нужно в Симферополь.

– Поздыно уже, – неопределенно ответил татарин.

– Зато к утру уже приедем, – парировал Иван.

– Итэ бит дорогэ будеты стоить, – заметил Ильдус Рахимович, и его черные глаза заблестели.

– Ну, не дороже денег, – улыбнулся «коммивояжер».

– Тагда латнэ, – согласно кивнул Гимадеев. – Минуткэ.

Он зашел в дом, не приглашая Ивана, скоро вышел, уже в мягких яловых сапогах, прошел в большой сарай и через несколько минут вывел оттуда гнедую лошадь, запряженную в рессорную двуколку на резиновом ходу.

– Денги пакажи, – попросил извозчик.

– Вот. – Иван вынул из кармана деньги, что дал ему Иннокентий Самуилович.

Гимадеев открыл ворота, вывел лошадь, дождался, когда выйдет Иван, и закрыл ворота.

– Садись, – произнес он и, когда Иван сел, поставив баул с вещами у ног, тронул поводья…

Город был пустынным и темным. Таким же, каким он встретил Ивана. Вновь возникло ощущение, что он необитаем. Стук лошадиных копыт был слышен за несколько кварталов, если не больше.

На выезде из города их остановил патруль из трех человек: мужчина лет тридцати, в кожаной куртке и в офицерской фуражке без кокарды, и двое солдат в шинелях и с винтовками за плечами.

– Куда собрался? – спросил извозчика человек в кожанке.

– Вы Симферупыл, – ответил Гимадеев.

– Какова цель?

– Иво сыпрашивайте. Мае дело везти, куда сыкажут, – кивнул на седока извозчик.

– В Симферополь, значит, собрались? – перевел взгляд на Ивана человек в кожанке.

– Да, в Симферополь, – спокойно ответил тот.

– Документы! – потребовал человек в кожанке и оглянулся на солдат. Один из них снял винтовку с плеча и наставил ее на Ивана.

Он молча достал трудовую книжку и протянул ее начальнику патруля.

– Голованов Петр Степанович, – прочитал человек в кожанке. – А паспорт у вас имеется?

– Вот, – протянул паспортную книжку Иван.

Начальник патруля, не торопясь, перелистал странички и произнес:

– Великие Луки – это далеко…

– И не говорите, – согласился Иван, вспомнивший одного коммивояжера, которого однажды старший брат Владимир привел на их квартиру в Петербурге. Звали его Кирилл Альфредович, выглядел он бодрячком, был разговорчив и угодлив до неприличия, но в глазах его иногда проскальзывала такая тоска, что сведущему в человеческих душах стало бы сразу ясно, что коммивояжеру до чертиков осточертела его профессия, с ее нескончаемыми разъездами, гостиницами и меблирашками для приезжих с клопами и тараканами. Коммивояжер этот был не то чтобы суетлив, однако во всех его действиях проскальзывало желание, расхвалив товар, поскорее заключить сделку и отправиться восвояси. А еще этот Кирилл Альфредович все время вставлял в свой разговор лакейское «да-с» и добавлял: «Лучшего товара вы не найдете во всей империи. Да-с».

– И что за дело вас занесло в наши края? – без всякого выражения спросил начальник патруля.

– Торговое, – угодливо ответил Иван. – Я – разъездной торговый агент предприятия, производящего смазочные масла, вот и приходится ездить по городам и весям. Служба, да-с, – добавил он и верноподданнически посмотрел на человека в кожанке.

– А что у вас в багаже? – поморщился от старорежимного «да-с» начальник патруля.

– А вот, извольте, – развязал брезентовый баул Иван и вынул склянки с маслами. – Это, – указал он на склянку с машинным маслом, – смазочное масло для станков и паровых машин, а здесь, – тронул он склянку с другим маслом, – масло веретенное, предназначенное для смазки подшипников и иных трущихся механизмов, а вот тут, – указал Иван на третью склянку, – масло костяное. Им смазываются точные механизмы, например, часы и медицинский инструментарий. Есть еще вагонное масло зимнее, цилиндровое масло и норвежская ворвань… Лучшего товара, нежели наш, вы не найдете во всей… рэсэфэсээр, да-с. Рекомендую-с.

Человек в кожанке не поленился, открыл одну из баночек, понюхал содержимое, закрыл, вернул Ивану. Постоял еще немного, похлопав документами по ладони, потом изрек, возвращая их Ивану:

– Ладно. Проезжайте.

– Благодарствуйте, – принимая документы, улыбнулся Иван.

Татарин тронул поводья, и они поехали.

До Симферополя добрались без приключений.

Привокзальная площадь отнюдь не кишела народом, как ранее, скажем, в году шестнадцатом. Прямо на трамвайных рельсах стояли биржевые извозчики, дожидающиеся поезда из Краснодара.

Длинное мрачноватое здание вокзала в один этаж с арочными окнами, частью побитыми, частью зарешеченными, взор отнюдь не веселило. Гнетущий вид площади разве что скрашивала каменная часовенка с купольной главой в обрамлении кипарисовых деревьев, за коими давно никто не ухаживал. Похоже, в Симферополе была та же ситуация, что и в Ялте. А возможно, и в прочих городах Крыма.

Иван слез с двуколки, рассчитался с извозчиком, поблагодарив его и потеряв половину из пачки денег, что выдал ему на сдачу от перстня князя Мещерского Иннокентий Самуилович, и пошел к вокзальным кассам. Все окошечки были закрыты, кроме одного.

– Мне билет до Краснодара, – просунул голову в окошко Иван.

– Поезд еще не прибыл, – ответил ему кассир с густыми усами.

– А что, билеты продаются только по прибытии поезда?

– Именно так. А вдруг случится, что поезд назад не пойдет или все места в вагонах будут заняты какой-нибудь воинской командой? Я вам билеты загодя продам, а потом места для вас не окажется, и вы придете ко мне требовать деньги назад. А я к тому времени их уже сдам или опечатаю. Мне что, из своего кармана вам выплачивать стоимость билета прикажете?

– Я вас понял, – буркнул Иван. – А когда прибывает поезд из Краснодара?

– Уже час как должон быть, – ответил усатый кассир, – видать, задерживается.

Иван зашел в здание вокзала. Народу было немного. Он сел на свободную скамейку и принялся ждать поезда. Даже немного задремал, пока не услышал, что к перрону подошел поезд.

– Краснодарский пришел, – сказал кто-то сзади него.

Иван поднялся, вышел из здания вокзала и подошел к окошечку.

– Мне билет до Краснодара, – произнес он.

– Позже будем продавать, – ответил ему тот же усатый кассир.

– Но поезд же подошел!

– Он отправляется только вечером.

– И когда вы станете продавать билеты?

– Вечером, – ответил усатый. – Приходите часикам к шести пополудни.

Иван вернулся на лавку, достал два вареных яйца. Съел. Закусил яблоком. Оно было сочное и сладкое.

В шесть вечера Иван снова пошел к кассе, у которой стояло человек восемь. Минут через двадцать кассир наконец стал продавать билеты.

В начале восьмого поезд тронулся. Все семь вагонов были плацкартными и один почтовый. Иван занял место у окна и уставился в давно не мытое стекло. Никаких мыслей не было. Казалось, что они пропали вместе с его новой личностью.

Глава 5

Недостреленный

Петроград конца декабря встретил Голенищева-Кутузова промозглой стылой погодой, заколоченными парадными, вымершими и забывшими о ремонте улицами, закрытыми магазинами с облупившейся краской и расколотыми грязными витринами, заколоченными досками или заклеенными газетами с постановлениями и декретами. Не верилось, что эти магазины когда-нибудь вновь откроются. И опять поражало отсутствие людей. Как в Ялте и Симферополе. То, что в городе еще кто-то проживает, можно было понять только по нескончаемым очередям в булочные и бесплатные столовые, где выдавался суп из картофельных очистков, да еще по греющемуся возле костров разномастному люду. Костры эти устраивались поблизости от перекрестков в металлических пережженных и закоптелых бочках с дырками, а то и так, просто костром на мостовой, словно это была лесная полянка или берег реки.

Приходил погреться и милицейский патруль, тихо переговариваясь между собой и простирая над огнем ладони.

Останавливал свою лошаденку ломовой извозчик с заиндевелыми усами и бородой, поплясав вокруг огня, потопав валенками и отогревшись, уезжал восвояси по своим делам.

Грелись посиневшие от мороза нищие в лохмотьях, ватаги беспризорников, побирающиеся на папертях бездомные старухи со своими клюшками и дворники с лопатами и метлами.

Подбегали, чтобы погреться и почти тотчас упорхнуть, местные девицы в кацавейках на рыбьем пуху и демисезонных ботиках из заведения какой-нибудь «мадам Зизи».

Появлялись из темноты, будто из ниоткуда, смурые мужики в бушлатах, шапках-ушанках и сапогах гармошкой, сосредоточенно курили, поглядывая на огонь и перебрасываясь друг с другом непонятными словами из блатного жаргона…

Много чего доселе невиданного подметил для себя Иван. И все было ново, непривычно, диковато. Разве что облаченный в снежные серебряные одежды Исаакий по-прежнему возвышался над городом, как некий символ северной столицы, видимый даже с Финского залива.

Четырехэтажный дом на углу Садовой улицы и Толмазова переулка тоже стоял на своем месте. И пятикомнатная отцовская квартира, где в прошлой жизни обитала большая семья Голенищевых-Кутузовых, тоже никуда не девалась. Это Иван понял, как только постучал в дверь и ему открыла заспанная сестра Ольга. Поначалу Иван даже не узнал ее, настолько она постарела. Морщины, мешки под глазами, опущенные плечи… Совсем пожилая женщина. Впрочем, месяц назад ей исполнилось тридцать семь лет. А такие года женщину тоже не красят…

Ольга всплеснула руками, едва не вскрикнула от удивления и неожиданности, но сдержалась, быстро втянула Ивана в квартиру и прикрыла дверь. И уже после этого взорвалась вопросами, полными участия:

– Ты? Живой? Откуда? Тебя кто-нибудь видел из соседей? Ты устал? Ты голоден? Тебя ищут? Боже мой, милый мальчик, как ты изменился!..

Иван улыбнулся. Похоже, надлежало отвечать на все вопросы строго по порядку.

– Я. Живой. Бежал из красного плена. Из соседей меня, кажется, никто не видел. Конечно, устал. Не ел со вчерашнего дня. Вряд ли меня ищут, но о моем возвращении никто не должен знать. И вообще, я теперь не Голенищев-Кутузов, а Голованов Петр Степанович, разъездной торговый агент. Торгую смазочными индустриальными маслами. Запомнила? Изменился? У меня были на то причины.

– Боже мой, боже мой! Ванечка! Вернулся! – запричитала Ольга совершенно по-бабьи. – Выжил… Конечно, о тебе я никому не скажу… Да, запомнила: Голованов Петр Степанович, разъездной торговый агент… Сейчас, погоди минутку…

Она кинулась на кухню, громыхнула кастрюлей, застучала тарелками и ложками. Прошла в столовую с тарелками, снова вернулась на кухню…

От печки с конфоркой, что стояла прямо посреди гостиной, тянуло живительным теплом. Иван скинул кунтуш, сел на диван. Дома… От нахлынувших воспоминаний повлажнели глаза. Захотелось заплакать, хотя сентиментальным Иван Голенищев-Кутузов никогда не был, как, верно, и многие в его роду. Вернувшись из кухни, Ольга поставила на печь небольшую кастрюльку и встала около нее с ложкой.

– Ступай в столовую, я там тебе приготовила, – сказала она, склоняясь над кастрюлькой.

Иван не стал спрашивать, почему она не готовит еду на керосиновой плите в кухне – наверняка в доме нет ни капли керосина. Он молча прошел в большую столовую в восемь квадратных саженей, показавшуюся ему сейчас огромной, видимо из-за того, что в ней многого не хватало. Исчезли кресла из карельской березы, не было диванчика-канапе, на котором любил сиживать еще отец, массивного буфета тоже не было, нет пристенных складных столиков с вазами и шкафов со стеклянными створками, за которыми виднелся дорогой столовый фарфор. Впрочем, не было и самих ваз, и этого фарфора…

Иван присел на стул у большого длинного стола, где лежал обеденный прибор. В единственном числе.

– Я не голодна, – сказала вошедшая в столовую Ольга, заметив, как Иван уставился на него. – А ты покушай. – Она поставила перед Иваном тарелку с картофельным супом и положила два тоненьких кусочка ржаного хлеба: – Ты уж не обессудь, но это все, что есть в доме. У нас ведь сейчас пайки. Я, как служащая по найму, получаю паек по второй категории, а вот наш сосед Вячеслав Витольдович, помнишь его?.. – посмотрела она на брата, и он кивнул. – Как нетрудовой элемент получает по четвертой категории. А это – всего лишь четверть фунта хлеба. Да еще и не всегда дают. Считают, что он и такие, как он, накопили достаточно сбережений, чтобы покупать продукты на базаре и у спекулянтов на черном рынке.

– А ты сколько получаешь хлеба? – спросил Иван.

– Полфунта, – ответила Ольга. – Иногда больше. Кроме того, я обедаю в госпитале.

– Ты служишь в госпитале?

– Да. Раньше он назывался бригадным лазаретом, а теперь – госпиталем. Помогаю делать раненым операции. Я теперь хирургическая сестра…

– Я слышал, в «буржуйские» квартиры новая власть жильцов теперь подселяет…

– Да, это называется уплотнением. В нашем доме Симаковых уплотнили, Нееловых и Вячеслава Витольдовича.

– А вас… то есть нас почему не уплотнили?

– Ну, во-первых, я не буржуйка, а госпитальная хирургическая сестра, – посмотрела на Ивана Ольга. – Да ты ешь, ешь, я и правда не голодна, – добавила она, заметив, что брату одному есть неловко. – Во-вторых, мы проживаем здесь трое: я, Юра и Володя…

– Юра здесь? – вскинулся Иван.

– Да куда ж ему деваться. После ранения в шестнадцатом он вернулся и стал заниматься музыкой. У него ведь всегда была склонность к музыке. Получает паек третьей категории, как «лицо свободной профессии»…

– А Володя?

– А то, что с нами проживает Володя, это в-третьих, – продолжила Ольга. – Он ведь остался в МИДе. Это сейчас называется Народным комиссариатом по иностранным делам. В семнадцатом Володя служил секретарем генерального консула в Тевризе, потом его перевели в генеральное консульство в Тегеране, а в восемнадцатом отозвали сюда, в Петербург, и предложили работать в Наркоминделе. Чичерин лично с ним разговаривал… И Володя согласился. После того как столицей стала Москва, он здесь бывает лишь наездами. Сейчас готовится вновь выехать в Персию, поскольку она готова признать Советскую Россию и установить с ней дипломатические и торговые отношения. Как он говорит, обмен послами состоится через месяц-другой… Нет, к нам, конечно, приходил так называемый домовой комитет бедноты с какой-то бумажкой, которую они называли «постановлением домкома». Слава богу, что Володя был дома. Он показал им свою бумагу, и они отстали. А потом, кого подселять? Ты, наверное, заметил, что в городе осталось мало людей. Это потому, что половина города уехала от голода и холода к родственникам в другие губернии. А сколько умерло! У нас ведь только весной прекратился тиф. Он покосил много людей. А потом начались эпидемии дизентерии и холеры. Опять много смертей. К зиме только-только и успокоилось. Так что, почитай, от города треть осталась, если не меньше…

– Я заметил… Проехал половину России… Так не только в Петрограде, так, похоже, везде…

Ольга принесла чай, разлила по чашкам:

– Пей. Чай настоящий, персидский. Володя привез…

– Значит, только ты и Юра в квартире проживаете. Ну, и Володя бывает наездами. А как вы умудряетесь за такую квартиру-то платить?

– Умудрялись, – вздохнула Ольга. – Продали кое-что. Зато теперь совсем ничего не платим.

– Как так? – удивился Иван.

– А так: в ноябре постановление вышло о полной отмене платы за квартиры, электричество и воду. Деньги-то сегодня все равно ничего не стоят. И трамвай теперь бесплатный. Правда, ходят они редко и только до шести часов.

– А о Феде ничего не слышно?

– Ничего, – опустив голову, тихо ответила Ольга.

Иван допил чай, поблагодарил и наконец задал вопрос, волновавший его, как только он вошел в столовую:

– А где… все? Столы, шкафы, буфет…

– Сожгли. Иначе мы просто замерзли бы насмерть. А фарфор, часть столового серебра и еще кое-что по мелочи продали на толкучке в прошлом году, когда свирепствовала холера и есть совсем было нечего. Ну, и за квартиру еще надо было платить…

Про прислугу спрашивать было бесполезно: наверняка ушли от хозяев, посчитав, что теперь они ровня и прислуживать кому бы то ни было отнюдь не обязаны…

Юрий пришел ближе к ночи, он был не совсем трезв.

– Ванька, брат! Живой!

– Живой, – кивнул Иван.

– А что не уехал вместе с другими в Стамбул?

– Ранен был. Потом попал в плен. Бежал. К этому времени ехать было уже не на чем и некуда…

– Много краснопузых порубал?

– Не считал, – неохотно ответил Иван.

– А мы тут, брат, знаешь, тоже не сидим сложа руки. Вот мы с Ольгой, к примеру, входим в «Петроградскую боевую организацию», – не без гордости и хвастовства заявил Юрий. – И знаешь, кто стоит во главе? А во главе стоит профессор…

– Что ты такое говоришь! – попыталась урезонить брата Ольга, но было поздно – Иван мгновенно зацепился за слова старшего брата:

– Так кто стоит во главе вашей организации?

– Профессор Таганцев. Владимир Николаевич. Он моложе меня, но, Ваня, поверь…

– А что это за организация, про которую ты упомянул? И кто такой этот профессор Таганцев? – перебив его, заинтересованно спросил Иван.

– Наша «Петроградская боевая организация», – начал Юрий, – это настоящий подпольный центр по борьбе с большевизмом. После ликвидации чекистами у нас и в Москве отделений «Национального центра», «Петроградская боевая организация» является одной из самых мощных и перспективных общественных объединений в плане свержения большевистского строя. Нашей организации всего несколько месяцев, но уже установлены связи с Москвой, Самарой, Казанью, Пермью и, что очень важно, с эмигрантскими кругами в Финляндии. В том числе и с военными. А еще мы помогаем готовить настоящее вооруженное восстание в Кронштадте. Скоро там займется такой пожар, что непременно перекинется на Петроград и всю губернию. Одновременно выступим и мы, здесь в Петрограде. Представь себе: конец мая двадцать первого года. Льда в Финском заливе нет, значит, Кронштадт совершенно неприступен… К нему подходят английские и французские корабли, что стоят у Риги и Ревеля. Мы начинаем освобождение России. Отсюда, из Петрограда. И мы победим! – Юрий замолчал и уставился невидящим взором в одну точку. Глаза его блестели…

– И ты тоже в этой организации? – повернулся к Ольге Иван.

– Наша Оля в ней со дня основания, – не без гордости за сестру ответил Юрий.

– А сам профессор Таганцев, что он за человек? – повторил свой вопрос Иван.

– Замечательный человек! – с жаром отозвался Юрий. – Сын сенатора, действительного тайного советника и члена Государственного Совета Николая Степановича Таганцева, ученый секретарь Российской Академии наук, географ. Умнейший человек! Вместе с ним руководят организацией артиллерийский подполковник Шведов Вячеслав Григорьевич, выпускник Михайловской артиллерийской академии, очень решительный и храбрый человек, и полковник Юрий Павлович Герман, выпускник Второго кадетского корпуса. Юрия Петровича мы все зовем Голубем. Он со Шведовым и подполковником Георгием Ивановичем Лебедевым, который якобы служит красным в чине инспектора артиллерии Петроградского военного округа, ведают работой военного отдела нашей организации.

– А почему Германа зовут «Голубь»?

– Потому что он главный курьер нашей разведки. Почтальон. Служил курьером разведки в штабе у генерала Юденича и несколько раз ходил за линию фронта в Петроград, когда Юденич стоял под Питером на Пулковских высотах, в Павловске и в Царском Селе. А всего у Голубя пятьдесят четыре перехода за линию фронта. Сейчас ходит в Финляндию и Кронштадт. Кстати, сегодня я виделся с Колей Гумилевым. Помнишь его? Он тоже с нами! Ему доверяют, скоро он станет председателем Петроградского союза поэтов вместо потерявшего доверие у интеллигенции Блока, и когда мы выйдем на улицы Петрограда, интеллигенция будет с нами.

– Ну, на интеллигенцию я бы на вашем месте не очень рассчитывал, – сдержанно заметил Иван.

– Это ты зря, Ваня, – сказала молчавшая до того Ольга. – Если вместе с нами на улицы выйдут такие, как Гумилев, георгиевские кавалеры, прошедшие путь от рядового солдата до офицера, большевикам придется туго. Кстати, ты можешь его навестить, он живет в пятом доме на Преображенской против Солдатского переулка. На втором этаже… Он как-то про тебя спрашивал.

Рано утром Иван был разбужен шумом, доносящимся из прихожей. Сон его был чуток – разведчик спит, да все слышит, – поэтому он встал, быстро оделся, прихватил котомочку с вещами, прошел в кабинет и встал у зашторенной двери, ведущей на черную лестницу.

– У нас имеются сведения, что вы у себя принимаете постороннего человека, – услышал Иван скрипучий неприятный голос. – Я, как председатель домкома, обязан проверить этот сигнал.

– Ну, что вы! – ответила Ольга, загораживая проход. – У нас никого посторонних нет.

– И все же мы должны проверить, – снова раздался скрипучий голос председателя домового комитета бедноты. – Вот постановление нашего домкома, – показал Ольге какую-то бумаженцию с каракулями председатель, – на предмет досмотра вашей квартиры. Вы должны быть в курсе: выявление спекулянтов, дезертиров и нетрудовых элементов в нашем доме – есть первейшая задача нашего домового комитета. И ваша, гражданка Голенищева, тоже, как жилички этого дома.

– Я все понимаю, но…

Иван не дослушал, что сказала Ольга. Он бесшумно отодвинул защелку двери черного входа, вышел и задернул штору.

Председатель домкома плечом отодвинул Ольгу и вместе с сопровождающим его солдатом, вооруженным винтовкой, прошел в гостиную. Следом прошла напуганная Ольга. Однако диван, на котором спал Иван, был пуст. Не было и его вещевого мешка. Она вздохнула свободно и тут же почему-то подумала, что больше его никогда не увидит…

Председатель домкома добросовестно обошел все комнаты, но, кроме спящего Юрия, никого не обнаружил.

– Но к вам все же вчера кто-то приходил, – заявил он, пристально глядя на Ольгу. – Кто?

– А что, прийти кому-либо в гости уже является противозаконным деянием? – раздался заспанный голос Юрия, вышедшего в халате и тапках в гостиную.

– Нет, не является, – повернулся к нему председатель домкома и обжег злым взглядом. – Однако ваше дворянское происхождение, граждане Голенищевы-Кутузовы, заставляет нас более пристально вглядываться в ваших гостей и посетителей.

– В нашем советском государстве сословия отменены еще в ноябре семнадцатого года, – заметил Юрий. – Уже три года как все граждане России равны в своих правах и привилегиях. А вы, товарищ, поминаете какое-то «дворянское происхождение». Это как-то не политично для вас, пребывающего в столь значимой должности…

– Ну, позвольте мне самому решать, – огрызнулся председатель домкома. – Кто конкретно приходил к вам вчера вечером?

– А-а, так вы, верно, имеете в виду торгового агента, – опередив брата и глянув на него так, что тот едва не поперхнулся, поспешила ответить Ольга. – Ну да, приходил мужчина, предлагал какое-то масло. Я сказала, что нам ничего не надо, и он ушел.

– И все? – недоверчиво посмотрел на нее председатель домового комитета бедноты.

– И все А разве этого мало?

– Хорошо. – Председатель домкома еще раз оглядел гостиную и вышел в прихожую. – Но учтите: мы всегда начеку.

– Учтем, – не выдержал Юрий, придав короткому слову максимально иронический окрас.

Когда домкомовцы ушли, Ольга сказала брату:

– Ты крайне невоздержан. Зачем их злить? Ты же знаешь, какие они злопамятные!

– Я лебезить пред ними не намерен, – отрезал Юрий.

– А тебя никто не просит лебезить. Мне кажется, ты забываешь, что мы теперь ответственны не только за себя.

– Я помню.

– А куда мог пойти Ваня? – после недолгого молчания задумчиво проговорила Ольга.

– Не знаю, – ответил Юрий.

Парадная дома номер пять по Преображенской улице была заколочена. Иван прошел в арку, нашел черный вход и поднялся на второй этаж. На площадке было всего две квартиры. Он немного потоптался и постучался в ту, что была справа от лестницы. Если это не квартира Гумилева, то он предложит купить норвежской ворвани или веретенного масла. Ему, скорее всего, откажут, и он позвонит в дверь, что слева. Ведь так именно и поступают торговые агенты: навязывают свои услуги всем, кто находится рядом и потенциально может приобрести их товар.

Он снова постучался в дверь и прислушался. Тихо. Тогда Иван повернулся в сторону другой двери, но тут правая дверь открылась.

– Простите, – обернулся Иван и увидел Гумилева. Тот смотрел на него вопросительно и настороженно.

– Николай Степанович! Вы меня не узнаете?

– Иван Викторович? Голенищев-Кутузов? Вы ли это? – Удивлению Гумилева не было границ. – Вы совершенно на себя не похожи!

– А на кого я похож? – улыбнулся Иван, довольный, что его все же признали.

– На дезертира из Красной Армии, объехавшего половину России, добираясь домой, – ответил Гумилев. – Проходите, пожалуйста.

– Благодарю вас, – кивнул Иван и прошел в квартиру. – Вы правы. Но только наполовину: я лишь действительно проехал пол-России, чтобы добраться домой.

Они были знакомы давно, но, как говорят, шапочно. С Гумилевым был хорошо знаком брат Ивана Юрий. До переезда Гумилевых в Тифлис, Коля Гумилев и Юра Голенищев-Кутузов учились вместе в Николаевской гимназии в Царском Селе. Юрий был на год старше Гумилева, что не мешало им подружиться. Потом Гумилевы уехали в Тифлис: у Дмитрия, старшего брата Николая, обнаружилась чахотка.

В девятьсот третьем Гумилевы вернулись. Николай поступил доучиваться в Николаевскую гимназию, а Юра к тому времени уже перешел в Николаевское кавалерийское училище. В год, когда Гумилев сдавал выпускные экзамены на аттестат зрелости, Иван лишь заканчивал второй класс. Но при встрече они раскланивались друг с другом, поскольку однажды Иван был представлен Гумилеву Юрием:

– Познакомься, Николай, это мой брат Иван, – сказал тогда Юрий. – А это, Ваня, Николай Гумилев. Он поэт. У него уже есть книга стихов: «Путь конквистадоров». Запомни это имя…

Потом они встретились под Двинском в шестнадцатом году. Пятого гусарского Александрийского полка прапорщик Николай Степанович Гумилев только что вернулся из конного разведывательного разъезда, измученный и усталый, а лейб-гвардии драгунский полк Ивана менял свою дислокацию и проходил мимо позиций гусарского Александрийского полка. Они тогда обмолвились всего парой фраз. И больше никогда не виделись. До сего момента…

– Про мой адрес вам, надо полагать, сказал ваш брат Юрий? – поинтересовался Гумилев.

– Да, – просто ответил Иван.

– А еще что он вам рассказал?

– Еще он рассказал про вашу организацию.

– Вот как? – округлил припухлые глаза Гумилев – И что же «такого» он рассказал?

– Что существует подпольная антибольшевистская организация, ставящая своей целью ни много ни мало свержение большевистского строя и освобождение России от этой заразы. Кажется, он говорил это, надеясь заинтересовать меня и привлечь в качестве члена этой организации, – отрапортовал Голенищев-Кутузов.

– И каковым будет ваше решение?

– Мое решение таково: я, как офицер и разведчик, мог бы быть полезным для «Петроградской боевой организации», если она, конечно, боевая и ставит перед собой именно те цели, которые ею заявлены, – ответил Голенищев-Кутузов и сразу добавил: – А молоть воду в ступе, разглагольствуя о справедливости, социальном равенстве, народовластии и узурпировании этой власти большевиками у меня нет ни малейшего желания. Бурчать об этом я прекрасно могу и на собственной кухне…

– Если кухня эта у вас имеется, – немного насмешливо заметил Гумилев. – Насколько я понимаю, на данный момент ни кухни, ни кабинета или просто комнаты у вас нет. Поэтому Юрий Викторович и дал вам мой адрес, поскольку у себя дома вы проживать не можете: за вами придут из ЧК и попросту арестуют. А потом, после недолгого разбирательства, расстреляют. За участие в Белом движении. Вы, насколько мне известно, активно воевали против красных, и этого новая власть вам не простит никогда.

– Не думаю, что я сегодня один нахожусь в подобных обстоятельствах, – заметил Иван.

– Это так, – согласился с ним Гумилев. – Поэтому люди, подобные вам, и объединяются в организации, подобные нашей. Чтобы продолжать бороться, а значит, полноценно жить, не считая себя выброшенными за борт за ненадобностью.

– Я готов, – просто сказал Иван.

– Тогда, Иван Викторович, несколько дней вы поживете у меня, пока о вас не наведут справки, а потом я или ваш брат представят вас руководству нашей организации, которая и определит ваше место в ней. Скорее всего, вы, как боевой офицер, будете определены в военный отдел… Но… не будем пока ничего загадывать…

Два дня Голенищев-Кутузов безвылазно просидел в трехкомнатной квартире Гумилева, вернее, в комнатке не более трех квадратных саженей, очевидно являющейся гостевой, а ранее служившей комнатой для прислуги. Сам Николай Степанович уходил рано утром и возвращался уже вечером, после чего они ужинали, разговаривая мало и ни о чем.

Иван не спрашивал, как идут дела касательно его проверки на благонадежность, а Гумилев не заводил разговора об этом, возможно, потому, что ему самому о ходе такой проверки не было ничего известно.

В конце второго дня пребывания Ивана у Гумилева к ним на квартиру пришел Юрий. Не раздеваясь, он прямо с порога заявил:

– Собирайся, Иван. Поедем на твою новую квартиру. Теперь ты с нами.

Надо было полагать, что проверка закончилась. Иван собрал свои вещички, попрощался с Гумилевым и ушел вместе с Юрием.

Идти было всего ничего: до Лиговского проспекта. Близ Сангальского сада, в двухэтажном доходном доме для Ивана была снята небольшая квартирка, в которой ему предстояло жить.

– Место здесь неспокойное, зато квартиры дешевые, – сказал Юрий, когда они поднялись на второй этаж и зашли в однокомнатную квартирку. – Раньше квартира была четырехкомнатная, но хозяин после революции решил сделать из нее три квартиры, прорубил двери и поставил перегородки. Потом вышел декрет об отмене частной собственности на недвижимость, дом реквизировали, а хозяин исчез. Расстреляли, наверное… Сюда вселились пролетарии и мелкая интеллигенция. Это жилье одного из них. Он наш. Его пока в городе нет, так что живи. Через пару дней мы тебе документы выправим.

– Не надо документов, – сказал Иван.

– Почему?

– У меня уже есть…

Он показал брату паспортную и трудовую книжки. Юрий осмотрел их, хмыкнул, что означало: доволен.

– Значит, Голованов Петр Степанович, – задумчиво протянул он.

– Он самый. Член профсоюза, разъездной агент. В Петрограде по торговым делам.

– Не стану спрашивать, откуда у тебя такие бумаги, – произнес Юрий.

– И правильно, – ответил Иван.

Вечером на конспиративной квартире «Петроградской боевой организации» «Петра Голованова» представили человеку под псевдонимом «Голубь».

– Вы будете входить в мою пятерку, – сказал он, пожимая Ивану руку. – Прошу выполнять мои распоряжения беспрекословно.

– Как в армии? – улыбнувшись, посмотрел на него Иван.

– Как в армии, – серьезно ответил Голубь.

В конце января двадцать первого года Голенищев-Кутузов, то есть Петр Голованов, побывал вместе с Голубем и еще двумя курьерами из его пятерки в Финляндии. У «Петроградской боевой организации» на границе с финнами имелся коридор, через который из Петрограда нелегально переправлялись люди, которым было опасно оставаться в Советской России, а из Финляндии засылались в Петроград разведчики из эмигрантских кругов, чтобы оценить имеющуюся обстановку на месте.

Курьеры профессора Таганцева носили туда и обратно почту, газеты, письма от родственников-эмигрантов и деньги: «Петроградская боевая организация», как оказалось, подпитывалась эмигрантскими деньгами и кредитами, выдаваемыми из разведывательного отдела финского Генерального штаба. Частенько курьеры-почтальоны сами не ведали, что несут в Финляндию или обратно, в Советскую Россию.

Для Ивана это была разовая поездка, больше в Финляндию он не ходил (не брали) и стал использоваться в качестве сопровождающего лица, одновременно с исполнением функций телохранителя.

В начале февраля Голенищеву-Кутузову поручили сопровождать в Москву некоего Ефимова. Иван догадывался, что «Ефимов» всего лишь псевдоним, а на самом деле человек с явно фальшивой фамилией занимает одно из ключевых положений в «Петроградской боевой организации». Иначе тот, к кому они приехали, попросту не пустил бы никакого Ефимова на порог. А приехали они ни много ни мало к бывшему генералу от инфантерии Андрею Медардовичу Зайончковскому и бывшему начальнику штаба Тринадцатой армии РККА, которого большевики, с его полного согласия, использовали в качестве советника. Однако Андрей Медардович был советником и у «Петроградской боевой организации». И когда при встрече бывший генерал назвал «Ефимова» Владимиром Николаевичем, Иван понял, что в этот раз он сопровождает самого Таганцева, главу их организации.

О чем они говорили в течение двух дней пребывания в Москве, Иван не знал. Генерал и Владимир Таганцев закрывались в кабинете, много курили, и их возбужденные голоса глухо раздавались за закрытыми дверьми. Похоже, поездка Таганцева в Москву не была безуспешной: расставаясь с Андреем Медардовичем, он выглядел довольным и даже окрыленным.

А в Петрограде тем временем урезали хлебные пайки. Жизнь и так была далеко не сахар, но, когда рабочие вместо недостаточного пайка стали получать паек «голодный», который еще и задерживали, их терпение лопнуло.

Начали бастовать рабочие трамвайного депо. Все тысяча тридцать семь человек. Вслед за ними прекратили работу около четырех тысяч рабочих Балтийского судостроительного завода. Их поддержали рабочие Кабельного и Гвоздильного заводов, Арсенал, Первая Государственная Табачная, Ниточная и Невская бумагопрядильные фабрики.

Бунтовала чуть ли не вся Россия. Крестьянские восстания в Тамбове и Сибири принимали массовый характер. Борис Савинков брал в Белоруссии один город за другим, а армия батьки Махно беспрепятственно господствовала от Бессарабии до Донбасса.

Лучшего момента для общероссийского восстания и свержения ненавистной власти большевиков не придумать. И Кронштадт решил поддержать волнения в Петрограде, выступив раньше намеченного срока. Что было большой ошибкой…

К началу весны, несмотря на ввод в городе военного положения, бастовал уже весь Петроград. Улицы были засыпаны листовками с призывом к восстанию. Их днем и ночью печатал Николай Гумилев: ленты для печатной машинки, которые в Петрограде являлись страшным дефицитом, и деньги на приобретение бумаги привез ему из Финляндии Нижегородцев-Шведов.

Петроградская Губчека только за одну неделю арестовала до тысячи человек. Тюрьмы и арестные дома переполнены. Массовые аресты привели к тому, что к уже имеющимся требованиям и лозунгам добавился еще один: «Распустить ЧК!»

Силами 7-й армии под командованием Тухачевского мятеж в Кронштадте был подавлен. Кто выжил – ушли в Финляндию.

В Петрограде появился хлеб, который выдавался не только по карточкам, но и поступал в продажу в те несколько магазинов, что еще работали. Рабочие успокоились, забастовки прекратились, к тому же введенное чрезвычайное положение в городе и репрессивные меры чекистов по отношению к бастующим отнюдь не способствовали желанию у рабочих бузить и митинговать. У «Петроградской боевой организации» иного выбора не оставалось, как скрупулезно и неспешно подготавливать новое восстание.

Главные курьеры организации Голубь и Нижегородцев продолжали свои рейды в Финляндию и теперь, кроме писем и денег, приводили в Петроград боевиков, набираемых из числа выживших и желавших продолжать борьбу кронштадтских матросов. Этим кронштадтцам терять было уже нечего, поэтому руководители «Петроградской боевой организации» намеревались использовать их как военный отряд для диверсий, террора и громких общественных акций.

Организация постепенно набирала обороты. Динамита в ее тайных схронах было столько, что можно было одним махом разнести по кирпичику всю Петропавловскую крепость.

Еще в апреле на одном из совещаний отдела было решено покончить с ненавистным диктатором Петрограда Григорием Зиновьевым, председателем Петросовета. Жил он на втором этаже в пятикомнатном номере отеля «Астория», который назывался теперь «Первый дом Петроградского Совета». Было решено взорвать Зиновьева в его номере, для чего в число служащих отеля внедрился законспирированный боевик. Также руководство военного отдела продумывало план нападения боевиков на поезд наркома Льва Красина и снеслось с Борисом Савинковым, планирующим в конце августа двадцать первого года покушение на Ленина и Троцкого, что должно было стать сигналом к общему восстанию в Петербурге.

Но… не случилось. Чекисты вышли на главу отряда боевиков, и тот стал давать показания. После чего начались массовые аресты.

В самом конце мая был арестован Таганцев. При обыске в его квартире было обнаружено большое количество денег. На вопрос о происхождении этих денежных сумм Владимир Николаевич ничего не отвечал, равно как и о «Петроградской боевой организации». Профессор молчал полмесяца. Потом его сломали, и он стал давать показания. Взяли всех, кто был причастен к организации. Пришли и за Иваном.

– Гражданин Голенищев-Кутузов, немедленно откройте!

Приход чекистов неожиданностью для него не был. Еще в первые дни переезда в эту квартиру на Лиговке Иван оборудовал для своих документов славный тайничок. И не под половицей скрипучей или под шкафом, а прямо в стене под окном. Заметил, что в полусажени от пола кирпич один едва держится. Вынул его, стесал малость боковину, чтобы стал поуже, завернул в тряпицу немного денег и документы на имя великолукского мещанина Петра Степановича Голованова и сунул все это в дыру, а кирпичик тесаный на место поставил. Трещинки известкой промазал, чтобы в глаза не бросались.

Чекисты тщательно обыскали квартиру, но так ничего не нашли. За самим же Иваном следили остро, держа «наганы» взведенными, тут не сбежишь, а если попытаешься, так враз пулю схлопочешь.

Привезли Ивана в ДПЗ на Шпалерной. Посадили в одиночку, держали на одной воде.

На третий день повезли на Гороховую. И пошли допросы…

– Расскажите о вашем участии в «Петроградской боевой организации». Учтите, нам многое известно и об этой организации, и о ее участниках, и о вас в том числе… Мы просто хотим удостовериться, будете вы говорить правду или нет.

– Я вообще ничего не буду говорить. Никакой организации я не знаю и тем более не состою в ней, так что все ваши усилия напрасны.

– Значит, вы не хотите помочь брату и сестре? Что ж, мне тогда жаль их.

– Ничего тебе не жаль, – сквозь зубы процедил Иван, глядя в белесые глаза следователя. – Это мне жаль, что ты, сука, не попался мне где-нибудь под Новороссийском или в кубанской степи…

На следующих допросах Иван все отрицал, виновным себя не признал и от дальнейших показаний отказался. После чего его не трогали вплоть до дня расстрела…

Следствие было коротким. К расстрелу приговорили шестьдесят одного человека, потом еще тридцать семь. В расстрельных списках значились сам Таганцев с супругой, группа профессоров и инженеров, бывшие дворяне и офицеры, матросы-кронштадтцы, домохозяйки, сестры милосердия и просто знакомые Таганцева. Женщин в списках числилось шестнадцать человек. Две из них были беременными…

О раскрытии заговора Таганцева писали газеты «Известия ВЦИК» и «Петроградская правда». А 24 августа коллегия Петроградской Губчека вынесла постановление о расстреле. Ни прокуроров, ни адвокатов, отсутствовало какое-либо правосудие.

Исполнять постановление принялись немедля. Ночью всех приговоренных к расстрелу вывели из дома предварительного заключения, повезли на Гороховую в Губчека и завели во двор. Там стояли крытые брезентом грузовики. Арестантов сковали по двое в наручники и посадили на грузовики. Одного из них сковывать было не с кем. Это был Николай Гумилев. Держался он спокойно, правда, много курил. Увидев Ивана, кивнул. Также кивнул Юрию, прикованному к какому-то матросу, беспрестанно сплевывающему и матерящемуся. Ольга была в паре с крестьянкой лет шестидесяти, которую обвинили в «предоставлении квартиры финским и американским шпионам». А она, похоже, всего-то хотела подзаработать малость деньжат…

Грузовики двинулись в направлении вокзала Ириновской узкоколейки, что находился против Смольного на противоположном берегу Невы. Проехали станцию Бернгардовка, потом повернули в сторону Ковалевского леса, где находился Ржевский пороховой полигон. Там всех выгрузили и, сняв оковы, завели в здание порохового погреба.

Ближе к утру из подвала вывели первых пятнадцать человек из числа профессуры и инженеров. Через несколько минут раздались выстрелы. Женщины, оставшиеся в подвале, заплакали.

Пришли за второй партией на расстрел.

– Матросня, выходи! – скомандовал лупоглазый чекист с револьвером на изготовку.

– Э-эх, я-аблочко-о, куда ты ко-отишься, в Губчека попадешь – не воро-отишься… – с надрывом запел кто-то из матросов в драном тельнике.

– Замолчать! – прикрикнул на него чекист.

– Да пошел ты!.. – огрызнулся матрос.

– Не-е, это сейчас ты у меня пойдешь, щас лично тебя шлепну!

Матросов увели. Через пару минут раздался выстрел – это, верно, выполнил свое обещание лупоглазый чекист. Потом раздался залп…

– Выходи следующие!

– Прости, брат, что втянул тебя, – прошептал Юрий, когда их выводили из подвала.

– И ты меня прости, – ответил Иван. – За все!

Прошли небольшой перелесок и вышли на круглую поляну, окруженную цепью солдат с винтовками. На краю поляны в песчаном месте недалеко от изгиба речки Лубьи была вырыта огромная яма, из которой доносились стоны раненых.

– Помогите, помогите, ради бога! – услышал Иван хриплый голос. – Помогите…

– Да угомоните вы его! – приказал небольшого роста чернявый сухонький человек, бывший здесь, видимо, старшим.

Лупоглазый чекист быстро подбежал к яме и прицелился. Хлопнул выстрел, и голос стих.

– Сволочи! – громко произнес Иван.

Их подвели к краю ямы. Ольга схватила Ивана за руку и прошептала:

– Не бойся, Ванюша, скоро все пройдет…

Иван невольно сглотнул подступивший к горлу ком, даже здесь, у края ямы, Ольга оставалась для него старшей сестрой. К нему повернулся Юрий. Посмотрел виновато и прощально.

– Ничего, брат, ничего… – кивнул ему Иван.

Шеренга солдат вскинули ружья.

– Пли! – скомандовал лупоглазый.

– Ох! – простонала Ольга, увлекая за собой Ивана. Они так и легли рядком, держась за руки.

Лупоглазый чекист подошел к яме, стал высматривать раненых. Иван прикрыл глаза, стараясь не дышать. Его ранили в руку: пуля задела мягкие ткани и вышла наружу. На фронте о таком говорили: «Слегка царапнуло».

Раздался выстрел. Потом еще один. Это лупоглазый чекист добивал раненых. Потом все затихло…

– Давай последних! – послышалась команда.

Привели последнюю партию арестованных. Поставили у ямы, более чем наполовину заполненной расстрелянными людьми. С последними, как показалось Ивану, почему-то замешкались.

– Поэт Гумилев, выйти из строя! – выкрикнул чернявый.

Иван чуть приоткрыл веки. Гумилев вышел и закурил папиросу.

– Отойдите в сторону! – приказал ему чекист.

– А они? – обернулся в сторону шеренги Гумилев.

– Отойдите, не валяйте дурака! – раздраженно прикрикнул тот на него.

Какое-то время стояла тишина. А потом Иван услышал голос Гумилева, вернувшегося на свое место в шеренге:

– Здесь нет поэта Гумилева. Здесь есть офицер Гумилев.

– Ну, как знаете, ваше благородие!

После залпа прямо на Ивана упала женщина. В ее широко раскрытых глазах застыл ужас. Изо рта текла струйка крови, капающая Ивану на щеку и шею.

Потом все было как в тумане: кусок неба, исчезнувший после того, как яму закопали, холодеющие пальцы Ольги, вцепившиеся в его ладонь, чужая кровь на щеке и шее.

Он лежал, пока дышалось. Лежал, когда стало недоставать воздуха. Дал себе еще час, считая в уме секунды и минуты, после чего высвободил свою ладонь из застывших пальцев Ольги, немного сдвинул с себя труп женщины, насколько это оказалось возможным, и стал раскапываться…

Трудно сказать, сколько времени у него на это ушло, но вот наконец он почувствовал струю свежего воздуха, от которого закружилась голова, а далее увидел яркую звезду на небе.

Иван выбрался из ямы и огляделся. На поляне никого не было. Видимо, караул, который был выставлен чекистами, чтобы никто до ночи не подходил к яме-могиле, уже сняли.

Иван подошел к сосенке, присел и долго не мог надышаться воздухом. Кровь из раны уже не текла, запеклась. Он стянул гимнастерку, вырвал лоскут из подола рубахи и наложил на рану повязку.

В голове не было никаких мыслей, кроме одной: отомстить за Ольгу и Юрия. Как он это будет делать, Иван не решил, но то, что целью жизни его станет месть, – знал точно. А что еще ему оставалось?

А потом он пошел обратно по той же дороге, по которой их сюда везли. Еще затемно добрался до своей бывшей квартиры. Постучал. Долго не открывали. Постучал еще, настойчиво, громко.

– Кто? – наконец глухо раздалось из-за двери.

– Домовой комитет, – жестко произнес Иван.

– Зачем?

– Открывайте! – тоном, не терпящим возражений, гаркнул в дверь Голенищев-Кутузов, вспомнив слова домкомовцев, которые они говорили Ольге. – К нам поступили сведения, что вы у себя принимаете посторонних людей. Я, как председатель домкома, обязан проверить этот сигнал.

– Никого посторонних у нас нет, – ответили из-за двери.

– Открывайте немедленно, иначе мы будем вынуждены войти силой! – пнул он по двери носком сапога.

Через несколько мгновений дверь приоткрылась. Иван дернул дверь на себя, втолкнул в комнату мужичонку в подштанниках и прошел к оконной стене. Нагнулся, нашел заветный кирпич, ударил по нему кулаком. Мужичонка во все глаза смотрел на него. Хотел было спросить, что тот делает, но раздумал и промолчал. Уж больно грозен был ночной гость, представившийся председателем домового комитета. А Иван сунул ладонь в проем и вытащил документы и деньги, завернутые в тряпицу. У самого выхода обернулся:

– Скажешь кому – убью! – и вышел из квартиры, дверь которой мгновенно закрылась с двойным поворотом ключа. Спускаясь по лестнице, развернул тряпицу, достал документы и деньги. Метрику и деньги положил в один карман, паспортную и трудовую книжки – в другой. Теперь он снова был Петром Степановичем Головановым, мещанином города Великие Луки и разъездным торговым агентом.

Отчего-то вспомнился стих, что прочитал в подвале поручик Зинин, когда они с офицерами начали готовиться к побегу:

И умру я не на постели,

при нотариусе и враче,

а в какой-нибудь дикой щели,

утонувшей в густом плюще.

А геройский все-таки мужик, этот Гумилев. «Здесь нет поэта Гумилева. Здесь есть офицер Гумилев». Надо будет запомнить. И рассказать при случае людям, как погиб поэт и офицер Николай Гумилев. Чтобы помнили…

Иван вдруг поймал себя на том, что идет к вокзалу. Ноги сами несли его прочь из этого города, в котором ему уже не было места. Значит, так тому и быть…

Глава 6

Козырь, Кочет и другие

Москва встретила мещанина Петра Степановича Голованова скрипом трамвайных колес, громкими голосами торговок, зазывающих к себе покупателей, семечной шелухой и конскими яблоками на мостовых. Еще – обилием людей на улицах (не то что в Петрограде или Крыму), перезвоном множества колоколов, а также расклеенными всюду объявлениями. Много было чумазых беспризорников, бегающих небольшими стайками и промышляющих мелким воровством, без конца пристающих к прохожим:

– Дядь, дай миллион!

У Голованова никто миллион спрашивать не стал. Таких, как он, в поношенном солдатском обмундировании, на улицах Москвы был каждый второй.

Но с поздней весны двадцать первого года все чаще и чаще стали встречаться женщины, одетые по последней парижской моде: платье без рукавов с неровным подолом, бантами на бедрах и глубоким декольте сзади, шелковые чулки, шляпки-клош. И мужчины, одетые по моде лондонской: выглаженные полосатые брюки, пиджаки на двух пуговицах, бабочки или узкие галстуки, замшевые штиблеты и кепи в «английскую» клетку.

А с лета, после разрешения открытия торговых заведений и «денационализации» кустарных и мелких предприятий, стали появляться магазины и лавки, манящие именно такую публику шикарными винами, тортами, окороками, колбасами, омарами и пресловутыми рябчиками, воспетыми большевистским поэтом Маяковским. Простые же смертные носили одежду, подобную той, в которой ходил Иван Голенищев-Кутузов, и довольствовались картошкой да перловой кашей, сваренной на воде. И лишь иной раз могли позволить себе на праздник селедочки с вареной картошкой и пироги с луком.

Жили такие граждане в подавляющем большинстве коммунами, поскольку считалось, что квартира в несколько комнат для одной семьи, даже и многодетной, это пережиток прошлого, а человеку советского строя достаточно комнатки и даже закутка, где можно было бы приклонить голову. Все было общее: сортир, кухня, гардеробная, балкон. В коммуналках пахло кислыми щами, солониной, водочным перегаром, нафталином, отхожим местом и духами «Букет Императрицы» фабрики Брокара, что теперь звалась «Замоскворецким парфюмерно-мыловаренным комбинатом № 5». Словом, амбре в коммуналках имело воистину непередаваемый аромат.

Знакомых в Москве у Голенищева-Кутузова более не имелось. Разве что бывший генерал Зайончковский, к которому они с профессором Таганцевым приезжали семь месяцев назад. Андрей Медардович жил в центре Москвы, и Иван первым же вечером нахождения в городе отправился к нему: больше идти было не к кому.

– Вы? – Бывший генерал был крайне удивлен и, кажется, встревожен.

– Я, – ответил Голенищев-Кутузов.

– Газеты писали, что вас расстреляли! – отпрянул от Ивана, как от чумного, Андрей Медардович.

– Расстреляли, – согласился Иван. – Но недострелили. Словом, удалось выбраться. В отличие от сестры и брата.

– Сочувствую вам. Проходите, проходите в мой кабинет, – засуетился Зайончковский. – Только прошу вас, тише…

Иван снял сапоги, и они прошли в кабинет. Андрей Медардович плотно прикрыл дверь:

– Ну, рассказывайте…

– Да нечего особо рассказывать. Чекисты всех арестовали. И кто виновен, и кто невиновен – всех замели под одну гребенку. И расстреляли около ста человек. Женщин тоже…

– А… как умер профессор Таганцев? – спросил бывший генерал от инфантерии.

– Как и все остальные – от пули… Из тюрьмы привезли в лес, на бывшие пороховые склады. Закрыли в подвале. Потом партиями по пятнадцать человек выводили на расстрел, ставили на краю специально вырытой ямы и расстреливали… Таганцев с супругой были в первой партии…

– Чудовищно! Чудовищно… – заохал генерал, а потом задумчиво произнес: – А вы, стало быть, в Москву приехали.

– Приехал… В Петрограде мне оставаться было нельзя, – ответил Иван и криво усмехнулся: – Поймают – дострелят.

– Да, понимаю, – кивнул Андрей Медардович. – И чем вы намерены заниматься?

– Я не знаю, – просто ответил Иван. – Бороться. Это мое единственное желание.

– Ну, недовольных большевиками в Москве весьма много, – неопределенно произнес Зайончковский. – Что же касается нелегальных организаций, то я о них, поверьте, ничего не знаю. Наверное, они существуют. Но я, как бы вам сказать, – он немного помолчал, подбирая нужное слово, – временно сотрудничаю с красными. Вернее, вынужден сотрудничать. Поэтому в таких вопросах со мной… не делятся. И это еще мягко сказано… – Генерал опять немного помолчал. – Сам я преподаю военную историю в Военной академии РККА. Так теперь именуется Императорская Николаевская академия Генерального штаба. Там много наших…

– Много? – удивленно поднял брови Голенищев-Кутузов.

– Много, как это ни прискорбно, – кивнул Андрей Медардович. – Кого принудили сотрудничать, кто пошел служить по доброй воле, считая, что служит России, но не большевикам. Например, заведует обучающимися по-прежнему генерал-майор Обертюхин. В академии преподает наш знаменитый генерал от кавалерии Алексей Николаевич Брусилов, про которого бы никогда не подумал, что он пойдет на службу к большевикам… Главным стратегом в академии – Сергей Георгиевич Лукирский, бывший генерал-квартирмейстер. Преподавателями служат генералы Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, что мне, к примеру, не удивительно, и Пал Палыч Сытин. Заведующий кафедрой тактики – генерал-лейтенант Александр Алексеевич Балтийский… Да что там говорить, коль руководит академией поручик лейб-гвардии семеновского полка Михаил Николаевич Тухачевский. Кстати, вот он мог бы стать диктатором России и навести в ней порядок.

– Он уже… навел свой порядок в Кронштадте, – заметил Иван.

– Я знаю, это печально, – отвел взгляд Андрей Медардович. – Вы же понимаете, я совсем не такой порядок имел в виду.

– То есть свести меня с людьми, которые продолжают бороться против большевиков, вы не можете, поскольку никого из таковых не знаете…

– Именно так, – согласно кивнул бывший генерал от инфантерии.

– Тогда разрешите откланяться…

– Погодите, давайте я вам дам что-нибудь из одежды и немного денег, – предложил Зайончковский.

– Не стоит, право, – отмахнулся Голенищев-Кутузов. – Проводите меня…

Выглядел бывший генерал виновато. Иван громко и по-военному отрапортовал на прощание:

– Желаю здравствовать!

– Тише, ради бога тише! – снова произнес Зайончковский.

– А что такое? Вы проживаете не один?

– Я живу с дочерью и зятем…

– И что такого они могут услышать?

– Видите ли, – Андрей Медардович опустил голову, – моя дочь Ольга… она… сотрудничает с ЧК.

Иван молча взглянул на бывшего генерала, качнул головой и вышел. Идти было некуда…

Через минуту после ухода Голенищева-Кутузова из туалетной комнаты вышла женщина лет тридцати. Она посмотрела на генерала, понуро стоявшего в прихожей, и спросила:

– Что, ушел?

– Кто? – непонимающе поднял голову бывший генерал.

– Как кто? А чьи это были в прихожей сапоги?

– Это… из академии один… воспитанник… приходил.

– Ночью?

– Так дело срочное было, – все так же виновато ответил Андрей Медардович. – Да и вечер еще…

– Ах, папа, – сделав ударение на последнем слоге, произнесла женщина. – И когда вы перестанете принимать у себя всякую солдатню?

– Так по делу же, Олюшка…

Голенищев-Кутузов шел неспешным шагом, высматривая какой-нибудь заброшенный дом, где можно было бы скоротать ночь. Сегодня все равно ничего не решить, а утром, может быть, что-нибудь и надумается…

Теперь Москва стала огромным городом, кишащим людьми, большинство из которых были с котомками и узлами, как и в Петрограде: либо что-то купили, либо что-то несут на продажу. Не город, а большой сплошной базар. Если ты не покупаешь и не продаешь, то до тебя никому нет дела. Кругом все чужие.

Чувство одиночества было угнетающим. Под его собственной жизнью проведена жирная черта, теперь предстояло проживать другую. Иван не знал, чем будет заниматься, но знал одно: в ней будет много ненависти…

Он шел по Мытной улице, когда в одном из проулков увидел деревянный заброшенный дом с разобранной крышей и зашел туда. Удивительное дело: пол и потолок были целы. В Петрограде их давно бы уже разобрали на дрова. А в одной из комнат были целы даже оконные рамы с остатками стекол. Пол был устлан пуками соломы, застеленной разным тряпьем, посередине комнаты на большом железном листе стояла жестяная бочка с дырками, наподобие тех, что грели на улицах Петрограда бездомных и случайных прохожих.

Лучшего пристанища на ночь было не найти. Иван устало опустился на кучу тряпья, свернулся калачиком и заснул.

Проснулся он от разговора, происходившего вблизи. Но глаза открывать пока не стал – пусть думают, что он спит. Разговаривали мальчишки, судя по голосам, несколько человек. Похоже, что спорили о нем.

– Гнать его надо отсель! Чего ему тут делать?

– А он тебе шибко мешает, что ли?

– Мешает… Может, он в бегах, и его ищут. Еще «легавых» сюда наведет, не ровен час.

– Верно Кочет говорит, неча ему делать тута. Пущай на улице штамынку ломает[14].

– Ты когда на улице «штамынку ломал», тебе сладко было?

– Это чо, я его пожалеть, что ли, должен? Меня кто жалел?

– И правда, Козырь, что это мы будем невесть кого привечать. Пусть топает куда подале.

– А я сказал, пусть остается. Утром уйдет. Ша!

– Утром я уйду, – открыв глаза, неожиданно сказал Иван и сел, оглядываясь по сторонам. Саженях в двух от него стояли пацаны-беспризорники, самому младшему из них было лет пять. Дом с разобранной крышей, похоже, был их пристанищем, в которое Голенищев-Кутузов вторгся без разрешения. По всем правилам надлежало исправить сложившееся положение. – А пока я приношу вам свои извинения за вторжение на вашу территорию и прошу разрешения здесь переночевать…

Эти слова понравились всем, исключая разве что рябого парня лет четырнадцати, которого все звали Кочетом. А тот, кого называли Козырем, верно, был в компании беспризорников старшим. Ему и лет было побольше, нежели другим: годов пятнадцать, а может, и шестнадцать и выглядел покрепче остальных.

Место, которое занимал Голенищев-Кутузов, пришлось освободить. Ему выделили пук соломы, старую замасленную душегрейку и какой-то тряпичный хлам под голову. Иван поблагодарил, кое-как устроился и быстро заснул…

Когда он проснулся, кроме Кочета и Козыря, никого не было.

– Проснуться изволили, барин? – ехидно произнес Кочет. – Думаешь, в армейскую робу вырядился, так за бывшего винтового[15] сойдешь? Как спалось те на чужой постели в чужом доме, барин?

– Благодарю вас, хорошо спалось, – принял тон Кочета Иван. – А я не барин вовсе, ты здесь ошибся. А дом, он и не ваш…

– Теперь наш, – не согласился с Голенищевым-Кутузовым Козырь. – И давно, уже года полтора…

– Ага, не барин, – усмехнулся Кочет, и рябинки на его лице нехорошо потемнели. – Заливать кому другому будешь, а у меня глаз на вашу братию наме-е-етан, – протянул он.

– Где все остальные? – поинтересовался Иван, чтобы перевести разговор в иное русло. – Вас, кажется, вчера семеро было?

– Ишь, посчитал, – заметил Козырю Кочет. – А тебе что за дело?

– Да никакого дела, – ответил Иван, – просто так спросил.

– А коли никакого дела нет, так и не спрашивай, – буркнул Кочет.

– На работе они, – примирительно произнес Козырь. – У нас так: кто не работает, тот не ест.

– Какой работе? – удивился Иван. – Остальным вашим всего-то лет по семь-восемь. А самому младшему лет пять, не более.

– Приметливый какой, – снова усмехнулся Кочет. – Шесть годов Витюхе. Это по голодухе кажется, что меньше.

– Ну что, благодарю, что не прогнали, пойду, – поднялся со своей лежанки Иван.

– Погодь. Щас пацаны вернутся, хавку[16] принесут, похромчаем[17], – предложил Козырь. – Торопиться тебе, чай, некуда.

– Да нет, спасибо, я детей объедать не привык, – отозвался Иван, догадавшись, что означает «хромкать».

– Детей, – усмехнулся Козырь. – Может, и были когда-то дети. Теперь – волчата…

Вернулись пацаны. Козырь сварганил стол из газетного листа, и ребята стали выкладывать из карманов то, что сработали сегодня поутру: кто пару каленых яиц, кто хлеба кусок, кто печеную картофелину, а кто и загогулину копченой колбасы. Только шестилетний Витюха глядел виновато и ничего не положил на стол.

– Что, не свезло тебе нынче? – поинтересовался Козырь, деля принесенные припасы на всех поровну, включая Ивана. – Ничо, Витюха, наверстаешь. День длинный…

– Не, Козырь, – отозвался один из пацанов. – Витюха шмат сала прямо с прилавка увел, как заправский шоттенфеллер[18], да тут пацаны Веньки Ворона его сцапали. Ну, и отобрали все.

– Как так? Они ж на Даниловском рынке промышляют. А рынок на Мытной – наша территория.

– Я так ему и сказал, – посмотрел на Козыря Витюха. – А он мне в ответ: передай Козырю, что на Мытной теперь мы работаем. И если кого из нас еще на Мытной увидит, то худо будет…

– А завалить[19] его, и дело с концом. – Кочет был настроен решительно. – Чтоб другим неповадно было.

– Дело, – согласился с ним Козырь.

– Легко сказать, – пробурчал один из пацанов. – Ворон – он один не ходит. И пацанов у него поболее.

Козырь какое-то время размышлял, потом повернул голову в сторону Ивана:

– Мы тебе помогли?

– Да, – ответил тот.

– Теперь ты нам помоги.

– В чем?

– С Вороном разобраться.

– Хорошо, – кивнул Иван, у которого в голове стал рождаться план, пока не очень определенный.

– Тогда пошли, – просто сказал Козырь.

На Москве известных босяцких мест десятка полтора будет, может, чуток больше. Кроме Хитровки, есть еще Черныши, Ермаковская ночлежка близ Красных ворот в Орликовом переулке, Морозовка на Таганке, представляющей собой сплошной рынок, чердаки и подвалы доходных домов бывшего мануфактур-советника Бахрушина в Козицком переулке, дома купца Солодовникова на Второй Мещанской, ну, и проулок Самаринский, что меж Пожарной и Мытной… Кроме становища босяков, это еще главные места проживания беспаспортных, разыскиваемых, гонимых, бездомных, безработных и беспризорных. То бишь людей, не имеющих за пазухой даже гнутого гривенника, а потому не особо дорожащих такой тонкой материей, как душа.

Венька Ворон со своими пацанами жил близ Даниловского рынка, на Серпуховском Камер-Коллежском валу в таком же заброшенном доме, что и Козырь со своей «хеврой»[20]. Когда Козырь с пацанами и Иваном, держащимся чуть поодаль, подошли к жилищу Ворона, навстречу им вышел один шустрый пацанчик.

– Чего надо? – грубо спросил он.

– Позюкать[21]. Скажи Ворону, что Козырь пришел, – услышал в ответ пацанчик.

Он посмотрел на Козыря, повернулся и ушел в дом. Через пару минут вышел Венька Ворон, чернявый парень лет шестнадцати-семнадцати с пробивающимися усиками. С ним вышли человек восемь пацанов, настроенных явно враждебно. Откуда-то сбоку из-за палисада подошли еще двое беспризорников лет по тринадцать-четырнадцать и встали чуть подальше, демонстративно держа руки в карманах.

– Чо приканал?[22] Я уже мигнул[23] твоему халамиднику[24], что теперь мы держим тучу[25] на Мытной пыхваре[26], – произнес Венька Ворон сквозь зубы, демонстрируя откровенное принебрежение. – Так что не о чем нам базлать[27].

– Вы держите тучу на Даниловской толкучке, мы – на Мытной, – возразил ему Козырь. – Таков был уговор.

– Не было меж нами никакого уговору, – нагло усмехнулся Ворон. – Так что шопать[28] ищите в другом месте. А сунетесь на Мытную пыхвару – враз получите по рогам.

– Это твое последнее слово? – недобро спросил Козырь.

– Последнее, – ответил Ворон.

– Тогда на… – С этими словами Козырь выхватил из-за пазухи «наган» и два раза выстрелил в Ворона.

Это было неожиданно для всех. Венька Ворон согнулся и упал. На этом пауза закончилась. Его пацаны с криками набросились на ребят Козыря. У многих были ножи, и Иван едва увернулся от длинного немецкого штыка, которым его пытался ткнуть в живот один из тех беспризорников, что зашли сбоку. Ничего не оставалось делать, как отбиваться. Штаб-ротмистру Голенищеву-Кутузову приходилось участвовать в рукопашных схватках, и теперь эти навыки пришлись как нельзя к месту.

На него нападали, он отбивался, сам нападал первым, наносил удары, а одного из пацанов Ворона приложил так, что тот повалился на землю и больше уже не поднимался. Еще один из пацанов получил от Ивана такую оплеуху, что обхватил голову руками, отвалил в сторону и в схватке больше участия не принимал. Словом, если бы не Иван, Козырю с его пацанами пришлось бы весьма худо.

Через небольшое время сражение закончилось полной победой беспризорников Козыря.

– Всякого, кто еще раз сунется на Мытный рынок, завалю, – предупредил Козырь уже в спины уходящих пацанов Ворона, двое из которых, что постарше, тащили повисшего на их плечах главаря.

– Поглядим еще, кто кого завалит, – оглянувшись, огрызнулся один из них.

– Я предупредил, – уже спокойно сказал Козырь и приказал пацанам: – Домой! А ты ничо… Знатно пацанам Веньки Ворона зубы-то пересчитал, – обратился он к Ивану, когда они вернулись «домой». – Где так драться намастрячился?[29]

– Учителя были хорошие, – ответил Голенищев-Кутузов.

– Кто?

– Германцы.

– Воевал, значит?

– Воевал.

– А как зовут?

– Петром.

– А фамилия твоя как?

– Голованов.

– Петруха Голован, значит, – заключил Козырь. – Ну что, Голован, можешь оставаться с нами, коль идти некуда.

– Да идти-то и правда некуда, – усмехнулся Голенищев-Кутузов.

– Вот и лады. Потом покумекаем, куда тя пристроить…

Кочет был рядом с ними. Все слышал, но в разговор не встревал, что было, видимо, не в его привычках, только за бок держался. Первым это заметил Иван и спросил:

– Что там?

– Штуку под душец заслали[30], – неохотно ответил Кочет.

– Ранили, что ли? – не понял Иван.

– Да-а, – выдавил из себя Кочет.

– Дай гляну.

– А ты кто, лекарь? – огрызнулся Кочет.

– Да дай ему глянуть, чего ты, – примирительно проговорил Козырь.

Кочет неохотно отнял руку.

Иван задрал окровавленную рубаху. Рана была неглубокая, меж ребер. Кровоточила она несильно, но в любом случае надлежало ее промыть и перевязать.

– Вода чистая есть? – спросил он.

– Вот, – передали ему ковшик с водой.

– И тряпицу почище еще надо.

Нашли и тряпицу.

– Водку поблизости можно где-нибудь купить? Надо рану продезинфицировать.

– Да не надо ничо, авось само заживет, – буркнул Кочет.

– Может, и заживет само, – согласился Иван и после короткой паузы добавил: – А может, гноиться начнет. Тогда и до заражения крови недалеко… Тебе это нужно? – посмотрел он на Кочета.

– Водку еще найти надо… – заметил Козырь. – А самогонка пойдет? Тут недалеко на Малой Серпуховской улице в одном дворе самосадку[31] лихо варят.

– Пойдет, – ответил Иван. Он достал из кармана последние деньги, что у него были, и передал Козырю: – Пусть сходит кто-нибудь.

– Этого не хватит, – покачал головой Козырь.

– У меня больше нет, – буркнул Голенищев-Кутузов.

– Ладно. Из общего возьмем, – заключил Козырь.

Он полез в карман и достал пачку сложенных пополам денежных купюр. Потом подозвал пацана лет двенадцати:

– Шмель, слетай на Малую Серпуховскую к тетке Борвихе и купи самосадки. И смотри, чтоб стоящей была…

Тем временем Иван занялся промыванием раны. Потом снял гимнастерку и выдрал и так уже не из целой рубахи длинный лоскут. Когда с бутылкой мутноватой самосадки пришел Шмель, вылил с полстакана самогонки на рану Кочета, потом смочил в самогонке тряпицу, приложил к ране и перевязал ее лоскутом от рубахи.

– Вот так будет лучше, – сказал он, оглядывая свою работу.

– Благодарю, – кивнул Кочет.

Вечером, когда пацаны уже улеглись, Козырь подошел к Ивану:

– Давеча ты говорил мне, что воевал…

– Воевал.

– А убивать приходилось?

– Приходилось.

– И как после этого?

– А никак, – поймал взгляд Козыря Иван. – На войне выбора нет: либо ты, либо тебя.

– У меня был выбор… – неопределенно проговорил пацан.

– Был. Но ты выбрал то, что выбрал. Что, будешь сокрушаться, посыпать голову пеплом и кусать локти? Так все равно сделанного не вернешь.

– Он был жохом яманным[32], – тихо произнес Козырь.

– Тем более, – ответил Иван, хотя ни черта не понял из того, что сказал Козырь.

– А все равно на душе хреновато…

– Пройдет, – заверил его Иван. – Позже.

Интересно, почему Козырь решил поделиться с ним своими переживаниями? Это что, попытка поплакаться в жилетку или признание Голована за равного? А что, если приручить этих ребят? Создать эдакую маленькую личную армию, готовую по приказу своего командира на любые противозаконные действия? Сейчас они пока волчата. Но если воспитать из них настоящих волков, подчиняющихся собственным законам, а не навязанным новой властью, то для этой власти такие люди-волки станут чрезвычайно опасны. А он, потомственный дворянин и боевой офицер Иван Викторович Голенищев-Кутузов, с помощью этих людей будет мстить этой власти. Все время, пока жив…

Глава 7

Смерть и рождение «шнифера»

Два с половиной года для человеческой жизни не такой уж и большой срок. Но в течение его может произойти столько событий, что хватит лет на пять. А то и на десять. Иной раз случается, что они задают направление на всю жизнь…

Валя Волков за два года подрос и научился грамоте, арифметике и прочим премудростям, чему обучают в начальных и даже средних классах гимназии. Виною тому – учителя, которых нанимал Аркадий Степанович для обучения воспитанника.

Конечно, можно было отдать Валентина в обычную школу. Но там могут спросить, кто такой Аркадий Степанович Петров для Вали Волкова? Потребуют бумагу, подтверждающую родство. А убедившись, что Аркадий Степанович вовсе никакой не двоюродный дедушка, возьмут да и отнимут Валентина, к которому Инженер привязался как к родному внучку, и определят в какой-нибудь приют для беспризорников, в котором жизнь – далеко не мед. Нет уж, пусть живет дома! А все, что нужно для роста, здоровья и образования мальчика, Аркадий Степанович ему обеспечит.

А еще Инженер стал потихоньку и ненавязчиво обучать Валю своему ремеслу…

Поначалу они изучили строение и механизмы различных замков. И зря Аркадий Степанович боялся, что Вале будет это неинтересно. Оказалось, мальчишке было весьма занятно собирать и разбирать навесные и врезные замки и прочие механизмы – была у него к железкам и разной механике настоящая жилка.

Потом Аркадий Степанович стал знакомить Валю со своим «шниферским» инструментарием. Мальчишка все воспринимал с лету, быстро научился подбирать для амбарных, сувальдных и штифтовых английских замков отмычки и изготовлять собственные. А однажды задал Аркадию Степановичу резонный и вполне осмысленный вопрос:

– Дед, а зачем ты меня этому учишь?

Инженер на время задумался, подыскивая подходящие слова, а потом ответил:

– Я тебя не случайно учу этому дело, я им владею очень хорошо. По всей стране едва ли наберется десяток «мазов», знающих его так же, как я. А человека, лучше других делающего какое-либо дело, всегда ценят и уважают. Кроме того, любое дело, если ты им владеешь лучше других, обязательно пригодится для жизни. Мое кормило меня всю жизнь. Теперь вот и тебя кормит…

Больше Валя подобных вопросов не задавал.

К девяти годам он не хуже самого Инженера справлялся с амбарными и английскими замками, и только сейфовые замки давались ему с трудом: недоставало нужной силы в руках и пальцах. Поэтому Аркадий Степанович занялся с «внучком» еще и тренировкой кистей рук и пальцев.

К десяти годам у Вали стало получаться открывать и сейфовые замки с десятью и более ригелями-запорами. Но главное, умел полностью контролировать свои руки и координировать их движения с чувствительностью пальцев и со слухом, а также включать свое воображение, ясно представляя устройство конкретного замка, который надлежало открыть.

В девятьсот двадцать втором Вале исполнилось десять лет. За последний год он вытянулся и выглядел почти подростком. А вот Аркадий Степанович как-то вдруг усох, сгорбился и стал похож на старичка-боровичка из волшебной сказки «Морозко», что читала Вале мама. И, как это часто бывает, когда миссия человека на этой земле полностью исполнена, Аркадий Степанович Петров осенью двадцать второго года занемог, слег в постель и помер. Правда, успел договориться с людьми, которые бы занялись его похоронами, и отдать Вале необходимые распоряжения, что он должен сделать по его смерти. А за день до своей смерти Инженер поведал Вале и о своем заветном тайничке в мастерской.

После похорон Аркадия Степановича, сделав все, как должно, Валя однажды вечером спустился в мастерскую и нашел тайник. Там лежал мешочек с мелкими блестящими камушками и два золотых браслета. Что со всем этим делать и как обратить браслеты и камушки в деньги, а лучше в еду, он пока не знал.

Когда все съестное в доме, кроме чая, закончилось, Валя взял котомку, один из браслетов и пошел на Мытный рынок. Походив немного и присмотревшись, подошел к одному из продуктовых лабазов с хлебом, колбасами и копченым мясом.

– Мне нужно колбасы, мяса и хлеба, – произнес он, стараясь придать голосу уверенность.

– Это мы завсегда, – насмешливо ответил мужик в белых нарукавниках. – А чем расплачиваться будешь?

Валя достал из кармана браслет:

– Вот.

Мужик взял браслет, опасливо огляделся и сунул его в карман.

– А продукты? – недоуменно спросил Валя.

– Давай деньги, будут тебе продукты, – произнес мужик громко, явно на публику.

– Я же вам только что браслет золотой отдал! – возмутился мальчик. – Вы его вон в тот карман сунули, – указал он на правый карман грязного халата, что был на мужике.

– Браслет? Какой браслет? – Мужик вывернул карман халата, в который только что положил Валин браслет. Карман был пуст. – И где браслет? А ну, пошел отсюда, ворюга! Задарма поживиться захотел? Не на того напал!

– Да как же задарма? – задохнулся от возмущения Валя. – Я ж вам…

– Погодь горло рвать, – легла вдруг на плечо Вали чья-то рука. – Ты что это, мироед? Мало того что с народа жилы последние тянешь и хавкой спекулируешь, так еще и мальцов обираешь?

– Никого я не обираю, – буркнул мужик, явно струхнув.

– Ну как это не обираешь, когда ты только что на моих глазах вот у этого мальца бранзулетку загохтил?[33] Не заливай, а то хуже будет…

– Да на, подавись! – бросил мужик браслет на прилавок.

– Так-то вот, – забирая браслет, довольно проговорил парень, которого только теперь успел хорошо рассмотреть Валя. Было ему лет семнадцать, хотя на первый взгляд можно было дать и все двадцать из-за совсем взрослых глаз и взгляда, в котором человек с жизненным опытом мог бы прочесть многое… – А что, законная[34] бранзулетка… – добавил он, кладя браслет в свой карман, и остро посмотрел на Валю: – Ты чего такими вещицами разбрасываешься?

– На еду хотел выменять, – ответил Валя.

– Что, жрать совсем нечего?

– Совсем…

– Ладно, пошли со мной, нечего нам здесь отсвечивать. – Парень вдруг внимательно посмотрел на Валю: – Ты ведь тот малец, у которого дед недавно помер?

– Ага, – кивнул тот.

– Выходит, сосед наш. Не боись, мы соседей не забижаем. Кличут-то тебя как?

– Валей… Валентином Волковым.

– Валька Волков, значит. Только ты покуда не волк, всего лишь волчок. Стало быть, будешь Валькой Волчком. А меня Козырем кличут. Может, слыхал?

– Нет, – качнул головой Валя.

– По соседству живем, и не слыхал, – слегка удивился Козырь. – Ничего, еще услышишь, – добавил он и усмехнулся.

Соседний дом без крыши, куда привел Валю Козырь, был более или менее приспособлен под жилье, особенно одна его комната, бывшая некогда гостиной или залой, а ныне больше похожая на солдатскую казарму.

Все было честь по чести: пол, потолок, стены, двойные оконные рамы со стеклами. Пол уже не был устлан пуками соломы с постеленным на них тряпьем, что служили беспризорникам постелями, а был чисто выметен и даже побрызган водичкой, чтобы не собиралась пыль. Несколько буржуек с горками дров возле них, похоже, вполне справлялись с отоплением залы в холодные времена, а во все прочие, включая и зиму, служили еще плитами для приготовления пищи. Возле одной из буржуек, что была побольше, стоял самодельный шкаф с посудой, а недалеко – длинный обеденный стол, сколоченный из ошкуренных досок, и лавки, также самодельные и ошкуренные.

Вдоль стен стояли с десяток настоящих кроватей, аккуратно заправленных, с тумбочками возле них. Одна кровать стояла чуть поодаль, и на ней лежал мужчина с тонкими ухоженными усиками над самой губой. Он читал книжку в коричневом переплете, время от времени отрываясь от чтения и задумываясь. Книжка называлась: «Бѣсы».

– Глянь, Голован, какую вещицу я у одного аршина[35] отнял, – подошел к нему Козырь и протянул браслет. – Бранзулетка мальцу вот этому принадлежит, – указал он на Валю, – он ее на продукты хотел выменять, а аршин ее зажилить собирался, пришлось встрять.

Мужчина с тонкими усиками поднялся, сел на кровати и принял из рук Козыря браслет.

– Знатная вещица, – сказал он и посмотрел на Валю: – Откуда она у тебя?

– От деда осталась.

– Так ты внук того старика, что недавно схоронили?

– Он самый, – ответил за Валю Козырь. – Сосед наш. Валькой Волчком кличут.

– Голодный? – поинтересовался Голован.

Валька чуть заметно кивнул.

– Накормите его. И браслет отдайте. Может, это все, что у него осталось от деда.

– Так он его снова понесет на хавку менять, – резонно заметил Козырь. – И опять его кто-нибудь на зихер возьмет[36].

– А вы проследите, чтоб не взяли, – буркнул Голован и снова повалился на кровать.

Браслет Вальке вернули. И накормили до отвала. Удивительное дело: пища у пацанов была добротной и сытной, не во всяком и трактире нынче такую подадут.

– Ну что, ступай, – сказал ему Козырь. – И в следующий раз зенки-то разувай, не то опять аршин какой облапошит.

– Постараюсь, – ответил Валька.

– А ты что, один теперь живешь? – поинтересовался Козырь, провожая его из дома.

– Один, – кивнул Валька.

– Одному выживать паршиво. Ты, коли совсем худо станет, к нам приходи. Поможем, чем сможем.

Дома после смерти деда было пусто и одиноко. А сытный обед настойчиво призывал ко сну. Раздеваться было лень, и Валька повалился на постель, в чем был. И сразу уснул…

Прав был Козырь: одному выживать трудно.

Валька еще дня три кое-как сводил концы с концами, но, когда брюхо подвело так, что стало совсем невтерпеж, он взял браслет и потопал к дому без крыши. Когда был уже шагах в десяти от дома, неведомо откуда раздался свист, и перед ним словно из-под земли вырос худющий парень лет четырнадцати-пятнадцати с недобрым взглядом…

– Ты куда намылился, малой?

– Мне к Козырю надо, – ответил Валька.

– Зачем?

– Он сказал, что, если станет худо, можно прийти…

– И чо? – последовал новый вопрос.

– Да ни чо! – огрызнулся, сам того от себя не ожидая, Валька. – Худо стало, вот чо.

Парень осмотрел Валю с головы до ног и произнес:

– Ступай за мной.

Вход в дом охранял еще один парень. Он кивнул подошедшим и тоже придирчиво глянул на Вальку:

– Куда это ты лащенка[37] повел?

– Говорит, к Козырю ему надо, – ответил худющий.

Они прошли в дом и вошли в залу. Козырь и еще двое парней играли в карты. Одному, чернявому, было лет четырнадцать, а другому, белобрысому, от силы лет семь.

– Ты, Витюха, кончай мухлевать. Все равно мастака[38] путного из тебя не выйдет, – беззлобно сказал чернявый белобрысому, когда партия в «очко» закончилась.

– Это почему не выйдет? – набычился Витюха. – Надо только подучиться малость.

– Это точно, подучиться надо, – сказал Козырь. – Голован обещал козлятника[39] хорошего отыскать, чтобы научил наших мастерству. А он, коли обещал, то сбаторит[40].

– Козырь, тут один лащенок до тебя, – сказал худосочный, когда они с Валькой подошли к играющим.

– А-а, Волчок! – Козырь как будто был даже рад видеть Вальку. – Пришел-таки? Ну и правильно!

– Вот, – протянул Валька браслет, – возьмите.

– Что взять, тебя или бранзулетку?

– Меня к себе возьмите. И браслетку тоже…

– Это дело такое, брат… – почесал в затылке Козырь. – Надобно сходняком решать. Или, как говорит Голован, коллегиально. Всю хевру надобно собрать. Давай, дождемся пахана и пацанов, вот тогда и решим. И бранзулетку свою покуда у себя держи. Что, голодуха пробирает?

Валька промолчал.

– Вижу, что пробирает. – Козырь быстро перевел взгляд на белобрысого: – Витюха, сгоноши что-нибудь Волчку похавать. А то он до сходняка не достукается[41].

Витюха поднялся и недовольно посмотрел на Вальку:

– Пошли…

Голован вернулся вечером, когда все пацаны уже отужинали. Выглядел он настоящим франтом, коих нынче стало плодиться, как жуков в навозной куче. Одно слово: НЭП. Никто его ни о чем не спрашивал, все знали, если Голован в отлучке, значит – по делу. К тому же спрашивать жигана, где он был, – не принято. Захочет, так сам расскажет…

Собрались за обеденным столом, все двенадцать человек.

– Мы вот, пацаны, по какому поводу затабунились[42], – начал Козырь. – Этого мальца, – указал он на Валю, – зовут Валька Волчок. У него недавно дед помер, и он остался совсем один. Вот, просится к нам…

– А что он делать умеет? – спросил кто-то из пацанов и посмотрел на Вальку: – Майнать могешь?

– Чего? – не понял Валька.

– Воровать, говорю, можешь? – переиначил свой вопрос пацан.

– Нет.

– Дурницу удить[43] большого навыка не надо, – сказал Кочет. – Можно его подтыривать[44] поставить. Или бегать по цепу…[45]

– Я замки открывать могу, – произнес молчавший до этого Валька. – Меня дедушка научил…

После этой фразы Голован поднял голову и посмотрел сначала на Козыря, затем на Кочета.

– Ну, сережку[46] и я спустить[47] могу, – сказал кто-то из пацанов. – Берешь фомку, засовываешь ее в дужку, а потом рвешь фомку вниз. И всего-то делов, – добавил он под хохот остальных ребят.

– Не, я нормально замок вскрыть могу, не ломая, – произнес Валька.

– Это как? Гусиными лапками[48], что ли? – спросил Кочет.

Это выражение Валька слышал как-то от деда, а посему вопрос понял и ответил:

– Ага.

– Заливаешь…

– Да нет, я не вру. Можете проверить, если хотите…

– Лады, – заключил Кочет и посмотрел на Козыря: – Мы тут со Шмелем ранцель[49] один стырили на бане[50]. Замочки, конечно, спустили гвоздиком, но аккуратно, чтобы потом ранцель можно было барыге толкнуть. Я щас его закрою и принесу. Пусть Волчок его откроет… – Он пошел к своей кровати, наклонился и достал из-под нее средней величины чемодан. Немного повозился с замками, потом принес чемодан Вальке: – На-ка вот, вскрой.

– Чем я вскрою, пальцем? – удивленно посмотрел на него Валька.

– Чем хочешь, – ответил Кочет. – Это ты сказал, что замки вскрывать можешь, не я.

– Погодите-ка, – вдруг сорвался со своего места Валька.

– Куда это он? – спросил Шмель.

– Просил погодить, – усмехнулся Кочет. – Хорошо, погодим…

А Волчок сбегал домой и принес дедов инструмент и пару замков, висячий и английский, на которых оттачивал когда-то свое мастерство. Когда пацаны увидели набор отмычек Инженера, то пооткрывали рты:

– Какие ла-апки…

– Ого, экая мандолина![51] – взял в руки одну из отмычек длинный худющий пацан с кликухой «Жердь».

– Не трожь! – глянул на него Валька и выдернул отмычку из его рук.

– Это инструмент твоего деда? – спросил Голован, с интересом разглядывая отмычки.

– Ага, – кивнул мальчуган.

– А твой дед, он кто был?

– Он иногда называл себя «шнифером». У него еще друг был… Адмиралом Нельсоном зовут…

Козырь и Кочет переглянулись.

– Знаете такого? – спросил их Голован.

– Слышали, – ответил Козырь. – Говорят, этот Адмирал Нельсон самый лучший «медвежатник» во всей России.

– А почему «Адмирал Нельсон»?

– А ему в семнадцатом году глаз один выбили, – пояснил Кочет. – Вот после этого и прозвали Адмиралом Нельсоном. Настоящий-то адмирал Нельсон, говорят, тоже одноглазым был. Так, Голован?

– Так, – согласно кивнул жиган.

Тем временем двумя малыми отмычками Валька вскрыл оба чемоданных замка.

– Вот, – сказал он, когда замки, щелкнув, открылись.

– Теперь висю[52] отначь[53], – приказал Козырь.

Валька произвел несколько манипуляций отмычками, и дужка висячего замка раскрылась.

– Знатно! – промолвил Козырь. И добавил: – А теперь личинку темную[54] отначь.

Валька кивнул и в полминуты вскрыл английский замок.

– Ловко ты фильдой[55] орудуешь, – уважительно произнес Кочет. – Так ты любой нутряк[56] птичками отначить можешь?

– Ну, не знаю, – неопределенно ответил Валька. И добавил уже увереннее: – Думаю, да.

– Берем! – произнес Козырь. – Я за то, чтобы Вальку Волчка взять в нашу хевру.

– Я согласен, – поддержал его Кочет. – Будет теперь у нас свой медвежатник. Ох, и понаделаем мы теперь делов…

– И я, – поддакнул Шмель.

– И я… И я…

– Принят, – констатировал Голован. – Теперь ты наш, Валька Волчок. Где бранзулетка?

– Вот, – достал браслет из кармана Валька.

– Давай сюда. Это будет твое влазное[57] и вклад в общее. Не жалко бранзулетку? Она ведь немалых денег стоит…

– Нет, – ответил Валька и честно посмотрел в глаза жигана.

– Козырь, определи бранзулетку в общак, – протянул Голован браслет парню.

– Это мы с превеликим удовольствием, – улыбнулся Козырь, забрал браслет и хлопнул Вальку по плечу: – Не робей, пацан! Все будет барно[58].

– Да я и не робею, – ответил Валька и улыбнулся в ответ.

Глава 8

Пахан

С появлением в шайке Вальки Волчка открывались новые перспективы. Конечно, сначала надлежало проверить мальца в работе: одно дело – вскрывать замки в спокойной обстановке, зная, что тебе ничего не грозит, и совсем другое – ковыряться в чужом замке, когда, например, в любую минуту может выйти кто-нибудь из соседей, а то и хозяин вернуться.

Голован решил начать с малого и не шибко удаленного от места их проживания: вскрыть кассу конторы акционерного общества «Канцелярист» на Большой Якиманке близ дома потомственного гражданина Москвы купца Сушкина.

Вместе с Козырем он обошел здание, где помещалась контора «Канцеляриста», нашел черный ход, осмотрел проходные дворы как возможные пути отхода на случай шухера[59]. Затем напустил на себя деловой вид и вошел в контору с парадного входа.

– Здравствуйте, – сказал он женщине, вопросительно посмотревшей на него. – Я насчет службы…

– Все кадровые вопросы решает сам Семен Яковлевич, наш председатель, – ответила женщина.

– А как мне его найти?

– Ступайте прямо по коридору. Там будет дверь с табличкой.

– Благодарю вас.

Голован свернул в коридор. Там были две двери, на одной из которых висела табличка: «Председатель правления АО «Канцелярист» Зильбертовский С.Я.»

Голован нерешительно стукнул два раза и приоткрыл дверь:

– Разрешите?

– Входите, – недовольно буркнул Зильбертовский С.Я., не поднимая головы от вороха бумаг, разложенных на столе. – Вы по какому вопросу, товарищ?

– Меня зовут Карлом Ивановичем, – представился Голован, внутренне усмехнувшись только что придуманному для себя новому имени и отчеству. – Я к вам по вопросу трудоустройства, товарищ Зильбертовский. Поскольку имею большой и неоценимый опыт работы разъездным торговым агентом. – Говоря это, «Карл Иванович» бегло осмотрел кабинет председателя правления акционерного общества и заприметил по правую руку от председательского кресла, за небольшой шторкой, внушительный несгораемый шкаф.

– Да? – оторвался от бумаг Семен Яковлевич и взглянул на посетителя поверх очков в золотой оправе.

– Да. Правда, раньше моя специальность называлась «коммивояжер»…

– Я знаю, товарищ… э-э…

– Карл Иванович, – услужливо подсказал Зильбертовскому Голован. – Полное имя – Шульц Карл Иванович, – добавил он, придумав для себя ходовую немецкую фамилию, коли уж назвался Карлом. – Мы из поволжских немцев будем…

– Я знаю, товарищ Щульц, кто такой коммивояжер, – повторил председатель. – Но, к сожалению, вынужден вас огорчить: наше коммерческое предприятие не нуждается в услугах разъездного торгового агента.

– И что, нет никакой надежды, что ваше предприятие как-то расширится и станет нуждаться в разъездных торговых агентах? – с ноткой отчаяния спросил «Карл Иванович Шульц».

– Никакой, – с должной ноткой печали ответил Семен Яковлевич и сочувственно покачал головой.

– Что ж, тогда я вынужден откланяться и покинуть вас. Благодарю за потраченное на меня время…

– Ну, что вы, не стоит, – вежливо ответил председатель правления акционерного общества.

Голован вышел из помещения конторы, вполне удовлетворенный увиденным. После чего был разработан детальный план, в котором должно было быть задействовано не менее шести человек.

В ночь на двадцать восьмое апреля, после тщательной репетиции предстоящего ограбления, Голован, Козырь, Кочет, Жердь и двое «боевиков» вместе с Валькой выехали на Якиманку, проехали на Малую Полянку и свернули во Второй Хвостов переулок. С пролетками были оставлены Жердь и один из «боевиков», а остальные вышли на Большую Якиманку и направились к арке дома, где на первом этаже находилась контора «Канцеляриста». У арки встал на стреме второй боевик, у двери черного хода, внутренний замок которой Валька «отначил» «на раз», встал Кочет.

За дверью начинался неширокий коридор, заставленный жестяными ведрами, лопатами и стертыми метлами, выбросить которые, верно, было жалко или попросту не доходили руки. Коридор скоро уперся в дверь, обитую жестью. Запирал ее такой же внутренний замок, что стоял на входной двери. Валька открыл его в полминуты, после чего они оказались в следующем коридоре с двумя дверьми. Остановились возле той, на которой была табличка, уведомлявшая посетителей, что за сей дверью восседает сам председатель правления акционерного общества «Канцелярист» Семен Яковлевич Зильбертовский.

– Шкаф здесь, по правую руку от стола, – шепнул Вальке Голован.

Валька присел на корточки, осмотрел цилиндрический замок, потом взял тонкий ключ без бородки, вставил его в верхнюю часть скважины и, повернув его, насколько это было возможно, засунул в замочную скважину тонкую отмычку с загнутым крючком на конце, стараясь не оставлять снаружи замка никаких царапин. Медленно просовывая отмычку в скважину и прислушиваясь, он довел ее до упора, а затем быстро и плавно вынул, одновременно поворачивая ключ без бородки. Раздался щелчок, ключ провернулся, и Валка, потянув за ручку, открыл дверь кабинета.

– Клево![60] – прошептал Козырь, слегка хлопнув Вальку по плечу. – Настоящий медвежатник.

– Не говори гоп, – осадил его Голован и кивнул на занавеску, за которой прятался несгораемый шкаф. – Клево будет, когда Волчок вон того «медведя» отначит…

Все трое подошли к стальному шкафу высотой без малого в сажень. Сверху шкаф имел чугунное литье наподобие девичьего кокошника, которое увеличивало и без того впечатляющие размеры шкафа. Посередине «кокошника» имелась привинченная по бокам двумя медными винтами табличка с выдавленным на ней гербом Российской империи. Поверх него также было выдавлено: «Ф. Санъ-Галли. С.-Петербургъ И Москва». Это был шкаф чугунолитейного завода наполовину немца, наполовину француза Франца Карловича Сан-Галли на Лиговке, о котором Вальке рассказывал дедушка Аркадий Степанович.

Это на его заводе были отлита колонна Славы, что стояла перед Троицким собором в Петрограде в честь подвигов русских солдат и офицеров Измайловского полка в Русско-турецкой кампании 1877–1878 годов, пока красноармейцы в серых шинелях не свалили колонну и не утащили ее на переплавку. Это на нем отливались фонарные столбы, фонтаны, балконные решетки и решетчатые заборы для Павильонного зала Эрмитажа и Таврического сада, а также ворота Зимнего дворца.

А несгораемые шкафы и кассы, которые изготовлялись на заводе…

Валька как-то по-взрослому вздохнул и попросил ему посветить.

Внимательно осмотрев дверцу шкафа с Т-образной ручкой и двумя отверстиями для ключа, закрытыми накладками, он открыл дедов саквояж, присел и стал рассматривать имеющийся инструмент, выбирая наболее подходящий. Оба замка несгораемого шкафа были сувальдными и, конечно, отличались механизмами один от другого. Поэтому Валька осмотрел сначала воротки, толкатели и отмычки для смещения запорных пластин-сувальд, отобрал два наиболее жестких толкателя и четыре отмычки с крючками и петлями на конце из проволоки и спиц. Затем довольно долго примеривался к первому замку, выбрал четырехгранный Z-образный толкатель и аккуратно просунул его в скважину. Паз ригеля удалось нащупать почти сразу, и толкатель поднялся вверх по замочной скважине. Валька нажал на него одной рукой, удерживая в таком положении, прислонил ухо к дверце и другой рукой с зажатой в ней отмычкой из спицы стал нащупывать сувальды. Когда Волчок нащупал четвертую сувальду, прошло, наверное, минут восемь. Аккуратно и не торопясь, он вывел последнюю пластину из зацепления с запорным штифтом, после чего раздался едва уловимый щелчок, толкатель провернулся, и открываемые ригеля весьма слышно щелкнули.

– Один есть, – тихо промолвил Валька и вытащил из скважины инструменты, стараясь не поцарапать замок.

Затем принялся за второй замок. Здесь ему пришлось попросить помощи, поскольку загнутый конец толкателя до паза в ригеле не достал, поэтому требовалось больше усилия, чтобы давить на ригель в сторону открытия. Держать вызвался Голован.

– Сильно не дави, но держи толкатель постоянно в напряжении в сторону, куда открывается запор, – произнес Валька тоном умудренного годами и опытом наставника.

– Понял, – на полном серьезе ответил Голован.

На этот раз Валька возился с отмычкой минуты три, может, все четыре. Когда раздался едва уловимый щелчок, толкатель, на который все время давил Голован, провернулся, и открывшиеся ригеля опять громко щелкнули.

Валька посмотрел сначала на Голована, потом на Козыря и, повернув рукоять шкафа, с легким поклоном отворил дверь…

– Ну и дела! – невольно воскликнул Козырь.

– Да-а, – протянул Голован. – Такого я еще не видел.

Валька обернулся и вместо разверзнутой пасти шкафа увидел еще одну дверь с небольшой ручкой. Замочная скважина была скрыта накладкой, и, когда Волчок ее отодвинул, под ней оказалась тонкая скважина цилиндрического английского замка под ключ с бородками по обе стороны.

– Зачем конторе, торгующей канцелярскими принадлежностями, такой серьезный «медведь»? – сам себе задал вопрос Козырь.

– Ну, может, «Канцелярист» – это только вывеска. Прикрытие. Фуфло для фраеров. А на самом деле акционерное общество занимается вовсе не канцелярскими товарами, – предположил Голован.

– А чем? – посмотрел на него Козырь.

– Не знаю, – ответил Голован. – Но очень хотелось бы узнать.

– Догнал[61]. Сбаторим, – кивнул Козырь.

Тем временем Валька, осмотрев скважину, выбрал вороток и «лапку». Один конец воротка он вставил в верхний конец скважины. Затем мягко просунул «лапку» в скважину под воротком, довел ее до упора и плавно, но быстро вынул. Вороток при этом провернулся один раз. Он повторил эти манипуляции еще раз, и наконец отворившаяся дверь обнажила нутро несгораемого шкафа: три полки и запертое верхнее отделение шкафа, замочек которого сдался менее чем за минуту. Все! Сангаллиевский «медведь» капитулировал…

Зрелище было поистине замечательным: все три полки несгораемого шкафа были заполнены пачками денег. Это были совзнаки, выпущенные в 1922 году, один рубль которых соответствовал десяти тысячам рублей, выпущенных год назад. Плохо было другое: в 1923 году появились новые бумажные деньги, рубль которых ценился в 100 раз дороже, нежели прошлогодний. Но зато этих прошлогодних денег было очень много.

А вот полка с запирающейся дверцей была просто волшебной: на ней стояли сложенные в стопки золотые николаевские червонцы чеканки 1899 года.

Козырь, завороженно глядя на все это богатство, даже слегка присвистнул. После чего произнес подсевшим голосом:

– Вот это повезло так повезло. Не зря у этого «медведя» столько хитрых запоров… было…

Червонцы с профилем последнего государя императора сложили в дорожный саквояж, что предусмотрительно принес с собой Голован. А вот котомки Козыря для всех денег не хватило.

– Давай, слетай к Кочету, – сказал ему Голован. – Скажи, чтобы смотался к пролетке и принес сюда мешок из-под овса. И все надо сделать очень быстро…

Козырь, ничуть не удивившись и не проявив возмущения по поводу того, что Голован посылает «слетать» именно его, а не огольца Вальку Волчка, согласно кивнул и тотчас умчался. Ибо Волчок с этого часа перестал быть мальчишкой и переродился в уважаемого «медвежатника», то есть в вора высшего порядка…

Менее чем через четверть часа прибежал запыхавшийся Кочет с мешком. Увидел содержимое шкафа, на время остолбенел. Затем вместе с Козырем они набили мешок совзнаками. Тащить мешок пришлось вдвоем: Кочет взвалил его на спину, а Козырь поддерживал мешок сзади и нес еще на плече под завязку наполненную котомку. Головану тоже пришлось нелегко: он нес саквояж, прижав его к груди, поскольку, как только попытался поднять его, ручка у саквояжа тотчас отвалилась: николаевские червонцы явно тянули пуда на полтора, если не больше.

Когда подошли к пролеткам, Жердь, глядя на мешок Кочета, котомку Козыря и дорожный саквояж Голована без ручки, спросил:

– Это что, все деньги?

– Деньги, деньги, – буркнул Кочет, обливаясь потом, и свалил мешок меж сидений одной из пролеток.

Царские червонцы немедля были определены в общак. А совзнаки Голован разделил между всеми пацанами, выделив каждому его долю.

– Только не шиковать, – предупредил он. – Бабки тратить с умом, чтобы не засветиться.

– Все поняли? – добавил Козырь, оглядев пацанов тяжелым взглядом. – Не подставляться и других не подставлять…

На Вальку Волчка смотрели уважительно, понимая, что таким достатком они обязаны исключительно ему.

Голован, Козырь и Кочет снимали квартиры на Шаболовке недалеко друг от друга, чтобы при необходимости можно было быстро связаться. Но обязательно кто-то из них постоянно находился при пацанах: мало ли что…

После того как взяли «медведя» в конторе «Канцелярист», Валька Волчок еще раз показал себя отменным «шнифером», когда «взял на лапу», поработав всего-то минут семь, несгораемую кассу в главной конторе главка «Центро-медь». В кассе денег оказалось немного: восемьсот пятьдесят рублей, но то были деньги от двадцать третьего года, которые равнялись восьмидесяти пяти тысячам прошлогодних совзнаков или восьмистам пятидесяти миллионам рублей выпуска двадцать первого года. Голован полагал, что дело об ограблении главка будет резонансным, о нем узнает вся Москва и пойдут разговоры, что-де, ежели главки не могут обезопасить себя от ограбления, что же говорить о прочих организациях и конторах. Это подорвет доверие иностранных концессионеров, налаживающих торговые связи с Совдепией, и затруднит развитие ее экономики. Но то ли сумма показалась не столь значительной, чтобы из-за нее «метать громы и молнии», то ли «легавые» из МУРа получили сверху установку расследовать ограбление «Центро-меди» без лишнего шума, однако стопорка главка широкой огласки в городе так и не получила.

Тогда Голован стал думать об ограблении такой конторы, после чего замалчивать случившееся будет невозможно. И надумал: а не «подломить» ли наркомфиновский «Московский городской ломбард» на Большой Дмитровке? Такое дело аукнется по-серьезному! Там всегда толпились в очередях люди, чтобы заложить ценности и получить деньги. К тому же в закромах ломбарда денег, рыжья, сверкальцев и прочих дорогих и ценных вещей было наверняка предостаточно. И все это добро, часто последнее, принесли в ломбард простые граждане. Потеря последних ценностей вызовет негодование и возмущение, и весть об ограблении ломбарда долетит до самых окраин. Доверие к нэповским нововведениям будет непременно подорвано если уж не на все время, то очень надолго.

Голован решил присмотреться к этому месту и заложил в ломбард ту самую бранзулетку из общака, что внес как влазное Валька Волчок. Через несколько дней он эту бранзулетку выкупил, обратив внимание на миловидную девушку, что принимала у него деньги.

Приемная, правление ломбарда, канцелярия и касса находились на первом этаже. В приемную, сообщающуюся с комнатой правления, можно было попасть из небольшого холла, а помещение канцелярии было смежным с кассой.

Входных дверей было две. Первая была деревянной и запиралась на два английских замка. Вторая дверь была решетчатой и помимо накладного замка имела висячий замок с личинкой. И уж коли такие запоры имелись на входе, надо полагать, что и касса запиралась основательно. Кроме того, входные двери и двери кассы имели сигнализацию, устройство которой узнать пока не представлялось возможным. Надлежало познакомиться с кем-либо из ломбарда и постараться разузнать, как отключить сигнализацию и когда именно в ломбарде скапливается максимальное количество ценностей и денег.

План родился сам собой: он проследит за миловидной девушкой из ломбарда, выяснит, когда и какой дорогой она возвращается домой и где на этом пути имеются темные или безлюдные места. А потом в обговоренном месте его пацаны, изображая из себя уличную шпану, нападут на девушку, угрожая ей ножом. И в этот момент появится «рыцарь» и отобьет ее у хулиганов. В знак благодарности за свое спасение она пригласит его домой на вечерний чай… Они быстро подружатся и поймут, что созданы друг для друга, после чего у девушки от него не будет никаких тайн, и она расскажет ему о том, как справиться с сигнализацией, и подскажет, когда в закромах ломбарда бывает больше денег и ценностей.

Девушка из ломбарда заканчивала свою работу в шесть пополудни. Минут десять седьмого она выходила из здания ломбарда, садилась на трамвай и ехала вниз по улице две остановки. Выходила на Кузнецком мосту, шла по Большой Дмитровке до Копьевского переулка, сворачивала в него и, пройдя под арку, входила во двор, где стоял небольшой двухэтажный дом на четыре квартиры. Стопорнуть девушку лучше всего было в этой самой арке, ведущей во двор.

Голован придумал легенду, чтобы можно было объяснить девушке (если она, конечно, спросит), как он оказался в Копьевском переулке, договорился с двумя своими пацанами, как им действовать, и наметил день проведения акции.

Все произошло точно по его плану: как только девушка ступила в арку, на нее напали два молодых хулигана и потребовали отдать кошелек, приставив нож к горлу. Тут появился Голован, якобы проходящий мимо. Увидев творящееся безобразие, он остановился и громко произнес:

– А ну, оставьте девушку в покое!

– Тебе чего, дядя, жить надоело? – недобро осклабился один из молодых громил. – Топай себе мимо, покуда мы тебе фасад не попортили!

– Я сказал: оставьте девушку, – решительно произнес Голован и двинулся к парням.

– Ну, все, фраер, ты доигрался! – заявил один из парней и пошел на него с ножом.

Но Голован, изловчившись, выбил нож из его руки и двумя ударами уложил на землю. Второй громила растерялся, а увидев приближавшегося к нему Голована, кинулся наутек.

– Вы как? – подошел он к девушке.

– Не знаю, – дрожащим голосом ответила она и тихо добавила: – Спасибо вам.

– Ну, что вы, – промолвил Голован, немного смутившись. – Столько шпаны нынче развелось. И куда только милиция смотрит… Скажите мужу, чтобы встречал вас, что ли, после работы…

– У меня нет мужа, – печально улыбнувшись, ответила девушка и вдруг воскликнула:

– Ой! У вас рукав порван… Нет, порезан… А рука не поранена? – В голосе ее прозвучала неподдельная тревога.

– А-а, – беспечно протянул он. – Царапина, наверное… Сущие пустяки…

– Все равно надо осмотреть рану, ведь кровь течет… Да и рукав зашить тоже надо. Пойдемте ко мне домой, – предложила девушка. – Я вам рану перевяжу и рукав зашью.

Пройдя несколько шагов, Голован вдруг спохватился:

– Прошу прощения, я не представился: меня зовут Виктор Иванович.

– А я – Маша, – просто сказала девушка и потупилась.

– Очень приятно.

Маша жила на втором этаже в трехкомнатной квартирке. Никакой мамы, слава богу, не имелось, зато была престарелая бабка, которая все время сидела у себя в комнате и смотрела в окно.

Когда Маша с «Виктором Ивановичем» вошли в квартиру, она открыла дверь своей комнаты, посмотрела на Голована и захлопнула ее, никак не отреагировав на появление гостя, поздоровавшегося уже в пустоту.

– Не обращайте внимания на бабушку, – сказала ему Маша. – Она со всеми такая…

Голован прошел в гостиную, оглядел небогатое жилье…

– Да вы присаживайтесь, Виктор, – заметив замешательство гостя, произнесла Маша. – И снимите, пожалуйста, ваш пиджак и рубашку. Я должна осмотреть рану.

– Неловко как-то… – неожиданно для себя стушевался Голован.

– А ловко будет, когда рана начнет гноиться? – резонно заметила она. – Вам нужны проблемы на пустом месте?

– Нет, не нужны, – искренне ответил Голован.

– Тогда раздевайтесь…

Он снял пиджак, повесил его на спинку стула, потом снял рубашку.

Маша осмотрела рану, сходила к себе, принесла марлю, пузырек с йодом и кусочек ватки. Обработав рану йодом, перевязала ее и принялась за рубашку. Зашила она ее быстро и аккуратно: шовчик был едва виден.

– Как это у вас ловко получается, – заметил Голован, надевая рубашку.

– Что? – не поняла сразу Маша, принявшись за пиджак.

– Ну, зашивать.

– Я окончила Александровский институт, что на Новой Божедомке, там нас и обучили рукоделию, – просто ответила она.

Когда пиджак был зашит, стали пить чай с вареньем. На чай вышла бабушка, молча откушала свою чашку, съела несколько ложек варенья и отбыла восвояси продолжать смотреть в окошко. Похоже, это было главным и единственным занятием в ее жизни.

– Мы еще с вами увидимся? – спросил Голован, когда его одежда была починена, а чай выпит.

– А вы этого хотите? – вопросом на вопрос ответила Маша.

– Да.

– Я работаю в городском ломбарде на Большой Дмитровке. Мы заканчиваем в шесть…

Голован пришел к закрытию ломбарда через день.

– Я думала, что больше никогда не увижу вас, – сказала Маша, когда он ждал ее у дверей ломбарда с букетиком цветов.

– И напрасно, – ответил Голован, вручая Маше цветы.

Они долго гуляли по Москве, а потом он пригласил Машу к себе на Шаболовку. К предстоящему свиданию он подготовился основательно – закупил вина, фруктов, хорошей закуски. На невысоком комоде стоял английский патефон марки «Columbia».

Голован поставил на патефон пластинку, покрутил медную ручку, аккуратно поднес к пластинке головку с иглой…

Ты не езди-и милый к Я-ару-у,

даром дени-ик не бра-аса-ай,

а купи себе гита-ару,

целый день на ней игра-а-ай…

Тенор Семена Садовникова был приятен и проникновенен. Вино ударило в голову, а закуски таяли во рту, оставляя приятное послевкусие… «Виктор Иванович» был предупредителен и улыбчив, и Маша не заметила, как оказалась в его объятиях и стала страстно отвечать на его поцелуи. А тенор Садовникова все выводил:

Мы цыга-ане молодыя-а,

ты не бо-ойся-а наших ча-ар,

дни проходя-ат золоты-ия-а

и веселия уга-ар…

– Мамочки! – только и вскрикнула негромко Маша, когда Голован повалил ее на диван…

Иван узнал про городской ломбард все, что знала о нем Маша. После первой их встречи на его квартире, она прониклась к «Виктору Ивановичу» безграничным доверием, и, когда он спросил, почему она, воспитанница Александровского института, работает простой кассиршей, Маша выложила ему свою нехитрую девичью историю. Главным же в ее словах было то, что наибольшее количество денег и драгоценностей бывает в ломбарде в последних числах месяца. Именно тогда в хранилище ломбарда скапливается много дорогих вещей, отданных под залог, выкуп которых уже просрочен, и нерастраченных по просроченным закладным денег. А первого числа каждого месяца невыкупленные драгоценности увозятся на автомобиле под охраной. Куда – Маша точно не знала. Наверное, в Гохран Наркомата финансов. Так что Головану даже не пришлось задавать никаких наводящих вопросов, кроме одного – про сигнализацию. Мол, раз в ломбарде имеются большое количество денег и драгоценных вещей, то, по его мнению, должна быть и надлежащая охрана. На что Маша ответила, что охрана, конечно, есть: два охранника дежурят ночью, а днем их сменяют другие. И что полгода назад хранилище ломбарда было поставлено на электрическую сигнализацию, но проводка недавно сгорела, а провода для нее привезут только в начале июня. Получалось, что через несколько дней, в четверг 31 мая, ломбард решительно надлежало брать…

Пока Голован крутил с Машей, Козырь много чего интересного узнал про акционерное общество «Канцелярист». Пахан оказался прав: продажа канцелярских товаров была только вывеской, прикрытием. Основным же видом деятельности акционерного общества и его председателя Семена Яковлевича Зильбертовского было производство и подпольная продажа водки и спирта. У него и главных акционеров-пайщиков АО «Канцелярист» имелась пара подпольных заводиков. Один, как выяснил Козырь, находился на острове, образованном Москвой-рекой и Обводным каналом, где имелось множество гостиниц и трактиров и два рынка на Болотной площади: фруктовый и зеленной. Так что заводик стоял очень удобно: продукция его аккурат расходилась по ближайшим гостиницам и трактирам, каковые вернули их прежним хозяевам или наследникам. Кроме того, во фруктовых рядах знающему и проверенному человеку завсегда можно было разживиться «самоделковой» водкой, на этикетках которой значилось «Анисовая», «Казенное вино» и иное. Этикетки были дореволюционные, так что спрос на вино крепостью 40 градусов и более имелся весьма значительный.

А про второй заводик прояснил Живчик, один из пацанов хевры, некогда ютившийся на бывших дровяных складах в Проточном переулке. Он как-то зашел в гости к бывшим приятелям, чтобы расспросить про их житье-бытье и, возможно, кое-кого из дельных пацанов сманить в хевру Голована. Разговорились. И один из пацанов поведал о том, что последнее время им живется неплохо, поскольку на одном из бывших дровяных складов с недавнего времени работает небольшой заводик, делающий водку. А они подворовывают, сбывая ее в «Ивановку» и «Волчатник» и прочие дома-притоны и харчевни, коих в Проточном переулке также имелось предостаточно.

Живчик доложил о заводиках Козырю, и тот сообщил Головану о подпольных предприятиях председателя правления акционерного общества «Канцелярист» Зильбертовского со товарищи.

– Это хорошо, – задумчиво произнес жиган и посмотрел на Козыря: – А не подергать ли нам за вымя Семена Яковлевича?

– Согласен, – повеселел тот. – Когда пойдем?

– А завтра. Прямо с утречка.

В несколько минут десятого Голован, оставив Козыря у парадного входа, походкой спешащего делового человека вошел в контору и прошел мимо женщины, бросив ей на ходу:

– Я к Сергею Яковлевичу. Он меня ждет…

Пройдя по коридору и дойдя до двери с табличкой, извещающей, что за ней находится рабочее место председателя правления акционерного общества «Канцелярист» Зильбертовского С.Я., Голован без стука открыл дверь и вошел в кабинет. Товарищ Зильбертовский, по своему обыкновению, работал с какими-то бумагами, однако вид его был более удрученный, нежели в первое появление Голована. Оно и понятно: не столь давнее ограбление конторы опечалило…

– Рад приветствовать вас, Семен Яковлевич! – поздоровался с хозяином кабинета Голован и весело посмотрел в глаза Зильбертовского. – Счастлив снова видеть вас в добром здравии. Скучали по мне?

– А-а, это вы-и, – меланхолично протянул председатель правления акционерного общества. – Нет, не скучал, – добавил он немного раздраженно. – Вы… зачем здесь?

– Дела, – коротко ответил Голован. – Дела снова привели меня к вам, Семен Яковлевич.

– Я уже сказал вам, что вакансии разъездного торгового агента у нас нет и не предвидится, – буркнул Зильбертовский. – И прошу покинуть мой кабинет, я очень занят.

– Понимаю вас, – серьезно проговорил Иван. – Вакансии разъездного торгового агента у вас нет и не будет. Тогда, может, у вас имеются какие-нибудь другие вакансии? К примеру, я бы мог принять ваше предложение занять должность управляющего вашим водочным заводиком в Проточном переулке… Хотя нет, – покачал он головой, – мне бы более подошло стать номинальным управляющим такого же заводика в Замоскворечье, недалеко от Болотной площади. О Проточном переулке, к сожалению, ходит слишком дурная слава… Ну, а насчет жалованья, я думаю, мы договоримся?

Зильбертовский дернулся, будто его ожег хлыстом извозчик. Очки в золотой оправе свалились с носа, и он, быстро-быстро моргая, уставился на «Карла Ивановича».

– Как вам мое предложение, Семен Яковлевич? Заманчивое, правда? – спокойно выдержал его взгляд Голован. – В противном случае я, как честный человек и гражданин советской республики, буду вынужден обратиться в компетентные органы и сообщить о столь вопиющем нарушении закона, воспрещающего изготовление и продажу спирта и крепких спиртных напитков на всей территории страны. Заводики ваши конфискуют, равно как и все ваше и вашей семьи имущество, и отправитесь вы в места не столь отдаленные годочков эдак на пять-семь… – После этих слов он дружески улыбнулся и примирительно произнес: – Но всех этих неприятностей можно избежать… Не сомневайтесь, из меня выйдет превосходный управляющий.

– Я… не сомневаюсь… – понемногу приходя в себя, промолвил Зильбертовский. – А откуда вы… Впрочем, это теперь не важно… Знаете, я должен посоветоваться с другими акционерами. Ведь у нас… коллегиальное управление…

– Конечно, конечно, – жестом радушного хозяина развел ладони в стороны Голован. – Я тоже всегда горой за коллегиальное принятие решений, особенно столь важных. Сегодняшнего дня вам хватит, чтобы разрешить наше дельце? Поверьте, товарищ Зильбертовский, я человек занятой, и у меня масса иных предложений.

– Понимаю… Вне всякого сомнения, сегодняшнего дня мне хватит, – ответил Семен Яковлевич и изобразил некое подобие улыбки.

– Тогда встречаемся завтра?

– Завтра, – эхом отозвался председатель правления акционерного общества.

– А где? Здесь? – уточнил Голован.

– Нет… Конечно, не здесь. Давайте встретимся завтра в каком-нибудь тихом месте. Чтобы без лишних глаз и ушей. Сами понимаете, вопрос, который нам придется решать… весьма щекотливый… Давайте назначим встречу прямо на одном из… наших предприятий? И если мы договоримся, вы сможете сразу ознакомиться с нашим производством и…

– И непосредственно приступить к исполнению обязанностей управляющего? – завершил за Зильбертовского фразу «Карл Иванович».

– Пожалуй, что так… Значит, завтра, ровно в полдень, встречаемся в Проточном переулке возле нашего… предприятия. Вам ведь известно его местонахождение?

– Известно, – подтвердил Голован.

– До завтра, Карл Иванович?

– До завтра, Семен Яковлевич…

Когда Голован вышел из дверей «Канцеляриста», то был весьма задумчив. Ему не очень понравилось, что Зильбертовский вот так просто согласился делиться прибылью от работы своих заводиков. Ну, или почти согласился. И потом, эта встреча в безлюдном месте… Чтобы, как он выразился, «без лишних глаз и ушей». Зачем она? Поговорить со своими пайщиками-дольщиками председатель правления мог бы и в своем кабинете. Или в ресторане. А потом просто сообщить о результатах. И о сумме «налога» за молчание можно было тоже договориться в кабинете… Нет, тут что-то другое. Наверняка Зильбертовский задумал какую-нибудь пакость. С него станется…

– Ну, что там? – вывел его из задумчивости Козырь. – Как «мохнатый»? Согласился делиться?

– Предлагает встретиться в тихом месте и все детально обговорить, – ответил Голован.

– Ишь ты! А не порешить ли он тебя задумал?

– Я примерно так же думаю. Пошли отсюда. Надо все обмозговать и приготовиться к завтрашней встрече.

Дома состоялся совет. Голован, Козырь и Кочет долго о чем-то толковали, потом позвали Живчика и переговорили уже с ним. Голован задавал вопросы, Живчик отвечал. Остальные пацаны только поглядывали в их сторону и перешептывались между собой.

Вечером было объявлено, что кроме двух пацанов, что останутся сторожить дом, завтра все пойдут на дело. С оружием. Всем было велено лечь спать пораньше, поскольку подъем был объявлен на четыре часа утра. И в половине десятого вся хевра, кроме балды[62], уже спала…

Проснулись, позавтракали. Главный оружейник шайки Жердь выдал всем оружие. Витюха и парень чуть постарше получили пулемет, чтобы дотащить его до места.

– Нести аккуратно, не ронять, – предупредил пацанов Жердь. – Уроните – шкуру спущу…

С пацанами, тащившими пулемет, пошел Кочет, коему было вручено два магазина с патронами. В случае чего стрелять из пулемета должен был именно он.

Сам Жердь взял карабин «кольт» со спиленным едва ли не наполовину стволом, зато с оптическим прицелом, похожим на небольшой телескоп. Жердь купил его на барахолке, сам придумал крепление к стволу карабина, пристрелял его, после чего уже никому и никогда не давал не только выстрелить из него, но и просто потрогать. А сам карабин Жердь добыл через третьи руки, обменяв его на наган и короткоствольный «бульдог» с рукоятью, похожей на загнутый клюв попугая.

В начале шестого утра на трех повозках прибыли на место.

– А матрена[63] – вон она, – указал Живчик на деревянный сарай, обнесенный забором. – Пацаны говорили, что левую кановку там мастырят…

Голован не спеша стал проводить рекогносцировку, то есть осматривать местность.

Саженях в двадцати от забора, ограждающего заводик, виднелся овраг. Туда он отправил двоих пацанов с револьверами, чтобы сидели и не рыпались, пока он не подаст знак рукой. В заброшенную кузню посадил еще двух пацанов во главе с Живчиком. Пулеметную точку для Кочета с Витюхой определил в оконном проеме заброшенного дома по левую руку от заборных ворот, ведущих на завод.

Жердь сам выбирал себе точку, чтобы обзор для него бы, как на ладони. Таковое местечко он нашел на крыше одного из бывших дровяных складов, куда и взобрался с ловкостью обезьяны.

Остальных двух пацанов Голован рассредоточил вокруг забора, ограждающего заводик, велев спрятаться за грудами булыжника. Всем было велено сидеть и не высовываться, пока он не подаст знак рукой, вытянув ее вверх. Сам Голован вместе с Козырем отогнали повозки назад по дороге и спрятались, поджидая, когда подъедет Зильбертовский. И, скорее всего, он будет не один…

Так и случилось. К двенадцати часам дня к воротам заводика, который сегодня не работал – видимо, по случаю предстоящей разборки, – подъехала пролетка. Из нее вышли четверо молодых мужчин. Зильбертовского среди них не оказалось. Среди этой четверки выделялся один: темный, с плоским азиатским лицом и узкими глазками, колюче смотревшими на мир.

Кочет, который следил за приехавшими на пролетке людьми из оконного проема разрушенного дома, знал подошедшего. Знал его и Козырь.

– Это Татарин, – незаметно шепнул он Головану, вылезая из повозки. – Один из самых весовых паханов на Москве.

– Ай да Зильбертовский, ай да сукин сын! – покачал головой Голован.

Человека, носившего погоняло «Татарин», звали Юнусом Таировым. В воровской среде он пользовался большим авторитетом, поскольку за его спиной был каземат, побег с каторги, а еще много больших дел, прогремевших на всю Москву. В МУРе с ног сбились, разыскивая его, а он вот вам, пожалуйте, приехал на толковище со своей свитой, настроенной весьма решительно. Это было заметно по их хмурым лицам и рукам, засунутым в карманы пиджаков, где наверняка лежали «наганы» со взведенными курками.

Когда Голован и Козырь вылезли из повозки, Татарин, мельком оглядев их, спросил:

– Кто такие?

– Люди Божии, обшиты кожею, – ответил Голован.

– Ботало, вижу, у тебя без костей… – недобро посмотрел на него Татарин. – Жиган? Из бывших? Ноне много ваших в блатные подались. Законы разные придумывают…

– А ты читал эти законы? – спросил Голован.

– Мне они без надобности, – отмахнулся Татарин. – Я сам себе закон… Погоняло у тебя имеется?

– Зови меня просто: Ваше Превосходительство, – насмешливо и дерзко ответил Голован.

– Чего? – опешил Татарин.

– Зови Жиганом, – уже серьезно произнес Голован и посмотрел прямо в игольчатые зрачки Татарина.

– Ухли[64], Жиган, как бы тебя шмель[65] не покусал. – Глаза у Татарина превратились в узкие щелочки.

Один из его свиты достал из кармана револьвер и демонстративно навел на Голована.

– Тебя щас порешить, или «побармим» для начала? – усмехнулся Татарин.

Козырь быстро выдернул из кармана револьвер, но его взял на мушку другой «блатарь» из подручных Татарина.

– Тогда и ты смотри, Татарин, – поднял одну руку вверх Голован, другой отводя револьвер Козыря в сторону.

Вслед за этим жестом из оконного проема заброшенного дома, что стоял по левую руку от ворот забора, высунулась пулеметная труба-кожух, а из дверного проема кузни вышли трое парней, поигрывая револьверами. Еще двое поднялись из ближнего овражка, а двое других показались из-за куч булыжника и заняли позицию для прицельной стрельбы.

– Приготовился, значит? – ощерился Татарин.

– Ага, – просто ответил Голован.

– И ты думаешь, твои шкеты что-то смогут против моих волкодавов? – усмехнулся Татарин, закуривая папиросу.

– Кое-что смогут. Жердь, покажи, что ты можешь!

Тотчас прозвучал выстрел, и во рту Татарина остался только бумажный мундштук.

Слегка побледнев, он выплюнул мундштук и, медленно повернув голову в сторону выстрела, на крыше одного из бывших дровяных складов увидел еще одного «шкета», держащего на изготовку револьверный карабин с коротким стволом.

– Ну и как? – спросил Голован. – Убедительно?

Татарин зло взглянул на него, но промолчал.

– Прикажи своим убрать шпалеры[66], – жестко произнес Голован, – иначе в полминуты всех вас положим, вы и пикнуть не успеете. Спрячете пушки вы, не станем палить и мы. В конце концов, ты сам предложил «побармить»…

Татарин пару мгновений сверлил Голована взглядом, а потом кивнул подручным, и те спрятали револьверы в карманы.

– Лады, – сквозь зубы процедил он. – Побазарим… Ты зачем к мохнатому моему в контору полез? Дело не ты налаживал, не тебе и бабки штопать[67].

– Так я ж не знал, что Зильбертовский под тобой ходит и пенку с кановских матрен уже есть кому снимать, – ответил Голован. – А так сам посуди: завел мохнатый две подпольные матрены, жирует… Грех за вымя его не пощупать да тырбанить[68] не заставить.

– Это мое, – безапелляционно заявил Татарин. – Нямлишь?[69]

– Теперь нямлю, – с затаенной насмешкой произнес Голован.

– Тогда амба лясы точить, схлестнулись[70], – завершил разговор Татарин и остро посмотрел на Голована: – И смотри, Жиган. Чуется мне, не последняя это наша встреча.

– И ты смотри, Татарин, – в том же тоне ответил Голован.

На том и разошлись…

31 мая ночью взяли городской ломбард, проникнув в кассу через помещение канцелярии точно так, как это некогда сделал Инженер.

Одного охранника связали и заткнули рот кляпом, а вот другой оказал сопротивление. Он оттолкнул Козыря и успел достать револьвер. Скорее всего, охранник попал бы Козырю аккурат в голову и готов был уже спустить курок, но Голован успел выстрелить первым. Неизвестно, слышен был выстрел на улице или в соседних домах, но работать надлежало быстро. О чем Голован и попросил настоятельно Вальку Волчка, в ответ на что Валя понимающе кивнул.

Медведя на лапу Волчок взял быстро, ловко и без единой царапинки. Несгораемый шкаф в хранилище ломбарда был выпуска начала века и по сравнению со шкафом, который стоял в кабинете председателя правления акционерного общества «Канцелярист», являлся относительно несложным: сувальдный замок с десятью ригелями, закрытый на два оборота, и английский замочек в дверце, закрывающей секретное отделение. С этим видом несгораемых шкафов и касс Валю познакомил еще в самом начале его учебы на медвежатника дедушка Аркадий Степанович, и теперь он вскрывал такие сейфы минут за двенадцать. Так случилось и сейчас. То ли хозяева ломбарда денег на новый шкаф пожалели, то ли приобрести новый руки не дошли… В общем, положились на авось. За что и поплатились восемьюстами тысячами новых рублей и почти двумя пудами золотых и серебряных украшений и предметов обихода, с камушками и без оных, приготовленных к вывозу в Гохран Наркомфина.

Когда уже собирались выходить из дверей ломбарда, стоящий на шухере Живчик заметил милицейский наряд.

– Мусора. Трое! – метнулся он к Кочету. – Сюда дыбают[71], кажись.

Похоже, выстрел все же был услышан. Или кто-то из бдительных граждан телефонировал в ближайший отдел милиции и сообщил о нем.

Кочет доложился Головану. Тот долго не раздумывал:

– Что ж, надо встретить гостей. Возьми всех пацанов, перекройте улицу, устройте мусорам заслон и дайте нам спокойно уйти. Потом уходите сами. Можете положить всех «легавых». Главное, чтоб они вас не срисовали…

Голован, Козырь и Валька успели погрузиться в повозку еще до выстрелов. Услышали они их, отъехав от здания ломбарда саженей на восемьдесят.

– Может, и мне нужно было остаться? А, Голован? – спросил Козырь. На что получил ответ:

– У Кочета пятеро обученных бойцов. Справятся небось с тремя-то болвашками…[72]

Доехали до дома без последствий. Стали ждать Кочета с пацанами. Те заявились перед самым рассветом. Все. Только у одного, по кличке «Солод», кровянила щека: малость задело пулей. Что до милицейских, то их положили всех…

Резонанс по Москве, на что и рассчитывал Голован, был большой: как-никак, ограбили наркомфиновскую контору и увели без малого два пуда драгоценностей у Гохрана! Да еще убили сторожа и застрелили трех милицейских. Слаба совдеповская власть, коли у нее под носом такое происходит…

Пацанам хевры было велено залечь на дно: никаких противоправных дел не творить и, стало быть, не подставляться, сидеть тихо и не высовываться. Разве только сгонять за хавкой, коли приспичит.

После налета на Московский городской ломбард Голован перестал встречаться с Машей. Пропал. Сгинул, словно его и не было никогда. С квартиры, где она бывала, он съехал. Маша, соскучившись и не получая от него никаких вестей, заявилась однажды к нему, но дверь ей открыла какая-то женщина в бумажных папильотках.

– Вам кого? – подозрительно глядя на девушку, спросила она.

– Мне Виктора Ивановича.

– Здесь такие не проживают, – ответила женщина в папильотках и захлопнула дверь.

Увы. Любовные истории так иногда и заканчиваются. Впрочем, не так уж и иногда…

Глава 9

Враг моего врага – мой друг

После той встречи с Голенищевым-Кутузовым в «Яре» (далеко не случайной), всколыхнувшей множество воспоминаний, бывший штаб-ротмистр лейб-гвардии драгунского полка Зиновий Миневич впал в глубокую задумчивость. Он, конечно, не поверил, что Иван Голенищев-Кутузов, сражавшийся против красной заразы в рядах Деникина и Врангеля, участвующий в контрреволюционном заговоре профессора Таганцева, просто «вольный человек», смирившийся с тем, что большевистская власть расстреляла его брата, старшую сестру, да и его самого… Наверняка захочет отомстить. Зная активную и непримиримую натуру бывшего корнета, Зиновий Лаврентьевич предположил, что Голенищев-Кутузов отнюдь не сидит сложа руки. Возможно даже, что он уже что-то предпринимает. Ведь ему зачем-то понадобился он, Миневич, старый фронтовой товарищ. Что ж, если надо, так он готов помочь Ивану. Только вот в чем?

Голенищев-Кутузов позвонил Миневичу через несколько дней после налета на Московский городской ломбард. Хотелось узнать из первых рук, какие действия предпринимает милиция в поимке злоумышленников и чего в первую очередь следует опасаться.

Они встретились, как и было обговорено, у дворцовой Благовещенской церкви в Петровском парке.

Храм с четырьмя престолами, верхний из коих был освящен во имя Благовещения Пресвятой Богородицы, расписанный и обновленный перед самым Октябрьским переворотом, только что выпустил из высоких дверей прихожан. Так что, встретившись, Миневич и Голенищев-Кутузов сразу смешались с толпой верующих, возвращающихся после моления по своим домам.

До поры разговаривали ни о чем, пока Миневич не спросил, чем все-таки Иван занимается в Москве.

– Разным, – неопределенно ответил Голенищев-Кутузов и, остановившись, добавил, посмотрев своему фронтовому командиру в глаза: – Моя нынешняя задача – по возможности бороться против новой власти.

– Ее теперь уже не сковырнуть, – невесело заметил Зиновий Лаврентьевич. – Только голову себе расшибешь.

– А ты предлагаешь принять все как есть? И простить смерть брата и сестры?

– Я ничего не предлагаю, просто констатирую… Но большевики пришли надолго и сидят крепко. И эта новая экономическая политика, которую они теперь проводят… Все это не от слабости, а от силы. Они уже не боятся немного повернуть вспять. Временно, естественно… Все равно все ключевые позиции сосредоточены в их руках. А когда они еще более окрепнут, то снова все отберут. Или даже выкупят, поскольку новоявленные купчики хорошие налоги платят, и деньги у большевиков теперь появились значительные…

– Я знаю это, – ответил Иван. – Меня вполне устраивает наносить вред новой власти. Любой вред… И чем ощутимее он будет, тем я буду больше удовлетворен в своей мести.

– Понимаю, – кивнул Миневич. – Но кроме желания вредить нужны еще возможности и сила.

– У меня есть собственная маленькая армия, – после небольшой паузы сказал Голенищев-Кутузов.

Они возобновили движение по аллейке. Миневич молча переваривал слова Ивана, а Голован соображал, как бы окольно подвести субинспектора к рассказу о своих милицейских делах.

– Ну, а ты чем занят? – спросил он наконец как бы в продолжение начатого разговора. – Все преступников ловишь?

– Ловлю, – ответил Зиновий Лаврентьевич.

– Много работы?

– Много – не то слово… По самую маковку.

– Расскажи, – попросил Голенищев-Кутузов.

«Сейчас, если он откажется, он станет человеком, которого нужно опасаться. А если станет рассказывать о своих делах, значит, на него можно рассчитывать», – подумал Голован.

«Вот, значит, что тебе интересно, – в свою очередь, подумал Миневич. – Собственная маленькая армия, о которой ты говорил, не банда ли это? А ты, корнет Голенищев-Кутузов, «вольный человек», не сделался ли жиганом? Такие коренные изменения в твоем характере. Впрочем, я готов тебе помогать, даже если ты и жиган…»

– Ну вот, к примеру, обратился к нам один из новоявленных «красных купцов» по фамилии Грызлов, – начал рассказывать Зиновий Лаврентьевич. – Как-то ближе к ночи раздался звонок в его дверь. Он спросил: «Кто»? Представились домовым комитетом. Какая-никакая, но власть, куда деваться? Ну, он и открыл… Ворвались трое. Уложили этого Грызлова на пол, обыскали всю квартиру и вынесли все деньги и драгоценности подчистую. А уходя, предупредили: ежели, мол, в милицию обратишься, то мы вернемся и тебя порешим.

– Но он все же обратился… – в задумчивости произнес Иван.

– Да, он не побоялся угроз, – ответил Миневич. – Благо наше Шестое отделение совсем недалеко от его жилища… У него собственный дом на Сущевском Валу. Надо полагать, налет такой был не один, но остальные купчики либо испугались, либо не захотели «светиться» перед милицией…

– Наверное, у них самих рыльце в пуху, – заметил Голенищев-Кутузов. – А я тут слышал, недавно городской ломбард на Большой Дмитровке ограбили? Сторожа, говорят, убили…

– Там не только сторожа, там еще и милицейский наряд из трех человек положили в перестрелке. Дмитровка, правда, не наш район, но сводку с приметами налетчиков разослали по всем милицейским отделениям и участкам, мобилизовав тем самым на поимку преступников всю городскую милицию. Вооруженное ограбление и профессиональное вскрытие несгораемого шкафа с ценностями, которые на следующий день должны были вывезти в Гохран… Плюс неприятные разговоры по всей Москве… Начальство, естественно, всполошилось. Рвет и мечет. А розыском налетчиков занимается бригада Бахматова из МУРа, кстати, самая лучшая и опытная, в ведении которой находятся убийства и вооруженные грабежи.

– И что это за приметы? – осторожно спросил Иван.

– Приметы – это слишком громко сказано, – усмехнулся Зиновий Лаврентьевич. – Первый сторож, которого связали и заставили лежать мордой в пол, слышал только голоса. Как у подростков. Ну, еще отпечатки пальцев на несгораемом шкафу. Они либо женские, либо детские. Я без малого десять лет в органах служу, но еще не слышал, чтобы в «шниферах» ходила женщина… А тем более подросток. – Миневич немного помолчал, затем добавил: – Вот, собственно, и все, что мне известно… Да, кстати, ты слышал что-либо о банде некоего Татарина?

– Что-то такое слышал, – неопределенно ответил Голенищев-Кутузов. – А кто он?

– Вор и убийца. Очень опасный. Много вреда новому режиму причиняет, к слову сказать. Четвертый год его ловят и поймать не могут. Но теперь вроде нашлась к нему одна тропочка…

Миневич замолчал, видимо ожидая от Ивана вопроса касательно «тропочки», но тот ничего не спросил. Уж коли ты принял какую-либо сторону, господин бывший драгунский штаб-ротмистр Миневич, так держись ее. Да и не в характере офицера, пусть и бывшего, служить и нашим, и вашим и принимать половинчатые решения…

Не дождавшись от Ивана вопроса, Миневич закрепил свой выбор следующими фразами:

– У нас в отделе один парень с недавнего времени младшим милиционером служит, Игорем Мамошиным зовут. А у Татарина наводчица имеется, Марусей кличут. Эти Игорь и Маруся знакомы еще по дореволюционному Петрограду. Дружили они… Он в дом ее был вхож. Так вот ГПУ планирует как бы случайно свести Мамошина с Марусей, чтобы через нее выведать, как на Татарина и его людей выйти. И встреча Игоря с Марусей как раз завтра вечером должна произойти.

Зиновий Лаврентьевич замолчал и выжидающе посмотрел на Ивана. Теперь-то он должен задать вопрос… И Голенищев-Кутузов задал его без промедления:

– Где?

– На углу Первой Тверской-Ямской и Васильевской…

– Как выглядит этот Игорь?

– Молодой, двадцати лет с небольшим. Волосы русые, глаза серо-голубые. Над левой бровью родимое пятно, – ответил Зиновий Лаврентьевич.

– Значит, выбор ты все же сделал, – напрямую и даже без намека на вопросительную интонацию сказал Иван.

– Сделал, корнет, – ответил Миневич. – Я же понимаю: комиссары меня, как «бывшего», все равно в покое не оставят. И держат они меня до тех пор, пока я им нужен. А как не стану нужен – выбросят, как пустую папиросную пачку. А я такую роль… играть… не намерен.

– Спасибо, Зиновий Лаврентьевич, – искренне поблагодарил Голенищев-Кутузов.

– Рад, если чем-то смог тебе помочь, – ответил Миневич. – Обращайся, если что.

– Непременно, – пообещал Голован.

Времени было в обрез, а дел надлежало решить два: наказать «красного купчика» Грызлова и отыскать Татарина.

Придя на хазу[73], Голован первым делом призвал к себе Солода:

– Вы такого нэпмана Грызлова стопорили?

– Это тот, что в своем доме на Сущевском Валу жихтарит?[74] – спросил Солод.

– Точно.

– Стопорили. Ладный куш взяли.

– Предупреждали, чтобы в мусорню не тыкался?

– А то, – собрался обидеться Солод.

Голован был настроен очень серьезно:

– Так вот, этот Грызлов мусорам про стопорку настукал[75]. Так что надо его… наказать по справедливости, как и было ему обещано. Сделай, Солод! Да жути побольше нагони, чтобы другим неповадно было «легавым» стучать.

– Сбаторю, – по-деловому ответил Солод. – Леху Хамсу с собой возьму. Ноне ближе к вечеру и двинем.

– Лады, – кивнул Голован. – Козырь! – позвал он.

– Да, – подошел тот к нему.

– Мне Татарина надо срочно отыскать.

– Зачем?

– Разговор есть.

– Это непросто будет, – озадачился Козырь, соображая, что ему надлежит предпринимать и через кого из знакомцев выходить на Татарина. А этих знакомых еще и найти надо… – Мусора его не первый год «пасут», найти не могут…

– Ну, мы же не мусора, – резонно ответил ему Голован.

Вечером Солод и Хамса отправились на Сущевский Вал убивать нэпмана Грызлова. Подождали, пока он, по заведенной привычке, отужинает в коммерческом ресторане, пошли за ним и, когда он вошел в небольшой дворик перед своим домом, догнали и тюкнули по затылку припасенным булыжником.

Когда Грызлов пришел в себя, он уже сидел в кресле, связанный по рукам и ногам с кляпом во рту.

– Ты яманный[76], Грызлов, – заявил ему Солод. – Тебе русским языком было говорено: не ходи к мусорам и не стукай. А ты пошел и настучал.

– Ымуыаы, – выпучил глаза Грызлов.

– Ну, теперь-то чего уж тыркаться, коли фуфло прогнал, – с ноткой сожаления произнес Солод, явно издеваясь. – Теперь, дядя, очередь с нами чирикать..

С этими словами он посмотрел на Хамсу, и тот быстрым и точным движением всадил Грызлову нож в район печени и резко провернул.

Две минуты Грызлов еще пожил. А потом умер.

Солод обмакнул палец в вытекающую из Грызлова кровь и вывел на стене над головой трупа:

Так будит с всеми кто станит стукать мусарам

На следующий день вечером Голован был на углу Первой Тверской-Ямской и Васильевской улиц. Огромный пятиглавый храм Василия Кесарийского близ трамвайной остановки прокалывал небо востроглавой многоярусной колокольней, а звон тысячепудового колокола на ней, собиравший прихожан на богослужения, был слышен всей Москве.

Иван встал недалеко от трамвайной остановки и огляделся. Его внимание привлек парень, что стоял и тоже оглядывал прохожих. Был он молод и русоволос. Над левой бровью заметно выделялось родимое пятно.

Где-то через четверть часа возле него остановился легкий извозчик, седок что-то коротко сказал русоволосому парню и уехал. Тот немного постоял и, завидев подъезжающий трамвай, вышел на трамвайную остановку. То же сделал и Голован, встав спиной к русоволосому.

Когда трамвай подошел и из него стали выходить пассажиры, последней из вагона вышла молодая женщина. На ней была фетровая шляпка колокольчиком, платье с заниженной талией, полупрозрачная блузка и модные ботики на застежке-молнии. Какое-то время она стояла и смотрела на русоволосого парня. А потом не очень уверенно подошла и тронула его за рукав:

– Игорь, это ты?

– Это я, – немного помедлив, ответил русоволосый.

– Ты в Москве?

– Да, а ты как тут?

– Долго рассказывать, – неопределенно ответила женщина.

– Ты торопишься?

– Да… нет, – ответила она и посмотрела по сторонам.

– Может, посидим где-нибудь? – предложил русоволосый. – Ты не знаешь, есть тут что-нибудь поблизости?

– Через полквартала в доме Прошиных есть небольшая кондитерская, – не очень уверенно произнесла женщина. – Мы можем посидеть там…

– А ты где-то недалеко живешь? – поинтересовался русоволосый.

– Да. На Васильевской улице…

Они пошли от остановки трамвая в сторону кондитерской. Голован двинулся за ними, но дальнейшего разговора уже не слышал. Мамошин и Маруся шли очень медленно, и он, увидев кондитерскую, обогнал их и первым вошел в заведение.

В кондитерской было почти пусто. Молодая дама в летней соломенной шляпке оглядывала малочисленных посетителей скучающим взором.

– Прошу прощения, рядом с вами свободно? – быстро спросил Голован.

– Свободно, – ответила дама и кокетливо улыбнулась.

– Разрешите вас чем-нибудь угостить? – галантно предложил он голосом светского льва.

– Я хочу горячий шоколад, – промолвила дама, и взгляд ее покрылся поволокой.

Когда Игорь и Маруся вошли в кондитерскую, Голован уже угощал даму в летней шляпке горячим шоколадом.

Мамошин заказал мороженое, и они стали о чем-то оживленно беседовать. Не иначе, как предались приятным воспоминаниям, поскольку настороженность молодой женщины прошла и она стала мило улыбаться собеседнику. О чем они разговаривали, Голован не разобрал, до него доносились лишь отдельные фразы. К тому же новая подруга трещала без умолку, что начинало сильно раздражать его.

Русоволосый парень и молодая женщина в шляпке колокольчиком посидели еще с полчаса. Когда они выходили из кондитерской, Игорь, словно почувствовав что-то, быстро оглянулся и встретился взглядом с Голованом, после чего идти за ними он не решился. Побыв еще минуты три в кондитерской, Голован поднялся и тоже пошел к выходу.

– Вы куда, мужчина? – удивленно воскликнула дама в летней соломенной шляпке.

– В крематорий, – буркнул Голован, не оборачиваясь.

– Какой невоспитанный! – обиделась дама.

На хазе его уже поджидал Козырь.

– Я его нашел! – выпалил он.

– Договорился о встрече? – спросил жиган.

– Да, через одного уркана, связанного с Татарином, – деловито ответил Козырь. – Он будет ждать тебя одного завтра в десять утра на хазе в Хамовниках вот по этому адресу. – И передал Головану клочок бумаги с карандашными закорючками.

– Добро, – кивнул Голован.

– Я с тобой пойду, – сказал Козырь.

– Татарин ждет меня одного. Значит, пойду один.

– И что с того? Вместе пойдем, – уперся Козырь. – Тебя же должен кто-то прикрывать. Татарин – человек непростой. Правила не для него писаны.

– Нет, – коротко закончил разговор Голован. – Я тоже не лыком шит.

Назавтра поутру он отправился в Хамовники, прихватив с собой револьвер. Район этот был дальний, неспокойный, облюбованный голытьбой и пришлым людом, которым податься было некуда и терять уже более нечего. Чужаков здесь не привечали, распознавали сразу – могли по зубам надавать, ограбить до исподнего, и смертоубийство здесь было не редкость.

Кабаки да харчевни были едва ли не на каженных сорока-пятидесяти саженях. Равно как и «веселые» дома с распутными девками да малины воров и фартовых.

Одной из таких малин и был дом в конце улицы Льва Толстого, в котором ожидал его Татарин. Добрался до него Голован без приключений, но как только ступил за калитку, тотчас был остановлен хмурым мужиком в картузе и с обрезом на изготовку:

– Кто таков?

– Жиганом кличут. Пришел с Татарином позюкать.

– Волыну отдай, – посмотрел мужик в картузе на оттопыренный карман пиджака.

– На, – протянул ему револьвер Голован.

– Перо? – спросил мужик.

– Не ношу.

Мужик похлопал его по карманам и, убедившись в сказанном, кивнул:

– Греби за мной.

Прошли в сени с разным хламом: ведрами, тазами, корзинами и каким-то тряпьем. Мужик в картузе раскрыл перед Голованом двери, и он вошел в большую комнату. Посреди нее стоял стол, за которым сидели и пили из блюдцев чай с баранками и вареньем Татарин и та самая молодая женщина, что вечером прошлого дня угощалась в кондитерской мороженым с русоволосым парнем по имени Игорь.

– Мир дому, – поздоровался Голован.

– А-а, это ты, законник, – не слишком вежливо произнес Татарин, а вот Маруся посмотрела на жигана с любопытством. – Говори, что тебе надо.

– Так это тебе больше надо, а не мне, – улыбнулся уголками губ Голован.

– Да ты что? – нарочито удивился Татарин. – Ну давай, зюкай, коли придыбал.

– Это разговор только для твоих ушей, – сдержанно заметил Иван.

– Ты, Жиган, правила свои здесь не ставь, – ощерился Татарин. – Не тихарись[77]. У меня от Маруси моей секретов нету…

– Как скажешь, Татарин, – согласился Голован. – Так вот: вчера вечером Маруся твоя с лехом[78] одним встречалась недалеко от Василия Кесарийского. Потом малость в кондитерской посидели, а потом…

– Ну, знаю я, что она с одним фраером вчера встречалась, старым ее знакомым, и что с того? – Татарин прищурился и угрожающе добавил: – А ты что, за сажелкой[79] моей стрёмил?

– Не, не за сажелкой, – ответил Голован, – за лехом.

– И пошто? – спросил Татарин и шумно отхлебнул из блюдца.

– А мусор он. Болвашкой в Шестой городской мусорне служит. Его гэпэушники нашли и в оборот взяли, девяткой[80] своей сделали. Да к сажелке твоей и подставили, чтобы он с ней опять загужевался и про тебя и хазу твою все от нее выведал.

– А ты баки мне не вколачиваешь?[81] – Глазки у Татарина сделались совсем узкими.

– Я за свои слова отвечаю. А ты?

– А вы откуда про Игоря знаете? – Голос Маруси был бархатным и обволакивающим. В глазах светился ум. По всему видно, что у молодой женщины за плечами как минимум гимназия. И как такие, как Татарин и Маруся, друг друга находят? Непостижимо…

– У меня былиш[82] там служит. Он и дал раскладку. И то, что вы с Игорем по Петрограду знакомцы и что он влюблен был в вас…

– Ты мне этого не рассказывала, – подозрительно посмотрел на Марусю Татарин.

– А зачем тебе знать про то, что давно быльем поросло? – спокойно выдержала его взгляд Маруся и добавила: – А Жиган, похоже, не заливает…

– Заливает или не заливает, про то позже поговорим, – вынес резюме Татарин. – А когда у тебя с этим Игорем встреча? – спросил он Марусю.

– Завтра, – ответила она.

– Ты его к себе на хазу приведи, а потом под каким-нибудь предлогом свали. Тут мы и подгребем через чернушку[83].

– Как скажешь, – равнодушно ответила Маруся.

Какое-то время Татарин молчал. Потом спросил:

– А ты, Жиган, зачем мне это сказал? Ну, повязали бы меня мусора, тебе-то что за дело?

– Враг моего врага – мой друг… Кроме того, вору не предупредить вора об опасности – не по закону, – ответил Голован.

– Сам правила придумал и сам их блюдешь? – усмехнулся Татарин, не пожелавший уточнять, почему он друг Жигану и кто тому враг.

– Правила – они для всех…

Татарин опять немного помолчал, затем снова заговорил:

– Ты, Жиган, в пузырь не лезь[84], но до завтра придется тебе с нами остаться. И на хазу к Марусе вместе пойдем. Так что, ежели ты нас на мусоров наведешь, мы тебя первого запишем… Лады?

– Лады, – спокойно ответил Голован. – Только мне бы пацанов своих предупредить, чтобы они к тебе на хазу не нагрянули меня выручать. Иначе пришьют они твоих людишек, как курей.

– Твои? Моих? Как курей? Не смеши, Жиган! – искренне рассмеялся Татарин. – Твои против моих, как щенки супротив волкодавов.

– А ты все же пошли кого к Козырю, пусть скажет ему, что я у тебя гостевать остаюсь. Или лучше я записку ему напишу, что все в порядке, – предложил Голован. – Ни тебе, ни мне лишний кипишь не нужен.

– Ладно, пиши, – великодушно согласился Татарин.

Голован достал памятную книжку и карандаш, что всегда носил с собой, и написал:

«Козырь, я у Татарина. Беспокоиться не стоит. Буду завтра вечером».

Затем вырвал листочек и протянул Татарину. Тот допил чай, поднялся, сходил во двор к соседнему дому, где находились его люди, и отдал записку. Из дома тотчас вышел парень небольшого росточка и шмыгнул за ворота…

Козырь уже держал совет с Кочетом, Солодом и Жердем, чтобы ночью идти в Хамовники выручать Голована из лап Татарина, когда прибыл посыльный от Татарина и принес записку.

– Это его почерк, – показал записку остальным пацанам Козырь.

– Так что, не пойдем Голована у Татарина отбивать? – спросил Кочет.

– Не пойдем. Видишь, он пишет: беспокоиться не стоит. Стало быть, у него все на мази[85].

– Лады. Подождем до завтрашнего вечера, – завершил разговор Кочет.

Спал Голован в соседней комнате. Один. Очень крепко. И в самом деле, как добрый гость. Но если бы он попробовал незаметно ускользнуть: тихонько выйти в двери или вылезти в окно, то у него из этой затеи ничего бы не получилось. Татарин приказал следить за Жиганом не смыкая глаз и расставил вокруг дома своих людей. Так что покинуть дом ему бы не дали. И это в лучшем случае… А в худшем – попросту пристрелили бы.

Утро следующего дня началось поздно, часов в десять. Татарин, похоже, любил поспать, поэтому завтракали в половине одиннадцатого. Татарин изредка посматривал на Голована и молчал. За весь день едва ли они перекинулись друг с другом парой фраз. А вот Маруся Слепян была разговорчивее. Видно, она просто скучала с Татарином…

Вечером пошли на дело: Татарин, его правая рука Степа и Голован. Голован попросил вернуть ему револьвер, но Татарин посмотрел на него и лишь отрицательно мотнул головой.

Маруся жила в восьмом доме на Васильевской улице, и все трое вошли в арку дома напротив, чтобы «не отсвечивать».

Где-то без четверти семь пополудни она показалась на улице с Игорем под ручку. Шли они не торопясь и были похожи на молодую, только что поженившуюся пару. Не исключено, что так оно и было бы, не случись в октябре семнадцатого года переворот, исковеркавший жизнь многих миллионов людей.

Молодые люди вошли в парадное. Через какое-то время Маруся вышла. Предлог был выбран вполне правдивый: дома у нее не оказалось ничего съестного, и она вышла в продуктовую лавку, чтобы прикупить что-нибудь к столу.

Как только она покинула квартиру, Татарин повел всех к черному ходу, заблаговременно распахнутому. Втроем поднялись по ступеням к квартире Маруси и вошли. Из комнаты дверь закрывала бархатная портьера, и Татарин осторожно глянул в щелочку: Игорь сидел, ничего не подозревая, и поджидал хозяйку. Через пару мгновений Татарин театрально распахнул портьеру, а Степа и Голован навалились на Игоря и схватили его за руки. Татарин похлопал его по карманам, достал из внутреннего кармана револьвер, после чего сел на стул напротив Мамошина и, поигрывая револьвером, спросил:

– Зачем тебе машинка, коли ты к женщине пришел? Застращать ее надумал?

Игорь молчал. Затем попытался вырваться, но Степа и Голован держали его крепко.

– Ты один пришел? – снова спросил Татарин.

Игорь был явно растерян и лишь мотнул головой.

– Так один пришел или еще кто есть?

– Один, – выдавил из себя русоволосый.

– А зачем пришел?

– В гости… Я давний знакомый Маруси, – ответил Игорь.

– Что, – посмотрев на бутылку бургундского, одиноко стоявшую на столе, недобро ухмыльнулся Татарин, – мортовал[86] небось, что опосля того как буснете[87] гамырку[88], девка моя поплывет и у нее язык развяжется? Так, мусор поганый?

Русоволосый отрицательно мотнул головой.

– Так, мусорок, так. Да вот не вышло ничего у тебя. И больше уж ничего не выйдет…

Татарин бросил взгляд на Степу. Тот едва заметно кивнул и накинул на шею Игоря шелковый шнур. Парень предпринял отчаянную попытку вырваться, но ничего не получилось: Голован держал его железной хваткой…

Через какое-то время вернулась Маруся, глянула безразлично на тело русоволосого парня, с которым некогда дружила, и сказала:

– У парадного маячит один шпинтиль[89], а во дворе никого.

– Яхши[90], – кивнул Татарин и встал из-за стола.

Тело Игоря завернули в простыню, дождались темноты, после чего вынесли его во двор и скинули в колодезную яму пятнадцати аршин глубиной.

– Держи, – вернул Татарин Головану его револьвер. – За мусорка не благодарю, ты ведь по своим правилам действовал, так?

– Так, – усмехнулся Голован.

– Ну, а коли так – ступай с миром.

– И тебе не хворать, – ответил Голован.

Глава 10

Рубикон перейден

Голован вернулся на хазу, нагруженный пакетами и двумя огромными корзинами с едой. Пацаны, довольные, что пахан вернулся цел и невредим, быстро очистили стол, на который стали вытаскивать из корзин еще теплый хлеб и пряники, пачки с чаем, копченые окорока и белужий балык, вареную телячью колбасу и целую связку жареных баварских колбасок, от которых пошел такой дух, что впору было сбежаться всем городским бездомным собакам, коих бродило по Москве во множестве, как всегда и случается на Руси в смутные времена.

Имелись в корзинке увесистый круг нормандского сыра «Камамбер», который, как известно, мягкий и жирный и натурально тает во рту, пара пучков зеленого лука, помидоры, пупырчатые огурчики, похоже, только что с грядки, кульки со сливами, черешней, вишней и волшебной ягодой виктория. Словом, обзавидовались бы и истекли слюнками даже давние и постоянные покупатели знаменитого Елисеевского магазина на углу Тверской, именуемого ныне «Гастроном № 1».

Пировали до полуночи. Насытившись, пацаны отваливали от стола и, свалившись на свои койки, мгновенно засыпали. Никогда еще в своей жизни они не наедались такой пищи до отвала, и за этот праздник вся братва хевры была благодарна Головану. А он чувствовал ответственность за пацанов – Козырь, Кочет, Жердь, Витюха, Солод, Шмель, Валька Волчок и прочие – это почти его семья. Особенно когда другой нет… и не предвидится.

Тем временем милиция не дремала и сумела обнаружить труп Игоря Мамошина в дворовой колодезной яме. Тучи над Татарином сгущались. МУР ставил на Татарина капкан за капканом, и угодить ему в один из них было лишь делом времени…

ГПУ искало Татарина по своим каналам: как-никак был убит их агент, о миссии которого знал лишь ограниченный круг лиц, и смерть Игоря Мамошина вызвала у гэпэушников несколько вопросов, разрешить которые стало для них делом чести. Собственно, главных вопросов было два: где произошло убийство и кто конкретно оповестил Татарина об Игоре.

В ГПУ об операции с Игорем Мамошиным знали только начальник Московского губернского отдела ГПУ Филипп Демьянович Медведь и руководитель оперативного отдела ОГПУ Артем Игнатьевич Крымский, который и затеял возобновление знакомства Мамошина с Марусей Слепян с целью получения сведений о месте нахождения Татарина. Оба товарища были чекистами-орденоносцами, насквозь преданными делу революции, и никак не мог Крымский подозревать начальника ОГПУ Медведя, а Филипп Демьянович – Крымского. Стало быть, «протекло» непосредственно в отделе милиции, где служил Мамошин.

Сначала поговорили с начальником отдела Константином Свирским. Потом со всеми остальными, включая младших милиционеров, едва поступивших на службу. Побеседовали и с субинспектором Миневичем, который показался Артему Игнатьевичу Крымскому весьма подозрительным субъектом, требующим особой разработки.

Подняли дело Миневича, по которому следовало, что Зиновий Лаврентьевич до поступления на службу в Шестой районный отдел милиции служил в царской полиции участковым приставом, а до этого нес службу в лейб-гвардии драгунском ее Императорского высочества великой княгини Марии Павловны полку в чине штаб-ротмистра. Кандидатура для пособника бандитов была весьма подходящая. Зиновий Лаврентьевич решительно отрицал все обвинения. Его арестовали и стали разрабатывать дальше. Скоро выяснилось, что субинспектор Миневич имел отношение к «Российскому союзу торговли и промышленности», покрывая его махинации и имея за это немалую выгоду. На третьем допросе Зиновий Лаврентьевич дал признательные показания, но касательно связей с преступным миром Москвы и бандой Татарина Миневич по-прежнему все отрицал, а после допроса с пристрастием и вовсе отказался давать какие-либо показания. Так что вопрос о том, кто донес Татарину об Игоре, оставался открытым…

Татарин же, несмотря на расставленные капканы, продолжал «стопорить» кассы управлений и контор.

Дней через десять после налета на кассу Главсахара по наводке Маруси люди Татарина «подломили» кассу правления пивоваренного завода Корнева-Горшкова, убив охранника двумя ударами финского ножа. Следом была совершена попытка ограбить управление Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги, где в конце каждого месяца, как поведала Маруся, охмурив одного чинушу из Наркомата путей сообщения, скапливается до трех с половиной миллионов рублей, которые свозятся в управление из железнодорожных касс. Однако кое-кто из железнодорожных служащих был вооружен револьверами, завязалась перестрелка, с улицы на выстрелы прибыли милиционеры, и попытка ограбления провалилась.

А бригада Бахматова из МУРа в это время вплотную занималась выяснением лежбища банды Татарина. Из разрозненных сведений и свидетельских показаний удалось выяснить, что хаза Татарина и его людей находится в Хамовниках, в самом конце улицы Льва Толстого, что звалась еще пару лет назад Долгим переулком. И однажды утром, когда только-только пропели первые петухи, оперативные уполномоченные старшего инспектора Московского управления уголовного розыска Леонида Лаврентьевича Бахматова вместе с операми других отделов МУРа и местными милиционерами обложили хазу Татарина в два плотных кольца. На предложение Бахматова сдаться оттуда раздались выстрелы. Татарина, легко раненного в руку и пытавшегося выскочить в окно, еще раз подстрелили, уже в ногу, после чего его повязали местные милиционеры, стоявшие в оцеплении.

На допросе Татарин не запирался. Предъявленные обвинения признал, рассказал в деталях об убийстве Игоря Мамошина на квартире наводчицы Слепян, а вот о ней самой не сказал ни слова.

– Ничего не знаю, куда она могла пойти – не ведаю, – так отвечал Татарин следователям, когда они спрашивали его о местонахождении Маруси. А вот о Жигане Татарин немного рассказал. И признался, что это именно он предупредил о том, что старый знакомый Маруси Игорь Мамошин – мусор.

– Это Жиган мне сказал, что лех есть «девятка мусорская», – заявил Татарин. – Но я Жигана не знаю, первый раз его ухлил[91]. Сейчас таких разномастных полно по Москве шастает.

– А от кого сам Жиган узнал о Мамошине? – спросили Татарина.

На что тот, нисколько не сомневаясь, ответил:

– А у него там корж[92] один имеется. Он ему и стуканул про «девятку» вашу.

Суд над Татарином был суровый и скорый: «высшая мера социальной защиты». Выслушав приговор, он покачал головой и кинул быстрый взгляд на место у прохода в шестом ряду, где сидела молодая женщина. На ней была фетровая шляпка колокольчиком, платье с заниженной талией, полупрозрачная блузка и модные ботики на застежке-молнии. Поймав взгляд «уркача», она чуть кивнула Татарину.

Когда его увели, женщина взяла извозчика и приказала везти ее в проулок Самаринский, что меж Пожарной и Мытной…

– Голован, к тебе какая-то мамзелька просится, – вошел в закут к пахану Жердь.

– Что еще за мамзелька?

– Во! – выписал руками форму гитары Жердь.

– Ну, пропустите, коли «во!», – усмехнулся Голован, глянув на Козыря и Кочета, с которыми он сидел за небольшим столом и чертил план здания «Замоскворецкой сырьевой биржи», где планировался очередной налет.

Черед полминуты в «залу» вошла Маруся. С интересом оглядела жилище, неожиданно чистенькое, да еще пахнущее хвоей.

– Туда, – показал один из пацанов в сторону пахановского «кабинетика».

Она подошла к закутку Голована, огороженного фанерными перегородками, стукнула костяшкой согнутого пальчика в дверь и спросила:

– Разрешите войти?

– Входите, – ответил Голован, машинально одергивая пиджак.

– Здравствуйте, – сказала Маруся, войдя и оглядывая «кабинет» Голована. – Кажется, я вам помешала?

– Ничуть, – произнес Голован, пододвигая женщине стул. – Присаживайтесь, сударыня.

– Благодарю, – присела на стул Маруся.

Козырь и Кочет переглянулись: вот они, благородные манеры красивой жизни. Учись, брат…

– А вы… здесь так все вместе и живете? – спросила она своим бархатным голосом.

– Так все вместе и живем. Чем обязан вашим посещением?

– Я пришла предложить свои услуги…

Кочет присвистнул и едва не подскочил на своем стуле. Голован осуждающе посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Вы не совсем правильно меня поняли, – ничуть не смутилась двусмысленностью прозвучавшего предложения Маруся. – Я пришла предложить вам свою помощь.

– Помощь в чем? – чуть насмешливо посмотрел на нее Голован: – Мы хипесом[93] не промышляем, и котов[94] среди нас нет…

– Так и я не кошка ветошная[95], – совсем не обиделась Маруся. – Начинала фармазонщицей. Потом была подсказчицей[96] у ширмача[97] Гриши Фартового, покуда его не повенчали[98]. Пристала к Татарину, была у него наводчицей, да сегодня его на мушку взяли[99]. На днях шлепнут…

По фене Маруся разговаривала знатно. Козырю и Кочету это понравилось. Да и подсказчица в их хевре отнюдь не помешала бы. Но они пока помалкивали, поскольку Голован их не спрашивал, а соваться поперек батьки было не в правилах хевры.

– Значит, Татарина скоро за кирпичный завод поведут[100], – задумчиво произнес Голован. – Печально.

– Печально, – согласилась Маруся. Однако скорби в ее голосе Иван не расслышал. – Вот я без дела и осталась… Возьмете к себе?

– У нас компания мужская… – начал было он, но Маруся его перебила:

– А у Гриши Фартового или у Татарина, думаешь, компания женская была?

То, что Маруся перебила пахана, явно не понравилось Козырю и Кочету. Она это сразу поняла, как поняла и то, что считаться с тем, что она женщина, тут никто не будет, хотя жиган был явно из бывших. Правила в хевре, похоже, были жесткие и касались поголовно всех…

– У нас компания мужская, – терпеливо повторил Голован. – Так что, если хочешь с нами работать, со всеми держи ровные отношения. Никого не привечай, ни с кем шашни не заводи. Ясно? – спросил он и внимательно посмотрел на Марусю.

– Ясно, – ответила она, не отводя взора.

– И еще вот. – Голован достал из ящика стола несколько исписанных листов бумаги и передал Марусе: – Познакомься с правилами, которые тебе придется соблюдать неукоснительно. Если с чем-либо не согласна, скажи сейчас, чтобы потом поздно не было…

Несколько минут Маруся читала «нэпмановские воровские законы», наконец оторвалась от чтения и посмотрела на Голована. Ей очень хотелось спросить, сам ли жиган писал эти правила, но она не решилась.

– Все прочитала? – спросил Голован.

– До последнего слова.

– Согласна?

– Согласна, – ответила Маруся и добавила со скрытой иронией: – Я что, расписаться где-то должна?

– Нет, достаточно слова. И оно сказано…

Так в хевре Голована стало тринадцать человек – чертова дюжина. Число, говорят, не очень хорошее. Это для тех, кто боится. А пацаны Голована ничего не боялись. Ну, или почти ничего. Ведь с ними был он, пахан, который все решит, как надо, и не даст их в обиду. Многие из них были еще мальчишками, лишившимися семьи, в первую очередь отцов, которые были им так нужны. И Голован заменял им их отцов. И понимал это.

А еще он понимал, что обратного пути для него нет. Потому что он уже за чертой. Ибо одно дело спасти товарища от смерти, выстрелив первым, и даже отдать приказ на убийство «красного купчика» Грызлова, совсем другое – быть заодно с таким человеком, как Татарин, и вместе с ним участвовать в убийстве молодого русоволосого парня, не по своей воле ставшего агентом ГПУ.

Рубикон перейден.

Что ж, он сам сделал выбор…

Примечания

1

Трясогузка – (здесь) прислуга, лакей (жарг.). (Здесь и далее прим. автора.)

2

Припотел – прислужник, находящийся в подчинении у фартового (жарг.).

3

Бабан – мужик; не блатной (жарг.).

4

Веснухи – золотые часы (жарг.).

5

Рыжье – золотые вещи (жарг.).

6

Взять на лапу «медведя» – взломать несгораемый шкаф (жарг.).

7

Сверкальцы – драгоценные камни, бриллианты (жарг.).

8

Жох – (здесь) плохой, скверный человек (жарг.).

9

Весовых – (здесь) авторитетных (жарг.).

10

«Чрезвычайка» – Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совете Народных Комиссаров РСФСР.

11

Крымская война – война 1853–1856 гг. между Россией, с одной стороны, и Турцией, Англией и Францией – с другой.

12

Бирочник – изготовитель поддельных документов (жарг.).

13

Дублет – поддельный документ (жарг.).

14

Ломать штамынку – провести ночь без ночлега.

15

Винтовой – солдат (жарг.).

16

Хавка – еда, хлеб (жарг.).

17

Хромчить – кушать (жарг.).

18

Шоттенфеллер – магазинный вор (жарг.).

19

Завалить – убить (жарг.).

20

Хевра – шайка, воровская компания, банда (жарг.).

21

Позюкать – (здесь) поговорить (жарг.).

22

Приканать – (здесь) прийти (жарг.).

23

Мигнуть – (здесь) сказать (жарг.).

24

Халамидник – мелкий базарный воришка (жарг.).

25

Держать тучу – красть на базаре (жарг.).

26

Пыхвара – базар, толкучка, рынок (жарг.).

27

Базлать – (здесь) говорить (жарг.).

28

Шопать – воровать (жарг.).

29

Намастрячиться – (здесь) научиться (жарг.).

30

Заслать штуку под душец – (здесь) пырнуть ножом в грудь.

31

Самосадка – самогон (жарг.).

32

Жох яманный – (здесь) плохой, скверный человек (жарг.).

33

Загохтить – (здесь) спрятать (жарг.).

34

Законный – настоящий, качественный (жарг.).

35

Аршин – купец, торговец (жарг.).

36

Взять на зихер – обмануть (жарг.).

37

Лащенок – мальчишка, мальчик (жарг.).

38

Мастак – ловкий шулер (жарг.).

39

Козлятник – мастер, обучающий юных воров воровскому ремеслу (жарг.).

40

Сбаторить – сделать (жарг.).

41

Достукаться – дожить (жарг.).

42

Затабуниться, стабуниться – (здесь) собраться (жарг.).

43

Дурницу удить – воровать что попало (жарг.).

44

Подтыривать – помогать воровать (жарг.).

45

Бегать по цепу – воровать развешанное на веревках белье (жарг.).

46

Сережка – висячий замок (жарг.).

47

Спустить – вскрыть (жарг.).

48

Гусиные лапки – отмычки для замков (жарг.).

49

Ранцель – (здесь) чемодан (жарг.).

50

Бан – вокзал (жарг.).

51

Мандолина – отмычка (жарг.).

52

Вися – висячий замок (жарг.).

53

Отначить – открыть (жарг.).

54

Темная личинка – внутренний замок, чаще всего цилиндровый (жарг.).

55

Фильда – зубчатая отмычка, чаще трезубая (жарг.).

56

Нутряк – внутренний замок (жарг.).

57

Влазное – взнос нового члена преступного сообщества при вступлении в него (жарг.).

58

Барно – хорошо (жарг.).

59

Шухер – тревога, опасность (жарг.).

60

Клево – здорово, хорошо, удачно, красиво (жарг.).

61

Догнал – понял (жарг.).

62

Балда – (здесь) сторож (жарг.).

63

Матрена – завод, фабрика (жарг.).

64

Ухли – смотри (жарг.).

65

Шмель – пуля (жарг.).

66

Шпалер – револьвер (жарг.).

67

Штопать – брать, забирать (жарг.).

68

Тырбанить – делиться (жарг.).

69

Нямлить – понимать (жарг.).

70

Схлестнуться – сговориться, договориться, принять решение (жарг.).

71

Дыбать – (здесь) идти (жарг.).

72

Болвашка – милиционер (жарг.).

73

Хаза – малина, притон, воровское лежбище (жарг.).

74

Жихтарить – жить (жарг.).

75

Стукать, стучать – доносить, давать показания, рассказывать (жарг.).

76

Яманный – нехороший, негодный, скверный (жарг.).

77

Тихариться – (здесь) скрытничать (жарг.).

78

Лех – парень (жарг.).

79

Сажелка – женщина (жарг.).

80

Девятка – секретный агент (жарг.).

81

Вколачивать баки – врать (жарг.).

82

Былиш – знакомый, приятель (жарг.).

83

Чернушка – черный ход (жарг.).

84

Лезть в пузырь – сердиться (жарг.).

85

Все на мази – хорошо, в порядке (жарг.).

86

Мортовать – думать (жарг.).

87

Буснуть – выпить (жарг.).

88

Гамырка – (здесь) вино (жарг.).

89

Шпинтиль – милиционер (жарг.).

90

Яхши – хорошо (жарг.).

91

Ухлил – видел (жарг.).

92

Корж – товарищ, приятель, знакомец (жарг.).

93

Хипес – род воровского ремесла с участием красивой женщины (жарг.).

94

Кот – помощник хипесницы, делящий с ней добычу и часто постель (жарг.).

95

Кошка ветошная – доверчивая, простоватая сообщница кота и хипесницы (жарг.).

96

Подсказчица – наводчица на кражу (жарг.).

97

Ширмач – так в Москве называли карманников (жарг.).

98

Повенчать – осудить (жарг.).

99

Взять на мушку – приговорить к расстрелу (жарг.).

100

Повести за кирпичный завод – расстрелять (жарг.).

Content

Евгений Сухов
Жиган

Глава 1 Новый дом Вали Волкова

Глава 2 Медвежатами не рождаются

Глава 3 Везение – оно тоже от бога

Глава 4 Хуторок в лесу

Глава 5 Недостреленный

Глава 6 Козырь, Кочет и другие

Глава 7 Смерть и рождение «шнифера»

Глава 8 Пахан

Глава 9 Враг моего врага – мой друг

Глава 10 Рубикон перейден

Примечания