Майк Маллейн

Верхом на ракете. Возмутительные истории астронавта шаттла

Переводчик Игорь Лисов

Редактор Роза Пискотина

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректоры С. Чупахина, М. Миловидова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайнер обложки Ю. Буга

Редакция благодарит за помощь в подготовке книги Леона Розенблюма

© Mike Mullane, 2006

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2017

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Моей матери и отцу, которые обратили мой взор к космосу.

Тысячам мужчин и женщин программы Space Shuttle, которые отправили меня в космос.

Донне, которая была рядом со мной на каждом шагу этого пути

Предисловие переводчика

Воспоминания американского астронавта Майкла Маллейна стоят особняком среди книг этого жанра. Людей, летавших в космос, насчитывается немногим более 500; мемуары оставили, пожалуй, не менее сотни из них. Есть книги откровенно лакировочные и достаточно правдивые, захватывающие и проходные. Разные судьбы – разные послания потомкам. Юрий Гагарин – первый человек в космосе, символ своей страны и эпохи. Константин Феоктистов, который проектировал космические корабли и испытывал их. Георгий Гречко, технарь и умница с широчайшим кругом интересов. Джеймс Ловелл и Майкл Коллинз – участники сложнейших экспедиций на Луну. Дик Слейтон, отбиравший экипажи для кораблей «Джемини» и «Аполлон» и назначивший себя в последний из них. Крис Хэдфилд – человек уже нашего времени, «простой канадский парень, который решил стать астронавтом и стал им».

Майкл Маллейн из тех, для кого лунные экспедиции на «Аполлонах» и первая американская орбитальная станция «Скайлэб» были уже фактом истории: 35 новичков набора 1978 года готовили к полетам на многоразовой системе Space Shuttle. Эти люди, с которыми автор осваивал ремесло астронавта, стали для него самыми близкими, и автобиографию Маллейна отчасти можно считать и историей «тридцати пяти».

Опередившая свое время и не использованная и на четверть своих возможностей, система Space Shuttle была в то же время самым опасным среди всех пилотируемых средств в истории космонавтики. За 30 лет было совершено 135 полетов. Два красивых и умных орбитальных корабля из пяти построенных погибли, унеся с собой жизни 13 американцев и одного израильтянина.

Космонавтика для автора – это не праздник каждый день, а повседневная тяжелая работа в сложной иерархической структуре, это счастливый билет назначения в летный экипаж и страх не вернуться из полета на шаттле живым. Страх совершенно реальный, не продиктованный запросами издателей для лучшей продаваемости книги, но основанный на знании того факта, что на шаттле нет системы аварийного спасения и что на самых опасных этапах полета от знаний и усилий астронавтов практически ничего не зависит.

Маллейн подробно описывает период подготовки и первое десятилетие эксплуатации системы, которое в отечественных средствах массовой информации освещалось почти исключительно в интересах пропаганды, так что реальные цели полетов шаттлов, достижения и ошибки на этом пути оставались практически неизвестными советскому читателю и зрителю. Этим обусловлено значительное количество примечаний, многие из которых поясняют детали истории программы, хорошо известные американской аудитории.

Еще меньше мы знали о человеческой стороне программы: как стать астронавтом, как выбирают и готовят экипажи, чем живут и дышат американские «покорители космоса», когда и почему люди уходят из отряда, чем они занимаются после завершения космической карьеры. Короткое «окно» времени взаимных симпатий и связей в годы проекта «Аполлон» – «Союз» закрылось, американских астронавтов вновь стали рассматривать как представителей геополитического противника.

Да, «Верхом на ракете» – это еще и портрет эпохи. Отец Майкла был офицером ВВС США, и сам Маллейн, выполняя разведывательные полеты над Вьетнамом и в Европе, вдоль границ Западного и Восточного блока, был готов в любую минуту вступить в бой с «проклятыми коммунистами». Воспитанная с детства ненависть к СССР, характерная и для автора, и для многих его коллег по отряду астронавтов, зачастую выплескивается на страницы книги, а цинизм американских офицеров временами вызывает оторопь. Странно осознавать, что в 1995 году, всего через несколько лет после описываемых событий, командир и кумир Маллейна Хут Гибсон «наступит на горло собственной песне» и приведет первый шаттл на российскую орбитальную станцию «Мир».

Маллейн повествует о космической технике, о подготовке к полету, о трех путешествиях на орбиту в стиле «окопной правды», используя не академический лексикон, а соленый язык казармы. Политкорректностью тут и не пахнет – достается и религии, и женщинам. Некоторые выражения мы вынуждены были смягчить, чтобы остаться в рамках закона.

В книге встречается большое количество сокращений англоязычных технических терминов и наименований космических организаций, которые в американской космической программе общеупотребительны. Большинство из них сведены автором в отдельный глоссарий в конце книги и с некоторыми уточнениями могут использоваться, в частности, для поиска более подробного описания соответствующих объектов в англоязычной литературе. Часть аббревиатур при переводе заменена полным или сокращенным названием или употребительным русским сокращением с тем же значением, часть – неологизмами типа аскан, эмэс и капком, однако отказаться полностью от англоязычных сокращений оказалось невозможно. Для удобства читателей их расшифровка дается при первом использовании автором и напоминается в ряде случаев при повторном. Примечания переводчика, необходимые для понимания текста, даны в постраничных сносках, более подробные комментарии для энтузиастов и знатоков космоса можно найти в конце книги.

Мой друг и коллега Леон Розенблюм ранее перевел по личной инициативе некоторые фрагменты этой книги и любезно разрешил использовать их в предлагаемом читателю тексте. (Упомянутые фрагменты, будучи опубликованными на личной странице Леона в социальной сети, привлекли к книге Маллейна внимание широкого круга энтузиастов космонавтики, а в конечном итоге – и издателя.) Он также просмотрел готовый перевод и сделал ряд ценных замечаний.

Игорь Лисов

Благодарность

Моя первая и самая большая благодарность – моей жене Донне за ее терпение, любовь и поддержку во время написания этой книги. Мои дети Патрик, Эми и Лаура также помогали мне с энтузиазмом. Спасибо!

Я глубоко признателен моему агенту Фейт Хэмлин из Sanford J. Greenburger Associates, которая убедила написать историю моей жизни. Спасибо, Фейт, за поддержку и энтузиазм в продвижении рукописи «Верхом на ракете».

Редактор Брэнт Рамбл в издательстве Scribner вложил свои исключительные таланты в мою историю, и я перед ним в долгу. Он не только помогал мне оттачивать литературное мастерство, но и больше всех болел за меня в течение всего издательского процесса. Сердечно благодарю остальных членов замечательной команды Scribner, которые вложили свой труд в доведение моей истории до печати.

Сменный руководитель полета из Космического центра Джонсона Джей Грин был первым, кто прочел рукопись, и я благодарен ему за советы. Спасибо также астронавту Роберту Гибсону по прозвищу Хут, астронавтам Рей Седдон, Майклу Коутсу, Пьеру Туоту и Дейлу Гарднеру, которые нашли в своем жестком графике время на вычитку текста. Принося им благодарность, я не имею в виду, что эти взыскательные читатели были согласны со всем написанным. Один из них считал, что я слишком жестко отозвался о «политических» астронавтах. Второй счел недостаточной мою критику в адрес некоторых руководящих деятелей NASA[1]. Я признателен за все высказанные мнения, но не изменял себе в угоду им. «Верхом на ракете» – это моя история, написанная так, как помню ее я.

Многие разговоры, которые я привожу в книге, имели место десятилетия назад. Поэтому закавыченные цитаты не следует воспринимать дословно: так эти беседы запомнились мне.

Глава 1

Кишки и мозги

Я лежал голым на боку на столе в ванной комнате Клиники летной медицины NASA и засовывал наконечник клизмы себе в задний проход. «Вот так и начинается процесс отбора астронавтов», – думал я. Было 25 октября 1977 года. Я был одним примерно из 20 мужчин и женщин, проходящих трехдневную программу медицинских обследований и личных интервью в процессе отбора кандидатов в астронавты. Почти за год до этого NASA объявило, что начинает принимать заявления от желающих попасть в первую группу астронавтов для полетов на шаттлах. Откликнулось 8000 человек{1}. Агентство свело всю эту кипу резюме примерно к двум сотням, и я каким-то удивительным образом попал в их число. В последующие недели все мы, каждый из 200, должны были оказаться на этой каталке и предоставить свой «нижний этаж» для испытаний – мы готовились к исследованию кишечника.

Мы слышали, что NASA намерено выбрать из нашей группы примерно 30 человек, которые будут летать на шаттлах{2}. Шансов, что я окажусь среди этих избранных, было немного. Не потому, что я не подходил, – по всем необходимым пунктам требований стояли галочки. Будучи выпускником Вест-Пойнта, который заключил контракт с ВВС США, я не мог быть пилотом – из-за недостаточно хорошего зрения. Но я налетал около 1500 часов на заднем кресле самолета RF-4C, представлявшего собой разведывательный вариант F-4 Phantom. Как Гусь из фильма «Лучший стрелок», я был парнем из заднего ряда. За 10 лет я участвовал в 134 боевых вылетах во Вьетнаме, получил магистерскую степень авиационного инженера и прошел курс летного инженера-испытателя в Школе летчиков-испытателей ВВС США. Я определенно соответствовал требованиям, но столь же подходящими выглядели и несколько сотен других претендентов. Вокруг было слишком много выдающихся военных летчиков, чтобы мне удалось обмануть себя. Пусть я и «парень что надо»[2], но рядом легионы других, у которых нужных качеств в избытке, – пилоты, по сравнению с которыми Алан Шепард и Джон Гленн[3] выглядели слабаками.

Да, шансов было немного, но я намеревался сделать максимум возможного. В данный момент этот максимум означал точное попадание туда, куда никогда не заглядывает солнце: я готовился к первой в своей жизни ректоскопии.

Как раз перед тем, как зайти в ванную комнату, я услышал, как один из гражданских претендентов жаловался, что провалил обследование. При слове «провалил» мои уши встали торчком. Оказалось, что он поленился тщательно провести очищение кишечника и получил назначение на повторную процедуру на завтра.

«Не подготовился к ректоскопии». Я представил себе эти слова, написанные большими красными буквами на его медицинской карте. Кто их прочтет? Будет ли это учитываться в процессе отбора? Когда комиссия должна выбрать из семи человек одного и каждый из нас – супермен или чудо-женщина, нельзя допустить, чтобы о тебе сказали «не справился» или «не выдержал», даже если речь идет о таком безобидном деле, как очищение кишечника. Моя паранойя в этом вопросе подпитывалась смертельным страхом, который всякий военный летчик испытывает перед летным врачом. Когда стетоскоп приближается к твоей груди, когда скачет стрелка на манометре, ты чувствуешь, что вся твоя карьера под угрозой. Малейший сбой – и «крылышки» летчика придется положить на стол. Военные пилоты предвкушали медицинское обследование примерно с такими же чувствами, с какими ожидали бы возгорания двигателя в полете. Мы не желали видеть пометку «не прошел» на любом документе, исходящем из кабинета летного врача. Я знал пилотов, которые предпочитали в случае заболевания посетить втайне гражданского врача за пределами авиабазы, но ни в коем случае не привлекать внимания летного врача. Конечно, это было строго запрещено, но главное было не попадаться. Той же логики я придерживался, когда летел в Хьюстон[4], чтобы принять участие в обследовании. Врачи NASA в своей потрясающей наивности попросили нас привезти медицинские карты со своих авиабаз лично – это было все равно что доверить политику урну с избирательными бюллетенями. Пока самолет оставлял позади милю за милей, я выдирал из медицинской карты страницы, способные, как мне казалось, вызвать вопросы, на которые я не хотел бы отвечать. В частности, я избавился от упоминаний о серьезной травме шеи, полученной годом раньше при катапультировании из кабины истребителя-бомбардировщика F-111. Во время этого инцидента мою голову в тяжелом шлеме дернуло так, словно она находилась на кончике кнута, которым щелкнул ковбой. Я получил сильное растяжение шеи. После того как я неделю носил шейный корсет, врачи на авиабазе Эглин согласились вернуть мне допуск к полетам, но я не был уверен, что медики NASA спокойно отнесутся к травме шеи. Она определенно не будет доводом в мою пользу: такое повреждение с непредсказуемыми последствиями вполне может заставить их поставить штамп «не годен» на моем заявлении. Надо думать, у остальных 199 претендентов в истории болезни не было такой неприятности, как травма шеи, и я не желал рисковать. Поэтому я избавился от крамольных страниц, обещая себе вернуть их на место на обратном пути. У меня был единственный призрачный шанс стать астронавтом, и меня не могла остановить такая ерунда, как противозаконное деяние. Я подделал официальные документы и, как и бесчисленное количество летчиков до меня, надеялся не попасться.

Да, я намеревался сделать все, чтобы пройти отбор в астронавты. Я вставил наконечник клизмы и сжал грушу. Я желал, чтобы проктолог NASA, который заглянет мне в задний проход, увидел столь ослепительное сияние, что ему придется попросить медсестру принести солнечные очки.

«Сдерживайтесь пять минут» – гласила инструкция. Ну вот уж фиг, думал я. Этот раззява-штатский, который не смог очистить кишечник, наверно, исторг его содержимое при первом же позыве. Нет уж, я вынесу 15 минут! Я буду держать все в себе до тех пор, пока оно не полезет через пищевод! Я сжал сфинктер, стиснул зубы и терпел сокращение за сокращением, пока не почувствовал, что вот-вот отключусь. Наконец я опорожнил толстую кишку и повторил процесс.

«Не повторяйте более двух раз» – гласила инструкция. Ага, как же. На кону стояло звание астронавта, и даже если бы меня предупреждали: «Не повторяйте этого более двух раз, иначе может наступить смерть», я бы не обратил на это никакого внимания. Я влил в себя третью клизму, а затем и четвертую. Последняя порция жидкости была чиста, как джин.

Я выходил из кабинета проктолога с видом первоклассника, получившего пятерку с плюсом за домашнюю работу. Он несколько раз повторил, что еще ни разу не видел столь идеально подготовленной прямой кишки. А то, что две недели после этого мне не удавалось покакать, – такую цену я был готов заплатить. (И кстати, тот гражданский, что не смог подготовить кишечник, отбор не прошел{3}.)

Следующим пунктом была беседа с психиатром NASA, и она меня беспокоила. Ни разу в своей жизни мне не приходилось встречаться с мозгоправами. Есть ли у них критерий «годенне годен»? Я считал себя психически уравновешенным человеком. (Странная самооценка, если вспомнить, что я только что установил мировой рекорд по продолжительности клизмы в параноидальном стремлении обеспечить себе работу.) Но как психиатр оценивает психическое состояние? Будет ли он наблюдать за «языком тела»? Может ли означать что-то моргнувший глаз, пульсирующая вена на шее или капелька пота? Что-то плохое? От отчаяния я стал вспоминать, что было написано об обследовании психики первых астронавтов в книге «Оседлавшие огонь»[5]. Все, что мне удалось вспомнить, – это как им дали пустой лист бумаги и попросили «интерпретировать» увиденное и один из астронавтов сказал, что видит на рисунке полярных медведей, занимающихся сексом на белом снегу. Был ли такой юмор уместен? Понятия не имею. Я летел на автопилоте.

Я с удивлением обнаружил (и испугался от этого еще сильнее), что мне предстоит психиатрическое обследование у двух разных врачей, каждое продолжительностью примерно по часу. Я пошел на прием к первому. Доктор встал из-за стола и представился, слабо пожав мою руку своей влажной ладонью. Не успев провести в кабинете и 50 секунд, я уже был в панике. Было ли это пожатие неким тестом? Если я отвечу столь же слабо, не будет ли это означать, что у меня какие-то скрытые сексуальные проблемы? Я решил ответить крепким пожатием – не пытаться сломать доктору кисть, но ответить твердо. Я наблюдал за его лицом, но оно оставалось непроницаемым – я не мог ничего понять. С тем же успехом я мог бы пожать руку Магистру Йоде. У него был тихий голос, настолько тихий, что я заподозрил в этом скрытую проверку слуха. Он кивнул на стул. Слава богу, это была не кушетка; она бы меня окончательно доконала.

У него были наготове планшет и карандаш. Я сглотнул и стал ждать какого-нибудь фрейдистского вопроса вроде «сколько раз в неделю вы мастурбируете?» Но вместо этого он сказал: «Пожалуйста, вычитайте по семь, начиная со 100, так быстро, как только можете». Я услышал, как щелкнула кнопка секундомера и затикали секунды. Одна… вторая… третья… Мои шансы стать астронавтом утекали вместе с этими секундами! Только мой опыт салаги-новобранца в Вест-Пойнте, когда я научился немедленно подчиняться и выполнять приказ, позволил мне среагировать молниеносно. Если ему нужно, чтобы я вычитал семерки, начиная со 100, то я должен это делать. По крайней мере это лучше, чем отвечать на вопрос о мастурбации. Я начал считать: 100, 93, 86, 79, 72… Тут я ошибся на единицу или две, попытался вернуться и начать с последнего правильного числа, споткнулся опять и завис в шестом десятке, невнятно бормоча цифры. Наконец я остановился и произнес: «Кажется, я сбился». Эти слова были отмечены щелчком секундомера, который в тишине прозвучал подобно выстрелу. Может, оно было бы и лучше, подумал я. Я мертвец – по крайней мере мои шансы стать астронавтом получили смертельный удар. Я провалил испытание, которое явно было тестом на быстроту реакции и сообразительность.

«Псих» ничего не сказал. Повисло долгое молчание, и все, что я слышал, – как карандаш скрипит по бумаге. У меня был самый чистый кишечник в мире, но запор случился в моем мозгу. Именно из-за этого я провалил испытание. Я был уверен: именно это слово – «провалил» – будет выведено рукой психиатра. Понятно, что остальные 199 претендентов пройдут проверку с легкостью. Наверно, они смогут добраться до последних чисел – 23… 16… 9… 2… – за несколько мгновений, после чего спросят психиатра, не надо ли повторить задание, да еще извлекая попутно квадратные корни. Я был уверен, что человек напротив думал: «Кто пустил сюда этого парня?»

Терять было нечего, и в безнадежной попытке прервать сводящее с ума молчание я пошутил: «Зато я силен в обратном счете по единице».

Он даже не улыбнулся. «В этом нет необходимости». Ледяной тон подтвердил мои ощущения: я провалился.

После теста с семерками док поднял свой карандаш и спросил: «Допустим, вы умерли, но можете воскреснуть в любом виде. Что вы выберете?»

Моя паника усилилась. К чему этот вопрос? На какое минное поле моей души он меня гонит? Я начал жалеть, что он не спрашивает про мастурбацию.

На этот раз секундомер не тикал, и я решил немного подумать. Что выбрать? Значит ли это, что я могу возродиться другим человеком? Алан Шепард? Вот, казалось бы, неплохой ответ. Но тут мне пришло в голову, что Шепард, как и все летчики-испытатели, ненавидит мозгоправов. Может, это он нахально предположил, что на белом листе прелюбодействуют белые медведи? Я не мог этого вспомнить и решил не рисковать. Лучше я не буду озвучивать желание возродиться в виде героя-астронавта, которого психотерапевты могут не любить за пренебрежение к их профессии.

Я попросил пояснений. «Когда вы предлагаете выбрать что-то, вы имеете в виду другого человека, объект или животное?»

Он лишь пожал плечами, и язык тела ответил мне: «Я не собираюсь подсказывать». Он явно хотел, чтобы я наступил на одну из психических мин сам.

Я прокрутил в голове идею ответа, что хочу вернуться как Уилбур Райт, или Роберт Годдард, или Чак Йегер, или еще какой-нибудь пионер авиации и ракетной техники. Возможно, это станет сигналом, что быть астронавтом – моя судьба. И вновь мой внутренний голос шепнул, что это неразумно. А вдруг желание такой реинкарнации проявит меня как мегаломаньяка, ищущего славы?

И тут меня осенило: «Я бы хотел родиться вновь… орлом». Это был великолепный ответ. Он явным образом передавал мое желание летать, но не позволял доктору залезть глубже в мои синапсы. (Позднее я услышал от одного из претендентов, что тот боролся с искушением ответить на вопрос, что хотел бы возродиться в виде велосипедного седла Шерил Тигс[6]. Было бы интересно, как «псих» среагировал бы на это.)

Мой ответ про орла был принят новым скрипом карандаша.

Следующий вопрос был явной попыткой заставить меня дать себе оценку.

– Скажите мне, Майк, если вы умрете прямо сейчас, что напишут ваши близкие на могильной плите?

«Ничего себе! Предполагается, что это так просто?» – подумал я и, основательно поразмышляв, ответил:

Думаю, там будет написано: «Любимому мужу и прекрасному отцу».

Я был уверен, что заработал на этом несколько очков. Разве можно представить себе более удачный ответ, чтобы показать, что семья для меня – прежде всего, что у меня правильные приоритеты? На самом деле я бы продал жену и детей в рабство, если бы это позволило подняться в космос, но решил, что сей факт лучше не афишировать.

– В чем, по-вашему, ваша уникальность?

Я хотел, конечно, ответить: «Я могу держать клизму 15 минут», но вместо этого сказал: «За что бы я ни брался, делаю все, что в моих силах». По крайней мере, это была правда.

Разговор с «психом № 1» продолжался. Он спросил, правша я или левша (я правша) и какой церкви принадлежу (католик). Он также поинтересовался, каким по счету ребенком я был в семье (вторым из шести детей). Услышав ответы, он долго что-то писал. Позже я узнал, что несоразмерное число астронавтов (и других выдающихся людей) – первые дети в семье и леворукие протестанты. Возможно, из-за того, что я не входил ни в одну из этих групп, мне и не давался обратный счет семерками.

В конце концов он передал меня «психу № 2». Опустив плечи, я вошел в новый кабинет, убежденный, что моя судьба астронавта зависит от того, что запишет в отчет Йода: «Претендент Маллейн не способен к обратному счету семерками».

«Псих № 2» в системе «хороший полицейский – плохой полицейский» оказался «хорошим». Доктор Терри Макгуайр приветствовал меня энергичным рукопожатием и широкой улыбкой. Такую улыбку мне приходилось видеть у торговцев подержанными автомобилями. Я поискал на руке Макгуайра кольцо с брильянтом, но не обнаружил.

Д-р Макгуайр был открыт и разговорчив, и в его руках не было карандаша и планшета: «Входите. В ногах правды нет. Садитесь». Опять стул, слава богу. Все в его голосе и манерах говорило: «Я приношу извинения за придурка, с которым вам пришлось иметь дело. У него замашки хиропрактика, но я другой, я здесь для того, чтобы помочь вам». И точно так же, как в офисе продаж автомобилей, я был уверен в том, что все это спектакль. Разница была в том, что он нацеливался не на мой кошелек, он хотел заполучить мою душу. Он хотел узнать, от чего я буду дергаться, и, подобно капитану Кирку[7] при виде боевого крейсера клингонов, я дал себе команду «Поднять щиты!». Может быть, мои шансы стать астронавтом близки к нулю, но я буду делать все, что в моих силах, пока не получу письмо с отказом.

После короткого обмена репликами о погоде и о том, как проходит обследование (отлично, солгал я), хороший доктор наконец начал атаку на те самые мои «щиты». Он задал всего один вопрос:

– Майк, почему вы хотите стать астронавтом?

Я понимал, что рано или поздно они зададут мне этот вопрос, и был готов к нему:

– Я люблю летать, а полеты в космос могут стать самым потрясающим опытом такого рода. – Потом я решил добавить еще какую-нибудь фигню насчет того, что мною движет любовь к стране: – Я также полагаю, что смогу наилучшим образом послужить ВВС США и самим Соединенным Штатам Америки в качестве астронавта.

«Похоже, точное попадание», – подумал я. Большего я мог бы добиться, разве что притащив с собой Дион Уорвик[8], чтобы та спела национальный гимн.

Но я ошибался. Мяч не попал в корзину. Мне не удалось поразить д-ра Макгуайра своим заранее отрепетированным броском. Он посмотрел на меня с довольной ухмылкой и ответил: «Майк, по большому счету все мы мотивированы событиями, которые произошли с нами в юности. Расскажите мне о вашем детстве, о семье».

О господи, как же я ненавидел такие вопросы.

Глава 2

Приключения

Я родился через неделю после окончания Второй мировой войны, 10 сентября 1945 года, в городе Уичито-Фолс в Техасе. Первое, что сказал мой дед, увидев меня: «Как он похож на обезьянку». У меня была копна лохматых черных волос и совсем как у шимпанзе оттопыренные уши, по размеру подходящие взрослому человеку. Все мое раннее детство мама пыталась бороться с этим дефектом. Перед сном она приматывала мне клейкой лентой две картонки по бокам головы, надеясь, что уши прирастут обратно. Но это был дохлый номер. Где-то среди ночи природа одерживала верх над скотчем, и мои уши вновь торчали, как воздушные тормоза реактивного самолета.

Как я и сказал «психу № 1», я был вторым ребенком в католической семье, а в конечном итоге нас стало шесть – пять мальчиков и одна девочка. Когда я родился, отец служил бортинженером на бомбардировщиках B-17 на Тихом океане, поэтому придумывать мне имя пришлось матери. Она выбрала имя Ричард. Покинув утробу всего несколько часов назад, я уже был пожизненно отягощен ушами, как у барашка, и погонялом Дик[9]. Неудивительно, что, когда отец вернулся, он начал называть меня вторым именем – Майк. Подозреваю, что он думал примерно так: «О господи, пусть ребенку будет хоть немного легче».

Хотя война закончилась, отец продолжал служить. Мои первые воспоминания связаны с воскресными визитами на стоянку авиабазы, где я сидел в кабинах C-124, C-97, C-47 и других военно-транспортных самолетов, а отец разрешал мне браться за рычаги управления и «рулить» запаркованными монстрами. Он также брал меня с собой в штаб базы, куда слетались экипажи со всех концов мира. Летчики дарили мне серебряные «крылышки» прямо с мундира, ярко окрашенные ленты медалей и странные монеты из дальних стран. В моих глазах все они были настоящими героями – куда там Голливуду!

Отец был ирландцем из Нью-Йорка, он родился и вырос на Манхэттене. У него всегда была про запас масса удивительных, красочных, преувеличенных, а то и просто придуманных историй. Несомненно, его благоговейное отношение к полетам стало для меня источником вдохновения. Каждый вылет он представлял как великое приключение, и в особенности это касалось его летного опыта на Тихоокеанском театре Второй мировой войны.

Он рассказывал об атаках Чарли по прозвищу Стиральная Машина – японского пилота, который не давал американцам отдохнуть, пролетая ночью над их филиппинской базой на древнем биплане и сбрасывая жестяные банки из-под пива. Свист воздуха над отверстием банки напоминал звук падающей бомбы, и всем приходилось выпрыгивать из коек и прятаться в укрытии.

«Мы называли его "Стиральная Машина Чарли", мальчики, потому что двигатель у этого чертова япошки (японцы у моего отца всегда были чертовы) барахлил невообразимо. Я уверен, что он специально настраивал его неправильно, чтобы тот выдавал перебои и хлопки и мешал нам спать. Звук от него был, как от умирающей стиральной машины». После этого отец делал глуповатое лицо Реда Скелтона[10], сжимал губы и издавал череду неприличных звуков, чтобы продемонстрировать эту надоедливую машину. Мы с братьями смеялись без остановки и просили, чтобы он «изобразил Стиральную Машину Чарли» еще раз.

Под раскаты грома мы отправлялись в другой полет: «Однажды из-за нашего чертова штурмана (как и японцы, штурманы всегда были чертовы) мы заблудились в грозу. Молния ударила в наш самолет. Я чувствовал, как она ползет по моему телу. Волосы на моей голове вспыхнули, и поэтому у меня сегодня их нет. Пломбы в зубах раскалились, и, коснувшись их языком, я обжег его».

Бывало еще, что он кружил по комнате, расставив руки в стороны и рассказывая, как альбатросы садились на крылья бомбардировщика B-17, чтобы «прокатиться» во время разбега. Затем птицы расправляли собственные гигантские крылья и взлетали, используя давление набегающего потока воздуха.

Подозреваю, что мой отец, летавший уже в конце войны, никогда не видел ни одного японского боевого самолета, но из его рассказов узнать об этом было нельзя. Он повествовал, как его сбили над островом и он опустился на парашюте в джунгли. С товарищами по экипажу они присоединились к туземцам, борцам за свободу, и пробились к побережью, где их приняла на борт американская подводная лодка. Я знаю теперь, что ничего подобного не было, но его красочные байки заронили семя в мою душу. Я хотел пережить такие же приключения сам. Я хотел летать.

Раз в год или два отца переводили на новую авиабазу, и мы, как племя бедуинов, собирали пожитки и отправлялись к новым горизонтам, а почтовый ящик Хью Маллейна обретал новое место в Канзасе, Джорджии, Флориде, Техасе, Миссисипи или на Гавайях. Я предвкушал каждый переезд и не мог дождаться, когда наш автофургон двинется в путь навстречу новым приключениям. Укутанные в одеяло на заднем сиденье машины, как куклы в корзине, мы с братьями засыпали под ритмичное шуршание шин по дорожному покрытию. Наши сердца трепетали, предвкушая неизвестность. Иногда я просыпался среди ночи и вдыхал незнакомые ароматы или смотрел на вспышки далеких молний. Днем мы останавливались у обветшавших вывесок фруктовых лавок и покупали целые корзины холодной как лед черешни. Мы заезжали на заправки с вывеской «Последний бензин на 100 миль вперед». Я смотрел, как отец заполнял водой парусиновый мешок и подвешивал над капотом нашего разукрашенного подобно голове индейца «понтиака». От мысли, что на дороге ничего не будет еще 100 миль, у меня кружилась голова. Лишь позже я узнал, что заправки располагались на расстоянии 20 миль друг от друга и на каждой из них красовалась такая надпись. Впрочем, в моем возрасте было все равно – что 20 миль, что 100. Я наклонялся вперед и смотрел через плечо отца на горизонт столь чистый, что он казался нарисованным тонкой-тонкой кистью. Я видел, как бетон дороги сияет перед нами миражом, как крутятся пылевые дьяволы[11], как иссиня-черные, готовые вот-вот пролиться грозовые тучи движутся на ходулях молний. И нескончаемо пели свою песню колеса, увозя меня в пустоту.

Другим источником приключений были семейные путешествия в дикие уголки Запада. Отчего мой отец-ньюйоркец так любил выезды на природу, осталось для меня тайной. Наверное, дело было именно в том, что он так долго прожил в асфальтовых джунглях. Еще больше одержима природой была мама. Она точно родилась с опозданием на 100 лет. Могу с легкостью вообразить, как она отправляется с караваном фургонов из Индепенденса[12] в штате Миссури на запад, в Орегон. Уже будучи 75-летней вдовой, она проехала вместе с подругой такого же возраста на машине из Альбукерке до Аляски, и меня удивило лишь то, что она не пошла туда пешком. Ей чаще приходилось ставить палатку и складывать из камней очаг, чем большинству женщин – мечтать о переустройстве кухни. Счастьем для нее было стоять над дымным лагерным костром, печь блины и поджаривать бекон, приплясывая, чтобы прогнать утренний холод.

Готовясь к таким поездкам, мы складывали на крыше нашей машины снаряжение: пару холодильников, газовую горелку, фонари, палатки, удочки, алюминиевые кресла и мешки с древесным углем. Топоры, лопаты, термосы, приспособления для готовки и спальные мешки закреплялись там же и укрывались брезентом. Мы перевозили с собой целый айсберг из вещей. Внутренний объем машины, куда помещался весь выводок детей и две собаки, забивался в неменьшей степени. Оклахомцы из «Гроздьев гнева», если бы им довелось это увидеть, прониклись бы к нам сочувствием.

И вот мы выезжали на дороги американского Запада. Когда я говорю «дороги», я вовсе не имею в виду федеральные автомагистрали. Мои родители бежали от них, как от разбавленного бензина. Какое же может быть приключение, если ехать по большому шоссе? Это для слюнтяев! Вместо этого они выбирали самые глухие проселки, прокладывая путь через сонные городишки и посыпанные щебенкой перевалы. Знак «Осторожно, плохая дорога» обозначал одновременно «Впереди врата рая». Отец выбирал именно такой курс, подобно древнему греку, внимавшему пению сирен. Помню, однажды подобная табличка висела на цепи, протянутой между двух деревянных столбов. Отец принял это как вызов и отправил армию из своих мальчишек раскачивать один из столбов, пока его не удалось выдернуть из земли. Мы переехали цепь и поставили столб на место. Теперь впереди была не просто плохая дорога – это была наша дорога.

Родители выбирали для «понтиака» пути, по которым не рискнул бы проехать современный джип-внедорожник. Упавшее дерево или камень на дороге? Не проблема! Как китайские кули, мальчики семьи Маллейн пилили, рубили, применяли рычаг или просто грубую физическую силу, чтобы убрать с дороги любое препятствие.

Нельзя сказать, что в этих экскурсиях мы никогда не попадали в сложное положение. Однажды далеко в горах в южной части Нью-Мексико у нас выкипел радиатор. По слою пыли кругом было видно, что никто не проезжал здесь уже много дней, а то и недель, а может быть, и никогда. Это было задолго до сотовых телефонов, так что нельзя было позвонить и вызвать эвакуатор. Нам грозила голодная смерть экспедиции Доннера[13].

Отец, специалист по ремонту самолетов, всегда возил с собой большой набор инструментов. Увы, всякий раз, когда у нас что-то ломалось, оказывалось, что нет как раз того, что нам необходимо. Очевидно, на нашем автомобиле не было мотора C-124.

В этом случае, однако, нам не помог бы никакой инструмент. Нужна была вода, а ее вокруг не было совсем. Однако моего папу ни в коей мере нельзя было упрекнуть в отсутствии изобретательности. Он приказал нам перетрясти всю машину и найти всю влагу, какая есть. На заполнение радиатора пошли пара банок кока-колы и пива. Был пущен в дело жбан с вишневым сидром, который мой старший брат купил в придорожном ларьке. На автохимию переработали и несколько апельсинов.

Тут папа увидел, как мой младший брат отходит в сторону.

– Ты куда?

– Мне надо пописать.

Вскоре мы все стояли на решетке, всматриваясь в радиатор. «Цельтесь точнее, ребята. У вас на мушке чертов японский Зеро[14]. Ни одной очереди мимо!»

Этого оказалось достаточно. Источая запах переполненного биотуалета, наш фургон, шипя, вкатился на заправку, и механик с перекошенной физиономией спросил, не умер ли у нас кто-нибудь под капотом.

В другой раз нашему спуску с перевала угрожал перегрев тормозных колодок. Явно вспомнив предыдущий успех с радиатором, папа послал каждого из ребят пописать на колеса, чтобы охладить их. Никто не умел использовать мочу столь изобретательно, как мой отец.

Это были чудесные времена, многое определившие в моей жизни. Я был сыном своих родителей. Я хотел знать, что там… за следующей горой, за поворотом, за ближайшим каньоном. Не было такого национального парка, памятника, змеиной фермы, метеоритного кратера, вулкана или магазина камней, где бы мы не побывали. Задние боковые стекла машины были залеплены красочными наклейками, напоминающими о наших путешествиях: стикерами из сувенирной лавки у гейзера «Старый служака» в Йеллоустоне, видами Гранд-Титона и Гранд-Каньона, Национального ледникового парка, каньона де Шей в Аризоне, пустыни Уайт-Сэндз, Долины смерти, Долины монументов, Глен-Каньона и бесчисленного множества других достопримечательностей с дорог Запада. В июле мы играли в снежки на горных перевалах Инджиниэр, Индепенденс и Имоджин. Мы кувыркались в песчаных дюнах и ловили рыбу в горных речках, мы покоряли окутанные облаками вершины лишь для того, чтобы увидеть, что находится за ними. Мы набирали сокровища в виде полевого шпата и пирита, кварца и окаменевшей древесины. Альбомы моей мамы полны фотографий семьи под въездными знаками разных штатов – Аризоны, Колорадо, Юты, Вайоминга, Монтаны, Невады, Калифорнии. В этих и многих других штатах мне случалось, лежа в спальном мешке, вдыхать ароматы приключений – древесного дыма и брезента палатки – и смотреть, как звезды сияют над нашей лесной колыбелью. И мне снилось самое великое приключение на свете – полет.

Глава 3

Полиомиелит

Переломным моментом в истории семьи Маллейнов стало 17 июня 1955 года, когда мы жили на авиабазе Хикам на Гавайях. Мне было тогда девять лет. Отец работал бортинженером, летая на грузовых самолетах C-97 и C-124, принадлежащих службе военно-транспортной авиации. Он вернулся из очередного полета с сильным жаром и был направлен в госпиталь имени Триплера. Диагноз – полиомиелит. Отныне мой папа, бодрый 33-летний мужчина ростом более 180 сантиметров и весом за 90 килограммов, больше не мог ходить.

Мы провели на Гавайях еще шесть месяцев, пока он восстанавливался после болезни. В первый день нового, 1956 года самолет медицинской службы ВВС перевез всю семью на авиабазу Шепард неподалеку от дома родителей моей мамы в Уичито-Фолс. Там период выздоровления продолжился.

В это время родители старались оградить нас от травмы, которую они переживали, и по большей части им это удалось. Могу припомнить лишь пару случаев, когда личный ад моего отца открылся мне. Однажды он взял меня и моих братьев в поездку на машине. Новый «понтиак» был оснащен ручным управлением. Отец остановился у окна магазина, где служащий дал ему бутылку, а потом он выехал в техасскую прерию и выпил ее. До сего дня, почувствовав запах бурбона, я вспоминаю этот момент. Он рассказывал нам о Стиральной Машине Чарли и о плавании на туземном каноэ к подводной лодке, но не так, как обычно. На этот раз он плакал, рассказывая об этом. Я никогда не видел, чтобы отец плакал, и не понимал, почему его теперь так печалят эти прекрасные истории.

Наконец он выбросил бутылку в окно и поехал домой, превратив обратный путь в аттракцион. Он разгонял машину и давал по тормозам, так что мы перелетали через сиденье и глупо хихикали. Снова и снова он разгонялся и резко тормозил. Каким-то чудом мы доехали до дома бабушки целыми и невредимыми. Отец пристегнул бандажи, встал на костыли и медленно прошел по дорожке, неразборчиво распевая пьяным голосом какую-то ирландскую балладу. Он выбрасывал костыли вперед и подтягивал свои бесполезные ноги. Так метр за метром он преодолел расстояние до входа. Тут из дома вылетела бабушка и принялась бить его веником, крича, что отец напился, и проклиная его за это. Он попытался выхватить ее оружие, но промахнулся и опрокинулся на цемент. Я никогда не видел, чтобы взрослые люди так себя вели. Мы с братьями заплакали, а соседи собрались посмотреть на представление. Мама рыдала. Бабушка, убежденная трезвенница, строгая немка, уподобилась демону, восставшему из ада. Для нее не было никакого оправдания пьянству, даже если это способ справиться с полиомиелитом. Отец ругался скверными словами и пытался схватить ее, но его недействующие ноги были мертвым якорем, и она легко уворачивалась. Веник попал по лицу и сбил с него очки. Она зашла с задней стороны, где отец был беззащитен, и добавила еще. Мама сгребла меня и братьев в охапку, чтобы мы не видели этого кошмара. Мы оставили отца на дорожке лицом вниз, ревущего, подобно ребенку, а бабушка продолжала колотить его веником.

Через несколько месяцев мне еще раз пришлось увидеть, как болезнь мучила моего папу. Мама покупала продукты в магазине, а я слонялся по проходам и вдруг наткнулся на мужчину, который показывал приятелю свои искусственные ноги. Я услышал: «Потерял обе ноги на войне». Он подчеркнул сказанное, постучав по каждой голени палкой. Я остановился посмотреть на столь странную травму. Двое расстались, и ветеран двинулся в путь с помощью палочки покачивающейся походкой. На мгновение я застыл, подобно жене Лота, превратившейся в соляной столб. У этого человека вообще не было ног, но он ходил!

Я очнулся от шока и забежал вперед.

– Мистер! – прокричал я. Он остановился. – Мистер, как вы можете ходить? У вас же нет ног!

Он улыбнулся моей наивности:

– Сынок, германская бомба оторвала мне ноги, и доктора приделали вот эти, ненастоящие. – Он снова постучал палкой по голеням, и они издали пустой звук.

Я улыбнулся:

– Спасибо, мистер!

Я пролетел мимо матери.

– Ты куда, Майк?

– Хочу к папе.

Я выбежал на стоянку, забрался на переднее сиденье автомобиля и, не переводя дыхание, выложил отцу все, что видел:

– Папа, там в магазине человек, у которого нет настоящих ног. Их оторвало на войне. Доктора сделали ему искусственные ноги. Но он ходит! – Я выложил эту новость с широкой улыбкой на лице.

Отец посмотрел на меня удивленно. До него не дошло. Он не понял важности того, что я только что открыл. Но я героически объяснил ему:

– Папа, все, что тебе надо сделать, – попросить доктора отрезать твои ноги. Тогда он даст тебе искусственные и ты снова сможешь ходить, как тот мужчина в магазине!

Его глаза внезапно наполнились слезами. Он попытался улыбнуться:

– Майк, спасибо за идею, но проблема не в моих ногах. Проблема в нервах. Бациллы полиомиелита съели их полностью. Если ноги отрезать, это не поможет.

Мое лицо выразило полное разочарование. Я был уверен, что нашел секрет, как поставить отца на ноги. Папа обнял меня и заплакал на моем плече. Я совсем запутался. Я не понимал ничего ни в бациллах, ни в нервах. Я понимал лишь то, что видел сам: человек без настоящих ног может ходить.

– Иди помоги маме с покупками.

Я вылез из машины, отошел на пару шагов и обернулся посмотреть на отца. Он положил голову на руль и рыдал.

Это был последний раз, когда он обнаружил передо мной или братьями, какие титанические усилия ему приходилось прикладывать, чтобы смириться с жизнью без ног. И он справился! В течение года отец вновь стал тем человеком, которого я знал до болезни, а Стиральную Машину Чарли он изображал даже лучше, чем раньше.

После нескольких месяцев восстановления в Техасе родителям предстояло решить, где теперь поселиться. Вариант Уичито-Фолс не рассматривался: это был городок нефтяников и скотоводов, предлагающий мало возможностей для инвалида. Не думали они и о возвращении в Нью-Йорк, на родину отца: тамошняя вертикальная застройка сделала бы жизнь колясочника слишком трудной. Для дальнейшей жизни выбрали Альбукерке в штате Нью-Мексико. Мы пару раз проезжали через этот городок в своих путешествиях, и папе с мамой он всегда нравился. Там были больница Администрации по делам ветеранов, возможность устроиться на работу и климат, который делал жизнь человека в коляске чуть более выносимой.

Переезд в Альбукерке стал последним в моем детстве, и я благодарен за это Господу. Мы осели на Западе навсегда. Теперь не нужно было ехать на машине несколько дней, чтобы увидеть полюбившиеся нам пустыни и горы. Теперь можно было заглядывать за горизонт каждую неделю. То, что отец не ходил, вряд ли могло стать помехой для приключений. У него было пятеро сыновей, которые могли переносить его вместе с креслом куда угодно, что мы и делали. Мы затаскивали его по крутым и неровным склонам к одинокому озеру и сажали в каноэ моего брата. Мы переправляли его через ручьи и носили по тропам. Мы ставили его кресло на лугу, чтобы отец мог насладиться закатом или красотой далекой грозы.

Помимо переноски кресла полиомиелит заставил нас освоить ремесла бармена и санитара. Привычки отца описывались формулой «7+7»: вечером мы смешивали для него виски Seagrams's –7 и газировку 7-Up. Он научил каждого из нас наливать на два пальца спиртного, добавлять лед и уже после этого – безалкогольный напиток. Он также научил нас тому, как во время путешествий опустошать его мочеприемники.

Однажды, изготавливая обычный коктейль, мой младший брат обнаружил уже открытую бутылку 7-Up. Он принес напиток отцу, и тот сделал глоток. «Боже, Чип, сколько виски ты сюда залил? Очень крепко». Брат объяснил, что налил на два пальца, как обычно. И только когда отец добрался до ледяных кубиков, его озарило. Немного раньше, когда никого не было рядом, он опорожнился в пустую бутылку 7-Up и оставил ее на столе. Он выплюнул смесь и принюхался, как делает пес возле пожарного крана:

– Чип! Где ты взял 7-Up для виски?

– Бутылка стояла на столе.

– О господи! Я выпил виски с мочой… – Через несколько секунд, уже держа в руке свежую порцию виски с содовой, папа философски заметил: – Думаю, если уж пить мочу, то лучше свою.

Было у отца при его «ходячей» жизни кое-что, чем он отказался пожертвовать в угоду полиомиелиту, – его любимый набор инструментов. Он так и ездил с нами все время. Невзирая на прошлый опыт, отец был убежден, что рано или поздно спасет нас всех от серьезного повреждения автомобиля с помощью этих инструментов. Шанс представился одним очень жарким днем в июне 1963 года. Мы путешествовали по отдаленным пустынным районам на северо-востоке Аризоны. (Прилагательное отдаленный само по себе подразумевается при описании приключений Маллейнов.) Машина начала дергаться: какое-то время она разгонялась, затем шла по инерции, затем вновь набирала ход. Отец яростно дергал рычаг газа, надеясь устранить проблему. Конечно, в этот момент большинство водителей воскликнуло бы: «С машиной что-то не так!» Но мой отец-летчик не мог забыть лексикон из прежней жизни. «Мы теряем тягу!» – воскликнул он. Я бы не удивился, услышав вслед за этим: «Чертовы япошки достали нас! Второй двигатель – во флюгерное положение!»

Мы заехали на грязную парковку у магазинчика индейских товаров из саманного кирпича. Выцветшие таблички обещали ювелирку из панциря черепахи, коврики и прочие подобные вещицы. Деревянная галерея давала единственную тень на сотни миль. Полдюжины индейцев в креслах и несколько нечесаных собак на полу демонстрировали, что место занято. Помню, как удивились мы с братьями, увидев, что индейцы одеты как ковбои. На них были джинсовые костюмы, сапоги и большие ковбойские шляпы. Мама умоляла не глазеть на них, но мы смотрели все равно. Индейцы были неподвижны, как будто высечены из камня. Наше шумное появление с грохочущим и фыркающим двигателем, казалось, осталось незамеченным ими. Индейцы не шевелились, не поднимали руки, чтобы отогнать муху, и молчали. Они просто сидели в креслах, глядя на колышущееся марево, в молчаливом царственном покое.

Отец мгновенно поставил машине диагноз: «Клянусь яйцами, это чертов топливный насос!» По каким-то странным причинам упоминание тестикул было его любимым ругательством. «Хью, детей постесняйся!» – обычно отвечала на это мать. Этот возглас я слышал в детстве много-много раз, но он никак не влиял на словарь отца.

Отец пристегнул бандажи и поднялся на костылях. Столь странное зрелище все равно оставило шестерых индейцев недвижимыми, как будто это были бронзовые статуи работы Ремингтона. Наш фургон, тараторящие дети и человек на костылях интересовали их не больше, чем пылевой дьявол вдали.

Трое мальчиков встали вместе с отцом перед крылом машины и подняли капот. «Я покажу вам, дети, как проверить топливный насос». Наконец-то у нас были необходимые инструменты, и отец наклонился к двигателю и начал работать. Он отсоединил выходной шланг топливного насоса, затем выдернул провод трамблера, объясняя свои действия: «Сейчас наша мама повернет ключ зажигания. Машина не заведется, потому что я отключил трамблер. Но стартер провернет распределительный вал, и это приведет насос в действие. Если он заработает, мы увидим, как бензин вытекает из этого шланга».

Он позвал маму и попросил ее повернуть ключ. Я так гордился отцом! Многие ли взялись бы за ремонт машины посреди пустыни? А мой папа делал это, стоя на костылях с бандажами.

В то время как гордость переполняла мою душу, бензин тонкой струйкой полился из шланга – и прямо на горячий двигатель. Облако паров горючего немедленно окутало нас. Удовлетворенно хрюкнув, папа произнес: «С насосом все в порядке». Пока он изрекал эту очевидную истину, я увидел, как голубая искра проскочила между контактом трамблера и корпусом двигателя со звуком, похожим на тиканье часов. Я как раз собирался прокомментировать эту искру, когда под капотом раздался взрыв. Ба-бах! Пары топлива смешались с окружающим воздухом, образовав в небольшом пространстве взрывоопасную смесь. Искра от отключенного трамблера стала источником зажигания. Так мы приняли самое непосредственное участие в первом испытании оружия объемного взрыва. Четырьмя десятилетиями позже ВВС изобретут как раз такой боеприпас против террористов, засевших в пещерах, и представители прессы будут прославлять новое оружие. «Ничего подобного еще никогда не было», – раскудахтаются они. Не совсем так. Да будет записано в анналах истории, что мой отец первым испытал такое оружие. Он сделал это под капотом «понтиака» 1956 года выпуска у торговой точки Тик-Нос-Пос в северо-восточной Аризоне 14 июня 1963 года. И оно сработало!

Мои братья и я отшатнулись, оглушенные, с не видящими от вспышки глазами. Запах паленых волос плыл по ветру. Отец, неспособный отступить из-за бандажей на ногах, упал на спину как подрубленный. Он был похож теперь на персонажа из мультфильма с черным от сажи лицом, а немногие остававшиеся на его лысой макушке волосы обратились в пепел. Двигатель полыхал. Мама яростно отгоняла младших братьев, сестру и собак от горящей машины.

На веранде магазинчика апатичные до того собаки вскочили на ноги и истошно залаяли. А что же индейцы? Они ржали во весь голос. Да, я имею в виду такой смех, от которого катаются по полу, не могут перевести дыхание и слезы наворачиваются на глаза. Лопоча на своем родном наречии, они пеняли на неосмотрительность белого человека, как будто это был бесплатный фейерверк (в общем-то, так оно и было), и продолжали смеяться и смеяться.

Отец наконец-то пришел в себя достаточно, чтобы услышать смех и понять его источник. Он перевернулся на живот и сделал смелую попытку доползти до ближайшего индейца – вне сомнения, чтобы убить его на месте голыми руками. Джон Уэйн[15] во главе кавалерийской атаки никогда не выглядел столь яростно. Какое счастье, что к тому времени отец уже не мог ходить, иначе он бы непременно попал в тюрьму за убийство. Наконец он смог приподняться на одной руке, выбросил вверх средний палец и проревел: «Пошли все в задницу, ублюдки!» Его дежурное ругательство в данном случае не годилось.

Сквозь собачий лай я услышал жалобный крик мамы: «Хью, детей постесняйся!»

Даже подобные смертельно опасные ситуации не ослабили моей тяги к семейным путешествиям по пустынным пространствам американского Юго-Запада. В этой пустоте небо становилось ближе. Я мог вскарабкаться сквозь облака на горную вершину и сидеть на ней, глядя вниз и воображая, что лечу над этой белизной на реактивном самолете. Я мог лежать на лугу, смотреть, как грозовые тучи собираются над горами Сангре-де-Кристо, и мечтать, как однажды буду парить среди туманных ущелий.

Но больше всего мое воображение захватывало ночное небо Нью-Мексико. Стоило только выйти во двор, и я оказывался в космосе. Над нашими прежними домами нависало небо, засвеченное и окутанное дымкой. Здесь, в Альбукерке, небо было сухим и мрачно-черным. Однажды моя вторая бабушка, приехавшая в гости из Нью-Йорка, стояла рядом со мной и, глядя на ночное небо, произнесла: «Сегодня ты не увидишь звезд, Майк. Облачно».

Ее слова озадачили меня, потому что мои глаза видели совершенно ясное небо. «Ба, – сказал я, – никаких облаков нет. Сегодня ясно».

«Да нет, Майк, есть… Одно длинное облако тянется через все небо». И она провела рукой от горизонта до горизонта. Потом я понял, что она говорила про Млечный Путь! Наша Галактика с Земли представляется туманной россыпью звезд, и неопытному наблюдателю может показаться облаком.

Отец учил меня, как фотографировать ночное небо. Я устанавливал в пустыне один из его аппаратов, открывал затвор и ждал, пока вследствие вращения Земли звезды оставят длинные следы на пленке. Потом, уже держа в руках напечатанные снимки, я поражался окружностям разной яркости и цветам, которые они описывали вокруг Полярной звезды. Иногда на снимке был виден штрих пролетевшего метеора – событие, которое волновало меня не меньше, чем находка клада.

Над Альбукерке звезды и планеты горели так четко, как я не видел нигде прежде. Они казались такими доступными! Небольшой телескоп фирмы Sears и толика воображения позволяли мне каждую ночь путешествовать по небу. Я смотрел на серп Венеры и красный диск Марса и пересчитывал самые яркие луны Юпитера. Душевный трепет от этих наблюдений был ничуть не меньше, чем должен был испытывать Галилей. Когда частью небесной фрески был тонкий образ Луны, я наводил на нее телескоп и воображал, что путешествую по ее горам и глубоким затененным кратерам. Когда прогнозы обещали метеоритный дождь, я выносил в пустыню спальный мешок и лежал без сна, наблюдая их огненные вспышки и молясь о том, чтобы какой-нибудь из небесных камней чудесным образом упал поблизости.

Однако еще одному ночному зрелищу предстояло вскоре захватить меня еще сильнее.

Глава 4

Русский спутник

Утром 4 октября 1957 года я вошел в спальню отца, чтобы попрощаться перед уходом в школу. Как обычно, он пил кофе, курил трубку и читал газету. Этим утром, однако, он был багровым от гнева. «Чертовы красные запустили что-то вроде Луны вокруг Земли! Это ж надо! Какого дьявола Эйзенхауэр сидит и ничего не делает? А если на этой чертовой штуке стоит водородная бомба?»

Я взял газету и прочел новость о запуске спутника[16] и о том, как русские говорят, что это лишь начало их космической программы: они работают над тем, чтобы отправить человека в космос. Там же были интервью с американскими учеными, которые предсказывали, что наша страна сделает то же самое. На врезке было пояснение, что спутник в виде яркой движущейся точки можно будет наблюдать над Альбукерке сразу после заката.

Тем же вечером я стоял в холодных октябрьских сумерках вместе со всеми остальными жителями города, чтобы увидеть, как новая русская луна мерцает над головой. Отец наблюдал за ней с кресла, проклиная Эйзенхауэра за то, что тот все проспал. Увиденное лишило меня дара речи. В газете писали, что объект будет лететь на высоте 150 миль со скоростью 17 000 миль в час. Мысль о путешествии на такой высоте и с такой скоростью гипнотизировала меня. В газете говорилось, что когда-нибудь и люди сделают это. Научно-фантастические фильмы моего детства рисовали пилотируемые космические корабли, совершающие полеты к далеким планетам. Теперь спутник доказал, что это может произойти в реальности. Космические корабли будут! Я не мог представить себе более захватывающего приключения и хотел в нем участвовать. Я хотел полететь в космос.

Прошло лишь несколько недель, а я уже запускал свои ракеты в пустыне Нью-Мексико. Это были совсем не те ракеты из картона и бальсового дерева, что можно купить сегодня в магазинах для моделистов. Во времена моей юности их не существовало. Мои ракеты представляли собой многоступенчатые изделия из стальных труб длиной полтора метра, с приваренными стальными стабилизаторами и начиненные дьявольской топливной смесью домашнего приготовления. В сущности, мои ракеты были самодельными взрывными устройствами. До сих пор не понимаю, как остался жив. Я был 12-летним мальчишкой, который готовил топливную смесь для ракет в стеклянных банках и закладывал ее в стальные трубы. Трудно найти более верный способ покалечиться или убиться.

Я исследовал все источники стальных труб. Одной из первых находок была удлинительная трубка от маминого пылесоса. Блеск нержавеющей стали и легкость конструкции просто требовали превратить ее в ракету.

– Мама, это то, что надо! – прокричал я. Без сожалений она отдала ее мне.

Мать и отец не замечали опасности моих экспериментов. В ответ на новую красную угрозу с небес организовывались школьные кружки ракетостроителей, чтобы заинтересовать детей естественнонаучными и техническими предметами, а формула ракетного топлива распространялась подобно лотерейным билетам. Раз в этом участвует школа, это должно быть безопасно – такова была ошибочная логика моих родителей.

Мама не только отдала мне удлинительную трубку от пылесоса (и впредь пользовалась им, согнувшись, словно жертва сколиоза), она также позволила мне использовать утюг, чтобы нагревать полиэтилен и делать из него парашюты для полезной нагрузки моих капсул – муравьев и ящериц. Эта работа закончилась для утюга плохо. Она также разрешила мне использовать духовку для дурно пахнущего варева – ракетного топлива из сельскохозяйственных удобрений. Большой набор инструментов отца был в моем распоряжении, как и он сам. Он возил меня по мастерским, чтобы обработать сопла на токарном станке, и к поставщикам химикатов за ингредиентами ракетного топлива. Он вывозил в пустыню меня вместе с бомбами и вставал на костыли, держа наготове кинокамеру типа Super-8. Я устанавливал ракету и протягивал провода к автомобильному аккумулятору. Отец произносил нечестивую молитву о том, чтобы моя ракета приземлилась на голову Хрущева, а затем давал короткий отсчет. В момент «ноль» я касался проводом клеммы аккумулятора, уповая на лучшее. Иногда это лучшее выглядело как идеальный столб дыма, уходящий на 300 метров в небесную голубизну. Белый дымок отмечал срабатывание вышибного заряда парашюта, и мы наблюдали великолепную картину: моя капсула в виде банки из-под кофе Maxwell House спускалась на парашюте, изготовленном из полиэтиленовой упаковки для одежды из химчистки и бечевки для змея.

Чаще, однако, мои пуски сильно напоминали старты NASA. В момент «ноль» взрыв раскалывал воздух, и от творения моих рук оставалось лишь облако серного дыма. Мой папа, будучи оптимистом, заявлял, что ракета вышла на орбиту или даже попала в Луну. Мы молча ждали, не раздастся ли вой или глухой удар о землю, но ничего не было слышно. Для отца это было достаточным доказательством того, что моя ракета на пути к Кремлю.

Отец едва не стал жертвой одного из таких пусков. Он вопил и улюлюкал по случаю прекрасного взлета, а тем временем ракета описала в воздухе дугу и пошла на снижение прямиком к нам. «Боже, Майк! Она идет прямо на нас!» – отец был в трех метрах от машины и попытался укрыться за ней. С грохочущими стальными бандажами и алюминиевыми костылями он сам издавал звуки, напоминающие неисправный механизм. Не в силах помочь, я оставил его, словно упавшее на землю эскимо. Я нырнул под машину и выглянул оттуда, ожидая увидеть, как полутораметровый дымящийся шампур проткнет отца наподобие шашлыка. Единственное, что я сделал (и это не слишком помогло), – прокричал: «Папа, берегись!»

«Блин!» – проревел он. Свистящий звук набирал децибелы, и отец внезапно остановился и вытянулся в струнку, держа костыли как можно ближе к телу, стараясь тем самым уменьшить размер цели. Короткий свист сменился громким «вуумфф». Ракета вонзилась в песок не более чем в трех метрах от него, и тонкая струйка дыма пошла от сопла верх по спирали.

«Черт побери, это было близко, Майк».

Отец назвал эту ракету «камикадзе» и тут же принялся рассказывать очередную историю про чертова япошку-камикадзе, который едва не протаранил его самолет: «Я выпустил по этому сукину сыну весь боезапас полудюймового спаренного пулемета, но так и не попал ни разу. Но и он не попал в нас, как эта ракета».

По мере того как 1957 год подходил к концу, я полнился ожиданиями. Не потому, что я хотел отпраздновать встречу Нового года, а потому, что наступающий 1958-й был объявлен Международным геофизическим годом (МГГ)[17]. Если бы можно было измерить, насколько меня захватил космос, то как раз этим… Я столь же нетерпеливо ждал начала МГГ, как большинство детей ждет окончания школы. Я прочел о нем в нескольких научных журналах. Множество стран намеревались совместно исследовать космическое пространство зондирующими ракетами и аэростатами с научной аппаратурой, а Соединенные Штаты собирались запустить свои спутники. Я был в нетерпении.

Моим величайшим сокровищем в эту эпоху была книга Вилли Лея «Покорение космоса» (Conquest of Space). Куда там Гомеру, Шекспиру или Хемингуэю! Жалкие писаки! Для меня именно Вилли Лей[18] был величайшим автором всех времен. Его описание космического полета вместе с великолепными космическими картинами Чесли Боунстелла[19] вывели меня на орбиту за десятки лет до того, как это сделала ракета NASA.

«… И вот когда будет ноль часов ноль минут и ноль секунд, раздастся рев снизу, от сопел корабля… Корабль начнет подниматься на ревущем пламени и исчезнет в небе менее чем через минуту…»

«Земля станет огромным шаром где-то позади корабля, и пилот обнаружит себя окруженным космосом. Черное пространство, усеянное бесчисленными алмазами далеких солнц – звездами. Пилот увидит, как сквозь великий мрак тянется Млечный Путь».

Для моего 12-летнего мозга не существовало более чудесной прозы нигде, ни на каком языке. Я видел этот далекий шар Земли. Я видел эти звезды. Я видел эту глубокую черноту. Я перечитывал эту книгу снова и снова, я зачитал ее до такой степени, что стали вываливаться страницы. Я поглощал картины Боунстелла, как другие мальчики пожирали глазами груди африканок на страницах National Geographic. На одних иллюстрациях были изображены астронавты, наблюдающие расчерченный каналами Марс с одного из его спутников, Деймоса. На других – исследователи в скафандрах, идущие среди гор Луны или по каменной пустыне Мимаса, спутника Сатурна. Чего стоило подназвание книги: «В преддверии величайшего приключения, ожидающего человечество»!

Как только появилось NASA, я стал его фанатом № 1. Я смотрел по телевидению каждый запуск. Я заказывал фотографии и вешал их на стены моей спальни. Я узнавал с первого взгляда каждую ракету в американском арсенале – «Редстоун», «Авангард», «Юпитер», «Тор», «Атлас», «Титан». Я мог на память назвать их высоту, тягу и массу полезного груза. Я выучил новый словарь NASA: апогей, перигей, полезный груз, жидкий кислород, «все штатно». Я посылал в NASA чертежи собственных изделий и рацпредложения, как строить более совершенные ракеты. Я следил за проблемами и победами программы NASA с таким рвением, с каким другие дети собирали информацию о любимых командах. Когда были объявлены имена семи астронавтов программы «Меркурий», я выучил их биографии и просиживал часы над фоторепортажами журнала Life о них и об их технике. Я не мог дождаться, пока стану одним из них, и фантазировал, как бы мне оказаться на их месте. В новостях постоянно упоминалось, что у ракет NASA слишком малая тяга. Соединенные Штаты запускали спутники величиной с грейпфрут, в то время как у русских полезный груз измерялся тоннами. Я был уверен, что рано или поздно Алан Шепард, Джон Гленн и другие астронавты окажутся слишком тяжелыми для того, чтобы запустить их на орбиту. В моих мечтах NASA не удавалось найти взрослого летчика-испытателя, достаточно легкого для того, чтобы его подняла одна из их ракет. И тогда они начинали искать среди тощих американских школьников тех, кого можно взять в отряд астронавтов. Я отправил в NASA предложение на сей счет, позаботившись о том, чтобы мое имя и адрес хорошо читались.

Однако мне было мало ракет, постеров и астрономических наблюдений. В астронавты отбирали летчиков. Значит, я должен летать. В 16 лет я начал учиться летному делу. После какого-то десятка часов инструктор решил, что меня можно выпустить одного. Некоторые воспоминания так впечатываются в наши синапсы, что мы храним их до самой могилы: первый сексуальный опыт, рождение ребенка, война, смерть любимой. В их числе первый самостоятельный полет, который и в старости мой мозг будет воспроизводить в полноцветном варианте. Спустя 40 лет я все еще ощущаю ту адреналиновую дрожь в сердце, когда при выруливании на полосу я бросил взгляд на пустое правое кресло. Левая рука крепко сжимала штурвал – удивительно, что я не расплавил пластик. Правая ладонь приросла к рычагу управления двигателем. Я снял ногу с тормоза, перевел рычаг вперед до упора, и машина заскользила по полосе. Никогда еще я не слышал столь прекрасного звука, как рев 100-сильного двигателя. Я взял штурвал на себя и увидел, как земля уходит назад. Не думаю, что во время запусков на шаттле много лет спустя мое сердце колотилось сильнее, чем в эту минуту. Я летел! А немного позже я шел к машине, а в моей летной книжке были написаны самые прекрасные слова на свете: «Допущен к самостоятельным полетам».

К несчастью, продолжению летной практики препятствовала одна большая проблема – деньги, точнее их отсутствие. Я накопил немного, подрабатывая на каникулах, но обучение летному делу стоило дорого. Есть такое выражение, что необходимость – мать изобретения. Для нас, тинейджеров, необходимость была матерью идиотизма. В то время у меня был приятель, такой же подросток, который тоже получил допуск к самостоятельным полетам и, подобно мне, пытался найти средства, чтобы продолжить. Вместе мы придумали способ получать больше за те же деньги. Он арендует самолет в одном из аэропортов Альбукерке и летит на другой аэродром. Там мы встречаемся и дальше летаем вместе, деля между собой расходы и летное время. У нашего плана была одна маленькая проблема: это было незаконно. Как пилоты-курсанты мы могли летать лишь поодиночке или с инструктором, но не с пассажиром. Каждым нашим совместным полетом мы нарушали правила Федерального управления гражданской авиации (Federal Aviation Administration – FAA). Однако мы быстро рассудили: не пойман – не вор, и, если он прилетит за мной в другой аэропорт, это сильно снизит шансы быть раскрытыми.

Мы решили узнать, как высоко мы можем подняться, и загнали «сессну» на 4000 метров, нарушив еще одно правило FAA, запрещавшее летать выше 3700 метров без кислородного прибора. В другой день мы захотели как следует прочувствовать скорость и носились буквально в метрах над верхушками кактусов чолья в пустынях Альбукерке. Верхушки Сандийских гор манили нас, и мы петляли между ними, все время попадая в сильные нисходящие потоки.

И в каждом полете я мечтал однажды полететь еще выше и еще быстрее и сделать то, что описывал Вилли Лей. Я мечтал почувствовать своим телом всю силу тяги ракеты и увидеть огромный земной шар позади своего корабля. Я мечтал о том дне, когда полечу на ракете, участвуя в «Покорении космоса».

«Майк, по большому счету все мы мотивированы событиями, которые произошли с нами в юности. Расскажите мне о вашем детстве, о семье». Улыбчивый д-р Макгуайр ожидал моего ответа. Но мои щиты были подняты. Я ничего не сказал ему ни о Стиральной Машине Чарли, ни о полиомиелите, ни о чуть ли не смертельно опасных приключениях в диких краях Запада, ни о взрывающихся ракетах, ни о нарушении авиационных правил. Что могли поведать эти истории о Майке Маллейне? Что борьба отца с болезнью нанесла мне душевные раны? Что я рисковал бесконтрольно и бездумно? Плевал на правила? Все эти истории нельзя было рассказывать ни в коем случае. И поэтому я лгал.

«Я вырос в семье Бивера Кливера[20], – сказал я. – Никаких разводов, никаких тревог, никакого эмоционального багажа. Мой отец был летчиком ВВС, и под его влиянием я проникся идеей полета. Как всякое дитя космической гонки, мечтал о космосе. Как только появились астронавты, захотел стать одним из них». Вот и вся история.

Вероятно, такой же рассказ он слышал от каждого из военных летчиков. Несомненно, некоторые из гражданских, не знавшие по своему опыту, что любой врач способен разве что навредить летной карьере, могли в слезах рассказывать о том, как мать кормила их грудью до шестилетнего возраста, или о том, что они чувствовали себя одинокими, что их били или унижали, что они сосали большой палец или мочились в постель. Военные летчики знали предмет лучше. Любой из нас скрывал бы деревянную ногу или стеклянный глаз, рассуждая по принципу: «А вы докажите!» У меня был один шанс из семи пройти отбор в астронавты. Я не хотел, чтобы хоть что-то в моих обследованиях вызывало вопросы. Я хотел быть нормальным настолько, чтобы, когда кто-то станет искать это слово в словаре, он нашел бы там мой портрет. Поэтому я лгал. Я ничего не сказал о том, как мы пи́сали в радиатор, как взорвали автомобильный мотор или как носились вокруг горных вершин на «Сессне-150». Я лгал даже тогда, когда правда могла бы пойти мне на пользу.

Глава 5

Отбор

1 февраля 1978 года первые астронавты эры шаттлов, числом 35, стояли на сцене зала в корпусе № 2 Космического центра имени Джонсона, готовые предстать перед всем миром. Я был одним из них.

Объявление для прессы было сделано двумя неделями раньше[21]. В это время я был откомандирован со своей базы во Флориде на авиабазу Маунтин-Хоум в штате Айдахо, чтобы испытать новый самолет EF-111. Как и каждый из 208 человек, которые прошли процедуру отбора астронавтов, в течение нескольких месяцев я прислушивался к телефону. Не то чтобы я ожидал, что меня выберут, отнюдь нет. Я полагал удачей уже то, что меня пригласили на собеседование. Изучив в деталях мою кандидатуру, комиссия NASA должна была понять, что представляет собой Майк Маллейн: парень выше среднего уровня, но не выдающийся; чуть больше 1200 баллов по тесту SAT[22]; 181-е место среди выпускников Вест-Пойнта; не способен к обратному счету семерками. Как, спрашивается, я мог обдурить организацию, которая доставила человека на Луну? Но, подобно участнику лотереи, который в глубине души знает, что ничего не получит, я собирался все-таки проверить номера.

Утром в понедельник 16 января 1978 года выигрышные номера объявили, и я проиграл. Я в этом не сомневался. Одеваясь на работу, я включил телевизор – меня там не было. Зато Салли Райд и еще пять женщин были. NASA объявило состав новой группы астронавтов, в которую впервые вошли женщины. Сообщалось, как охотники за сенсациями сражаются за место перед их домами. Улицы заполнили передвижные телестанции с броскими номерами телефонов для звонков в студию. Вокруг бродили заинтересованные соседи. А эти улыбающиеся, сияющие, веселые женщины отвечали на вопросы, которые выкрикивали корреспонденты: «Что вы испытываете, сознавая, что вы одна из первых женщин-астронавтов? Когда вы захотели стать астронавтом? Вы плакали, когда услышали эту новость? Будет ли вам страшно лететь на шаттле?»

Я прошел в комнату, отдернул занавеску и убедился, что у меня под окном не запаркована эскадрилья телевизионных фургонов. Нет. Ни одного. Не кипели в нетерпении репортеры, не бродили перепуганные соседи. Ничего не было. Переживать отказ мне предстояло в одиночестве. Я попытался рассуждать рационально:

Мне никто ничего не обещал.

Но я сделал все от меня зависящее.

Может быть, меня выберут в следующий раз.

Не попробуешь – не узнаешь.

Я искал успокоение в этих банальностях и в еще нескольких сотнях других, но не находил. Победители были на телеэкране, проигравшие смотрели на них. Я подумал, не позвонить ли жене Донне во Флориду, чтобы поделиться плохими новостями, но решил, что с этим можно повременить. Мне вообще не хотелось говорить об этом.

Я отправился в свой офис на авиабазе Маунтин-Хоум и узнал, что Донна пыталась дозвониться до меня и оставила записку: «Мистер Эбби из NASA звонил сегодня утром и хочет, чтобы ты связался с ним». Джордж Эбби был начальником Директората операций летных экипажей, подразделения Центра Джонсона, частью которого являлся Отдел астронавтов[23]. Он возглавлял комиссию, которая заслушивала кандидатов в астронавты. Я был уверен, что Эбби звонил, чтобы «поблагодарить за приложенные усилия».

Я набрал номер и попал на секретаршу Эбби. Последовала небольшая пауза (еще одно подтверждение, что мою кандидатуру отклонили), он подошел к телефону: «Майк, вы все еще заинтересованы в том, чтобы перейти в Центр Джонсона в качестве астронавта?»

Несколько следующих мгновений доказали мне, что человек может жить с остановившимся сердцем. За прошедший час я сконструировал вполне логичный сценарий отказа. Появление женщин на TV доказывало, что NASA уведомило счастливых победителей. (На самом деле женщин оповестили первыми, чтобы эту великую новость как следует осветили телерепортеры.) Теперь же агентство из вежливости обзванивало остальных. Однако первый вопрос Джорджа не был похож на прелюдию к отказу.

Во рту пересохло настолько, что слюны не хватило бы даже на одну почтовую марку, но я все-таки умудрился прохрипеть в ответ: «Да, сэр, меня определенно интересует работа в Центре Джонсона».

Интересует?! Какого черта, что я несу? Интересовать меня могла работа Хью Хефнера[24], но за то, чтобы стать астронавтом, я готов был убить.

Эбби продолжил: «Отлично, тогда в июле мы ждем вашего прибытия[25] в качестве нового кандидата в астронавты».

Больше из этого разговора я ничего не помню. Я ослеп, оглох и онемел от радости. NASA отобрало Майка Маллейна в астронавты!

Я немедленно позвонил Донне. «Я же говорила! Я же тебе говорила, Майк! Разве я не говорила всегда, что все сложится к лучшему? Я говорила тебе!» Она действительно это говорила, раз за разом, и никогда не теряла веры. Я так хотел быть рядом с ней, чтобы разделить радость, но это было невозможно. До возвращения домой оставалась еще пара дней.

Я позвонил маме и папе, и они были потрясены не меньше меня. Мы смеялись вместе с отцом, вспоминая, как запускали мои самодельные ракеты. Я почувствовал, что мама – очень прагматичная женщина – уже ощущает опасность, которую принесет эта новая работа. Я не сомневался, что в ближайшие пару лет ее четки придут в негодность от усердных молитв.

Я связался со своим командиром во Флориде. Поздравив меня, он сказал, что Эбби звонил также Брюстеру Шоу и Дику Кови, летчикам-испытателям нашей эскадрильи: они тоже прошли отбор. Другим пилотам отказали, и мне было больно за них. Но недолго: моя необузданная, опьяняющая радость прорвалась снова.

Этим вечером я закупил пива на весь наш отдел на базе Маунтин-Хоум и пригласил ребят отпраздновать. В этот момент я был рад, что нахожусь вдали от родной эскадрильи. Большинство летчиков EF-111 были из Тактического авиационного командования ВВС, и никто из них не подавал рапорт об участии в космической программе. Наш праздник ничто не омрачало. Дома, в эскадрилье летных испытаний авиабазы Эглин, служили главным образом летчики-испытатели и инженеры-испытатели, и рапорт подал едва ли не каждый из них. Разочарование неудачников было бы столь же острым, как и моя радость, бьющая фонтаном. Шоу и Кови пришлось сдерживать свое торжество в присутствии людей, похоронивших надежду.

Когда я немного пришел в себя, то поехал в гостиницу. База находилась далеко в пустыне, и на дороге никого не было. Я гудел клаксоном и орал, как девчонка-тинейджер на рок-концерте. Я опустил стекло и кричал в лицо ледяному ветру. Я сделал крюк вглубь пустыни, выскочил из машины и вопил еще и еще и не мог успокоиться. Я боксировал воздух. Я прыгал и скакал, и швырял песок, и громко хохотал. Наконец я запрыгнул на теплый капот, лег на спину и смотрел, как звезды плывут над моей головой, как бесчисленное множество раз в детстве. Когда в небе сверкнул какой-то спутник, мое сердце екнуло. Даст бог, через несколько лет я полечу на ракете. Я будут внутри спутника… внутри шаттла.

Теперь, две недели спустя, я стоял на сцене вместе с остальными 34 астронавтами моего набора. Хотя мы должны были прибыть к месту службы лишь в июле, NASA собрало нас вместе, чтобы официально представить миру.

Набор астронавтов 1978 года (с указанием мест рождения)

Пилоты

Дэниел Бранденстайн, лейтенант-коммандер[26] ВМС, Уотертаун, Висконсин, 34 года

Роберт («Хут») Гибсон, лейтенант ВМС, Куперстаун, Нью-Йорк, 31 год

Фредерик Грегори, майор ВВС, Вашингтон, 37 лет

Дэвид Григгс, гражданский, Портленд, Орегон, 38 лет

Ричард Кови, майор ВВС, Файеттвилл, Арканзас, 31 год

Майкл Коутс, лейтенант-коммандер ВМС, Сакраменто, Калифорния, 32 года

Джон («Джей-Оу») Крейтон, лейтенант-коммандер ВМС, Орандж, Техас, 34 года

Джон Макбрайд, лейтенант-коммандер ВМС, Чарлстон, Западная Вирджиния, 34 года

Стивен Нейгел, капитан ВВС, Кантон, Иллинойс, 31 год

Фрэнсис («Дик») Скоби, майор ВВС, Кле-Элум, Вашингтон, 38 лет

Дональд Уильямс, лейтенант-коммандер ВМС, Лафайетт, Индиана, 35 лет

Дэвид Уокер, лейтенант-коммандер ВМС, Коламбус, Джорджия, 33 года

Фредерик Хаук, коммандер ВМС, Лонг-Бич, Калифорния, 36 лет

Брюстер Шоу, капитан ВВС, Касс-Сити, Мичиган, 32 года

Лорен Шривер, капитан ВВС, Джефферсон, Айова, 33 года

Военные специалисты полета

Гийон («Гай») Блуфорд, майор ВВС, Филадельфия, Пенсильвания, 35 лет

Джеймс Бучли, капитан Корпуса морской пехоты, Нью-Рокфорд, Северная Дакота, 32 года

Дейл Гарднер, лейтенант ВМС, Фэрмонт, Миннесота, 29 лет

Майкл Маллейн, капитан ВВС, Уичито-Фолс, Техас, 32 года

Эллисон Онизука, капитан ВВС, Кеалакекуа, Гавайи, 31 год

Роберт Стюарт, майор Армии США, Вашингтон, 35 лет

Джон Фабиан, майор ВВС, Гускрик, Техас, 38 лет

Гражданские специалисты полета

Джеймс («Окс») ван Хофтен, Фресно, Калифорния, 33 года

Шеннон Люсид, Шанхай, Китай, 35 лет

Рональд Макнейр, Лейк-Сити, Южная Каролина, 27 лет

Джордж («Пинки») Нельсон, Чарлз-Сити, Айова, 27 лет

Салли Райд, Лос-Анджелес, Калифорния, 26 лет

Джудит Резник, Акрон, Огайо, 28 лет

Кэтрин Салливан, Патерсон, Нью-Джерси, 26 лет

Маргарет Рей Седдон, Мёрфрисборо, Теннесси, 30 лет

Норман Тагард, Марианна, Флорида, 34 года

Анна Фишер, Нью-Йорк, 28 лет

Терри Харт, Питтсбург, Пенсильвания, 31 год

Стивен Хаули, Оттава, Канзас, 26 лет

Джеффри Хоффман, Бруклин, Нью-Йорк, 33 года

На самом деле я стоял в одном ряду с 34 остальными кандидатами в астронавты. Наша группа, которая в конечном счете войдет в историю под названием «35 новичков», или TFNG (Thirty Five New Guys), стала первой, члены которой имели перед должностью «астронавт» приставку «кандидат». До того как к нам приклеилось обозначение TFNG, мы были известны как асканы – Ascans. (Одна из следующих групп взяла себе название Ashos, что означало Astronaut Hopefuls – надеющиеся и подающие надежды стать астронавтами.) К моменту нашего прихода NASA на горьком опыте узнало, что само по себе звание астронавта воспринимается как знак отличия. В одном из наборов эпохи «Аполлона» разочарованный ученый покинул программу, не слетав в космос, и написал книгу, весьма критичную по отношению к агентству[27]. Поскольку его должность официально именовалась «астронавт», издатель на вполне законном основании сопроводил имя автора на обложке впечатляющим титулом. Теперь же NASA решило подстраховаться. В течение двух лет членам нашей группы предстояло быть кандидатами на испытательном сроке. Если бы кто-то из нас решил уйти и опубликовать какую-нибудь чернуху, NASA могло заявить, что это всего лишь кандидат, а не настоящий астронавт. Лично я воспринимал это как семантическое упражнение. В моем сознании невозможно было стать астронавтом, если ты не взлетел на ракете, что бы там ни говорилось в пресс-релизе космического агентства или в приказе по личному составу.

Нас приветствовал директор Центра Джонсона д-р Крис Крафт. В юности я видел его фотографии в статьях Life о программе «Аполлон». Теперь он поздравлял меня со вступлением в семью NASA. Ущипни меня, сказал я своему ангелу-хранителю.

Представитель пресс-службы NASA начал зачитывать наши имена, и аудитория из сотрудников агентства аплодировала. Среди нас было 15 пилотов-астронавтов, а я входил в число 20 будущих специалистов полета (MissionSpecialist, MS)[28]. Нам, «эмэсам», не светило сидеть за штурвалом шаттла и за ручкой управления тягой. На самом деле большинство из нас даже не были пилотами. Наши будущие обязанности включали управление роботизированной «рукой» – манипулятором, выполнение экспериментов и выходы в открытый космос. Как и подсказывало название, нам предстояло специализироваться на орбитальных операциях и выполнении полетного задания.

По мере того как перекличка приблизилась к списку «эмэсов», мое сердце сделало попытку притвориться, что не имеет ко мне никакого отношения, и вырваться из моей груди. Я все еще не мог поверить, что все происходящее – не розыгрыш. Когда сотрудник начал перечислять нас, я ожидал, что, дойдя до моего имени, он остановится, посовещается с Крафтом и скажет: «Леди и джентльмены, в список вкралась ошибка. Пожалуйста, вычеркните Майкла Маллейна, он попал сюда случайно. Он не владеет обратным счетом семерками». После этого два дюжих охранника возьмут меня под локти и выведут за ворота.

Однако представитель прочел мое имя без колебаний. Он не споткнулся на нем и не стал совещаться с Крафтом. Он прочел его так, будто мне надлежало быть в списке. Теперь все действительно официально, подумал я. Придется в это поверить. Итак, я свежеиспеченный астронавт… кандидат.

На сцене Америка была представлена во всем ее разнообразии. Среди нас была мать троих детей (Шеннон Люсид), два астронавта иудейской веры (Джефф Хоффман и Джуди Резник) и один буддист (Эл Онизука). Были католики и протестанты, атеисты и фундаменталисты. Вполне возможно, что среди нас были и геи. В группу входили трое афроамериканцев, один человек азиатского происхождения и шесть женщин. Все камеры фокусировались на этой радужной коалиции, и в особенности на женщинах. Я мог бы показать прессе голую задницу – и этого бы никто не заметил. Белые мужчины из числа TFNG были невидимками.

Еще одно первенство этого набора состояло в его политической разнородности. Военные летчики, оплот предыдущих групп, почти всегда отличались консерватизмом. Хорошо образованные и самодостаточные, они мыслят критически и презирают либеральные идеи в духе «все мы жертвы системы». Однако присутствие на сцене большого числа гражданских астронавтов положило конец господству правых. Вероятно, среди них были и те, кто протестовал против войны во Вьетнаме, и те, кто считал, что лик Теда Кеннеди должен красоваться на горе Рашмор[29], и те, кто участвовал в маршах за права геев, за аборты, за гражданские права и права животных. Впервые в истории звание астронавта было присвоено защитникам лесов, рыбоедам, сочувствующим дельфинам, вегетарианцам и подписчикам The New York Times.

Гражданских отличала своя специфика – аура юношеской наивности. Хотя разница в среднем возрасте между военными и гражданскими астронавтами была не слишком велика (примерно пять лет), разница в жизненном опыте оказалась колоссальной. Некоторые из гражданских были «постдоками» – этот термин я впервые услышал в день нашей инаугурации. Они в самом буквальном смысле были вечными студентами, продолжая свои занятия в университетах даже после получения докторской степени. Среди нас были мужчины и женщины, которые всего несколько недель назад вели наблюдения за звездами в высокогорных обсерваториях и больше всего боялись получить за научную статью оценку «пять с минусом». Целые световые годы отделяли их жизни от судеб военных членов группы. Мы были ветеранами вьетнамской войны. Одного пилота-вертолетчика, выполнявшего задание по ракетному обстрелу противника с малой высоты, покромсало в клочья и бросило на лобовое стекло «вертушки», так что все оно было залито его кровью. Наш Дэн Бранденстайн был обладателем уникального сувенира северовьетнамских времен – это был кофейный столик, изготовленный из поврежденного огнем вражеской ПВО лобового стекла его штурмовика A-6 Intruder. Мы были летчиками-испытателями и инженерами-испытателями. И наши ошибки были не из тех, что на полях отмечает карандашом профессор, – малейший промах означал мгновенную смерть. Морской летчик Рик Хаук и пилот ВВС Брюстер Шоу едва не погибли, катапультируясь из потерпевших аварию боевых реактивных машин. У меня тоже был опыт катапультирования из такого самолета.

Но не только с войной и смертью не были знакомы постдоки: в отличие от военных, гражданские не знали и жизни– по крайней мере, ее изнанки. Однажды на промежуточной посадке на Филиппинах по пути во Вьетнам я заселился в гостиницу и получил вместе с пивом San Miguel потрепанную папку с фотографиями имеющихся в наличии проституток. Это входило в обслуживание номеров: заказывайте прямо сейчас! Недаром говорят, что невинность – первая жертва войны. Во вьетнамском баре рядом с тобой тут же оказывалась женщина, поглаживающая твой пах в надежде продать себя. В массажном кабинете «Хэппи-энд» у каждого из нас был любимый номер (свободные девушки для простоты опознания носили таблички с номерами на шее), и я знал многих летчиков во Вьетнаме, у которых в календаре кружочком был отмечен день прекращения отношений с проститутками. Это означало завязать с ними и выждать инкубационный период заболеваний, передающихся половым путем (или успеть вылечиться), прежде чем отбыть домой. Один из морских летчиков нашей группы рассказывал, как однажды сидел в грязном баре в Юго-Восточной Азии, а в это время голый морпех трахал на соседнем столе проститутку. Рискну предположить, что наши постдоки вряд ли имели такой опыт в студенческом клубе в Беркли. В их манерах чувствовались мягкость и невинность, наводящие на мысль, что они вели монастырскую жизнь. Мне с трудом удавалось, работая с ними, не воспринимать их как детей. Возможно, некоторые из них все еще оставались девственниками. Стив Хаули, Джордж Нельсон и Анна Фишер выглядели совсем юными. Их просто не пустили бы в бар без предъявления удостоверения личности. Джефф Хоффман являл собой идеальный пример университетского преподавателя. Он прибыл в NASA при бороде и складном велосипеде, который разрешалось провозить в бостонском метро. У него даже не было машины. Он ездил на работу на велосипеде и приносил с собой судочек с обедом. Не хватало только замшевых налокотников на пиджаке и трубки во рту, чтобы завершить образ «профессора».

Я испытывал легкую враждебность к гражданским кандидатам, и знаю, что многие военные астронавты разделяли мои чувства. В нашем понимании постдоки не заплатили необходимую цену за то, чтобы стоять на этой сцене, в отличие от нас. Для нас это было дело всей жизни. Если бы кто-нибудь сказал нам, что шансы попасть в астронавты возрастут, если пожертвовать левым яичком, мы схватили бы ржавую бритву и принялись резать. В глазах гражданских я не видел такого энтузиазма. Напротив, я представлял себе, что всего несколько месяцев назад Салли Райд и остальные постдоки, рассекая по студенческому клубу в майках с надписью «Спасите китов», случайно увидели на доске объявление об отборе астронавтов и шутки ради подали заявления. И вот теперь они оказались здесь. Это не было правильно.

Пока фотографы продолжали слепить вспышками женщин и представителей меньшинств, я посматривал на Джуди Резник и Рей Седдон. Трудно было из них двоих отдать кому-то предпочтение и титул «первой красотки в космосе». Джуди была красавицей с волосами цвета воронова крыла, а Рей – сногсшибательной блондинкой из Теннесси. Глядя на них, ни один мужчина из нашей группы не задумывался о темах их докторских работ.

Глава 6

Система Space Shuttle

Купаясь в лучах славы на той церемонии, мы были прискорбно невежественны в отношении машины, на которой нам предстояло летать. Мы знали, что шаттл будет не таким, как предыдущие пилотируемые ракеты[30] NASA, но не имели представления, чем именно он отличается и как это повлияет на риски для нашей жизни.

До создания системы Space Shuttle каждый астронавт стартовал в космос в капсуле на одноразовой ракете. Единственное, что возвращалось на Землю из полета, – это капсулы с астронавтами. И даже их больше не использовали, раздавая музеям по всей Америке. Хотя со временем размеры капсул выросли, позволяя вмещать трех человек[31], и ракеты, которые их несли, стали больше и мощнее, основной принцип – «кильки в банке», запускаемые одноразовой ракетой, – оставался неизменным с тех пор, когда Алан Шепард произнес свое знаменитое «Зажгите эту свечу!» перед первым полетом по программе «Меркурий-Редстоун».

Нам же предстояло летать на крылатом носителе, представлявшем собой наполовину космический корабль, наполовину – самолет. Он запускался в космос вертикально, как и ракеты прошлых лет, но это крылатое судно было способно войти в атмосферу на скорости в 25 раз выше скорости звука и совершить планирующую посадку, как обычный аэроплан. Тысячи плиток на кремниевой основе, приклеенные к донной части корабля, и листы углепластикового материала, прикрепленные болтами к передней кромке крыла и на носу, должны были защищать его от нагрева до 1700 °C во время возращения с орбиты. Считалось, что после недели или двух на межполетное обслуживание и установки в грузовом отсеке нового полезного груза массой до 29 500 килограммов корабль будет готов к отправлению в следующий полет.

В кормовой части орбитальной ступени системы Space Shuttle, то есть крылатого корабля, предполагалось три жидкостных двигателя с суммарной тягой около 680 тонн[32]. Они должны были сжигать жидкий водород в жидком кислороде, получая эти компоненты из огромного «бензобака», смонтированного с донной стороны и именуемого внешним баком (External Tank, ET). Через восемь с половиной минут после старта опустевший внешний бак должен был отделиться и сгореть в атмосфере, будучи единственной одноразовой частью системы, ушедшей со старта.

При всей своей мощи три маршевых двигателя шаттла (Space Shuttle Main Engine, SSME) не имели достаточной силы, чтобы самостоятельно поднять машину на орбиту. Требовалась дополнительная стартовая тяга[33]. NASA сначала хотело, чтобы ее давали жидкостные ускорители многократного использования, однако спуск такого изделия в соленую океанскую воду создавал серьезные проблемы с точки зрения многоразового использования. Представьте себе, что вы заехали на автомобиле прямо в море, затем вытянули машину на берег и теперь надеетесь, что при повороте ключа она заведется вновь. Флаг вам в руки, что называется. Поэтому перед инженерами встала задача разработки системы, в которой жидкостные ускорители возвращаются на сушу. Вскоре стало ясно, что невозможно с помощью парашютов посадить на Землю столь массивные объекты со сложным оборудованием, не повредив его и не создав при этом угрозы населенным пунктам. В результате инженеры рассмотрели планирующую посадку на полосу аэродрома, и в один из первых проектных вариантов космического челнока была заложена именно такая концепция. Согласно ей два крылатых аппарата, оба с экипажами, соединенные донными частями, подобно спаривающимся дельфинам, стартуют как единое целое. Один из них представляет собой комбинацию жидкостного ускорителя с огромным топливным баком, а второй, меньший по размеру, и есть собственно орбитальный аппарат. Проделав с последним часть пути до космоса, ускоритель отделяется, и два астронавта уводят его на посадку в Космическом центре имени Кеннеди[34]. Другие астронавты на борту орбитального корабля продолжают полет в космос, используя собственный запас топлива для окончательного набора орбитальной скорости.

Однако разработка и изготовление такого пилотируемого жидкостного самолета-ускорителя были бы очень дороги, а бюджет NASA в то время урезали. Агентство победило в соревновании за полет на Луну, и конгресс теперь был готов найти другое применение миллиардам долларов, которые тратились на NASA в 1960-е годы. В этой новой бюджетной реальности NASA стало искать более дешевые проекты первой ступени и остановилось на двух одинаковых твердотопливных ускорителях (Solid Rocket Booster, SRB) многоразового использования. По существу, это были просто стальные трубы, заполненные топливом из перхлората аммония и алюминиевого порошка. Эти ингредиенты соединялись с химическим «связующим», перемешивались подобно цементу в большой бетономешалке и заливались в ракетные «трубы», как тесто в форму для выпечки хлеба. После вулканизации в печи топливо затвердевало до консистенции твердой резины, откуда и название – твердотопливный ракетный ускоритель{4}.

Очень простые по своей сути, SRB, соответственно, дешевы. К тому же, поскольку после выгорания топлива ускорители превращались в полые трубы, они могли опускаться на парашютах в соленую морскую воду и использоваться повторно. Одна беда: твердотопливные ускорители значительно опаснее жидкостных ракетных двигателей. Последними можно управлять во время работы. Датчики могут отслеживать температуру и давление, и, если обнаруживается проблема, компьютер даст команду перекрыть клапаны, после чего поток компонентов прекратится и двигатель закончит работу, как если бы мы выключили газ в газовой плите. После этого можно перенаправить неиспользованные компоненты топлива в оставшиеся двигатели и продолжать полет. Именно такой сценарий в пилотируемых программах был реализован дважды. При запуске «Аполлона-13» в центральном двигателе второй ступени возникла проблема, и он был выключен. Четыре остальных двигателя проработали дольше запланированного, и носитель выполнил свою задачу. А в одном из стартов шаттла перед «Челленджером» центральный двигатель отключился за три минуты до расчетного момента. Полет продолжался на двух оставшихся двигателях, которые сжигали топливо, предназначавшееся для отказавшего двигателя[35].

У твердотопливного ускорителя этого существенного преимущества в области безопасности нет. После запуска его уже нельзя выключить, а поскольку твердое топливо не обладает текучестью, его невозможно перенаправить в другой двигатель. В некотором смысле современные твердотопливные ускорители ничем не отличаются от первых ракет, которые китайцы запускали тысячи лет назад, – после зажигания они обязаны работать, так как в случае отказа уже ничего не сделаешь. И, как правило, если что-то пошло не так, катастрофа неминуема. У военных была долгая история использования твердотопливных ускорителей на беспилотных носителях[36], и уж если они отказывали, то почти всегда без всякого предупреждения и со взрывом.

Ускоритель SRB, разработанный для шаттла, был даже еще более опасен, чем другие твердотопливные ракеты, так как огромные размеры (длина 46 метров, диаметр 3,7 метра, тяга 1200 тонн) заставили собирать его из четырех заправленных сегментов, изготовленных и привезенных по отдельности. В Космическом центре имени Кеннеди эти сегменты соединялись вместе, образуя целую ракету[37]. Каждый стык сегментов нес риск утечки горячих газов, и на каждом ускорителе было четыре таких стыка. Дублированные резиновые кольцевые уплотнения должны были надежно герметизировать стыки, в противном случае астронавтов ждала смерть.

И еще один аспект конструкции шаттла делал его значительно более опасным, чем любой из предшественников. У него не было системы аварийного спасения в полете. Если бы взорвалась в полете ракета «Атлас», на которой стартовал Джон Гленн, или ракета «Сатурн», несущая Нила Армстронга и его экипаж, эти астронавты, скорее всего, были бы спасены предусмотренными на такой случай системами. Наверху капсул «Меркурия» и «Аполлона» находились аварийные тянущие спасательные ракеты, которые при срабатывании обеспечивают отрыв капсулы от отказавшего носителя{5}. Затем должны автоматически развернуться парашюты, чтобы капсула опустилась в воду. Астронавты, стартовавшие в капсулах «Джемини», имели защиту в виде катапультируемого кресла на малой высоте и системы экстренного отделения капсулы и ввода парашютной системы в случае аварии на больших высотах.

Следует признать, что конструкция шаттла предусматривала два катапультируемых кресла для командира и пилота, но это было временное решение, обеспечивающее защиту только двух человек в четырех первых испытательных полетах системы. Предполагалось, что после этих четырех экспериментальных миссий NASA примет шаттлы в эксплуатацию, после чего уберет два катапультируемых кресла и будет отправлять в космос до десяти астронавтов за полет. Такие большие экипажи могли потребоваться для выполнения запланированных задач по выведению на орбиту спутников и их возвращению, для выходов в открытый космос, исследований в космических лабораториях шаттловской эры. У этих экипажей никакой системы аварийного спасения в полете не предусматривалось вообще. Вот в этих-то полетах нам, 35 новичкам, и предстояло участвовать. У нас не было шансов выжить при катастрофическом отказе ракеты – весьма сомнительное «первенство» в истории пилотируемых космических полетов.

Отсутствие системы спасения на эксплуатируемых шаттлах – на самом деле сама идея, что NASA вообще может употреблять термин «эксплуатация» применительно к такой сложной системе, как Space Shuttle, – было проявлением послеаполлоновской гордыни NASA. Команда NASA, которая отвечала за проектирование шаттла, была той же самой, что обеспечила высадку 12 американцев на Луну и их благополучное возвращение на Землю, после того как они преодолели 400 000 километров космического пространства. Программа «Аполлон» представляла собой величайшее инженерное достижение в истории человечества. Ничто другое, от египетских пирамид до Манхэттенского проекта, и близко не стояло. Мужчины и женщины, которым был обязан своей славой «Аполлон», не могли не находиться под влиянием этого успеха. И хотя ни один участник команды разработчиков системы Space Shuttle не позволил себе святотатственно заявить: «Мы боги. Мы можем всё», по сути сам шаттл стал такой заявкой. Не могли простые смертные спроектировать и благополучно эксплуатировать корабль многоразового использования, приводимый в движение самыми большими в мире сегментированными неуправляемыми[38] твердотопливными ракетами, лишь богам это было под силу.

Однако нашей группе TFNG предстояло столкнуться не только с неизвестными пока качествами нового корабля. Миссия NASA в послеаполлоновскую эпоху также представляла собой неизведанную территорию. Одолев безбожников-коммунистов в соревновании за полет на Луну, теперь NASA должно было, в сущности, заниматься космическими грузоперевозками.

NASA преподнесло конгрессу{6} идею шаттла под тем соусом, что эта система сделает полеты в космос дешевыми, и у агентства были все основания для такого заявления. Самые дорогостоящие части системы, ускорители и пилотируемый орбитальный корабль, были многоразовыми. На бумаге шаттл вполне нравился счетоводам от законодательной власти. NASA убедило конгресс придать ему статус общенациональной Космической транспортной системы (Space Transportation System, STS). Принятые в этой связи законодательные акты, в сущности, гарантировали, что каждый спутник, изготовленный в Штатах, будет запущен в космос на шаттле: каждый научный аппарат, каждый военный и каждый связной. Одноразовые ракеты, которые использовали для запуска этих аппаратов NASA, Министерство обороны и телекоммуникационная отрасль, все эти «Дельты», «Атласы» и «Титаны», ожидала участь динозавров. Они просто не смогли бы конкурировать с шаттлом по цене. NASA должно было стать космическим аналогом почтовой сети UPS (United Parcel Service).

Но это означало, что из всех запланированных полетов шаттлов лишь немногие – с научными лабораториями и предназначенные для ремонта спутников – действительно потребуют присутствия человека. В большинстве своем полеты будут иметь целью доставку спутников на орбиту – а с этим беспилотные ракеты замечательно справлялись в течение десятилетий. Короче говоря, новая миссия NASA под лозунгом «запускать всё» без всякой необходимости подвергала астронавтов смертельному риску при выполнении обычных для беспилотных ракет задач.

В тот момент, когда общественности представляли нашу группу, NASA должно было чувствовать себя неплохо. Агентство имело монополию на рынке запусков в США. Оно также собиралось захватить значительную долю зарубежного рынка запусков спутников. Четыре орбитальных корабля должны были стать для агентства дойными коровами. Однако эта бизнес-модель зависела от быстрой оборачиваемости кораблей. Точно так же, как обычная транспортная компания не может получать доход, если ее машины находятся на техобслуживании, шаттлы не могли быть прибыльными, простаивая в ангарах. Флот шаттлов должен был летать, и летать часто. NASA собиралось быстро довести частоту полетов системы STS до 20 с лишним в год. И даже с учетом всех сокращений после «Аполлона» существовали оптимистические прогнозы, что у агентства будет достаточно персонала, чтобы сделать это.

Переход от программы «Аполлон» к программе Space Shuttle стал для NASA радикальной переменой. Все теперь было другим. Новая миссия агентства состояла в том, чтобы возить грузы. Машина для перевозки грузов должна была быть многоразовой – а в этом у агентства тогда еще не было опыта. Частота полетов предполагалась такой, что NASA предстояло планировать несколько десятков задач одновременно: разрабатывать и проверять программное обеспечение, тренировать экипажи, тестировать состояние кораблей и полезных грузов. Все это NASA предстояло делать с намного меньшим количеством сотрудников и с меньшими ресурсами, чем оно имело в эпоху «Аполлона».

Сомневаюсь, что кто-нибудь из 35 новичков, стоявших на сцене, в полной мере отдавал себе отчет в том, какими опасностями чреваты шаттлы и новая миссия NASA. Но даже если бы мы об этом знали, это не имело бы значения. Если бы д-р Крафт объяснил нам в деталях, на что мы только что подписались – быть среди первых людей, которые летают на неуправляемых твердотопливных ракетных ускорителях и делают это без страховки со стороны системы аварийного спасения в полете, запускать спутники, которые в действительности не требуют пилотируемой ракеты, по графику, предполагающему предельное напряжение людей и ресурсов, – наш энтузиазм не уменьшился бы ни на йоту. Для многих из нас делом всей жизни было вписать свое имя в историю в качестве астронавтов. Мы хотели летать в космос, и чем быстрее и чаще (и кому какое дело до того, что там в грузовом отсеке), тем лучше.

Глава 7

Замедленное развитие

В первый день в качестве кандидата в астронавты я столкнулся с двумя вещами, которые не волновали меня раньше: выбор штатской одежды и совместная работа с женщинами. В течение 32 лет моей жизни всегда, начиная с памперсов, существовала система, которая меня одевала. 12 лет я учился в католических школах и носил форму соответствующей системы. За четыре года в Вест-Пойнте в моем шкафу не было ни одного предмета гражданской одежды. ВВС тоже решали за меня, что мне носить. Ни разу – ни в школьные времена, ни позже – мне не приходилось стоять поутру перед шкафом и размышлять, в чем бы сегодня пойти. Как следствие, в вопросах моды я был абсолютно безграмотен. И не я один. Я уже замечал, что некоторые астронавты-ветераны носят брюки в клетку. Даже мне при всем моем невежестве в вопросах стиля это казалось несколько старомодным. Когда мои дети видели одного из этих несчастных в клетчатых штанах, они украдкой посмеивались над ним. По сей день при виде игрока в гольф в традиционных клетчатых брюках мои взрослые дети комментируют: «Папа, посмотри – не иначе астронавт!» Военный астронавт мог явиться на вечеринку в спортивном костюме или в слаксах, и, честно говоря, ни один из присутствующих военных астронавтов не заметил бы, что тут что-то не так.

К счастью для детей, в мой ограниченный гардероб клетчатые штаны не входили. При первой попытке одеться на работу мне потребовалось подобрать удовлетворительный комплект из одной из четырех пар однотонных брюк и одной из четырех однотонных рубашек. Я потерпел фиаско. За завтраком жена с таким выражением, как если бы я явился с кольцом в носу, произнесла: «Ты ведь не собираешься пойти на работу в таком виде?» Этот вопрос за первые несколько недель жизни в NASA мне пришлось услышать множество раз. Донна даже пригрозила, что приделает к штанам и рубашкам метки с изображениями животных, как на детских вещах фирмы Garanimals. Бывало, она посмеивалась надо мной: «Львы сочетаются со львами, а жирафы с жирафами». Я же ничего не имел против этого предложения. Для меня это была отличная идея.

Но если я не имел ни малейшего представления, как себя одеть, то в части совместной работы с женщинами я был просто жителем другой галактики. В женщине я видел исключительно сексуальный объект – непредвиденное следствие 12 лет учебы в католической школе. Священники и монахини-наставницы вдолбили в меня, что женщины тождественны сексу, а секс ведет к вечным мукам. Ни в каком другом контексте девушки не обсуждались. О них никогда не говорили как о реальных людях, которые могут о чем-то мечтать. Их не рассматривали в качестве врачей, ученых или астронавтов. О них говорили только как об «источнике греха». Самый прямой путь в ад проходит между ног женщины – это все, что я узнал о женском поле подростком. Опять же грудь женщины ведет тебя к Вельзевулу. На самом деле, даже если ты мечтаешь о женских прелестях (губительный для души смертный грех нечистых мыслей) – это тоже прямая дорога в ад. Только брак отменяет эти правила. В этом случае секс оправдан – но продуктивный секс. В замужестве женщина достигает наивысшего положения в жизни, лежа на спине и производя детей. «Основная цель брака состоит в деторождении» – такова была догма из учебника моей жены по предмету «Замужество» за 1963 год в средней школе Св. Марии.

В этом учебнике был также параграф о мужской и женской психологии с таким перечнем «характеристик»: «Мужчины более реалистичны, а женщины более идеалистичны. Эмоционально мужчины более стабильны, женщины более склонны к эмоциям. Мужчина любит свою работу, женщина любит своего мужчину». И мое любимое: «Мужчины в большинстве случаев правы, женщины же чаще ошибаются».

Я настолько проникся этими изощренными сексистскими идеями католицизма, что в последнем классе средней школы написал экзаменационную работу о том, почему женщин не следует допускать к обучению в колледже. В конечном итоге, убедительно рассуждал я, образование им никогда не пригодится. Они поступают в колледж только для того, чтобы найти мужа. При этом они занимают без необходимости места мужчин, которым образование требуется для того, чтобы найти работу… настоящую работу. Я получил за этот проект пятерку – я хорошо освоил предмет.

Голливудские фильмы времен моего детства ни в чем не противоречили тому, чему меня учили в школе. Мужчин в них всегда изображали как активный пол, будь то ковбои, воюющие с индейцами, или солдаты на войне с Японией, или астронавт, спасающий человечество. Женщины всегда представляли собой пассивный пол, они ждали дома, готовили и заботились о детях. Они активизировались, только когда приходило письмо или телеграмма о том, что их героическим мужчинам досталась стрела, пуля или метеор. Тогда они плакали. В конце концов, они же были более склонны к эмоциям.

В дальнейшем мое незнание женщин подкреплялось тем, что я жил и работал в атмосфере, насыщенной тестостероном. Я вырос в семье, где была всего одна девочка и пять мальчиков. Сестра была на девять лет младше меня. Ничего похожего на телевизионную семейку Брейди, где дом полон юных девиц. Мне неоткуда было узнать, как вести себя с женщинами и что можно говорить им. Помнится, один из моих братьев, любителей дикой природы, на баскетбольном мяче написал: «Ненавижу девчонок. Вот кто мне нравится, так это толсторог[39]». Эта фраза достаточно точно отражает отношение мальчиков семьи Маллейн к женскому полу. Нам было уютнее в обществе четвероногих существ, нежели человеческих, обладающих X-хромосомой.

На выпускные вечера в школе я не ходил. Если и случалось заглянуть на танцы, стоял у стеночки вместе с другими зубрилами, очкариками и неудачниками, пытаясь отогнать нечистые мысли. Когда объявляли белый танец, я так и оставался у этой стены: девочки в средней школе имени Пия IX были не такими уж дурочками. За четыре старших класса я вряд ли проговорил с ними в общей сложности хотя бы пару часов. В моем выпускном альбоме не было ни одной записи от девочки. Фактически в нем была ровно одна запись от такого же очкарика, которая гласила: «Ты пропустил Корею, но есть надежда попасть во Вьетнам». Неудивительно, что, окончив школу, я был невинен, как Мария, Матерь Божья.

Вест-Пойнт в мое время был еще одним чисто мужским бастионом. Кадеты шутили, что для раствора между гранитными блоками в стене на самом деле использовалось семя. В строевой песне нашей роты K-1 были слова «мы заставляем сперму летать». Вестпойнтцы моей эры смотрели на женщин с такой же нехорошей ухмылкой, как преступники, осужденные на пожизненное заключение с возможностью освобождения через 30 лет. На «Дорожке флирта» (Flirtation Walk) на берегу Гудзона, столь романтично показанной в кинофильмах[40], было больше отработанной резины, чем на испытательной трассе шинной компании Firestone. Мой опыт в Вест-Пойнте лишь подтвердил то, чему научила католическая школа: женщина – не что иное, как сексуальный объект.

Офицерский корпус ВВС США, членом которого я стал в 1967 году, был также чисто мужским сообществом. Я ни разу не видел женщины-пилота. Вечером по средам и пятницам в заведении O'club нас развлекали стриптизерши, и военные летчики рассматривали женщину исключительно как семяприемник. И если в те времена кто-то высказывал иную позицию, то он явно собирался баллотироваться в конгресс. Возможно, женщины – с Венеры, а мужчины – с Марса, но военные летчики были родом с планеты Замедленного развития (ЗР).

Когда я первый раз переступил порог офиса Отдела астронавтов, я не имел ни малейшего понятия о том, как впишутся в нашу рабочую жизнь шесть женщин TFNG. Мое поведение и мой лексикон в их присутствии оставались теми же, что и в мужской компании. Однажды в самом начале я имел неосторожность рассказать группе новичков, среди которых была Салли Райд, анекдот, в котором фигурировало слово сиськи. Едва ли Салли в следующие 10 лет сказала мне хоть слово. Однако тогда я этого не понимал. У меня просто не было иного опыта, которым я мог бы руководствоваться. Женщины в нашей профессии были для меня таким же непознанным и непознаваемым явлением, как жизнь на дне Северного Ледовитого океана.

Я был не единственной жертвой атрофии мозга в той части, которая касалась общения с женщинами. Однажды несколько астронавтов-мужчин нашли в траве возле спортзала живого ужа. Они проникли в женскую раздевалку и засунули скользкую тварь в сумочку Джуди Резник. Когда она вернулась с пробежки, все мужики собрались за дверью раздевалки, хихикая, как семиклассники. Они услышали шум воды из душа, потом вода стихла, открылась дверь душевой. Через несколько минут визг, прямо как из фильма «Психо»[41], эхом пронесся через спортзал. Виновники испарились в мгновение ока.

Один из морских летчиков группы, пожалуй, лучше всех охарактеризовал отношение мужчин-военных к женщинам. Мы стояли у двери кабинета Салли Райд. Ее не было, и я обратил внимание присутствующих на наклейку на ее рабочем столе. Текст гласил: «Место женщины – в кокпите». Мой товарищ по военно-морской школе Top Gun посмотрел на наклейку, фыркнул и слегка переиначил фразу, разделив слово cockpit («кабина самолета») на cock («петушок») и pit («дырка»). Именно так военные астронавты в большинстве своем воспринимали женщин вообще, а привлекательных женщин – особенно. Когда дело доходило до отношений с женщинами-профессионалами, мы оказывались словно в слепом полете. А теперь нас забросили в группу женщин, которые были не просто профессионалами, а пионерами! Им предстояло нести знамя феминизма до победного конца.

Кто же были эти чуждые создания, с которыми столкнула нас судьба?

Двадцативосьмилетняя Джуди Резник из Акрона, штат Огайо, защитила докторскую степень по электротехнике в Мэрилендском университете и была пианисткой с классическим репертуаром. После недолгого замужества она развелась. До отбора работала в Xerox Corporation. Впоследствии мы с Джуди отправились вместе в первый полет, и это сделало нас близкими друзьями. Она погибла во втором полете на «Челленджере».

Тридцатилетняя Седдон из Мёрфрисборо, штат Теннесси, была незамужем, работала хирургом. Привлекательная внешне, она вдобавок имела соблазнительный теннессийский акцент, мягкий, как виски Wild Turkey. Она окончила Беркли и имела докторскую степень по медицине из Университета Теннеcси.

Анна Фишер, 28 лет, еще один очень симпатичный медик. Она появилась на свет в Нью-Йорке, но своим родным городом считала Сан-Педро в Калифорнии. Имела докторскую степень по медицине и магистерскую по химии от Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. К моменту прихода в NASA Анна уже была замужем за Биллом Фишером, тоже доктором и астронавтом набора 1980 года. Анна родила своего первенца через несколько лет после того, как ее отобрали в группу TFNG, и стала первой мамой, поднявшейся в космос.

Салли Райд была 26-летним физиком с докторской степенью из Стэнфордского университета. Она также великолепно играла в теннис и даже участвовала в национальном турнире юниоров. На момент отбора она была свободна, но позже вышла замуж, а потом развелась со Стивеном Хаули, еще одним новичком 1978 года. Ее родным городом был Лос-Анджелес.

Кэти Салливан, 26 лет, незамужняя, имела докторскую степень по геологии в канадском Университете Дальхузи (Галифакс, Новая Шотландия). Кэти впоследствии стала первой американкой, вышедшей в открытый космос. Она родилась в Вудланд-Хиллз в Калифорнии[42].

Шеннон Люсид из Бетани, Оклахома[43], имела неистребимый акцент переселенцев Запада. Однажды я услышал, как она говорит с астронавтом «Аполлона» и таким же оклахомцем Томасом Стаффордом и спросил себя, какой это язык, английский или, может быть, клингонский. В свои 35 она была старейшиной среди женщин группы TFNG и единственной матерью – на момент отбора у нее уже было трое детей. Она имела докторскую степень по биохимии от Университета Оклахомы.

Все эти женщины были феминистками в том смысле, что они считали своей обязанностью доказать, что могут работать так же хорошо, как и любой мужчина-астронавт. Но только Салли Райд поражала меня как активистка, склонная делать по всякому личному поводу политическое заявление. Казалось, она видит мир через очки, прописанные Национальной организацией женщин. Каждое действие должно было пройти гендерную цензуру. Накануне ее первого полета я слышал, как она требовала, чтобы не было никаких телерепортажей с борта, показывающих ее за приготовлением пищи, поскольку это традиционная женская роль, хотя в действительности приготовлением пищи, как и уборкой туалета, занимались все члены экипажа по очереди. После полета, во время торжественной встречи экипажа в Центре Джонсона, представитель службы по общественным связям NASA принес букет роз для Салли. Она отказалась принять его, как будто это могло быть оскорблением для женщин: ведь мужчинам розы не подарили! Каждый военный из группы TFNG быстро научился осторожности в словах и поступках в присутствии Салли. У нее было примерно столько же терпимости к нашей задержке в развитии, как у Билли Грэма[44] к неоязычникам секты викка.

Остальные пять женщин в большей или меньшей степени проявляли снисходительность. Рей Седдон была образцом толерантности. Скажем так, ей приходилось. Через пару летнашей жизни в качестве группы TFNG она вышла замуж за Роберта «Хута» Гибсона, летчика, летавшего на истребителе F-14 Tomcat. Забудьте о браке Джеймса Карвилла и Мэри Мэталин[45] как о примере полярных противоположностей! Джеймс и Мэри по сравнению с Рей и Хутом – образец идеальной совместимости.

Взаимное притяжение между Рей и Хутом было очевидно. Миниатюрная блондинка Рей, красивая и стильно одетая, общительная и уверенная себе, была врачом. Хут в нашей группе имел репутацию Чака Йегера[46], способного летать на чем угодно, если есть ручка управления и рычаг газа, и летать так, будто машина является естественным продолжением его тела. Ему можно было не пристегиваться в кресле пилота, он буквально сливался с ним. Будучи прирожденным лидером, Хут через несколько лет после «Челленджера» поднялся по служебной лестнице до главы Отдела астронавтов. Уже сама его внешность была притягательна для женщин. Взгляд Тома Селлека[47], густые светлые усы, приятная улыбка. Ребенком в Калифорнии он научился кататься на серфе и играть на гитаре. Он гонял на мотоциклах. Он построил в гараже собственный самолет для «Формулы-1», был частым победителем воздушных гонок в разных концах страны и обладателем нескольких мировых рекордов скорости и высоты. Также пилотировал истребители эпохи Второй мировой войны и русские МиГи на авиационных шоу в стиле «летающего музея». Был непревзойденным любителем развлечений. Когда я вернулся из третьего полета на шаттле, жена рассказала мне, как Хут, которого назначили сопровождать родственников астронавтов из нашего экипажа, завез жен астронавтов в правительственном фургоне в пустыню вблизи авиабазы Эдвардс и выписывал там кренделя на песке. Таков был Хут, всегда готовый пощекотать женщинам нервы. Иногда на вечеринках он и несколько других пилотов ВМС брали микрофон и исполняли серенаду «You've Lost That Lovin' Feeling» из репертуара группы The Righteous Brothers. По сравнению с Хутом знаменитый Маверик из «Лучшего стрелка» (Top Gun) выглядел как хорист из «Плавучего театра» (Show Boat). Кстати, я уже упоминал, что он был ведущим вокалистом и гитаристом в рок-группе Max-Q отряда астронавтов? Я его ненавидел. Шучу, конечно. Я испытывал к Хуту величайшее уважение и был счастлив оказаться в его команде во время своего второго полета STS-27. Однако в его присутствии любой другой мужчина не мог не задать себе вопрос: «Что может женщина найти в таком придурке, как я?»

Однако к гитаре, серфу и самолетам прилагалась еще одна характеристика. Как и все военные летчики, Хут был ярым приверженцем мужского шовинизма. Если бы у Национальной организации женщин был список 10 самых разыскиваемых шовинистов, он был бы в нем первым. И тем не менее если бы его схватили, то уже через несколько минут члены политбюро феминистской партии выдирали бы друг другу волосы с воплем «Я хочу от него ребенка!» Да, Хут очаровывал именно до такой степени. Чтобы вы не думали, что я преувеличиваю: даже Салли Райд встречалась с ним, когда они еще были свободны, а это немало говорит о его харизме.

Фирменным знаком Хута было его «похрюкивание». При виде молодой привлекательной женщины он деликатно издавал звук, несколько напоминающий хрюканье свиньи. Это было физическим проявлением одного из его любимых выражений «Так бы и обхрюкал ее ляжки!». Он издавал этот звук так часто, что, когда его назначили командиром STS-27, офисные секретарши прозвали наш экипаж «свинским». Уверен, Глория Стейнем[48] и Салли Райд полностью одобрили бы это название.

Вот почему свадьба Рей и Хута была одной из величайших загадок мира, примерно как появление жизни на Земле. Если папа когда-нибудь причислит женщину к лику святых за подобающее долготерпение, это должна быть Рей. Мы даже стали называть ее Святая Седдон, когда она решилась связать свою судьбу с Хутом.

Если бы Хут был первым номером в списке самых разыскиваемых шовинистов, то мое место было бы вторым. Как говорят в таких случаях пилоты, я действовал «на грани допустимого». Можно было подумать, что у меня сексистская форма синдрома Туретта[49]. Сидящий во мне чертик все время норовил выпрыгнуть изо рта. Лишь рядом с Салли я отчасти сдерживал себя. В этом смысле у меня было шестое чувство опасности, подобно тому как собака знает, что нельзя наступать на змею. После моей шутки про сиськи она избегала меня, словно у меня было криминальное прошлое.

Несколько раз я действительно испытывал пределы терпения Шеннон Люсид. Она нравилась мне. Меня всегда поражало ее равнодушие к офисным интригам, в то время как пять ее подруг очевидным образом соревновались за самый почетный титул первой американки в космосе. Шеннон же просто делала свою работу, и делала хорошо. Что будет, то будет – таков был ее подход, и поэтому я восхищался ею. Эта философия неплохо ей послужила. В конечном итоге она слетала пять раз, включая шестимесячную командировку на российскую орбитальную станцию «Мир». (Салли Райд слетала дважды и ушла из NASA после «Челленджера». Однако Билли Джоэл[50] прославил ее имя, а не Шеннон. Жизнь несправедлива.)

В первом полете Шеннон на борту находился саудовский принц Султан Салман ас-Сауд, и после возвращения на Землю он пригласил в гости членов экипажа вместе с женами и мужьями. Муж Люсид поехать не мог, но ее это не смущало: Шеннон не требовалось, чтобы мужчина непременно держал ее за руку. Но нет! Саудовская Аравия не допускала въезд женщины в страну в одиночестве. Ее должен был сопровождать мужчина! Когда Шеннон услышала об этом, она заявила руководству NASA, что никуда не едет. Головной офис агентства в Вашингтоне и Госдепартамент встревожились по поводу того, какое впечатление произведут снимки одной лишь мужской части экипажа на встрече в Эр-Рияде с королем Фахдом, и попросили саудовские власти выяснить, нельзя ли обойти запрет. Я сидел в отделе, когда пришел другой астронавт из нашей группы и сказал, что такую возможность нашли. Саудовцы разрешат Шеннон прибыть, если она будет оформлена как почетная дочь Дэна Бранденстайна (он был командиром экипажа). Или, как вариант, она может проходить по документам как почетная сестра Джона Фабиана (он тоже входил в экипаж). Ну и на самый крайний случай они могут сделать исключение, подобное тому, что было сделано при визите британской королевы, и считать Шеннон почетным мужчиной.

Когда мужики в отделе услышали это, они покатились со смеху. Трудно было представить себе большее оскорбление феминистке, нежели заявление, что ей придется изображать мужчину, чтобы рассчитывать на некоторую долю уважения. Услышав это, я не смог сдержать своего чертика. Я немедленно зашел к Шеннон и поздравил ее с получением высшей награды, на которую женщина в принципе может рассчитывать, – ее согласились считать почетным мужчиной. У Шеннон было прекрасное чувство юмора, и она рассмеялась в ответ на мою выходку, но на всякий случай я решил не спускаться по лестнице перед ней в ближайшие несколько недель.

Позднее Шеннон попала в поле моего зрения на кружке по изучению Библии. В отделе астронавтов было немало горячих приверженцев той или иной веры. Некоторые из наиболее пылких верующих астронавтов были морскими пехотинцами – факт, который поверг меня в изумление и внушил благоговение. Морпехи были известны скорее тем, что гнобят младших по званию, а не возносят молитвы Господу. Однако некоторые из них организовали еженедельный кружок по изучению Библии. Шеннон была членом этого кружка, так же как и мы с Донной. На одном из занятий мы разбирали вопрос о том, как Господь относится к людям, которые «никогда не знали Иисуса Христа», в их загробной жизни. Один из членов группы задал провокационные вопросы. Может ли дикарь из джунглей Индонезии, который никогда даже не слышал о Христе, войти в Царство Небесное? А как насчет умственно больного или человека, который родился с половинкой мозга?

Последняя часть вопроса стала сигналом, который чертик в моей голове не мог пропустить, и я подал голос: «Да, Шеннон, как насчет женщин?»

Внезапно в облике Шеннон проглянуло «число зверя». Со мной было все кончено. Она сверлила меня глазами так, будто хотела сказать: «Я казню тебя страшной казнью. Посажу в муравейник!»

После занятия мне предложили поискать Бога где-нибудь… подальше от этого кружка по изучению Библии. Мы с Донной были отлучены от церкви.

Когда я умру, я попаду в два ада. По понедельникам, средам и пятницам это будет обычный библейский ад, с адским огнем и серой. Там демоны будут мучить меня раскаленными вилами. В остальные же дни недели мое место будет в феминистском аду, где некоторые особо ценные части моего тела поместят в раскаленные тиски и Шеннон Люсид, Салли Райд и Джуди Резник будут поочередно крутить рычаг, сжимая тиски все сильнее, а я буду кричать: «Пощады! Пощады! Я вырос на планете Замедленного Развития! Я не мог иначе!»

Глава 8

Добро пожаловать!

В чертовски жаркий день в июле 1978 года, тщательно одетый женой и не отягощенный интеллектом житель Планеты ЗР, я въехал через ворота Космического центра имени Джонсона (JSC), чтобы начать свою жизнь в числе «35 новичков».

Если когда-нибудь NASA потребуется испытать космический зонд, предназначенный для работы на поверхности Венеры, стоянка в Хьюстоне в летний день для этого вполне подойдет. Кондиционер в этом городе не роскошь, а средство жизнеобеспечения. До того как я прибыл в Хьюстон, я смеялся над сообщениями в желтой прессе о том, как человек шел по тротуару и внезапно потерял сознание. После первого летнего дня в Хьюстоне я смеяться перестал. Такое вполне могло случиться.

Кроме маленького ракетного парка с лежащей возле входа лунной ракетой «Сатурн-5», ничто не говорило о том, что JSC имеет какое-то отношение к космосу. Никаких ферм и башен обслуживания, никаких бункеров. Случайный прохожий мог бы решить, что это университетский городок или офис корпорации. Всем своим видом архитектура выдавала жесткую экономию. За исключением размера, все здания выглядели одинаково с их фасадами, отделанными шероховатым декоративным бетоном. Основные корпуса размещались вокруг пруда с утками, окруженного соснами и дубами, оживляющими плоскую и скучную равнину прибрежного юго-восточного Техаса.

Космический центр имени Джонсона располагался в крайней южной части городской застройки. От него до Галвестона было едва ли не ближе, чем до центра Хьюстона. Многие сотрудники NASA жили в пригороде Клир-Лейк-Сити, что подразумевало наличие вблизи озера (Lake), причем чистого (Clear). Ничего подобного. Клир-Лейк нельзя было назвать чистым и даже озером, скорее это выходящая в Мексиканский залив лагуна шоколадного оттенка с завесой влажности по берегам. Окрестности этого озера на правах таймшера населяла пара миллиардов отдыхающих москитов. Ясно, что имя городку дал девелопер с целью ускорить продажи недвижимости. Если бы рекламщики говорили правду, назвать его следовало Городом огненных муравьев. В обильных травах обитали легионы этих насекомых, которых давно пора было занести в ооновские списки оружия массового уничтожения. Огненные муравьи известны тем, что убивают детей, стариков и новорожденных животных. (Я не шучу.) Наступив ненароком на муравьиную кучу, легко представить ощущения жертвы напалма.

Если бы огненные муравьи объявили охоту на гигантских, олимпийского размера тараканов, которые были столь же вездесущими, то хотя бы один из двух паразитов мог быть истреблен. Но муравьи этим не занимались. У них, похоже, было соглашение о разделе сфер влияния, в соответствии с которым муравьи владели улицей, предоставив тараканам право превращать дома в большие тараканьи гостиницы. Каждое утро в пригороды выдвигались ярко окрашенные дезинсекторные машины, как танки, выползающие на берег Нормандии. Техники облачались в лунные скафандры и навешивали на спину похожие на огнеметы баллоны, прежде чем войти в зоны боевых действий – кухни и ванные. Но битва была проиграна заранее. Тараканы продолжали здравствовать на применяемых против них порошках, газах и жидкостях. И даже старый добрый башмак оказывался неэффективным оружием против этих хозяев суши и воздуха. Они умели летать. Помню, как-то в самом начале на нашей кандидатской вечеринке хозяйка загнала десятисантиметровую тварь в угол и, радостно ухмыляясь, занесла над ней ногу: «Жри кожу, зараза!» Но пока ее нога опускалась, монстр расправил крылья и атаковал ее прямо в лицо. Хозяйка завизжала и кинулась прочь, размахивая руками так, будто у нее загорелись волосы. Тем временем победоносный таракан прервал атаку, шумно сделал разворот и уселся над камином, вновь сложив крылья на спине, словно величественный орел на скале. Все оставшееся время вечеринки он сидел над камином, поводя антеннами вперед и назад, как крыльями семафора, как бы говоря: «Ну, давайте, атакуйте!» Желающих не нашлось.

Если говорить о топографии, погоде, флоре и фауне юго-восточного Техаса, то я сильно сомневаюсь, что хотя бы один из нас, новичков, думал: «Из всех мест в Америке, где хотелось бы жить и работать… я бы выбрал Хьюстон». Но никто не жаловался. Нам только что даровали лучшую работу на земле. И если бы наши офисы располагались на свалке, нам было бы все равно.

Кабинеты астронавтов находились на верхнем (четвертом) этаже корпуса № 4. Они опоясывали внешний периметр этажа, а на внутренней стороне находились кафетерий, туалеты, почтовая экспедиция, фотоархив, конференц-залы и другие административные службы. Как и здание в целом, офисы воплощали принципы экономии и стандартизации. Дилберт[51] чувствовал бы себя здесь как дома. Стены представляли собой сдвижные стальные панели. Имелись магнитные доски для вывешивания календарей вроде Sports Illustrated, да и сами календари в некоторых количествах. Отделка офиса была образцом бюрократического дизайна: столы и комоды «под дерево», дешевые вращающиеся стулья, стальные шкафы для документации, выкрашенные серой краской, флуоресцентные лампы. Было видно, что NASA тратит свои деньги на ракеты, а не на украшение офисов астронавтов. На стенах коридора висели магнитные таблички с именами, декоративные космические фотографии и доска объявлений. Последняя предназначалась для распространения административной информации, а заодно служила полем гендерной войны. Однажды на ней появилась статья о потере костной массы в невесомости, где автор, доктор медицины, делал вывод, что по мере старения женщины-астронавты будут более подвержены такой потере. Одна из женщин обвела этот пункт и приписала: «Вот поэтому женщины должны быть первыми в очереди на полеты на шаттле». Один из обитателей планеты ЗР тут же ответил: «Вот поэтому NASA должно набирать женщин помоложе».

В другой раз кто-то приколол журнальную статью о размножении в невесомости. Автор предполагал, что для копуляции нужны будут три человека вследствие отталкивающего эффекта третьего закона Ньютона, согласно которому «действие» вызывает равное по силе и противоположное по направлению «противодействие». Один остряк добавил: «Нет! Для этого-то Господь и дал нам руки и ноги». Второй прикнопил рядом со статьей лист записи добровольцев «для участия в тренировках на имитаторе земной тяжести», а еще кто-то – наверняка из числа женщин – нацарапал поперек: «Повзрослейте». Мне эти упражнения в остроумии на доске нравились. Нередко они были смешными до слез.

Каждый кабинет делили два кандидата нашего набора. Не имею представления, как нас разбивали на пары и кто это делал и имело ли это какое-либо значение для будущих назначений в экипажи. Моим напарником был Майк Коутс, выпускник Аннаполиса и морской летчик, про которого моя дочь-подросток сказала, что он похож на Супермена в исполнении Кристофера Рива. В результате за Майком быстро закрепилось прозвище Супермен. Он также был широко известен тем, что постоянно жонглировал в воздухе ручкой (и всегда ловил ее) – в разговоре, за книгой, стоя перед унитазом или в любой иной обстановке. Майк никогда не смотрел на ручку и никогда не промахивался. Вращаясь, она летела вверх, вниз и всегда точно ложилась в его руку, чтобы взлететь опять. Я задавался вопросом, как это могло восприниматься психиатрами. Не могу себе представить, что Майк прекратил жонглировать ручкой во время беседы с ними. Он бы просто взорвался!

Наша первая встреча утром в понедельник была введением в специальность астронавта. Такие планерки проводились еженедельно в главном конференц-зале Отдела астронавтов под председательством шефа астронавтов Джона Янга[52] для обсуждения важных вопросов. Я вошел в комнату с таким трепетом, с каким школьник впервые переступает порог класса. Первое, что мне нужно было решить, – куда сесть.

Основную часть зала занимал большой стол. На нем стояли телефонные аппараты для конференц-связи, над ним висел проектор, а на передней стене – экран. Вокруг стола стояли кресла, но я и помыслить не мог, чтобы занять одно из них. Это был священный стол программы «Аполлон». Когда-то за ним сидели Алан Шепард, Джим Ловелл и Нил Армстронг. Сегодня во главе стола сидел Джон Янг – человек, ходивший по Луне. Было совершенно немыслимо, чтобы Майкл Маллейн, кандидат в астронавты со стажем в один день, сел за этот стол. Наверно, эти места предназначались для астронавтов-ветеранов, и меня бы выгнали взашей с позором, как посетителя в сериале «Веселая компания» (Cheers), который посмел занять барный стул Норма. Я огляделся вокруг. В дальней части зала находилось несколько рядов стульев, и я нацелился на эти скромные места. Бо́льшая часть моих приятелей-кандидатов поступила аналогично. Бо́льшая часть, но не все. Рик Хаук, старший по званию пилот в нашей группе и ее лидер, занял место за столом. Трудно проявить себя бо́льшим альфа-самцом, подумал я. Рик всегда задирал ногу, чтобы пометить территорию. Итак, мы не были в должности еще и 15 минут, а уже развернулась ожесточенная конкуренция. Рик, по сути, сделал заявление: «Я намерен стать первым из 35 в космосе»[53]. Все остальные посмотрели на него и подумали, не следовало ли им тоже продемонстрировать наличие яиц (или яичников) и припарковать свои задницы за этим покрытым лунной пылью столом.

За столом сидели и другие ветераны космических полетов, «шишки» нашего учреждения, стать которыми было мечтой каждого новичка. Кроме Джона Янга там был Алан Бин, второй из лунопроходцев, все еще остававшийся в числе астронавтов. Там же расположились несколько астронавтов из программы «Скайлэб»: Оуэн Гэрриотт, Джек Лаусма, Эд Гибсон, Пол Вейтц и Джо Кервин. Оставался один астронавт с полета «Союз» – «Аполлон», Вэнс Бранд. Все еще был с нами участник экспедиции на «Аполлоне-13» Фред Хейз. Кен Маттингли, астронавт из первоначального экипажа «Аполлона-13», который оказался в контакте с больным краснухой и был заменен в последний момент[54], также оставался в NASA и сидел за столом. (Он заработал «крылья» астронавта на «Аполлоне-16».)

Личный состав отдела включал также 17 астронавтов, которые все еще ждали первого полета. Семерых «подкинули» NASA в 1969 году ВВС США после того, как была отменена их программа пилотируемой орбитальной лаборатории (Manned Orbiting Laboratory, MOL)[55]. Остальных отобрали в последние годы лунной программы[56], они стояли в очереди на полеты от «Аполлона-18» до «Аполлона-20», однако конгресс перестал оказывать им поддержку после «Аполлона-17»{7}. Большинство из этих несчастных 17 работали в NASA уже более 10 лет и не оказались за это время ближе к космосу, чем я. Им все еще нужно было ждать много лет, прежде чем они получат свои «крылья». «Боже, избавь меня от такой судьбы», – взмолился я.

Хотя мы пришли совсем недавно, мы понимали, что́ является в нашем мире полновесной монетой. Только космический полет! Те, кто взлетел на ракете, были богаты сверх меры. Те, кто нет, были бедняками. Тут не было «среднего класса». Мы взялись за работу, в которой звания, достаток, награды, степени и все прочие показатели успеха абсолютно ничего не значили. В этом отношении сидящие в зале нелетавшие старые астронавты были такими же пролетариями, как и мы, асканы, у которых еще молоко на губах не обсохло. Забудьте про 10 с лишним лет службы в NASA, это не в счет. Если всю жизнь пилотировать офисный стол, то, пусть это даже стол астронавта NASA, никто не приколет золотой значок[57] к твоему лацкану. Каждый из нас, новичков в этом зале, независимо от возраста и должности, всего лишь деклассированный пеон, и мы должны оставаться ими до того славного дня, когда будут подорваны удерживающие ракету пироболты и начнется путешествие в космос. В это самое мгновение мы станем царями.

Я смотрел на сидящих за столом и понимал, что каждый из нас думает об одном и том же: «Ну почему все эти старые пердуны не уволятся, не умрут или еще куда-нибудь не денутся?» Мы были дерзкими подростками в компании старших, которые не давали нам двигаться вперед. Мы не могли полететь, пока не полетят они. Сколько полетов они заберут себе? Сколько лет мне придется ждать, пока они взлетят и вылетят? Вскоре у нас с ветеранами сложились дружеские отношения, и все же никто из новичков не пролил ни единой слезы, когда кто-то из старшего поколения решался уйти на другую работу. На прощальных ужинах, которые они устраивали, мы были самыми счастливыми, потому что понимали: в кабине шаттла появится еще одно свободное место. И единственное, чего мы им желали, – уходя, уходи.

Позднее я узнал, насколько эти старики боялись нас. Нас отобрал Джордж Эбби, глава Директората операций летных экипажей и босс Джона Янга. Их – нет. Они стали астронавтами задолго до того, как Джордж занял эту должность. Говорили, что именно он будет назначать людей в экипажи шаттлов. Астронавты-старожилы беспокоились о том, удастся ли им слетать вообще. Джордж мог бы просто начать с нас, со своих протеже, и выкинуть конкурентов на улицу. Астронавты не заключали контракта, который бы гарантировал им полет. Поэтому старожилы в этом зале видели в нас угрозу своим местам в очереди. Неправда, что только члены нашей группы «обнюхивали» друг друга и метили территорию. Это делали все. Все мы мучительно хотели завоевать свое место в очереди на полет в космос и готовы были отстаивать его всеми средствами.

Хотя шесть женщин не могли метафорически «задрать ногу» на углу, каждая из них, безусловно, следила за пятью остальными и оценивала свое место в соревновании. Не требовалось особого ума, чтобы догадаться: одна из них будет на борту того самого шаттла, на котором полетит первый астронавт из нашей группы. Пиар-машина агентства с нетерпением ждала возможности отправить женщину в космос. Хотя я и сомневался, что дойдет до выдирания волос и царапания лиц, среди прекрасного пола было столько же соперничества, сколько и среди мужчин.

Джон Янг приветствовал нас несколькими незапоминающимися словами, которые он произнес, не поднимая глаз от своих ботинок. Те ситуации на грани жизни и смерти, которые достались Янгу как летчику-испытателю и астронавту, не дали ему никаких навыков публичных выступлений. Казалось, он нервничает и не хочет зрительного контакта с аудиторией. Как потом выяснилось, это была его личная особенность, никак не связанная конкретно с приветственными речами. (Life об этом почему-то не писал.) Его поза и голос делали сказанное еще менее убедительным. Как и все астронавты первых лет, он был невысоким и щуплым. Он был флоридским мальчиком и имел соответствующий акцент и словарь. Часто использовал выражение «те ребята» по отношению к кому угодно за пределами Отдела астронавтов. Он не казался дружелюбным и доступным. Не будет сильным преувеличением назвать его отшельником. Однако он обладал отличным и недооцененным чувством юмора. Когда власти Флориды назвали один из проездов в Орландо аллеей Джона Янга, Джон сказал: «Тем ребятам не стоило так делать. Я пока еще не умер».

Отправляясь в космос, он не забывал прихватить с собой свое остроумие. В полете STS-9, когда отказали два компьютера «Колумбии», создав серьезную и потенциально опасную для жизни ситуацию, Джон посмотрел на своего пилота Брюстера Шоу и произнес: «Вот за это они и платят нам большие бабки». Думаю, он получал тогда около $70 000 в год.

Планерка продолжалась. Янг и Криппен, экипаж первого шаттла, рассказали о своей подготовке. Мы, 35 новичков, были очень наивными – мы верили пресс-релизам NASA, в которых провозглашалось, что первый полет шаттла состоится в 1979 году. Головному офису NASA была отвратительна мысль о том, чтобы признаться конгрессу в сильном отставании машины от графика, и поэтому они публиковали оптимистичные прогнозы, столь же далекие от реальности, как бейсбольная команда «Чикаго Кабс» далека от победы во Всемирной серии. (В конечном итоге полет STS-1 начался 12 апреля 1981 года.) Один из ветеранов рассказал нам, что аббревиатуру NASA надлежит расшифровывать как Never A Straight Answer – «Ни одного прямого ответа». Мы научились добавлять несколько лет к любым датам из пресс-релизов NASA относительно графика полетов шаттлов.

Мы, новички, мало что могли понять в дискуссиях, которые велись за столом. Язык NASA был настолько перегружен сокращениями, что потребовалось несколько месяцев, чтобы научиться говорить на нем без запинки. Командир экипажа не назывался командиром. Он обозначался CDR, причем буквы читались по отдельности. Пилот опять же не был пилотом, вместо этого говорилось PLT. Блок импульсно-кодовой модуляции никто так не называл, произносилось его сокращение PCMMU. Мне приходилось слышать целые беседы между астронавтами, в которых не было ни одного знакомого существительного. Примерно так: «Я делал TAL, и в это время Sim Sup вырубил центральный SSME и вместе с ним APU номер два. После этого MS2 заметил утечку из OMS, а потом у нас разошлись GPC…»[58]

Мы в молчании просто слушали всю эту технохрень. В конце заседания Янг спросил, не хочет ли кто-нибудь из новичков высказаться. Все мы прикусили языки, кроме Рика Хаука. По нашим рядам прошло оживление, когда он поднял руку. «Наверняка ничего существенного в отношении техники он не скажет», – была наша коллективная мысль. Не мог же он настолько опережать нас. Нас обуяла паранойя конкуренции.

Но комментарий Рика не был техническим. Он попросил, чтобы все новички остались в зале, чтобы решить некоторые административные вопросы. Вошла секретарша и раздала копии наших официальных портретов, чтобы мы посмотрели на них. Мы позировали фотографу во время оформления на работу. Теперь почтовая экспедиция была заполнена тысячами литографий, которые навеки запечатлели нас улыбающимися тридцатилетними юнцами в летных костюмах. Пройдут десятилетия, останется мало общего между ними и реальными людьми, но эти первые снимки все еще будут отправляться адресатам. Конечно, эти снимки стали с годами источником больших проблем, когда американские легионеры, городские власти и прочие, пригласившие какого-нибудь астронавта произнести речь на приеме, пытались опознать приглашенного на выходе из аэропорта.

После этого секретарша положила на стол несколько стопок бумаги и попросила нас дать образец подписи для копирования. Автографы! Очевидно, миру требовались наши автографы в таких количествах, что NASA завело машину для их автоматического воспроизведения. Если мог быть какой-то символ, обозначающий наше вступление в новую эпоху, то это был он. До того меня никогда не просили дать автограф, иначе как на чеках.

Я взял ручку и написал: Майкл Маллейн. Результат мне не понравился. Слишком мелко, слишком плотно и слишком тщательно, подумал я. Буквы М в особенности выглядели так, как будто надо мной стояла наставница, когда я их писал. Слишком уж они бы отчетливы. Каждая представляла собой симметричный двойной холмик – они бы отлично смотрелись в моих прописях за третий класс. Такая подпись никуда не годилась. Мне казалось, что у знаменитостей всегда неразборчивые подписи. Я взял другой лист и попытался замутить что-то радикальное, а затем представил себе, как это будет выглядеть на фото на стене какого-нибудь коллекционера. Подпись выглядела поддельной, как, собственно, оно и было. Вторая страница тоже пошла в мусорное ведро. Я пытался ставить подпись быстрее, медленнее, с бо́льшим наклоном, с меньшим наклоном… Я хотел сделать такой автограф, который будет поражать. И тут меня осенило, что все вокруг занимаются тем же самым. Действие, которое было совершенно обычным – написать свое имя, – внезапно стало сложной задачей, личным вызовом. Я огляделся и увидел, как несколько моих коллег внимательно изучают свои листы. Некоторые даже высунули язык. Изобрести идеальный автограф оказалось тяжким трудом. Я был свидетелем высочайшего уровня… конкурентоспособности астронавта. Они старались выбить результат из собственной музы. «Почему ты не можешь придумать запоминающийся автограф, черт тебя дери?!» Я слышал, как с шуршанием уходят из пачек страницы – оружие для 35 личных сражений за совершенную подпись. К моменту, когда секретарша получила автографы для машины, на земле стало одним маленьким лесом меньше.

Глава 9

Телки и пьянки

В течение нескольких следующих месяцев мы продолжали знакомиться с агентством, посещая центры NASA в разных концах США. Как и все правительственные агентства, NASA рассредоточило свою деятельность по многим штатам, чтобы заручиться поддержкой максимального числа членов конгресса. На частных самолетах NASA мы летали в Космический центр имени Кеннеди во Флориде, в Исследовательский центр имени Эймса в Маунтин-Вью (Калифорния), в Центр космических полетов имени Маршалла (Marshall Space Flight Center, MSFC) в Хантсвилле (Алабама) и еще на несколько объектов NASA и подрядчиков, разбросанных по всей стране. На каждом из них нас представляли сотрудникам, для нас проводили экскурсии и рассказывали о работе этих учреждений.

Помимо этого была еще социальная повестка. Часто вечерами нас можно было застать на коктейле или на ужине с местным руководством. Иногда такие встречи были больше похожи на работу, чем на отдых. Участники требовали автографов и фотоснимков. Иногда приглашали прессу, и журналисты выжимали из нас интервью. По большей части, однако, мы были хорошими послами NASA и доброжелательно реагировали на интерес к нам. Женщины, пожалуй, с меньшей охотой. С каждым днем становилось все очевиднее, что главное внимание оказывалось им. Даже чернокожие представители нашей группы становились столь же невидимыми, как и мы, белые, как только Джуди, Рей или Анна – триумвират женской красоты в нашем наборе – входили в комнату. Особенно ослепительно они выглядели, когда были одеты в темно-синие летные костюмы с эмблемами. Ни на одном публичном мероприятии не бывало таких мужчин или женщин, которые бы не глазели на них. Помню, как один политик местного масштаба задавал на приеме вопросы нескольким мужчинам. Он был полностью сконцентрирован на наших ответах до того момента, как вошла Джуди в летном костюме. Он тут же прервал говорившего, сказав «простите», и поспешил к ней. Нас же он бросил как не представляющих интереса избирателей не из его штата, каковыми мы и были в действительности.

Что же такого было в наших женщинах в полетных костюмах? Они не предназначались для того, чтобы подчеркнуть фигуру, – NASA заказало готовую одежду. Наставницам из моей католической школы она пришлась бы по душе. На всех нужных местах костюмы висели мешками, практически скрадывая женскую фигуру. Но в них Джуди, Рей и Анна полностью захватывали внимание аудитории. Казалось, эти летные костюмы превращали их в каких-то вымышленных существ, подобно Барбарелле[59], или Женщине-кошке, или Летучей мыши[60]. Если бы однажды Мадонна в усеянном бриллиантами эксклюзивном платье от Prada и сверкающем ожерелье от Tiffany вошла в комнату и встала рядом с одетыми в комбинезоны Джуди, Рей или Анной, знаменитая «Меркантильная девушка» (Material Girl) померкла бы, превратившись в простушку. Все, и мужчины и женщины, хотели, чтобы их увидели рядом с нашими женщинами в полетных костюмах, и позировали с ними перед фотографами. Иногда это так доставало и утомляло женщин, что они использовали нас, мужчин, в качестве живого щита. Однажды я стоял на каком-то приеме вместе с Дейлом Гарднером, Нормом Тагардом и еще несколькими астронавтами, и вдруг Джуди Резник нырнула к нам за спины и прошептала: «Встаньте поплотнее, не хочу, чтобы репортер заметил меня». Секундой позже мы увидели сталкера с ручкой и блокнотом наперевес, осматривающего комнату в поисках добычи. В конечном итоге он занял позицию у двери женского туалета, сочтя, что Джуди сбежала туда.

Спокойно поесть на публике в летном костюме вскоре стало для наших женщин несбыточной мечтой. Появлялись посетители и просили автограф, отыскав для этого любой клочок бумаги, носовой платок, пакетик из-под сахара или слип банковского депозита на обороте чековой книжки. В одном ресторанчике приветствовать Джуди явился весь персонал кухни. Гордая хозяйка заведения, крупная итальянка, прислуживала ей, будто Джуди была особой королевских кровей, игнорируя меня и остальных мужчин, словно мы были слугами Джуди. В шутку я решил нарушить этот праздник любви и сказал: «Эй, а я что, рубленая печенка?[61]» Через несколько мгновений женщина принесла тарелку именно с ней – сырой рубленой печенью – и швырнула передо мной. Джуди рассмеялась, рассмеялся и я. Я люблю хорошую шутку, даже если подшутили надо мной.

Помимо бесплатного бара на званых вечерах для мужчин были и другие развлечения – молодые красивые женщины. Много женщин. На одной вечеринке во Флориде один из наших циников произнес: «Маллейн, посмотри на эту группу. Какая коллекция кисок». В своей жизни я побывал во многих офицерских клубах и знал, что нагрудный знак летчика имеет бо́льшую притягательную силу, чем бумажник Дональда Трампа[62]. Нашивки боевого пловца ВМС имели такой же эффект. Один спецназовец рассказывал мне, что некоторых молодых женщин, посещавших офицерский клуб, называли «большими белыми акулами» – так жадно они поглощали плоть «морских котиков»[63]. Теперь мужчины из группы TFNG узнали, что существует еще более мощный феромон, чем «крылья» летчика и нашивка «котика», – звание «астронавт». Тот факт, что никто из нас пока еще не стал ближе к космосу, чем обычная стюардесса, казалось, не имел значения. Для космических фанаток должности было вполне достаточно. Мы, мужчины, обнаружили себя в окружении вибрирующих красоток. Некоторые демонстрировали свои намерения вполне откровенно: носили просвечивающую, словно нарисованную на теле, одежду в облипку, выставляя напоказ соски, а их улыбки буквально взывали: «Возьми меня!» Немногие холостяки из нашей группы, должно быть, испытывали своего рода экстаз. Как говорили в таких случаях летчики-истребители, они находились «в условиях избытка целей». Им стоило бы сразу облачиться в латекс с головы до ног и поставить автомат для выдачи номерков.

Даже золотые кольца на пальцах женатых асканов не были преградой для многих из этих женщин. Они исповедовали принцип равных возможностей. Разумеется, нетрудно было заметить, кто пользовался ситуацией. При пересчете по головам в автобусе перед отъездом в отель выяснялось, кто «пропал без вести». «Он сказал, чтобы мы его не ждали. Он поймал попутку».

«Да, могу поспорить, поймал», – звучало в ответ, и все понимающе хихикали.

Несложно было видеть и тех, кого травмировал столь откровенный перебор тел, – это были постдоки. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из них видел раньше, как женатый коллега с красными от бессонной ночи глазами и с тянущимся за ним запахом алкоголя и секса выходит из комнаты мотеля с довольной молодой женщиной. Понимая, насколько это может оскорблять чьи-то чувства, однажды по дороге с очередной тусовки под лозунгом «встречи с астронавтом» Рик Хаук высказался: «Каждый должен понимать, что не обязательно его моральные стандарты разделяют остальные члены группы. Если во время такой поездки что-то шокирует вас, держите увиденное при себе. Это не ваше дело. Проболтавшись, вы можете разрушить чей-то брак».

Как же отличалась речь Хаука от известной рекомендации Джона Гленна «держать своих дятлов в клетке», сделанной 25 годами раньше! В фильме «Парни что надо!» Гленн предостерегал шестерых коллег от адюльтера, так как, если об этом станет известно, может быть скандал. Теперь, четверть столетия спустя, Рик предостерегал не нарушителей морали, а свидетелей. Держи на замке рот, а не штаны. Как же резко развернулась стрелка нравственного компаса! Адюльтер и развод перестали быть клеймом. Ни то ни другое уже не могло повлиять на карьеру человека из нашей группы.

Но не только флирт шокировал постдоков в этих поездках. Иным стало искусство злоупотребления алкоголем, в котором некоторые военные из числа TFNG были истинными Пикассо.

– Кто хочет попробовать пылающий коктейль? – спросил однажды Хут Гибсон вечером в баре на мысе Канаверал. Рецепт включал чудовищное количество высокоградусного спирта, подаваемого в коньячном бокале. Напиток подавался горящим. Я стоял поблизости и наблюдал. Огонь и пьяные астронавты были материалом для глупых человеческих фокусов в стиле Дэвида Леттермана[64].

Как всегда, возникло соревнование. Победителями признавались те, кто мог опустошить весь бокал одним глотком и не обжечься, а затем поставить бокал с еще горящими остатками спирта. Нет необходимости говорить, что надо было допиться до пуленепробиваемого состояния, чтобы решиться на такой номер.

Как распорядитель в цирке, Хут заманил группу ничего не подозревающих постдоков. Никто из них не верил, что это возможно. Хут рассмеялся, вынул сигару изо рта, пригладил усы, схватил пылающий напиток и выпил его залпом. Он с грохотом опустил бокал на стойку, и голубое пламя продолжало плясать над ним.

Перчатка была брошена, и несколько сосунков приготовились повторить фокус. Бармен наполнил бокалы и устроил из них факелы. С напряженными от страха лицами постдоки взяли бокалы и неохотно поднесли к губам. Вскоре к миазмам табачного дыма, духов и пива добавился новый запах – паленых волос. Раздались крики боли – горящий спирт подпалил усы, обжег губы и подбородок. Над всем этим царил Хут, который улыбался и дымил сигарой, всем своим видом говоря: «И зачем я это делаю?» Время от времени он опрокидывал следующий бокал, подзадоривая пострадавших. Всякий раз он оставался невредимым, а над бокалом танцевал синий огонек успеха. И всякий раз очередной постдок делал попытку принести себя в жертву. Было уже очень поздно, когда Хут наконец объяснил секрет фокуса: «Нужно ничего не бояться. Опрокинуть всю порцию сразу, а не цедить ее. Во рту слишком мало кислорода, чтобы поддержать горение, так что огонь останется в бокале».

Формула успеха была оглашена слишком поздно. Утром за завтраком несколько несчастных, страдающих похмельем постдоков сидели за столом с волдырями на лицах. Несомненно, некоторые из жертв с ужасом думали о том, как объяснят женам происхождение своих ран. «Дорогая, ты просто не поверишь, как это случилось…» Разумеется, они не поверили.

При каждой возможности военные из числа TFNG давали гражданским уроки живого и не всегда безобидного юмора. Во время одной поездки по объектам NASA в Калифорнии Стив Хаули имел неосторожность пригласить Лорена Шривера, Брюстера Шоу и меня отобедать со своим бывшим коллегой. Во время ужина друг Стива, один астрофизик, запал на вьетнамскую страницу нашей прежней жизни. Молодой ученый неустанно тянул из нас информацию о нашем боевом прошлом:

– Майк, а что ты делал во Вьетнаме?

Я не мог упустить возможность задурить ему голову и беззаботно ответил:

– Я проводил бомбардировку конфетами.

– Бомбардировка конфетами? Это как?

Рыба попалась на крючок, и я стал подтягивать леску:

– В деревнях женщины и дети имели обыкновение прятаться в своих паучьих норах и траншеях. Мы никак не могли застать их на поверхности. Поэтому я летал над деревнями на самолете, загруженном ящиками с конфетами, и сбрасывал их. Женщины и дети вылезали из своих укрытий, чтобы подобрать конфеты.

В этот момент я показал на Лорена и Брюстера и закончил:

– А эти ребята подходили через 30 секунд после меня, загруженные напалмом до краев, и обрушивали его на вьетнамцев. И всякий раз те попадались.

Глаза ученого расширились в ужасе и гневе. Я представлял, какие сцены рисует его воображение: картины бегущих женщин и детей, объятых пламенем. Он повернул голову к Лорену и Брюстеру в надежде услышать, что все было не так. В этот момент я думал, что моя злая шутка будет разоблачена, но Брюстер и Лорен решили развить тему. Глядя стальными глазами профессиональных убийц, они молча кивнули, соглашаясь со сказанным. Теперь все, что этот молодой ученый слышал о вьетнамских зверствах, получило полное подтверждение.

Хаули попытался успокоить его:

– Фигня это все. Они все время придумывают такие истории. Не верь им. Они не убили ни одной женщины и ни одного ребенка.

На это Брюстер лишь пожал плечами. Он не сказал ни слова, но язык тела был ясен: «Выбирай сам, во что верить». Никто из нас не сомневался, что друг Стива ушел с ощущением, будто только что общался с военными преступниками.

В поездке в Лос-Анджелес на удочку попался Джефф Хоффман. За завтраком он спросил у меня и Брюстера, чем мы занимались накануне вечером. На самом деле мы сидели в баре и пили пиво, но я немедленно ответил:

– Мы посетили музей!

– Какой музей?

Я придумал невероятную историю о походе в художественный музей. Лорен Шривер поддержал игру и украсил рассказ воспоминаниями об известных картинах Пикассо и скульптурах Микеланджело. Присоединился Дик Скоби и добавил еще какой-то ерунды. Все это время Джефф всем своим видом выражал сожаление о том, что пропустил такую редкую и прекрасную возможность. Наконец он спросил:

– А где этот музей?

– Он рядом с библиотекой христианской науки, – ответил я. – Мы немного позанимались в читальном зале, а потом пошли туда.

То, что это запредельной наглости вранье, не сразу дошло до Джеффа. Он принялся жаловаться, что не попал в один из величайших музеев Америки. Прошла минута, прежде чем он вскинулся над чашкой кофе:

– Вы ведь все это придумали, да?

Мы рассмеялись.

Джефф оказался самым непробиваемым из ученых нашего набора. С годами многие другие гражданские прониклись обаянием военной авиации и в той или иной степени стали похожими на нас. А вот Джефф до самого конца оставался ничем не запятнавшим себя ученым, и этот факт давал все новые возможности нам, глупцам с Планеты ЗР.

Помню, однажды в понедельник на планерке он произнес вдохновенный призыв не пропускать лекции, которые проводились в Отделе астронавтов. Присутствие было делом добровольным, и мало кто из военных асканов появлялся на них. Джефф принялся уговаривать: «Ребята, у нас будет кофе с пончиками, а приглашенный профессор собирается рассказать что-то потрясающее. Вам действительно стоит послушать». И он пояснил, о какой именно области науки пойдет речь. Я посмотрел на летчиков – на их лицах было написано полное отсутствие интереса. Единственная мысль, которая пронеслась в этот момент в их мозгу, была: «Интересно, где сегодня скидки на бухло?»

Наконец Джефф закончил: «У кого-нибудь есть вопросы?» Он с такой надеждой осмотрел внимающую ему аудиторию, что мое сердце дрогнуло. Ему очень нужен был какой-то знак того, что мы, пусть и в минимальной степени, прислушались к его мольбам. «Есть вопросы? Ну хотя бы один?» Но в комнате была тишина – такая, какая бывает при работе двигателей OMS (Orbital Maneuvering System) при довыведении на орбиту.

Я медленно поднял руку, и лицо Джеффа засияло, как солнечный зайчик: «Да, Майк».

«Я вот хотел спросить… а какие именно пончики будут поданы?» Стены комнаты едва не рухнули от нашего смеха. Для Джеффа это был еще один урок того, что мозг военного летчика глух к науке.

Подобно Хуту с его пылающим коктейлем, я думал: «Зачем я это делаю?» – и при этом смеялся. Но в конечном итоге мне придется за это заплатить. Помимо ада Библии и ада феминисток я буду гореть еще и в аду постдоков.

Глава 10

Храмы истории

В первые месяцы нашего пребывания в должности кандидатов в астронавты нас познакомили с уникальным храмом космической истории – таверной «Аутпост» (Outpost Tavern)[65]. Это заведение, в котором любили «зависать» после работы астронавты, находилось в нескольких кварталах от главного въезда на территорию Центра Джонсона. Название было выбрано в самую точку. Сказать, что это «грубое» строение, – все равно что не сказать ничего.

Здание представляло собой вагончик с несколькими потраченными временем столами, а парковка перед ним была покрыта воронками, как тропа Хо Ши Мина. В некоторых из этих заполненных водой ям мог утонуть небольшой седан. Преодолев минное поле из «домиков» огненных муравьев, посетители попадали в «Аутпост» через две распашные дверцы, как в старинных салунах, вырезанные в форме фигуристых девиц в бикини. Вдоль двух стен шла барная стойка. Гриль и фритюрница обеспечивали посетителей бургерами и картошкой фри, гарантирующих отложение нескольких миллиметров бляшек в каждой артерии. Под низким потолком висело облако атомизированного жира и сигаретного дыма, подобно грязному слою воздуха при температурной инверсии. Для развлечений предлагались доска для дартса, стол для шаффлборда и бильярд. Внутренний декор – космические постеры и фотографии астронавтов, прикнопленные к стенам и потолку. «Аутпост» был единственным баром в Америке, украшенным фотографиями улыбающихся астронавток в летных костюмах.

Почему именно «Аутпост» стал местом отдыха астронавтов, история умалчивает, но подобное заведение было почти традицией для любой летной части. Для Чака Йегера и пионеров ракетной авиации 1950-х таким местом был конный клуб «Счастливая задница» (Happy Bottom Riding Club) вблизи авиабазы Эдвардс, для первых астронавтов – бар «Мышеловка» (Mouce Trap Lounge) в городке Коко-Бич во Флориде. Скорее всего, «Аутпост» стал неофициальной забегаловкой для астронавтов эры шаттлов, потому что он давал ощущение убежища. Мне никогда не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь пытался получить там автограф или взять интервью. Вероятно, на посторонних наводила тоску изрытая ямами дорога, а может, они считали, что над этим строением висит проклятие.

Каждую пятницу в час скидок множество новичков тусило в «Аутпосте». Потом в этом здании обмывали назначение в экипаж, посадку, присвоение нового звания. Там мы сплетничали и перемывали кости начальству. Мы встречались там с подрядчиками по полезным грузам и уточняли на обороте салфетки процедуры работы с ними. Наконец, «Аутпост» стал служить местом, где мы оплакивали погибших товарищей. Эта таверна была свидетелем такого количества космических событий, что ее следовало бы перенести целиком в Национальный аэрокосмический музей в Вашингтоне. Она такая же часть космической истории, как и ракетные самолеты, подвешенные там под потолком.

В месяцы ученичества мы познакомились и с самым грандиозным храмом космической истории – с Центром управления полетами (ЦУП). Когда мы входили в его тихий пустой зал, я представлял себе, что такое же чувство благоговения испытывает начинающий бейсболист, выбегая на поле в первой игре Большой лиги. Мы попадали в сказку, мы шли по следам легенд. Здесь закуривали сигары после приземления «Аполлона-11». Здесь были приняты слова «Хьюстон, у нас проблема», когда на пути к Луне взрывом разнесло служебный модуль «Аполлона-13».

Как флаги на стадионе, стены зала украшали увеличенные копии полетных эмблем экспедиций, которыми управляли отсюда. Почти всю переднюю его часть, от пола до потолка, занимал экран обратной проекции. На нем во время полета рисовались синусоиды орбит, проецировались местоположение кораблей и другие технические данные. На полу от экрана и до задней части зала находились ряды пультов управления, каждый следующий немного выше предыдущего. Наверху над каждым пультом стояли таблички с сокращенными названиями задач, решаемых за ним. Табличка FDO (Flight Dynamics Officer) располагалась над постом специалиста по динамике полета, где несколько мужчин и женщин отслеживали траекторию взлетающего или садящегося космического корабля. Буквы INCO (Instrumentation and Communication Officer) обозначали специалиста по средствам индикации и связи. Табличка PROP (Propulsion Systems Controller) относилась к оператору, контролирующему двигательную установку. Были и другие таблички: EVA, PAYLOADS, SURGEON, PAO, DPS[66] и т. п.

Сопровождавший астронавт-ветеран рассадил нас возле пультов и проинструктировал, как использовать наушники и микрофон – часть системы внутренней связи Центра. Затем он начал объяснять, как организована и функционирует рабочая станция. За каждой системой шаттла – от электрической до гидравлической, от системы жизнеобеспечения до манипулятора – был закреплен оператор, эксперт по конкретной системе, который контролировал ее работу на основании поступающих с борта данных. Каждого из операторов поддерживала группа специалистов, имеющих телефонную связь с подрядчиками по соответствующей системе. В нештатной ситуации каждый оператор мог обращаться к лучшим специалистам.

Все операторы подчинялись сменному руководителю полета, пульт которого находился в глубине зала. Он нес полную ответственность за выполнение полетного задания. Именно ему при необходимости приходилось безотлагательно принимать решения, от которых зависели жизнь или смерть астронавтов. Не кто иной, как руководитель полета Джин Кранц[67], произнес знаменитое «Неудача – это не вариант» и повел свою команду в бой за спасение жизней астронавтов «Аполлона-13». За десять лет в должности астронавта я не встречал руководителя полета, о котором бы я не подумал, что он сделан из того же материала, что и Кранц. Никакие слова не будут слишком лестными при описании команд Центра управления полетом.

Сопровождающий обратил наше внимание на рабочее место оператора связи с экипажем с табличкой CAPCOM. Это была единственная должность в ЦУП, занимаемая астронавтами. Само слово CAPCOM означало Capsule Communicator, где слово «капсула» осталось от тех времен, когда астронавты действительно поднимались на орбиту в капсулах. Еще в самом начале программы было принято очень правильное решение, что на связи с астронавтами на борту должен находиться только один человек. Если бы с ними стал вести переговоры каждый из операторов ЦУП, воцарился бы полный хаос. Логично было поручить «коммуникацию» с астронавтами другому астронавту, и так оно и было с того дня, как совершил свой первый полет Алан Шепард, а Дик Слейтон был у него капкомом. Оператор связи, объяснил наш гид, работает рука об руку со сменным руководителем полета над тем, чтобы экипаж получал в точности ту информацию, которая ему нужна, не больше, но и не меньше. В ходе наших тренировок каждый из нас поначалу наблюдал за работой капкома, прежде чем занять это место самому.

Следующее, на что сопровождающий обратил наше внимание, – камеры на стенах зала управления. Во время полета они всегда направлены на сменного руководителя полета и капкома. Непроизвольное ковыряние в носу или попытка поправить штаны может стать поводом для сюжета в ночном юмористическом шоу.

Ответив на вопросы, наш гид попросил нас оставаться на линии и дал технику команду «поставить запись». Мы услышали голоса Гаса Гриссома, Эда Уайта и Роджера Чаффи, записанные 27 января 1967 года. В этот день три астронавта в летной капсуле «Аполлон» отрабатывали «сухой» предстартовый отсчет[68], будучи на связи с Центром управления пуском. В течение первой минуты запись была самая обычная, типичный для проверки систем корабля радиообмен, насыщенный сокращениями. Потом один из голосов внезапно поднялся до крика: «Пожар! Вытащите нас отсюда!» NASA разработало капсулы «Аполлон» для полета с кислородной атмосферой. Где-то в капсуле Гриссома возникла искра, и пламя охватило ее. В течение нескольких секунд кабина превратилась в печь. Экипаж «Аполлона-1» горел заживо. «Мы горим! Вытащите нас отсюда!» Крики прервались, когда огонь уничтожил систему связи[69].

Мы сидели молча, вслушиваясь в эхо этой пленки в нашем сознании. «Мы горим!» Мотив нашего наставника был ясен. Он пытался раскрыть нам глаза на реальность выбранной профессии. Она могла нас убить. Такое уже происходило в прошлом, могло повториться и в будущем. В особенности этот урок требовался гражданским кандидатам. Военные астронавты были хорошо знакомы с опасностями, которые несет полет на современном самолете, а вот постдоки и им подобные – нет. В их прошлой профессиональной жизни приборы – все эти телескопы и микроскопы – не могли убить человека. Я спросил себя, будет ли у других членов нашей группы такая же экскурсия в ЦУП и даст ли им сопровождающий послушать эту запись. Я надеялся, что да, но даже если так, все равно слишком поздно. Это необходимо делать во время собеседования при отборе. Всем претендентам нужно бы давать слушать эту пленку, чтобы они могли принять полностью информированное решение: хотят ли они брать на себя такие риски. Нет, никто из нас не собирался уходить. Как бы он мог объяснить это? «Я боюсь»? Оставалось лишь молиться, чтобы однажды наши голоса не сорвались в крик ужаса, когда шаттл будет убивать нас.

Глава 11

Новички хреновы

Невзирая на отрезвляющий эффект записи «Аполлона-1», первый год подготовки нашей группы 35 новичков был периодом эйфории. Мы порхали по коридорам в невесомом блаженстве. Едва ли что-то могло согнать улыбку с наших лиц. Мы спали улыбаясь. Если бы нам подали сэндвичи с дерьмом, мы бы слопали их с улыбкой на лице. Туристам, которые прогуливались по дорожкам Космического центра имени Джонсона, мы должны были казаться деревенскими сумасшедшими. Если бы в те месяцы кто-нибудь из нас внезапно умер, в морге не смогли бы убрать улыбку с его лица. Так бы она и застыла навсегда.

В конце лета наша группа устроила праздник для всего отряда астронавтов. В центре вечера был скетч с хохмами на тему процесса отбора, в особенности женщин и представителей меньшинств. Звездами программы были Джуди Резник, Рон Макнейр и кто-то из белых, чье имя забылось. С потолка свисала простыня, закрывая собой кресло. В кресле сидела Джуди, ее лицо высовывалось сквозь дыру, прорезанную в простыне. Справа от нее за простыней стоял Рон, выставив руку через другую дырку. Казалось, что черная рука Рона принадлежит Джуди. Через дырку слева белый аскан просунул свою волосатую руку, как будто она тоже принадлежала ей. К простыне были приколоты предметы одежды, чтобы мутант казался одетым. И какой мутант – женщина с одной черной и одной белой рукой, эротическая греза позитивной дискриминации. Далее «комиссия по отбору астронавтов» – естественно, тоже из числа наших TFNG – задавала вопросы этому андрогинному существу. Комически нескоординированные движения рук вызывали приступы неудержимого хохота. Заключительный вопрос был такой: «Почему вы считаете себя подходящим кандидатом в астронавты?» Размахивая разноцветными руками – эбонитовой и из слоновой кости, Джуди ответила: «Я обладаю в некотором смысле уникальными качествами». В этот момент хохот достиг предела.

Подобная сценка, разумеется, была возможна лишь в эпоху до политкорректности. Если бы такую сатиру позволили себе американские астронавты сегодня, Джесси Джексон[70] тут же рванул бы к администратору NASA с толпой юристов на прицепе.

Осенью 1978 года мы прошли через испытание приемом на стадионе «Астродом» (Astrodome). Хьюстонская профессиональная футбольная команда Hurricane («Ураган»), пригласила нас и наших жен на игру на этом знаменитом стадионе. Нас предполагалось представить зрителям в перерыве между таймами. Когда мы с Донной ехали на мероприятие, я не мог не воображать, что это будет похоже на встречу во времена «Первой семерки»[71]. Когда семь астронавтов «Меркурия» прибыли в город, их встретили праздником с барбекю на стадионе «Колизеум». Тысячи аплодирующих техасцев заполнили места, чтобы хотя бы издали увидеть своих героев. Батальоны техасских рейнджеров не давали поклонникам окружить астронавтов.

Первый намек на то, что у нашей команды из 35 новичков не будет стольких поклонников, я получил, когда въехал на огромную парковку «Астродома». Она была пуста, как Мохаве. Может быть, игру отменили? Лишь объехав стоянку кругом, я увидел стайку машин, в которых можно было от силы привезти две футбольные команды.

Мы с Донной встретились с остальными астронавтами и их супругами в VIP-ложе. Мы и правда чувствовали себя небожителями, словно находимся в стратосфере, возможно, даже в мезосфере. Наблюдать оттуда за игрой было не проще, чем за муравейником из соседнего квартала. Большинство из нас приземлилось в буфете позади ложи и смотрело матч по телевизору.

Наступил перерыв, и нас вывели на поле, где мы встали в одну линию лицом к лицу с толпой… если это можно было так назвать. Приветствовать нас явились несколько десятков хьюстонцев[72], и большинство из них собрались вокруг продавца пива и хот-догов. Похоже, многое изменилось со времен «семерки».

Комментатор с комическим воодушевлением представлял каждого из нас.

– Приветствуем астронавта Джеймса Бучли из Фарго, Северная Дакота!

– Встречаем астронавта Майкла Коутса из Риверсайда, Калифорния!

– А теперь поприветствуем астронавта Дика Кови из Форт-Уолтон-Бич, Флорида!

Ну и так далее. После каждого имени мне с трудом удавалось расслышать скудные хлопки, заглушаемые громкими выкриками «Кому пива?!» Эти аплодисменты напомнили мне фальшивые закадровые аплодисменты в телешоу Laugh-In.

Будучи представлен, каждый из нас делал шаг вперед, махал рукой в направлении пустых мест и получал майку команды Hurricane от одной из силиконовых чирлидерш. По крайней мере, она рукоплескала. Хотя стадион был почти пуст, я все-таки нервничал, предвкушая, что услышу свое имя из громкоговорителей. Я не мог дождаться, когда глас Божий вызовет меня и перейдет к следующему в очереди. Я заметил, что и остальные TFNG вели себя застенчиво, явно желая получить майку и вновь раствориться в группе. За одним исключением – это был большой Джон Макбрайд из Западной-Божьей-милостью-Вирджинии, грузный морской летчик с рыжеватыми волосами и красноватым лицом. Когда назвали его имя, он выступил вперед, как и все остальные. На этом, однако, наше сходство с ним закончилось. Вместо того чтобы нервно помахать рукой и быстро ретироваться, Джон поймал оторопевшую чирлидершу, откинул ее назад и наградил поцелуем. Затем вытащил из стопки свою майку и помахал ею толпе. На этот раз раздались аплодисменты, и хлопал даже разносчик пива. Для народа он стал своим. Мы же обменялись удивленными взглядами. Похоже, он был сделан по другому шаблону.

Ни один из нас не удивился, когда после отставки Джон выставил свою кандидатуру на пост губернатора Западной Вирджинии. Увы, он проиграл уже на республиканских праймериз. Но если бы его пиарщики рискнули показать видео, на котором Джон получает майку от этой девицы, все округа в штате пошли бы за ним. После такого примера лидерства каждый мужчина из старой доброй Западной Вирджинии проголосовал бы за него.

К первой годовщине несколько человек из нашего набора организовали праздник, приурочив его к выходным по случаю Дня независимости. Около дюжины наших отправились вместе на берег озера Кэньон-Лейк в холмистой части Техаса, где арендовали несколько небольших каменных домиков. Мы взяли с собой жен и детей и рашперы для барбекю, чтобы повеселиться на свежем воздухе. Мои дочери немедленно влюбились в Джона Крейтона, неженатого морского летчика, рассекающего на темно-синем «корвете» и на гидрокатере под названием «Корабль греха». Проехавшись на обоих, они прибежали ко мне и спросили: «Папа, почему ты не можешь быть таким, как Джей-Оу?» Было ясно, что они не одобряют мой выбор семейной машины – это был «фольксваген» – фургон 1972 года выпуска без кондиционера, цвета белой пыли, за исключением тех мест, где проржавели двери. Я молча помолился о том дне, когда у Джей-Оу будет шестеро детей и «додж».

Проплавав и прокатавшись весь день на гидрокатере, мы собрались у домиков, развели костер и приготовили барбекю. Один из врачей в составе нашей группы использовал шприц для подкожных инъекций, чтобы закачать водки в арбуз «специально для взрослых». Этот фруктовый коктейль вкупе с батареей бутылок вскоре свели родительский контроль к периодическим дежурным предупреждениями в стиле «Сейчас кому-то достанется». Несколько детей залезли на дерево, чтобы снять алюминиевое каноэ Фишеров, закинутое туда несколькими нетрезвыми асканами.

На одной из кухонь женщины пили вино и резали овощи для салата, а мужчины расположились снаружи, поглощая бургеры и потягивая пиво. Мы были уже почти готовы объявить о победе над бургерами, когда наше внимание привлекли громкие шлепки по кухонному окну. Обернувшись, мы увидели прижатые к стеклу изнутри три пары обнаженных грудей. Трое из жен сняли верхние части купальников, преподнося тем самым эксклюзивное блюдо в виде шести сосков за стеклом. Мы завопили и засвистели в знак одобрения и подняли бутылки в честь их дерзости. Женщины оделись и продолжили готовить салат. Наши жены явно наслаждались новой ролью жен астронавтов. Потом им придется заплатить за это звание разрушительным чувством страха, но тогда до этого было слишком далеко, чтобы омрачить наш праздник.

После ужина кто-то извлек из багажника набор нелегальных фейерверков. Мои дети подозревали, что их привез Джей-Оу, ведь он такой крутой. Не интересуясь их происхождением, астронавты собрались в кучу подобно восьмиклассникам, в которых, собственно, нас и превратил алкоголь. Даже бокал пылающего коктейля не обещал пьяным астронавтам такого развлечения, как запуск фейерверков. Вскоре бенгальские огни, фонтаны и разнообразные нелегальные устройства, которые обычно приходится видеть лишь в боевой обстановке, озарили ночь ярким светом. Бомбы взрывались в воздухе над нашим костром, ракеты уходили в темноту. Если бы не недавняя гроза, после которой было сыро, мы бы сожгли окрестный лес. Две-три из наших жен были еще достаточно трезвыми, чтобы покрикивать на нас: «Вы же зарабатываете себе на жизнь глазами и руками, что же вы делаете?» Однако мы встречали смехом любые предупреждения.

Все шло как нельзя лучше до тех пор, пока одна зловредная бомбочка не упала с подставки и не стала плеваться огненными шарами в толпу. Раздались панические выкрики – матери хватали детей и отгоняли их за стены домика. Я распластался за каноэ Фишеров, которое все-таки стащили с дерева, когда один такой шар просвистел у меня над головой. Вскоре ко мне присоединился мой сын Пэт. Со слезами страха на глазах он воскликнул: «Папа, тебе не кажется, что это типа опасно?» Даже десятилетний мальчик ощущал весь идиотизм нашего поведения. Да, мы стали детьми. Мы были неуязвимы. Мы были бессмертны. Мы были астронавтами.

Когда взорвалась последняя петарда и дети заснули, взрослые уселись вокруг костра. Мы становились все ближе друг другу. Наше соперничество и личные особенности (боевые феминистки и сексисты-шовинисты, помешанные на технике ученые и клоны Чака Йегера) в конечном итоге создадут напряжение в отношениях между нами. Нереально собрать вместе 35 человек и обойтись без конфликтов. Но, как и в случае со страхом, с которым еще не познакомились наши жены, слишком рано тогда было и для того, чтобы враждебность омрачила наше веселье.

Символом нашей близости теперь стало общее имя: TFNG. Официально не требовалось, чтобы новый набор астронавтов выбирал себе имя. Так выходило само собой. Астронавты «Меркурия» превратились в «Первую семерку» (Original Seven). Набор 1984 года приобрел известность как «Червяки» (Maggots) – они решили обыграть уничижительное выражение, которым награждали новобранцев инструкторы на морских тренировках. Никто никогда не голосовал за подобные названия – они завоевывали свои права на практике. За нами закрепилось сокращение TFNG. В приличном обществе оно расшифровывалось как Thirty-Five New Guys – «35 новичков». Не слишком креативно, правда? На самом деле это была вариация на тему одного нецензурного военного термина. В каждом подразделении вновь прибывшего салагу именовали Fucking New Guy, «новичок хренов». Он оставался FNG до тех пор, пока не появлялся кто-то еще, после чего титул FNG переходил к последнему. Так что публика знала нас как «35 новичков», но мы-то подразумевали, что мы – эти самые «хреновы новички».

Глубоко в сердце Техаса трещал наш костер, и светящиеся искры поднимались к небу. Мы открыли еще несколько бутылок, Брюстер Шоу наигрывал на гитаре мелодию Eagles, и наш разговор, как обычно, вырулил на то, когда нам удастся полететь в космос. Как подростки мечтают о приходе субботнего вечера, мы жаждали чуда, способного приблизить нас к старту. Мы мечтали о невероятных вещах, которые нам предстоят. Мы будем подниматься на полярные орбиты, мы будем летать без фала на персональных реактивных установках. Мы повезем на орбиту каждый научный спутник, каждый военный спутник, каждый связной спутник. Мы будем ловить спутники манипулятором и ремонтировать их на орбите. Да, мы собирались делать все это… Новички хреновы.

Сидя вокруг костра, мы говорили о будущем. Я посмотрел в усеянную звездами ночь и почувствовал себя невероятно счастливым… но лишь на одно мгновение. У меня было достаточно опыта, чтобы знать: на этом пути будут слезы. Некоторые из тех, что сидят сейчас вокруг костра, погибнут, будучи астронавтами. Может быть, и я. Вероятно, на одном из тренировочных самолетов NASA. Вероятно, на шаттле. И вовсе не пленка с записью голосов «Аполлона-1», которую я услышал несколько месяцев назад, навела меня на эти печальные мысли. Просто мне уже приходилось сталкиваться со смертью в полете.

Это было в 1970 году, на Рождество. Мне было 27, я служил в Англии и летал на заднем кресле RF-4C в рамках союзнической программы наблюдения за русской угрозой. В штабе эскадрильи за чашкой кофе мы давали шутливые советы Джиму Хамфри и Тому Карру, которые наносили последние штрихи на карты учебных полетов. Я передал Джиму свои талоны на сигареты – в отличие от него, я не курил. Он поблагодарил меня. Затем они с Томом пошли к самолету, и я в последний раз видел их живыми. Вскоре после взлета их «Фантом» внезапно пикировал и врезался в землю на скорости 650 километров в час, не передав никакого аварийного сигнала. Командир эскадрильи пришел в комнату дежурной смены и сообщил о катастрофе. «К телефонам не подходить», – приказал он и поехал за капелланом, чтобы вместе с ним сообщить о случившемся вдовам.

Я волновался за Донну. Через несколько минут она увидит, как машина из штаба с командиром эскадрона и капелланом подъезжает к дому. В каждой квартире жилого комплекса жила семья летчика, и у нас с Хамфри была общая стена, а входы находились в пяти метрах друг от друга. Я представил себе, как эти двое в форме размышляют перед дорожками, ведущими в дом, и сверяют адрес, прежде чем выбрать одну из них. Я представил себе, как моя Донна и Эрлен Хамфри с ужасом смотрят в окна, пытаясь понять, которая из них только что стала вдовой.

К черту приказ командира, подумал я и схватил трубку. Я набрал номер Донны и сказал: «Произошла катастрофа. Джим Хамфри и Том Карр погибли. Скоро к вам приедет капеллан. Я хотел дать знать, что это не я. Пойди к Эрлен, как только они уедут. Никому больше ничего не говори». Когда я вешал трубку, она всхлипывала. У Эрлен было двое маленьких детей.

Когда командир эскадрона вернулся, он назначил меня сопровождающим и помощником для семьи Джима и попросил съездить на место катастрофы. Это было мутное болото с сильным запахом керосина. При вертикальном падении самолет сделал кратер глубиной метров шесть. Все вокруг было усеяно кусочками алюминиевой обшивки в камуфляжной раскраске. Примерно в 10 метрах от ямы, куда ушел самолет, была вторая, поменьше, – ее оставило тело Тома Карра вместе с катапультным креслом. Том катапультировался, но было уже слишком поздно, и его тело, притянутое ремнями к креслу, врезалось в землю с той же скоростью, что и самолет.

Летный врач распоряжался группой санитаров из госпиталя, занятых поиском останков. От Джима на поверхности земли не осталось ничего. По циклограмме катапультирования из F-4 пилот покидал самолет во вторую очередь. Две ямы на месте падения очевидным образом означали, что Том, который был на заднем кресле, успел лишь выскользнуть по рельсам катапультного устройства из кабины, когда самолет врезался в землю, то есть Джим все еще находился в передней кабине. В момент удара 20 с лишним тонн металла и топлива вогнали его тело глубоко в землю. От Тома Карра не осталось ничего, в чем можно было бы признать человека. Каждый санитар держал мешок и подбирал частички его плоти с яркими розовыми и красными полосками.

Самое печальное, что мне предстояло сделать за всю мою недолгую жизнь, – это отдать Эрлен обручальное кольцо мужа. Я нашел его в шкафчике Джима. Как и большинство летчиков, он снял кольцо перед полетом, чтобы не зацепиться им за какую-нибудь деталь в кабине и не пораниться.

Спустя несколько недель командир эскадрильи приказал мне сделать бронзовую табличку и выгравировать подходящий текст в память о Джиме и Томе. Два кратера между гладких холмов Восточной Англии были их настоящими могилами, и командир хотел, чтобы памятная надпись висела рядом на дереве. Я поехал на место и прикрутил бронзовую табличку к величественному 200-летнему дубу.

Через пять месяцев Эрлен приехала в Англию, чтобы повидаться со своими друзьями-летчиками. Командир эскадрона пригласил ее на памятную службу на месте катастрофы в День поминовения, а меня попросил днем раньше съездить туда и отполировать табличку. Я взял с собой Донну и троих наших детей. Это был редкий для Англии солнечный и теплый день, и мне захотелось немного развлечь их. На месте падения самолета ничто уже не напоминало о случившемся. Теперь здесь было пшеничное поле. Место трагедии выглядело как открытка, воплощение английского весеннего покоя.

Я начал чистить табличку, а Донна и дети стали играть с собакой фермера, которая увязалась с ними в поле. Через несколько секунд Донна закричала: «Майк, у нее во рту рука!»

Я решил, что ослышался: «Что?!»

Она попыталась разжать челюсти собаки и крикнула еще громче: «О боже, это рука!»

Я бросился к ней, уверенный, что Донне почудилось. Но нет. Донна держала разложившуюся человеческую руку – ногти не оставляли в этом никакого сомнения. Я был уверен, что это останки Тома Карра. Когда его тело врезалось в землю, оно разлетелось на бесчисленное множество частей. Рука улетела куда-то за ограду, и вот только что ее случайно нашла собака!

Мы завернули останки в тряпочку, которой я полировал табличку, и поехали на базу, чтобы передать их врачу. По дороге я думал о том, сколько раз в жизни пожимал эту руку. Мы с Томом вместе проходили штурманскую подготовку в 1968 году. Когда Донна родила двойняшек, он и еще несколько ребят из группы купили нам две детские коляски. Он был моим близким другом, а теперь его частичка покоилась на коленях Донны.

Здесь, у техасского костра, я обнял Донну покрепче и попросил Господа позаботиться обо всех нас.

Глава 12

Скорость

Наш первый год был для нас в том числе знакомством с самой главной привилегией астронавтов – возможностью летать на принадлежащих NASA реактивных самолетах T-38. Ни фейерверки, ни пылающий коктейль, ни сиськи за стеклом не заставляли нас улыбаться так широко, как полет на 38-м – двухместном двухдвигательном, с форсажем, сверхзвуковом самолете. Уже одно его название было источником тестостерона. Оно ассоциировалось и с размером пышного бюста[73], и с калибром. Спроектированный в конце 1950-х самолет изначально предназначался для углубленного обучения летчиков ВВС США, но потом NASA закупило целую эскадрилью этих машин для поддержания летных навыков астронавтов.

Годы были милостивы к 38-му. Его гладкий острый нос и изысканно тонкие, размером с карточный стол крылья стали визитной карточкой скорости на все времена. И через 100 лет люди, которые будут смотреть на T-38 в музее, скажут: «Какая прекрасная машина!» Это была настоящая ракета, будто специально построенная для астронавтов. 38-е, принадлежавшие NASA, были покрашены яркой белой краской, а вдоль корпуса, как на гоночном автомобиле, шла синяя полоса. Эмблема агентства – слово NASA красными буквами особого начертания – красовалась на хвосте. Этот самолет и эта цветовая схема заставляли обратить на себя внимание в любом аэропорту.

38-е выполняли две функции: транспортную – для полетов на различные совещания и тренировочную – для поддержания летной формы. Тренажеры NASA были замечательно хороши для подготовки астронавтов к полету на шаттле, но имели один критический недостаток: они не внушали страха. Неважно, насколько ты ошибся, – тренажер тебя не убьет, а вот самолет с высокими тактико-техническими характеристиками сделает это запросто{8}. Полеты на T-38 позволяли пилотам сохранять остроту восприятия и точность реагирования для выхода из смертельно опасных ситуаций, которых в космическом полете было предостаточно.

Прежде чем получить допуск к полетам на T-38, мы должны были пройти тренировки по выживанию на воде на авиабазе Эглин во Флориде. Нас поднимали на параплане на высоту 100–200 метров, после чего отцепляли от катера и позволяли опуститься в воду, имитируя посадку после катапультирования. В воде мы должны были отцепить парашют, залезть на одноместный спасательный плотик и подать сигнал вертолету, а затем надеть специальную «сбрую» для подъема на борт. Нас буксировали за быстроходным катером, чтобы имитировать посадку при штормовом ветре. Нас сбрасывали в воду, накрывали куполом парашюта и учили, как выбраться из-под него, прежде чем нейлон начнет тонуть и утащит за собой на дно. Для военных летчиков такие тренировки были повторением пройденного – все мы проделывали это за время службы по несколько раз. А вот для гражданских все было впервые. Я внимательно следил за ними, ожидая, что кто-нибудь станет возражать против особо опасных упражнений или ему потребуется много раз объяснять, что нужно делать. В особенности я смотрел, проявят ли женщины страх и будут ли просить о помощи в моменты наибольшей физической нагрузки. Но нет, они работали не хуже, чем я и другие ветераны. Я начал переосмысливать чувство превосходства над постдоками и женщинами. Потребовалось еще несколько лет, чтобы уважение к ним сформировалось окончательно, но морские тренировки положили начало этому процессу.

Наибольшим сюрпризом для нас при ознакомлении с эксплуатацией T-38 стали правила. Их не было, или, по крайней мере, было очень немного. В войсках каждая фаза полета, от включения двигателя до выключения, обычно была частью утвержденной программы подготовки, и за процессом внимательно следили вышестоящие офицеры. На столах в комнате дежурной смены всегда лежали руководства и наставления по управлению самолетом. Руководство NASA, однако, пребывало в наивной уверенности, что астронавты уже являются профессионалами, за которыми не должен присматривать Большой Брат, и что толстые руководства по безопасной эксплуатации авиатехники им без надобности. Ну, конечно… примерно так не нуждается в правилах подросток, которому дали ключи от скоростного «феррари».

Мы были этими самыми подростками, а небеса над Мексиканским заливом – нашими проселочными дорогами. Выйдя под контролем радиолокатора из хьюстонской воздушной зоны, мы делали свой знаменитый запрос службе управления воздушным движением: «Хьюстон-центр, я NASA 904. Прошу аннулировать правила полета по приборам». В переводе на обычный язык это означало: «Хьюстон, я отправляюсь поиграть. Не беспокойте меня: когда закончу – сообщу».

Много раз бывало, что мой пилот из числа TFNG говорил: «Майк, давай!» – и я брал управление T-38 в свои руки. (Поскольку 38-й был спроектирован как учебно-тренировочная машина, он имел полный комплект органов управления на заднем кресле.) Если в районе полетов была гроза, я направлял самолет туда, где облака закручивались причудливым цветком, и скользил между ними, как горнолыжник проходит ворота на слаломном спуске. Клочки облаков проносились в каких-то дюймах от кабины, усиливая ощущение скорости. Если только существует оргазм без секса, то это был он – скорость и безграничная свобода в небе.

На бреющем полете мы проходили над самой водой мимо контейнеровозов и супертанкеров. Конечно, мы боялись, что какая-нибудь морская птица может врезаться в лобовое стекло подобно пушечному ядру и убить нас… но не слишком. Скорость опьяняла нас.

Не было лучшего способа пощекотать нервы, чем сесть на заднее кресло к Фреду Грегори. Фред, вертолетчик из ВВС, был одним из трех афроамериканцев среди нас. По-видимому, вертолетчики считали, что от подъема на высоту больше нескольких метров у них может пойти кровь из носа – по крайней мере, именно такое впечатление я вынес из полетов с Фредом. Мы взлетали с Эллингтон-Филд и под контролем службы воздушного движения следовали на аэродром города Амарильо. Там мы дозаправлялись и дальше летели по правилам визуального полета (то есть полностью самостоятельно) на столь малой высоте, что поневоле сжимались ягодицы, на авиабазу Кёртланд в Альбукерке в штате Нью-Мексико. Мы проносились на высоте всего нескольких метров над верхушками ветряных мельниц. От столкновения с сарычем или соколом нас спасало только то, что эти птицы имели достаточно здравого смысла, чтобы держаться выше. Мы переваливали через вершины четырехкилометровых гор и ныряли в каньоны. Ущелье Рио-Гранде глубиной в 200 метров было нашим любимым местом. Чтобы увидеть его края, мне приходилось смотреть вверх. Если на пути встречалась линия электропередач, Фред преодолевал ее в прыжке и нырял обратно на другой стороне. Весь юмор ситуации состоит в том, что много лет спустя Фреда назначили заместителем администратора NASA по вопросам безопасности. Подозреваю, что с годами у всех нас все-таки отрастает мозг.

Самым опасным видом воздушной игры был бой «один на один». На двух T-38 мы уходили на несколько миль от берега и переключались на общую частоту – неиспользуемую, которую никто не будет слушать. По крайней мере, мы надеялись, что никто не будет следить за нами. Затем оба самолета, летевшие с одинаковой скоростью и на одной высоте, одновременно расходились на 45° в противоположные стороны. Пролетев минуту по новым азимутам, мы поворачивали навстречу друг другу. Тем самым задавалось нейтральное исходное положение, в котором ни один из пилотов не имел преимущества перед началом боя. Разумеется, такие маневры несли очевидные опасности. Во-первых, два практически невидимых объекта ложились на встречный курс с суммарной скоростью свыше 1600 километров в час. Вторая опасность была более коварной. Имитация боя между двумя однотипными самолетами мешала каждому из пилотов получить преимущество. Пилоты склонны использовать свою машину до предела возможностей, чтобы довести игру до победного конца. Во время моей службы в ВВС имели место многочисленные случаи, когда соревнующиеся таким способом пилоты заходили за этот предел, теряли контроль и им приходилось катапультироваться – или умереть, если они этого не сделали. Было такое и в моей эскадрилье в Англии. На самом деле это происходило столь часто в разных районах мира, что ВВС в конце концов запретили имитировать воздушный бой на одинаковых самолетах.

Но на нашей игровой площадке над Мексиканским заливом единственным правилом было отсутствие всяких правил, как однажды метко пошутил Хут Гибсон. Пилоты делали последний разворот навстречу друг другу и врубали газ до упора. Это была игра «кто первый струсит», и мы изо всех сил старались увидеть точку, представляющую соперника. Крик «ату!» означал начало игры. Наши самолеты сходились фонарь к фонарю, иногда не более чем в нескольких десятках метров друг от друга, и пилоты переводили оба 38-х в вертикальную спираль, наблюдая друг за другом и стараясь ловким маневром добиться преимущества. Обычно эти «вертикальные ножницы» заканчивались тем, что оба самолета шли вровень вертикально, на тяге реактивных сопел, и скорость становилась все ниже. Когда неконтролируемое скольжение на хвост становилось неминуемым, у пилотов не оставалось выбора, кроме как опустить нос. Теперь уже все поле зрения занимал океан, и начинался еще один танец за более выгодное положение. Лишь после нескольких вертикальных витков спирали одному из пилотов удавалось получить небольшое преимущество, и начиналась гонка. Теперь преследуемый предпринимал различные маневры с целью ускользнуть от преследователя. Самолеты вибрировали от напряжения при разворотах на большой скорости, которые вдавливали нас в кресла. Пот лил ручьем и жег глаза. Из переговорного устройства доносились неразборчивые хрипы – мы напрягали внутренние органы, пытаясь не дать крови уйти из мозга. В отличие от летчиков-истребителей, мы не надевали противоперегрузочных костюмов, что добавляло в игру риск потери сознания от перегрузки. При развороте на большой скорости перегрузка могла достигать семи единиц – при этом кровь почти не поступает в мозг, а зрение становится туннельным. Если взять на себя ручку еще чуть-чуть, зрение исчезает совсем – человек теряет сознание и затем гибнет от удара об воду. Но мы всегда умудрялись прорваться через все рывки и броски, чтобы в конце концов услышать по радио: «Тра-та-та-та, ты убит!» Объявлялся победитель – и начиналась следующая игра.

Как мы при всем этом идиотизме выжили, не потеряв ни одного самолета и ни одного экипажа, не знаю. Было несколько случаев, когда от интенсивных маневров глохли двигатели. Прозвучавшая в эфире фраза «расходимся» почти наверняка означала, что второй экипаж перезапускает отказавший двигатель. Наверное, Всевышний все-таки присматривал за нами. Потом уже я слышал, как Джон Янг говорил о первых полетах шаттлов, едва не закончившихся катастрофами: «Бог заботится о детях, пьяницах и астронавтах». Он определенно приглядывал и за воздушными боями, которые мы вели.

Если бы только Бог присматривал за мной всю дорогу, до подкладывания тормозных «башмаков» под колеса! Однажды Брюстер Шоу разрешил мне довести машину до посадки. После касания я совершил ошибку, опустив нос слишком быстро. Колесо налетело на тормозной трос, натянутый поперек полосы со стороны подхода, – самолеты, оборудованные хвостовым крюком, могли использовать его в аварийной ситуации. На колесе осталась вмятина, а пневматическая шина лопнула. То, что мы сделали, на жаргоне военных летчиков называлось «облажаться». Одно из немногих правил в принятой NASA схеме игры состояло в том, что сидящий на заднем кресле не должен производить посадку. Брюстер попытался скрыть нарушение, объяснив механикам на стоянке, что это он напортачил при приземлении: «Я позволил носу опуститься раньше времени». Шеф ремонтников, казалось, принял это объяснение, и мы думали, что вышли сухими из воды… но лишь до очередной планерки в понедельник. Наш коллега Дейв Уокер притащил разорванную шину прямо в конференц-зал! Он приподнял ее над краем стола и сказал: «Брюстер, ты не хочешь объяснить это? В докладе о происшествии записано, что ты забыл поднять нос, чтобы сбросить скорость». Дейва недавно назначили представителем нашей группы по летным операциям, поэтому он и узнал о лопнувшей шине.

Брюстер, маленький, крепкий и неразговорчивый летчик ВВС, одарил Уокера взглядом, который означал: «После планерки я лично запихну эту чертову шину тебе в задницу и накачаю ее снова». Нас сдал один из своих. Никто в зале не мог поверить, что Брюстер, летчик-испытатель, забыл поднять нос – скорее они бы поверили, что великий питчер Нолан Райан забыл, как делается фастбол. В частности, хотел услышать объяснения и Джон Янг.

Мы дали их часом позже в его кабинете – мы сказали правду: «Я позволил Майку совершить посадку, Джон». После такого признания было очевидно до боли, что нам потребуются новые задницы. Янг задал нам хорошо заслуженную порку: «Я постоянно сражаюсь с Вашингтоном за то, чтобы сохранить 38-е, а такие фокусы ставят под угрозу всех нас. Эмэсы – не пилоты. Разрешить Маллейну посадку было одной из самых больших глупостей, о которых я слышал за долгое время.

Пока он поджаривал нас на рашпере, я поражался тому, насколько неуютно Янг себя чувствует как командир. Как и в своем вступительном слове, он не шел на зрительный контакт. Он опять смотрел на ботинки. Он смотрел на бумаги на столе. Он смотрел в окно. Куда угодно смотрел, только не нам в глаза. В любом разносе, который я получал от своих командиров прежде (а их было немного), их глаза были страшнее всего. Они пронзали меня до глубины души и наполняли ужасом. Я вспомнил, как песочил меня и моего пилота последний из них, полковник Джим Гленн, за то, что мы не выполнили предусмотренное инструкцией требование сбросить боеприпасы, прежде чем идти на аварийную посадку. Полковник Гленн впился в нас взглядом кобры. Теперь я испытывал неловкость за Янга и его бегающие глаза. Он чувствовал себя неуютно, и это было заметно. В конце концов он отправил нас по местам поволноваться о том, удастся ли нам теперь полететь в космос.

Эта лопнувшая шина не повредила карьере Брюстера. В действительности он полетел еще до Уокера, на STS-9, причем – заметьте – пилотом у Джона Янга! Могу только предположить, что Янг так и не понял, что Брюстер облажался из-за того, что он никогда не смотрел ему в лицо.

Было еще одно обстоятельство, которое беспокоило меня в полетах на T-38. Как гражданские будут переносить укачивание? Я не сомневался, что некоторые из них окажутся подвержены воздушной болезни. Я помнил начало своей летной карьеры в ВВС. Пока я переучивался на F-4, меня вывернуло столько раз, что хватило бы на целую эскадрилью. А что, если с этим столкнется кто-нибудь из гражданских? Не сдадутся ли они? Судя по рассказам, некоторые из них страдали примерно как я. Ходили слухи, что плохо приходилось Рей Седдон, и Хут Гибсон вывозил ее специально, чтобы помочь адаптироваться. Она не сдалась, и никто из гражданских не отступил, и я восхищался ими. У нас был общий опыт, и он стал еще одним уроком для меня: гражданские в группе 35 новичков вовсе не были тряпками, как я думал о них раньше.

Глава 13

Обучение

Подготовка, которой мы все ожидали с наибольшим нетерпением, – как управлять шаттлом и летать на нем – началась всерьез в 1979 году. Эта была программа обучения, которая продолжалась в течение всей нашей карьеры. В кабине шаттла установлено больше тысячи тумблеров, органов управления, приборов и выключателей, как механических, так и программных. До первого полета нам необходимо было освоить назначение каждого из них.

Сердцем программы была имитация. Все имеющее отношение к космическому полету, что могло быть смоделировано, имитировалось. Были тренажеры для отработки локальных задач, на которых имитировались отдельные системы: гидравлическая, электрическая, система жизнеобеспечения, система маршевых двигателей, система ориентации, система орбитального маневрирования и все остальные системы, которые в сумме составляют шаттл. Мы по очереди занимались на этих тренажерах снова и снова, пока не приобрели практические знания по каждому переключателю и дисплею для данной конкретной системы. После этого мы отрабатывали аварийные процедуры по каждой системе.

Оценок и контрольных работ в ходе обучения не было. У нас была намного более сильная мотивация, чем та, которую дает любая письменная работа, – мы сами. Кредо военного летчика говорило само за себя: «Лучше смерть, чем позор». Никто не хотел позориться перед коллегами. Мы набрасывались на учебу так, словно от этого зависело нечто большее, чем жизнь, нечто более важное – наше эго.

Окончив курс обучения на тренажерах, имитирующих локальные задачи, мы перешли к SMS (Shuttle Mission Simulator) – устройству, воспроизводящему полет шаттла в целом. Их было два, и каждый был основан на точной копии кабины корабля. Вариант «с неподвижным основанием» в соответствии со своим названием был зафиксирован. На нем отрабатывали орбитальную часть полета. Вариант «с подвижным основанием» применялся для имитации выведения на орбиту и возвращения. Его кабина была смонтирована на шести гидравлических «ногах», которые могли наклонять ее вправо-влево и вперед-назад, а также трясти, имитируя маневры при запуске и посадке. Тренажер напоминал гигантское насекомое – мутанта из научно-фантастического фильма. В обоих тренажерах SMS на окна проецировалась компьютерная графика, демонстрировавшая грузовой отсек, манипулятор, полезные грузы, цели для сближения или посадочную полосу. Тренажеры были связаны с Центром управления полетом (ЦУП) для проведения комплексных тренировок; таким образом, экипаж отрабатывал работу на орбите с той же командой в ЦУП, которая позднее должна была наблюдать за ним в реальном полете.

Работой на тренажере руководили главный оператор – сокращенно «симсуп» (Simulator Supervisor) – и его команда. Сидя за компьютерными экранами в отдельной комнате, эти инженеры могли имитировать сбои в работе оборудования и следить за тем, как реагируют на них экипаж и ЦУП. Симсупы были настоящими исчадиями ада. Астронавты шутили, что главный оператор в течение нескольких недель перед тренировкой соблюдает обет безбрачия, носит ботинки на размер меньше своего и крахмалит нижнее белье, чтобы почувствовать себя жалким и несчастным.

Через несколько секунд после условного старта оператор имитировал неисправности, которые требовали от экипажа борьбы с отказавшим двигателем, перегревшимся гидравлическим насосом, утечкой в системе реактивного управления или коротким замыканием в электрической системе. Астронавты, обучавшиеся навыкам выведения на орбиту, в шутку переиначивали Ascent Skills (навыки выведения на орбиту) в Ascent Kills (выведение на орбиту убивает). Это было преувеличение. Цель имитации состояла не в том, чтобы «убить» экипаж. Если «полет» заканчивался катастрофой, это означало, что сценарий либо плохо продуман, либо плохо выполнен. Симсупы и их команды придумывали задания, которые доводили астронавтов и ЦУП до предела возможностей. Их мудрость и упорство проявились затем в полетах. Ни один экипаж не был потерян в полете оттого, что не был должным образом подготовлен. Ни в одном полете не было сорвано выполнение полетного задания из-за недостатков наземных тренировок.

Занимаясь в первый раз на тренажере, моделирующем полет, я живо вспомнил день прибытия в Вест-Пойнт. Там один старослужащий велел мне расслабиться и посмотреть вокруг, чтобы оценить очарование кампуса. «Мистер Маллейн, посмотрите хорошенько. Вот мыс Трофеев и великолепная река Гудзон, а вот знаменитая протестантская церковь. Запомните эту картину… потому что в ближайшие 11 месяцев вы этого не увидите. С этого момента вы умерли и попали в ад. Головой не вертеть, смотреть прямо вперед, мистер!»

Мой первый «полет» на псевдочелноке был похожим. Оператор позволил нам насладиться прописным вариантом выведения на орбиту. Мы чувствовали грохот двигателей (имитируемый тряской гидравлических опор), увидели на компьютерной картинке, как уходит вниз башня обслуживания, ощутили рост перегрузок (его имитировал увеличивающийся наклон кабины), испытали удар и вспышку при отделении ускорителей и с удовольствием дошли до момента отсечки маршевых двигателей (Main Engine Cut-Off, MECO). После этого, перезапуская свой компьютер, симсуп сказал: «Надеюсь, вам понравилось. Вы видели эту красоту в последний раз». Он был почти прав. За свои 12 лет в NASA я видел на тренажере штатное, без неисправностей, выведение только трижды. Всякий раз это происходило непосредственно перед отлетом в Космический центр имени Кеннеди для участия в реальном полете. Несмотря на то что о них рассказывали обратное, у симсупов было сердце. Они хотели, чтобы мы шли в реальный полет с хорошим настроением, увидев то, что, как можно надеяться, мы увидим и через несколько дней при старте, – полностью штатный подъем в космос.

Были и другие тренажеры помимо SMS. Астронавты готовились к выходам в открытый космос в огромном крытом бассейне, предназначенном для отработки операций в невесомости (Weightless Environment Training Facility, WETF)[74]. В бассейне были установлены копии шлюзовой камеры шаттла, его грузового отсека и полезных грузов. Мы одевались в скафандры весом 135 килограммов, и кран опускал нас в воду; аквалангисты добавляли балласт с таким расчетом, чтобы мы висели в воде на заданной глубине. Это состояние «нейтральной» плавучести было неплохой имитацией того, что человек чувствует при реальном выходе в открытый космос, когда приложенное к инструменту усилие порождает равную по величине и противоположную по направлению реакцию. Тренажер WETF способствовал проектированию инструментов, поручней, средств фиксации для ног, без которых делать работу в невесомости невозможно.

Был тренажер для приобретения навыков работы с изготовленным в Канаде дистанционным манипулятором (Remote Manipulator System, RMS). Лаборатория, в которой происходили эксперименты с манипулятором (Manipulator Development Facility, MDF), состояла из макета грузового отсека в натуральную величину (18 метров в длину и 4,5 метра в диаметре) и полностью функциональной 15-метровой роботизированной руки. Гигантские наполненные гелием шары изображали «невесомые» полезные грузы. Эмэсам надлежало стоять перед копией пульта в задней части кабины шаттла, смотреть через задние иллюминаторы в грузовой отсек и управлять манипулятором. Мы поднимали из грузового отсека эти гелиевые шары и / или помещали их в грузовой отсек, отрабатывая соответствующие операции на орбите.

Работа с роботизированной рукой было настоящим испытанием. С камеры на ее конце изображение шло на экран в кабине. Глядя на эту картинку и используя одновременно две ручки управления, мы старались довести рабочий орган манипулятора до успешного захвата объекта. Одновременно действовать двумя руками и отслеживать движение цели на дисплее (как мы предположительно должны были захватывать свободно летящий спутник) – все равно что одной рукой похлопывать себя по голове, а другой делать круговые движения по животу. Это требует практики. Чтобы помочь нам наработать навыки отслеживания цели, инженеры обеспечили движущуюся мишень, свисавшую с потолка здания.

На одной из тренировок с манипулятором я применил вновь полученные навыки, чтобы подразнить Джуди Резник. Из расписания я знал, что она следующая в очереди, и ждал, когда Джуди войдет в здание. Когда она сделала это, я повернул конец руки робота с камерой так, чтобы та следила за Джуди. Девушка посмотрела вверх и увидела огромную лапу, которая ныряла, качалась и поворачивалась, отслеживая каждый ее поворот, и поняла, что это я. Джуди остановилась, и я подвел руку, будто собирался схватить ее, а потом медленно развернул кисть так, чтобы камера сканировала Джуди с головы до ног. Войдя в кабину, она улыбнулась и сказала: «Свинья ты, Маллейн». Я тоже улыбнулся и сделал вид, что не понимаю, о чем речь, но, конечно, Джуди была права.

Работу на тренажерах SMS, WETF и MDF я всегда ждал с нетерпением, но был еще один, без которого я бы предпочел обойтись, – самолет для полетов в невесомости, прозванный «рвотной кометой» (Vomit Comet). Это был модифицированный «Боинг-707», из которого убрали бо́льшую часть кресел и обили мягким материалом внутренние поверхности салона. Стартовав с Эллингтон-Филд, пилот уходил в сторону Мексиканского залива и устраивал там «американские горки». При очередном взлете он отдавал штурвал вперед с таким расчетом, чтобы траектория самолета полностью определялась силой тяжести. В результате в течение примерно 30 секунд самолет находился в свободном падении, и все в нем в это время было невесомым. Освободившиеся от ремней астронавты летали в своей мягкой камере. В конце «нырка» пилот выводил самолет с двойной перегрузкой, прижимающей всех к полу салона. Затем он прибавлял газ, вновь поднимался на 10 000 метров и проделывал все сначала. В подобном полете обычно процесс повторялся около 50 раз.

Хватало одного полета на этом самолете, чтобы понять, за что его прозвали «рвотной кометой». Эта машина была фабрикой по производству блевотины. Уже при наборе высоты в воздухе ощущался легкий запах желчи. Подобно сигаретному дыму, который навсегда въедается в обои и портьеры в доме человека, привыкшего выкуривать по две пачки в день, запах желудочной жидкости пропитал сам алюминиевый скелет машины. Когда однажды ее состарившиеся кости продадут на металлолом и переплавят, даже новый алюминий будет сохранять аромат желудочного сока.

Я быстро понял, что видеозаписи для публики, где астронавты на «рвотной комете» улыбаются и кувыркаются, сняты на первой и второй «горках», потому что к десятой параболе невесомости кто-нибудь уже отступал в кресло, чтобы выложить содержимое желудка. Далее следовала цепная реакция, как при ядерном взрыве: запах свежей блевотины распространялся по салону, и еще несколько человек не выдерживали. Все больше людей сдавалось. Даже те, кто пытался устоять против запаха, дыша через рот, не могли защитить остальные органы чувств, так как издаваемые несчастными утробные звуки заполняли все пространство, подобно лаю своры немецких овчарок. К двадцатой параболе еще оставалось несколько улыбающихся лиц. К тридцатой некоторые уже желали, чтобы органы управления самолетом обледенели, а сам он грохнулся в море на скорости 1100 километров в час, прекратив их страдания. И все же оставалось счастливое, не подверженное укачиванию меньшинство – они продолжали улыбаться, радостно вопить и кувыркаться и просили еще и еще. Я их ненавидел.

Меня никогда не выворачивало во время полетов на «рвотной комете», но позывы были все время. Начиная с пятой «горки» съеденная пища подступала к горлу, и лишь сверхчеловеческими усилиями я заставлял ее там и оставаться. Я сосал горстями конфеты в надежде, что глотательные движения удержат желудок на месте. Я знал, что буду чувствовать себя лучше, если уйду в хвост самолета и проблююсь, но это было бы признаком слабости и нарушением правила № 1: «Лучше смерть, чем позор». Помимо всего прочего нечувствительными к этим маневрам оказались некоторые из наших женщин. Представить себе, что я сижу в хвосте, уткнувшись лицом в пакет, в то время как Анна Фишер или Джуди Резник продолжают крутить сальто в невесомости… Для моих мужских чувств было чересчур. Приходилось притворяться. Когда Джуди предложила делать синхронные сальто, я улыбнулся сквозь сжатые зубы и кивнул в знак согласия, одновременно проклиная себя за браваду.

Из всех тренажеров NASA ни один не врезался в память так, как тренажер бортового туалета. Он стоял в комнате рядом с неподвижным SMS, так что астронавты могли упражняться на нем параллельно с работой на «большом» тренажере. И такая практика определенно была нужна.

Туалет на шаттле по сути представлял собой пылесос. (Не пробуйте проделать это дома!) Мочеприемником служил шланг с отсосом с разными съемными воронками для женщин и для мужчин. Из-за сильного всасывания в правилах использования было предупреждение: мужчины не должны допускать, чтобы наиболее дорогая им анатомическая деталь входила в воронку слишком глубоко. Если бы астронавт по невнимательности допустил засасывание причиндала в трубу, ему смело можно было присвоить квалификацию циркового фрика, выступающего под баннером «Смотрите все на самый длинный и тонкий пенис в мире!»

Моча собиралась в бак и раз в несколько дней сбрасывалась в космос. Позднее мне предстояло узнать, что эти сбросы являют собой великолепное зрелище. Жидкость замерзает тысячами ледяных кристаллов и улетает в космос, подобно трассирующим пулям.

Приспособление для сбора твердых отходов жизнедеятельности также использовало поток воздуха как средство очистки. Пластиковое сиденье устанавливалось на «транспортировочную трубу» диаметром около 10 сантиметров и длиной примерно 5 сантиметров. Пользователь садился, пристегивал ремни и подтягивал рычаг, открывающий крышку транспортировочной трубы и включающий вентиляторы. Экскрементам надлежало попадать в большой контейнер в форме луковицы непосредственно под пользователем. Твердые отходы не выбрасывались за борт, а оставались внутри туалета – несомненно, к большому облегчению остального человечества. Если бы их стали сбрасывать в космос, это придало бы новый смысл явлению метеоритного дождя.

Одна особенность конструкции туалета делала его крайне сложным в эксплуатации – узкое отверстие транспортировочной трубы для твердых отходов. Это было вынужденное инженерное решение, так как иначе не получалось эффективного воздушного потока в нужном направлении, но оно требовало точного прицеливания в трубу для успешного удаления отходов. Пользователь, которому не удавалось точно приладиться к центру трубы, мог обнаружить, что фекалии прилипли и размазались по ее стенкам. Чтобы помочь астронавтам находить собственные отверстия, в тренажере на дне транспортировочной трубы NASA установило камеру, а подсветка обеспечивала хорошую видимость той части тела, которая обычно не выставляется на солнце. Непосредственно перед устройством был установлен монитор с перекрестием, обозначающим геометрический центр трубы. В ходе тренировки мы должны были зафиксироваться на сиденье и поерзать на нем, добиваясь точного совмещения картинки с прицелом. Добившись этого, следовало запомнить положение бедер и ягодиц по отношению к фиксаторам и другим деталям сиденья. Воспроизведя эту позу в полете, мы могли быть уверены, что точно накроем цель, как говорили по аналогичному поводу летчики бомбардировочной авиации. Нет необходимости говорить, что эти тренировки изрядно уменьшали очарование профессии астронавта.

Проектирование туалета было, в сущности, завершено к тому времени, когда члены TFNG приступили к тренировкам по обращению с отходами, однако пилот «рвотной кометы» с базы Эдвардс рассказал мне кое-что о начальном периоде работы над его конструкцией. В ней участвовали медсестры-добровольцы, которые выполнили сотни параболических полетов на невесомость. Они выпивали целые галлоны холодного чая и в ходе параболических полетов опорожнялись в ассенизационные устройства различного вида. Среди добровольцев по испытанию устройства для сбора твердых отходов жизнедеятельности была одна женщина в звании лейтенанта ВВС. «Рвотная комета» стояла на рулежной дорожке со всем оборудованием в полной готовности к взлету, словно ядерный бомбардировщик в разгар холодной войны. И, подобно экипажу тех бомбардировщиков, пилоты «рвотной кометы» находились в постоянной готовности к зашифрованному боевому приказу… нет, не от президента Соединенных Штатов, а от лейтенанта, почувствовавшего характерный дискомфорт в организме: «Я готова!» И тогда все бежали к самолету, запускали двигатели, и самолет, взревев, уносился ввысь. Он начинал свои параболы, и испытуемой предоставлялось множество 30-секундных интервалов невесомости, чтобы очистить кишечник. Где бы мы могли найти мужчину, способного на такое?

Особенно сложной инженерной проблемой было обеспечить средством сбора мочи женщину во время выхода в открытый космос. Использование катетера отвергли почти сразу – слишком опасно и неудобно. Памперсы – мало приятного. Самое экзотическое решение было плодом инженерной мысли одного гинеколога. Он предложил использовать для сбора мочи внутренний объем вагины. Перед облачением в скафандр женщина должна была ввести внутрь себя персональную форму, установив внешний мочеприемник с соответствующим уплотнением на мочеиспускательное отверстие. После чего мочу можно было аккуратно извлечь. Требовался испытатель для опробования конструкции, объявили поиск добровольцев. Откликнулась Кэнди.

Кэнди была беззаботной секретаршей службы управления полетами базы Эллингтон с отличным чувством юмора, которая спокойно относилась к выходкам астронавтов с задержкой в развитии. Однажды она подтащила кресло и присоединилась к нашей группе – мы ждали, когда поднимется туман, чтобы взлететь на 38-х. Несколько астронавтов из моряков соревновались в сочинении историй о странных татуировках, которые им приходилось видеть. Один из них вспомнил фотографию мужской промежности, выставленную в окне татуировочного кабинета на Филиппинах. На обоих бедрах были изображены огромные слоновьи уши, которые придавали пенису вид хобота. (Кто говорит, что мужчины не понимают собственных чувств?) Кэнди смеялась вместе с нами.

Уже позже, во времена нашей астронавтской карьеры, на какой-то вечеринке она вспомнила о том, как в качестве добровольца испытывала этот самый влагалищный контейнер для сбора мочи. Гинеколог изготовил устройство, и она пыталась его использовать, но с сомнительным успехом. В конечном итоге от этого варианта отказались, решив, что памперсы все же являются наилучшим решением. Кэнди закончила свой рассказ так: «А устройство осталось у меня и стоит дома на кофейном столике». Услышав это, я поперхнулся так, что пиво брызнуло через нос. Мне живо представился гость Кэнди, который берет этот девайс в руки и спрашивает: «А что это за странная финтифлюшка?» Я сказал Кэнди, что NASA должно было дать ей медаль или по крайней мере сделать для устройства красивую подставочку с подписью администратора NASA и со словами: «За службу не за страх, а за совесть».

В NASA есть тысячи безымянных мужчин и женщин, которые работали над тем, чтобы отправить астронавтов в космос и придать нашей жизни там некоторую долю уюта. Я слышал, как один астронавт сказал: «Мы встали на их плечи, чтобы достичь орбиты». В случае Кэнди и других испытателей ассенизационных устройств мы стояли на других частях их тел.

Во время наших примерок космического обмундирования мы столкнулись еще с одной деталью сбора отходов – настоящим кошмаром для мужчины. Нами занимались юные девицы в белых халатах, вооруженные измерительными лентами, штангенциркулями и планшетами. Они измеряли наши черепа, руки, конечности и ступни, чтобы правильно подобрать шлемы, перчатки и скафандры. Попав на эту процедуру, я был остроумен и очарователен, как актер Бёрт Рейнольдс. Я представлял собой новый бренд астронавтов, пригодных для скафандра. Бутылка текилы вряд ли могла принести мне больше удовольствия.

В завершение процесса одна особенно хорошенькая девица отвела меня к отгороженному углу комнаты: «Войдите и скажите мне, какой размер вам подходит».

Я отодвинул занавеску и смело шагнул вперед, ожидая попасть в помещение для примерки нижнего белья. Но я ошибся. Я вошел в ад для мужчин. Забудьте о том, что вы можете взорваться на шаттле. Это был настоящий ужас. Подобно обвинительным актам, на столике были выложены четыре кондома разного размера.

Так я узнал, что презерватив с отверстием на конце был частью мужского устройства для сбора мочи, надеваемого под систему водяного охлаждения скафандра. Один конец «резинки» надевался на пенис, второй соединялся с нейлоновой емкостью, закрепленной на поясе. Моча должна была проходить через кондом и через односторонний клапан в нейлоновую емкость. После запуска, посадки или выхода в открытый космос (три случая, когда бортовой туалет недоступен) комбинацию из кондома и емкости, или мочеприемник (Urine Collection Device, UCD), можно было снять и выбросить. Поскольку Господу было угодно жестоко пошутить, создав пенисы разного размера, NASA приготовило четыре разных кондома. Хорошенькая девушка по другую сторону занавески должна была записать мой размер к себе на планшетку, чтобы в моем личном шкафчике на шаттле, когда я наконец полечу в космос, лежали подходящие изделия.

С энтузиазмом заключенного, стоящего перед виселицей, я снял трусы. До этого за всю свою жизнь мне приходилось надевать презерватив лишь в те короткие периоды брака, когда жена прекращала принимать противозачаточные средства. Тогда, испытывая нетерпение и желание, я натягивал латекс универсального размера. Но не сейчас. Я посмотрел на свой прибор, который отказывался признать обрезание и пытался найти какую-нибудь неведомую доселе крайнюю плоть, чтобы там спрятаться.

Я выбрал самый большой кондом. Как известно, астронавты – самые рьяные соперники на свете. Начиная от автографа и кончая резинкой, мы должны быть лучше всех, быстрее всех, умнее всех… и больше всех. Если бы на этом столике лежал хулахуп, мужчина-астронавт схватил бы его с надеждой в душе.

Я вцепился в своего маленького съежившегося дружка и начал работать. «А нет ли у вас чего-нибудь побольше?» – нервно пошутил я, обращаясь к девушке за занавеской. Уверен, раньше ей не приходилось слышать такого вопроса.

«Почему они не могут поставить мужчину собирать эту информацию?» – подумал я и тут же решил: так было бы еще хуже.

Засовывать вялый пенис в презерватив – это примерно как пытаться запихнуть пасту обратно в тюбик. Наконец я сумел загнать животное в стойло и пару раз встряхнуть, чтобы убедиться, что резинка остается на месте. Она упала на пол, впору было отправиться за ней следом и моим тестикулам. Меня как будто кастрировали. Очевидно, мне не придется занять первое место в этом состязании. Конечно, я мог соврать и сказать, что мне нужен максимальный размер, но это означало бы напрашиваться на катастрофу во время выхода. Если кондом не подойдет, то он протечет или вообще свалится, и в этом случае костюм водяного охлаждения, как губка, впитает мочу. Мало того, что это очень неприятно – это наименьшая из проблем. Над несчастным астронавтам будут потешаться до конца его дней.

Наконец я подобрал подходящий вариант и назвал размер девушке, едва не добавив: «Но вы должны знать, что с этим я сделал троих детей!»

Много лет спустя астронавты пришли в ярость, когда медицинские данные одного из пилотов попали в прессу. Кто-то из газетчиков задавался вопросом, можно ли допустить к командованию важным полетом шаттла человека, которого лечили от камней в почках. Астронавты кипели от злости, уверенные, что эту личную медицинскую информацию как-то умудрился выдать Отдел летных врачей. Среди всего этого шума я сказал товарищу из числа TFNG:

– Мне наплевать, пусть они напечатают мою историю болезни в The New York Times. Я лишь надеюсь, что страница с размером моего кондома навсегда заперта в подземельях горы Шайенн.

Он меня понял. Есть вещи, прочесть которые в газете намного менее приятно, чем то, что у тебя был камень в почке.

Глава 14

Искусство публичных выступлений

С должностью астронавта пришли две обязанности, с которыми лишь немногим из нас приходилось сталкиваться в прошлом: публичные выступления и интервью прессе. NASA не заставляло астронавтов выходить на трибуну, но рассчитывало, что каждый из нас добровольно возьмет на себя около десятка поездок по Америке в год в качестве почетных гостей, представляющих агентство. Отдел астронавтов получал сотни запросов ежемесячно, так что выбор был большой.

Как и многие из нас, большинство астронавтов смертельно боится публичных выступлений. На этот счет ходит шутка о том, что многие предпочли бы лежать в гробу, нежели произносить поминальное слово над гробом. Я был свидетелем всей гаммы страхов одной темной грозовой ночью на заднем кресле T-38. Моим пилотом был Блейн Хэммонд, астронавт из набора 1984 года. Закончив день практических тренировок по заходу на посадочную полосу шаттлов на базе Уайт-Сэндз, мы вечером вылетали из Эль-Пасо в Хьюстон. Взлетая в восточном направлении, мы двигались прямиком в чернильно-черное небо над столь же темной пустыней. В момент, когда Блейн поднял нос над полосой, я заметил желтые вспышки в зеркалах заднего вида и как раз собирался сообщить об этом, как вмешался контрольно-диспетчерский пункт (КДП) Эль-Пасо: «Вылетающий самолет NASA, у вас пожар. За вашим самолетом тянется пламя». Мы уже были в воздухе и имели скорость намного выше, чем предельная для прерванного взлета. У нас не было выбора, кроме как продолжать набор высоты. Я быстро сообщил Блейну о желтых искрах в зеркалах. Было ясно, что у нас позади огонь. Блейн убрал форсаж обоим двигателям и передал аварийное сообщение. Диспетчер Эль-Пасо немедленно дал нам разрешение садиться на любую полосу, до которой мы сможем дотянуть. Я подумал о катапультировании. Контрольный перечень действий не оставлял сомнений. Жирными буквами в ней было написано: «Подтвержденный пожар – катапультирование», а подтверждения более верного, чем дал КДП, сказав, что мы летим на метеоре, не могло и существовать. Я до боли плотно подтянул ремни и положил руки на держки катапультирования, мысленно освежая в голове процедуру покидания машины.

Проделывая это, я продолжал отслеживать показания приборов. Единственная ненормальная индикация относилась к положению сопла левого двигателя. При том уровне мощности, который задавал рычаг газа, оно должно было быть более закрытым, чем показывал прибор. Никаких искр не было, система обнаружения пожара молчала. Я стянул маску с лица и вдохнул окружающий воздух. Никакого запаха, никакого дыма. Диспетчер сказал нам, что мы горим, но в кабине ничто на это не указывало.

«У нас что-то не так с левым двигателем. Я его выключаю и буду делать заход на одном двигателе», – сообщил свое намерение Блейн и немедленно заложил крен в сторону ближайшей полосы.

Я решился возразить: «В карте записано, что мы должны поступить иначе» Не было необходимости произносить слово «катапультирование»: Блейн знал аварийные процедуры не хуже меня.

«Знаю, но все идет отлично». По голосу мне показалось, что Блейн испуган сложившейся ситуацией, как и я. Самолет действительно летел хорошо, и никто из нас не хотел бы променять привычную защиту его кабины на черноту снаружи. Мысль о том, что надо потянуть эти держки, совершенно ужасала. Однако, оставаясь в самолете, мы явно нарушали аварийные процедуры.

Я услышал, как диспетчер отправил на второй круг пассажирский авиалайнер, чтобы увеличить наши шансы на приземление. Аэродром был в нашем распоряжении. Я подумал, не устроить ли нам фейерверк для полного комплекта зрителей с рейса компании TWA.

Когда показались огни полосы, мы с Блейном отработали карту предпосадочных проверок, включая расчет посадочной скорости… около 290 километров в час. С полными баками горючего, на большой скорости, с одним работающим двигателем мы заходили на посадку более чем в километре над уровнем моря. Еще больше осложняло дело то, что над летным полем только что прошла гроза и посадочные полосы были мокрыми. «Некрасиво может получиться», – подумал я. Даже если мы попадем на полосу, у нас будет превосходный шанс порвать пневматики. Если же мы выкатимся с полосы, то это вполне может закончиться смертью. К тому же не было никаких гарантий, что мы вообще доберемся до полосы. Пожар уже повредил систему регулирования положения сопла, и оно оказалось вблизи управляющих поверхностей сзади. Если они выйдут из строя на последних этапах захода на посадку, мы, вероятно, погибнем. Система катапультирования не сможет нас спасти, если применить ее в ситуации потери управления вблизи земли.

История военной авиации полна рассказов об экипажах, которые погибли, пытаясь сделать как раз то, что собирались сделать мы. Они проигнорировали правило «пожар – катапультирование» и, как настоящие герои, попытались выполнить аварийную посадку. «Экипаж погиб при попытке катапультирования в условиях, не соответствующих рабочему диапазону катапультного кресла». Такое заключение в отчете о летном происшествии за время службы я читал раз сто. Я легко мог представить себе слова коллег на очередной планерке в понедельник: «Если бы они следовали инструкции, то остались бы живы».

Катапультироваться? Остаться? Катапультироваться? Остаться? Огни полосы надвигались на нас, а я не мог принять решение. В конце концов я решил остаться. Я отложил в сторону карту предпосадочных проверок и вновь вцепился мертвой хваткой в держки системы катапультирования. Если загорится предупредительный сигнал серьезной неисправности, если появятся другие признаки повреждений от пожара, то мне конец. Будет, наверное, уже слишком поздно… но таково было мое решение.

Все это время, а прошло меньше двух минут, я слышал по переговорному устройству дыхание Блейна. Он дышал как марафонец. Он испытывал максимальное напряжение.

Мы коснулись полосы, и через несколько секунд лопнул правый пневматик и самолет повело вправо. Чтобы исправить положение, Блейн сдул левый пневматик. Теперь мы скользили на спущенных шинах, но, по крайней мере, прямо по оси полосы, а за нами катились пожарные машины.

Вскоре это была уже история для рассказа в комнате дежурной смены. Мы благополучно остановились. Пожарные с ручными огнетушителями залили пеной дымящиеся колеса. Мы с Блейном вылезли из кабины и немедленно пошли к хвосту. Ну да, мы действительно горели. В нижней части фюзеляжа рядом с соплом левого двигателя прогорела дыра. Потом мы узнали, что один из трубопроводов форсажной камеры отвалился и сыграл роль факела при ее работе. Проблема локализовалась в хвосте, слишком далеко, чтобы ее ощутили пожарные датчики, и сигнализация не сработала. Когда Блейн убрал форсаж левого двигателя, питающий пожар источник топлива был перекрыт, и лишь остаток топлива в двигательном отсеке догорал, когда мы выполняли посадку. Мы нарушили правила, но остались живы и могли рассказать, как все было.

Когда нас везли в службу управления полетами, я думал о том, какое великое дело совершил Блейн. Хотя он не слишком хвастался, но этот случай стал отличным свидетельством его пилотских способностей. Он сумел справиться с серьезной угрозой уверенно и взвешенно. Но этого-то от него и ждали! Он был астронавт и летчик-испытатель и всего лишь вышел на дуэль со смертью. Между тем нас уже подкарауливала куда бо́льшая угроза.

Сканер радиоэфира на местной телевизионной станции уловил слова о том, что самолет NASA горит, и на сцене появился репортер. При входе в службу управления полетами нас ослепили вспышки фотоаппарата. К нашим лицам тянулись микрофоны. В 10 вечера должен был выйти сюжет, и нам была отведена в нем главная роль. Говорить на камеру было самым страшным видом публичного выступления. Мямлить слова перед дверью Ротари-клуба – ерунда в сравнении с ситуацией, когда твое лицо, перекошенное от страха, словно морда у оленя, попавшего в луч прожектора, видят в прямом эфире десятки тысяч людей, слушая при этом твое бормотание.

Мне удалось выкрутиться: «Я был на заднем кресле, – сказал я репортеру. – Пилотом был Блейн. Это он посадил самолет. С ним и говорите». Репортер накинулся на него, как гиена на труп дикого зверя. Я ускользнул от камеры.

И тут, перед репортерами, Блейн стал живым доказательством того, что страх публичных выступлений намного сильнее страха смерти. За каких-то 20 минут ему довелось столкнуться и с тем и с другим, и теперь слепящий свет прожекторов был для него убийствен. Глаза его расширились от страха. Ноздри раздувались, как кузнечные мехи. Все в его мимике и жестах выражало вопль: «Катапультируюсь! Вытащите меня отсюда!»

Блейн не был исключением. Большинство из нас испытывали ужас перед телевизионными камерами и выступлениями перед публикой. И никакой помощи от NASA. Ничто в курсе наших тренировок не готовило нас к великой неизвестности (вниманию прессы и публики) невероятное упущение, если учесть, что астронавты были самыми очевидными послами NASA. Видимо, агентство считало, что наши таланты в обращении с техникой распространяются и на трибуну, но это было не так.

Один из самых совершенных примеров того, как астронавт злоупотребил микрофоном, случился, когда некий пилот, известный таким чувством юмора, который даже Говард Стерн[75] счел бы оскорбительным, попытался скрыть свою нервозность, начав речь с шутки. Перед затихшей и внимающей толпой численностью в несколько сотен человек, ожидающей жемчужин вдохновения от одного из лучших сынов Америки, он изрек следующее:

Один гольфист пришел в клуб с серьезной раной на шее. Он с трудом мог говорить. Приятели бросились к нему: «Билл, что случилось?» Билл стал объяснять: «Я сделал первый удар с ти на № 8 и отправил мяч в раф. Когда я его там искал, то увидел женщину, которая тоже искала мяч. Не найдя свой мяч, я подошел к корове, щиплющей траву, думая, что он мог упасть на траву между ее ног, но и там его не было. Наконец, от отчаяния, я поднял коровий хвост – посмотреть, а вдруг он попал туда. И правда, мячик застрял у нее в заднице. Я пригляделся и понял, что это мяч фирмы Titleist, а тот, по которому я наносил удар, был Top-Flite. Понятно, что это был не мой мяч. Поэтому, придерживая одной рукой хвост, а другой показывая на коровий зад, я прокричал той женщине: «Эй, леди, похож на ваш?» Вот тут-то она и заехала мне семеркой по горлу.

Эта шутка годилась для группы гольфистов, или военных летчиков, или еще какой-нибудь компании грубых и неотесанных мужиков. К сожалению, аудитория была не та – наш астронавт выдал эту историю в начале приветственного слова в средней школе. Большего негодования он мог добиться, разве что рассказав ее на собрании Национальной организации женщин. Легко себе представить ужас на лицах родителей и учителей, смешки учащихся и последующую расправу над человеком, который предложил: «Давайте пригласим на выпускной одного из лучших сынов страны. Давайте позовем астронавта. Его напутствие они запомнят». Несомненно запомнили.

NASA получило от этого выступления то, чего хотело, – много внимания от обычного налогоплательщика. К сожалению, это внимание оказалось, скажем так, со знаком минус. В NASA посыпались открытки и письма, общий смысл которых читался между строк: «Откуда вы взяли этого придурка?» Ответ был прост. NASA нашло его на Планете ЗР.

Большая часть военных астронавтов не имела представления о том, какого рода юмор уместен в той или иной аудитории. Однажды я присутствовал на обеде, в ходе которого боевой летчик морской пехоты (не астронавт) встал из-за стола с бокалом в руке и произнес перед присутствующими леди и джентльменам тост: «Я хочу выпить за порох и за кисок. Первое нужно, чтобы убивать, за второе я сам готов умереть, но я люблю запах того и другого». Вы можете решить, что даже самые умственно недоразвитые военные TFNG могли бы догадаться, что такой тост не следует произносить на обеде масонского общества храмовников, но я бы не поставил на это ни цента.

Лишенные какого-либо иного опыта в жизни, мужчины-военные просто полагали, что все вокруг разделяют наше извращенное чувство юмора. Я, во всяком случае, считал именно так. На одном из первых своих публичных выступлений я показал слайд с шестью нашими женщинами и собирался рассказать о разнообразии нашей группы. Однако под воздействием алкоголя я произнес нечто вроде «свиньи в космосе» с намеком на известный скетч Джима Хенсена с таким же названием. На самом деле я не сказал «свиньи в космосе», а, скорее, подражая Маппету, радостно пропел: «Сви-и-и-и-иньи в ко-о-о-о-ос-с-с-с-смосе». NASA не получило протестов в связи с моим выступлением лишь потому, что моей аудиторией были офицеры с женами, приглашенные на званый обед Армии США. У большинства из присутствующих было столь же искаженное чувство юмора, и моя выходка им понравилась.

На другом официальном обеде с военными мы выступали вместе с Рей Седдон. В своей речи я использовал слово «девочки» по отношению к женщинам-астронавтам. Я делал так без злого умысла: называть женщин девочками или даже девчонками для меня было столь же естественно, как дышать. Позже одна дама из аудитории приблизилась ко мне с такой ухмылкой, от которой бросило бы в дрожь серийного убийцу Ганнибала Лектера, и спросила: «А вас они называют мальчиком, да?» Я был ошарашен этим вопросом… но ненадолго. Она объяснила, что имеет в виду, едва не проделав во мне дырку своим взглядом: «Как вы смеете называть д-ра Седдон девочкой? Где ваш диплом? Вы врач? У нее репутация получше вашей!» На этом она выдохлась. Так я получил один из первых уроков политкорректности.

Помимо контрактов с Мисс Учтивость, с Организацией по вопросам развития ораторского искусства и Национальной организацией женщин, для того чтобы перевоспитать нас, NASA стоило бы просмотреть список песен, которые астронавтам может понадобиться спеть по просьбам трудящихся во время публичных мероприятий. Часто астронавтов приглашали организации, планирующие патриотические мероприятия. Считалось, что ничто так благотворно не повлияет на чувство гордости в американской душе, чем подтянутый, коротко стриженый ветеран войны и астронавт со стальными глазами и квадратным подбородком, который солирует при исполнении патриотического гимна, стоя рядом со звездно-полосатым флагом. Каждый Ротари-клуб, каждая ассоциация ветеранов-пожарных, каждая секция Братства лосей в США мечтала, чтобы эта картина в духе Нормана Рокуэлла[76] воплотилась на их сцене. Но при этом подразумевалось, что астронавт знает нужную песню.

На одном из мероприятий с моим участием я был ошеломлен просьбой выступить запевалой при исполнении песни «Америка прекрасная» (AmericatheBeautiful). Я подготовил речь, у меня была шпаргалка. Но в ней не было «Америки прекрасной». Когда распорядитель позвал меня на подиум, я почувствовал, что содержимое моего желудка разжижается. Я ухватился за его руку в рукопожатии лишь для того, чтобы не упасть. В моем мозгу перемешались все патриотические песни, которые я когда-либо слышал, и извлечь из этой мешанины слова «Америки прекрасной» было подобно чуду.

Распорядитель передал мне микрофон. Я мысленно пожелал, чтобы это был пистолет, которым я мог бы вынести себе мои бестолковые мозги. Все смотрели на меня, приложив руку к сердцу, – их были сотни! Лишь чей-то кашель нарушил тишину. Хуже ничего не может быть, подумал я. Но я ошибался. В интересах группы слабослышащих, которые сидели в переднем ряду, на краю сцены стояла сурдопереводчица. Ее руки были готовы воспроизвести каждый звук, который я издам. Не знаю, как я тогда не обмочился (или еще похуже).

Я положил руку на сердце и повернулся, чтобы видеть флаг. Я чувствовал пульс через карман пиджака. Распорядитель нажал кнопку на музыкальном центре, и по залу поплыли первые ноты мелодии. Я запел два первых слова, в которых я был абсолютно уверен: «Америка прекрасная…»

Этих слов оказалось достаточно. Все присоединились ко мне, и мой голос утонул в общем хоре. Я даже опустил микрофон, чтобы мое бормотание не в такт не было слышно. Я выкрутился. Ну, или я так думал. Но тут я заметил взгляд сурдопереводчицы. Она отслеживала мои губы с точностью лазера. Ни один звук не мог проскочить мимо нее. Если бы я умел читать жесты глухонемых, я бы знал, что говорят ее летающие пальцы: «Смотрите! Этот парень мошенник. Он не знает слов "Америки прекрасной"».

Я был не единственным астронавтом, которому преподнесли подобный сюрприз на пути к сцене. Однажды Хут Гибсон заменял Джуди Резник на мероприятии для женщин. Распорядитель начал вводную часть, прочитав всю биографию Джуди. Хут утратил дар речи. Джуди там не было. Все в аудитории знали, что он должен ее заменить, но распорядитель бубнил себе жизнеописание Джуди, как будто именно она должна была выйти из кулуаров и продолжить программу. Только после того, как все было изложено, Хут понял, в чем состояла цель распорядителя. В том, чтобы показать незаменимость Джуди для NASA. Затем распорядитель продолжил, представив Хута в таких выражениях, вольный перевод которых звучит примерно так: «Джуди столь важна для NASA, что ее драгоценное время невозможно было потратить на участие в сегодняшнем событии. Но агентство может легко обойтись без этого мешка с дерьмом и потому прислало его. Нам придется пережить разочарование и послушать его не заслуживающие внимания слова». После речи Хута распорядитель преподнес ему памятную табличку, подписанную для Джуди.

По мере продолжения моей карьеры в NASA я обнаруживал новые мины, на которые можно наступить при всем честном народе. После одного из моих выступлений были вопросы и ответы, и одна женщина спросила: «Видели ли вы инопланетян?»

Я ответил: «Нет, но я верю, что где-то во Вселенной есть жизнь. На небе много триллионов звезд, поэтому мне легко поверить, что вокруг некоторых из них есть планеты, где живут разумные существа». Тут бы мне и остановиться, но я, дурак, продолжил: «Однако я не верю, что НЛО когда-либо садились на Землю. Зачем, – задал я риторический вопрос, – высокоразвитой цивилизации тратить силы на постройку межзвездного корабля, лететь на Землю в надежде обнаружить, что она полна жизни, а потом встретить только одиноко слоняющихся женщин и мужиков, потягивающих пивко?» Аудитория засмеялась, но у женщины, задавшей вопрос, не было и тени улыбки. Если бы взглядом можно было убить, я бы уже был покойником.

На следующей неделе я получил анонимное письмо со штампом города Солт-Лейк-Сити в штате Юта, автор которого злобно нападал на мою позицию относительно пришельцев. Было ясно: аноним верит, что истина где-то там, а я – часть заговора по ее сокрытию. Подозреваю, что письмо отправила та самая женщина, что спрашивала про инопланетян.

Этот вопрос был одним из многих, которые могут превратить встречу с публикой в пытку. На вопросы типа «что будет, если пукнуть в скафандре?» или «бывают ли у женщин месячные в космосе?» ответить было легко. А вот вопросы «есть ли среди астронавтов геи и лесбиянки?» и «был ли секс в космосе?» могли легко сделать астронавта из TFNG персонажем монолога Джонни Карсона[77].

Победителем по части получения наиболее сложных вопросов был Дон Петерсон из набора 1969 года. После одного из выступлений несколько человек из аудитории подступили к нему с вопросами. Один спросил: «Можно ли на шаттле найти укромное место для мастурбации?» Дона мгновенно охватила паника. Это был вопрос из знаменитой серии: «Хорошо ли вы себя чувствуете после того, как перестали избивать свою жену?» На такой вопрос ответить невозможно. Он подумал, не лучше ли ответить «нет», но такой ответ подразумевал бы, что астронавты искали-таки место для уединения. Он представил свое лицо на первой полосе таблоида (из тех, что раскладывают в супермаркетах): «Астронавт жалуется: на шаттле негде вздрочнуть». Ответ «да» означал бы не менее позорный вариант: «Астронавт признает, что мастурбировал в космосе». В конечном итоге Дон пробормотал что-то невнятное, молясь про себя, чтобы потом все это не вернулось к нему со страниц National Enquirer.

В службе управления полетами Эль-Пасо Блейн Хэммонд узнал, что самая страшная форма публичного выступления – телевизионное интервью. Очередь зенитки, прошившая крыло, не способна заставить сердце биться так, как оно бьется, когда ты смотришь в камеру и слышишь: «Три, два, один, вы в эфире!» У меня эта фраза всегда вызывала тошноту. Однажды, когда я слышал этот «предстартовый отсчет», ведущий наклонился ко мне и сказал: «Это как старт шаттла. Когда счет доходит до нуля, пути назад нет». Он был совершенно прав. Слова «вы в эфире» звучали примерно так же, как грохот при зажигании ускорителей SRB. Ты уже летишь, и камера тиражирует твое лицо и твои слова по комнатам всей Америки, и никаких дублей не будет. Я был уверен, что мое адамово яблоко пляшет, как китайский болванчик за ветровым стеклом, а расширенные от страха глаза мечутся, словно мелкая рыбешка. Я представил, как люди сидят за завтраком и смеются, видя, что у меня перехватывает дыхание при попытке ответить на простейший вопрос типа «как вас зовут?».

Интервью в прямом эфире становились еще более мучительными из-за выходок других астронавтов. Однажды вечером мы сидели в баре в Хьюстоне, и наши взгляды привлек экран телевизора. Местная станция брала интервью у астронавтов Эда Гибсона (набор 1965 года) и Кэтрин Салливан из нашего набора. Телезрители задавали вопросы по телефону. Один из нас попросил у бармена телефон и задал два вопроса. Для Кэти: «Как девочки писают в космосе?» И для Эда: «Не возражает ли миссис Гибсон против того, что мистер Гибсон на самолете NASA летает по всей стране с незамужней женщиной в деловые командировки с ночевкой?» Мы хохотали и визжали от смеха, когда наши жертвы пытались ответить на эти вопросы.

Интервью в печатной прессе представляли меньшую сложность, но и они могли подставить астронавта. В одном интервью я объяснял репортеру, какие чувства безграничной радости и подспудного страха охватывали меня, когда я ехал к стартовой площадке перед первым полетом. Я говорил: «Зрелище залитого ксеноновыми огнями "Дискавери", осознание того, что это мой шаттл, что считаные часы отделяют меня от кульминации, от исполнения мечты всей жизни, заставляли меня плакать от радости». В газете было написано: «Астронавты плачут от страха, когда их везут к стартовой площадке». Эту статью заметил Пол Харви и прочитал ее перед огромной всеамериканской аудиторией в своем радиошоу. Я был в ярости и испытывал мучительный стыд.

Вот почему на доске объявлений Отдела астронавтов время от времени появлялись статьи, в которых подобные отвратительные цитаты были обведены кружочком, а рядом красовался комментарий разъяренного астронавта: «Я этого не говорил!»

31 августа 1979 года Крис Крафт пришел в Отдел астронавтов, чтобы сказать нам, что NASA решило убрать приставку «кандидат» из названия нашей должности. Очевидно, мы произвели достаточное впечатление на агентство, чтобы провозгласить нас астронавтами почти на год раньше, чем планировалось. Отныне мы не были асканами. Я был счастлив это услышать. Хотя я не мог считать себя астронавтом до тех пор, пока не слетаю в космос, я устал объяснять суть этого титула в поездках по поручению службы по связям с общественностью и видеть удрученные лица организаторов публичных мероприятий, когда они обнаруживали, что я еще не настоящий астронавт, которого они заказывали. На следующей вечеринке каждый из нас получил серебряный значок на лацкан, соответствующий новой должности. Эти значки имели форму символа астронавтов: падающая звезда с тремя лучами, пересекающая эллипс. Когда мы наконец полетим в космос, нам выдадут золотые значки. Точнее говоря, нам разрешат купить за $400 золотой значок астронавта. (Серебряные значки были оплачены за счет денег, выделяемых на кофе в офисе.)

Возвратившись с вечеринки, я снял свой значок, положил в ящик стола и никогда больше его не надевал. Для меня это был бессмысленный жетон типа пластиковых пилотских «крыльев», которые стюардессы вручают детишкам. Эти крылышки авиакомпании Delta Airlines не делают малыша пилотом, и точно так же серебряный значок и должность не превратили меня в астронавта. Только полет в космос мог сделать это.

Глава 15

«Колумбия»

До старта «Колумбии» оставалось меньше года, и это должен был быть первый пилотируемый полет NASA за шесть лет. В Управлении по вопросам безопасности и надежности полетов NASA это вызывало озабоченность. Шестилетний перерыв в пилотируемых полетах стал питательной средой для разгильдяйства и самоуспокоенности. Для решения проблемы управление решило командировать астронавтов на различные предприятия и технические службы, обеспечивающие полет шаттла, чтобы создать нужный настрой у сотрудников. Мы хотели увидеть лица людей, отвечающих за пилотируемую программу, познакомить их со смертельно опасными последствиями производственных ошибок. Во все концы США и в другие страны отправились команды астронавтов – произносить речи, пожимать руки и распространять постеры NASA о надежности и безопасности. Мы называли такие командировки визитами в пользу «вдов и сирот». Хотя мы не говорили открытым текстом «смотрите не облажайтесь, а то вы можете убить нас и сделать наших жен вдовами», именно эту мысль мы и старались передать, стоя перед ними в синих полетных костюмах.

Нас со Стивом Хаули отправили в Мадрид и на Сейшельские острова, чтобы донести эту важную мысль до подразделений NASA и ВВС США, которые работали там на станциях слежения за шаттлом. У NASA еще не было собственных спутников-ретрансляторов на орбите, и мы зависели от сети наземных станций, обеспечивающих связь с астронавтами на орбите. Другие астронавты нашей группы получили направления в Австралию, Англию, на острова Гуам и Вознесения и на другие заморские территории, входящие в эту международную систему слежения.

Отправиться на Сейшелы – все равно что умереть и попасть в рай. Эта страна представляет собой множество островов в тысяче миль к востоку от Африки, чуть южнее экватора, в вечно теплых водах Индийского океана. Белые пляжи, бирюзовый прибой, и повсюду множество скандинавок, загорающих топлесс. Ну а если этого недостаточно для искушения, то и многие местные островитянки – прекрасные охотницы на мужчин. Их любимая дичь – это американские мужчины, потому что с ними можно удрать в Страну Больших Магазинов (США). На вечеринке, устроенной командиром станции слежения, мы с Хаули узнали, насколько они могут быть настырны. Одна юная и исключительно красивая женщина подошла к нам и попросила автограф.

– Разумеется, мы будем рады подписать что-нибудь вам, – ответил я, рассчитывая, что она подаст один из снимков шаттла, которые мы предварительно раздали.

Вместо этого она задрала юбку, направила в сторону моей физиономии одну из ягодиц и попросила, чтобы я подписал ее трусики. Покопавшись в памяти, я не смог вспомнить, чтобы мы когда-либо тренировались в нанесении автографа на задницу. Я взглянул на Хаули и произнес:

– Если отказаться, может выйти международный инцидент.

Представитель Госдепартамента на островах предупреждал нас, чтобы мы не злили местных: США как раз вели непростые переговоры с правившим в тот момент пожизненным диктатором. Стив согласился:

– Наш долг по отношению к NASA – выполнить ее просьбу.

Вопрос был решен. Я поднес ручку к шелковой ткани и обнаружил, что рабочая поверхность ну очень мала. Ее крохотные ягодицы оставляли мне очень мало места. Однако астронавтам нравятся проблемы, которые нужно решить. Шрифтом столь микроскопическим, что им можно было бы скопировать Декларацию независимости на рисовом зерне, я не скупясь начертал: «Ричард Майкл Маллейн, майор ВВС США, астронавт Национального управления по аэронавтике и космосу». Я подумал, не добавить ли «в год одна тысяча девятьсот восьмидесятый от Рождества Христова» и дату, но Хаули начал демонстрировать нетерпение. Если чья-то рука и должна была лежать на этой попе – то его рука. Из нас двоих именно он был холостяком, и эту весть «кокосовый телеграф» разнес по всему острову со скоростью пассата. Наверно, эта юная дама положила на него глаз еще в тот момент, когда мы сходили по трапу самолета. Я надел наконец колпачок на свою ручку, она немедленно повернулась другой половиной попы к Стиву, и он начал свой труд. Вот какие вещи приходится делать ради своей страны! Думаю, нужно учредить особую медаль и вручать ее мужчинам, вернувшимся с Сейшел. При этом холостяки, такие как Хаули, должны получать орден «Покинувшему рай» с дубовыми листьями, лавровым венком, висюльками, кисточками и падающими звездами.

Вдобавок ко всему прочему, мы с Хаули обнаружили проводивших здесь отпуск Джона и Бо Дерек[78]. Она выделялась даже среди крепкотелых, блестящих маслом для загара аппетитных датчанок, украшавших берег. Сказать, что Бо выглядела на 10 баллов, – все равно что ничего не сказать… К сожалению, она не была топлесс и не бежала по берегу в замедленном темпе, но я, как и герой Дадли Мура, обладал активным воображением.

Хаули и я немного подебатировали, стоит ли подходить к кинозвезде, но дебаты продолжались не дольше, чем требуется для распада кварка. Мы выросли у нее на пути, лепеча и запинаясь, как персонажи комедии «Тупой, еще тупее». Кажется, я выпалил: «Я хочу ребенка от вас!»

Мы представились, всячески подчеркивая астронавтский титул. Джона Дерека это по крайней мере впечатлило, и он задал нам пару вопросов о приближающемся старте STS-1, включая несколько технических деталей – таких как посадочная скорость и угол планирования. Бо не спросила ни о чем и вообще говорила очень мало. Возможно, из-за того, что Хаули смотрел на нее не без вожделения. Конечно, со мной такого быть не могло. Мы узнали, что парочка отдыхает тут перед началом съемок того самого фильма «Тарзан, человек-обезьяна». Я сказал Бо: «Я – Тарзан. Ты – Джейн». Джон оценил взглядом мое телосложение при весе в 65 килограммов и сказал: «Не думаю».

«Ну, может, тогда Чита?» По крайней мере, уши у меня были вполне обезьяньи. Но и здесь меня отвергли.

Мы с Хаули сделали несколько фотографий вместе с Бо и распрощались. (А может, это Джон сказал, что вызовет островную полицию, если мы не отвяжемся. Не помню, ей-богу.) Я не мог дождаться, пока мы вернемся и я позвоню всем мужикам, с кем свела меня жизнь, начиная со средней школы, и заору в трубку: «Кусайте локти! Знаете, с кем я познакомился?!»

Когда уже в Хьюстоне Джуди Резник услышала эту историю, она стала называть меня Тарзаном. До конца своей короткой жизни она больше ни разу не назвала меня Майком. Только Тарзаном.

На втором году нашей астронавтской карьеры стал тускнеть образ наших боссов, Джорджа Эбби и Джона Янга. Джордж возглавлял комиссию из 12 человек по отбору астронавтов, но, если верить ветеранам отдела, слово «комиссия» было тут лишним. Комиссия эта была нужна Джорджу для работы не больше, чем она пригодилась бы Иосифу Сталину. В процессе отбора группы TFNG значение имел только один голос – его собственный. Джордж, мужчина с коротко стриженными, посеребренными сединой волосами, постоянной легкой щетиной и сонными глазами бассет-хаунда, своим телосложением напоминал грушу. Слово загадочный придумано для описания таких людей, как Джордж. Его заплывшее жиром лицо никогда ничего не выражало, а редкие смешки были скорее похожи на гримасы. Я никогда не видел, чтобы его зубы обнажались при улыбке. Никогда не слышал, чтобы он повысил голос в гневе. И никогда не видел его хоть сколько-нибудь оживленным. Когда он говорил, а это случалось нечасто, он еле слышно мямлил. Понять, что у него на душе, было так же сложно, как при взгляде на мраморный бюст.

Родители Джорджа, очевидно, ждали от сына великих свершений, иначе они бы не дали ему при рождении в 1932 году имя Джордж Вашингтон Шерман Эбби{9}. Астронавты нашего набора сократили его имя до аббревиатуры GWSA. Джордж не посрамил его. Окончив Военно-морскую академию США в 1954 году, он поступил на службу в ВВС и заработал «крылья» летчика, а также получил магистерскую степень по электротехнике в Технологическом институте ВВС. В 1967 году он вышел в отставку и начал карьеру в NASA в качестве инженера в Центре управления полетом (он не был астронавтом). За свою работу в группе управления «Аполлона-13»{10} он был награжден медалью Свободы, высшей гражданской наградой США.

Каждый из TFNG пришел в NASA как рабски покорный подданный Царя Джорджа, и мы соревновались в жалких попытках полебезить перед ним. Девятнадцать новых астронавтов из набора 1980 года делали то же самое, так что за Джорджем шла целая толпа. Двое новичков из набора 1980 года попытались привлечь внимание Джорджа Эбби к своим именам весьма экстравагантным способом. В день рождения Эбби Гай Гарднер и Джим Бейджиан{11} обратились в службу безопасности Космического центра имени Джонсона и, притворившись сотрудниками фирмы по мойке окон, потребовали доступ к окнам девятого этажа главного здания Центра. После того как охранники открыли окна и удалились, Бейджиан, одетый в костюм Супермена, свесил трос до земли и добрался по нему до уровня кабинета Эбби на восьмом этаже. Здесь он постучал в окно, чтобы привлечь внимание Эбби, и пропел ему «Happy Вirthday». Миссия была завершена, и он спустился на землю. Гарднер на девятом этаже отцепил трос, закрыл окно и исчез.

Вскоре известие об этой выходке дошло до службы безопасности, взбешенный шеф которой ворвался в кабинет к директору Центра Крису Крафту с гневной жалобой на астронавтов, которые морочат его людей и проделывают опасные трюки. В полном соответствии с пословицей «Дерьмо течет вниз» не потребовалось много времени на то, чтобы шеф службы безопасности пригнал двоих засранцев в кабинет Крафта на девятом этаже, откуда они были отправлены в кабинет Эбби на восьмом и далее в кабинет Янга на третьем этаже корпуса № 4. По сути, послание Крафта Янгу было простым: «Космический центр имени Джонсона – это не место для развлечения ваших астронавтов». Так Гай Гарднер и Джим Бейджиан сумели раньше других обратить на себя внимание Джорджа, пусть и не в лучшем смысле.

Но даже когда мы, 35 новичков и набор 1980 года, старались изо всех сил завоевать расположение Джорджа, у нас в то же время появлялись все более серьезные сомнения в отношении нашего шефа. Он часто посещал наши социальные мероприятия, но редко показывался в Отделе астронавтов. Особенно нас раздражало, что он не давал нам никакой информации по вопросу, который волновал нас больше всего: о процессе назначения астронавтов в экипажи шаттла. Сначала мы полагали, что назначения будет делать Джон Янг. Разве может быть иначе, если его должность – шеф астронавтов? Однако более старшие астронавты были уверены, что Эбби будет назначать экипажи независимо от Янга. Мы, новички, были так наивны, что с трудом могли этому поверить. Янг гораздо лучше знал наши способности, недостатки и степень взаимной совместимости. Кабинет Эбби вообще находился в другом здании. Откуда он мог знать, каким должен быть наилучший состав экипажа для конкретного полета? Мы понимали, почему Эбби хотел иметь полномочия по назначению экипажей, ведь это означало существенную власть, но мы не могли понять, почему Янг должен поступиться своими правами и позволить ему забрать их. Хотя в силу иерархии NASA Янг действительно подчинялся Эбби, нам казалось, что он легко мог настоять на том, чтобы к нему прислушивались при подборе экипажей, ничуть не рискуя своей карьерой. Янг был живой легендой. Он четырежды слетал в космос – два раза на «Джемини» и два на «Аполлоне». Он ходил по Луне. Никак не было возможно, чтобы бюрократ средней руки, такой как Эбби, одолел бы его, если бы Янг сказал Крису Крафту: «Это мои астронавты. Я знаю их. Я хочу иметь голос при назначении экипажей. Я готов принять во внимание соображения головного офиса NASA, ваше мнение и мнение Эбби, но я хочу иметь серьезные полномочия в этом вопросе, потому что на мне в конечном итоге будет ответственность, если экипаж сделает какую-нибудь ошибку». Однако ветераны отдела были тверды в своем мнении: Эбби – ненасытный властолюбец, который полностью отнял право назначения экипажей у Янга. Почему Янг принял такое положение, сводящее влияние нашего отдела к нулю, так и осталось загадкой до конца моей астронавтской жизни.

Временами мы видели признаки того, что власть Эбби над астронавтами была абсолютной, как в ситуации, когда Джерри Росс[79] из набора 1980 года вернулся с официального знакомства Крафта со своей группой. Джерри рассказал, что был шокирован отношением последнего. Фактически тот дал понять, что не знает, зачем был проведен новый набор, ведь астронавтов и так уже достаточно. (Как сказал Джерри, это был странный способ приветствовать вновь прибывших.) Его рассказ давал основания думать, что Эбби провел новый набор вопреки возражениям директора Центра Джонсона. Ответил ли Эбби по поводу астронавтов хотя бы д-р Крафт? Этого никто не знал. Ни Крафт, ни Эбби, ни Янг ничего не говорили о пределах своей ответственности. Все, что касалось самого главного для нашей карьеры вопроса – о назначениях на полет, – было для нас столь же темным делом, как темная материя для астрофизиков. Кто производит назначения? Кто их утверждает? У кого есть право вето? Будет ли какая-то система ротации астронавтов? Будут ли учитываться наши предпочтения? Верно ли, что астронавты-военнослужащие будут участвовать только в военных полетах? Эбби ничего не говорил об этом и даже не давал каких-либо оценок нашей работе – ни положительных, ни отрицательных. Если у него и был какой-то план, он его никак не обнаруживал. Мне не приходилось работать ни в одной организации, где было бы столь полное отсутствие коммуникации сверху. Результат такого информационного вакуума был предсказуем – страх. Очередь в космос была длинной, и никто не хотел оказаться в ее конце или вовсе из нее вылететь. Все мы безумно боялись сделать что-то, что пойдет вразрез с воззрениями нашего царя. Мы питались слухами и намеками, так как больше ничего у нас просто не было. Например, Стиву Нейгелу из нашей группы и Дону Петерсону из набора 1969 года посоветовали прекратить работу над усовершенствованием автопилота шаттла, «поскольку ходят слухи, что Эбби не нравится этот проект». Нейгел был ошеломлен. Ему поручил эту работу один из ветеранов Отдела астронавтов, он не был ее инициатором. И тем не менее ему сказали, что порученное ему дело ставит под удар его карьеру. Нечто похожее случилось с Шеннон Люсид и со мной. Лунопроходец Алан Бин велел нам подготовить отчет, обосновывающий необходимость преподавания навыков пилотирования шаттла специалистам, не являющимся пилотами. Позже мы услышали от другого ветерана отдела, что Эбби категорически против такой программы. Шеннон и я в ужасе бросили эту работу, словно от нее исходила смертельная радиация. Всем приходилось постоянно думать о своих действиях. Отвратительная ситуация.

Она могла быть лучше, если бы Джон Янг больше интересовался нашими профессиональными делами, но он тоже все время отсутствовал. Он был занят тренировками по программе полета STS-1. Его взаимодействие с личным составом в основном сводилось к часовым планеркам по понедельникам, на которых он обычно устраивал разносы, когда нам не удавалось отстоять наши позиции относительно шаттла на различных комиссиях NASA. Это очень раздражало и подрывало наш боевой дух. Помню одно такое совещание, на котором Билл Фишер из набора 1980 года наклонился ко мне и саркастически прошептал: «Правильно, Джон, давай, вали теперь все на нас». Его намек был очевиден: Янг сам должен был присутствовать на той комиссии и использовать богатый опыт астронавта-ветерана, чтобы защитить свою позицию, а не рассчитывать, что кто-нибудь из нас, новичков, добьется результата.

Многим из нас приходилось делать карьеру, испытывая отвращение к дуополии Эбби – Янга и коммуникационной черной дыре.

На втором году работы в Центре Джонсона мы получили наконец наши первые реальные задания в качестве астронавтов. Не имея никакой другой информации о процессе назначения на полет, мы быстро уверовали в то, что эти первые задания как-то отражают наши места в очереди в космос. Получение задания по обеспечению полета STS-1 считалось свидетельством приоритетной позиции в списке новичков, учитывая чрезвычайную важность первого полета шаттла. Моего имени не было среди обеспечивающих STS-1. Следующими шли должности по обеспечению полетов STS-2, STS-3 и STS-4{12}. Опять же считалось, что те представители нашей группы, которым они поручены, произвели впечатление на Эбби и могут ждать назначения в один из первых экипажей. Среди них моего имени тоже не было, и оно не было напечатано рядом с заданиями по обеспечению выходов в открытый космос, по работе с манипулятором и разработке полезных грузов. Наконец я нашел фамилию Маллейн в графе «обеспечение „Спейслэб“». В среде TFNG это воспринималось как самое дно. Я чувствовал себя мальчишкой, который, пытаясь поступить в школьную бейсбольную команду, получил место запасного правого аутфилдера второго состава.

«Спейслэб» представлял собой цилиндрический модуль, который мог устанавливаться в грузовой отсек шаттла и соединяться с кабиной герметичным тоннелем[80]. Поскольку полеты со «Спейслэб» подразумевали научные задачи, я ожидал, что на них будут назначать постдоков, однако сюда распределили меня, а не их. За обедом в кафетерии мне приходилось слушать, как Пинки Нельсон, Салли Райд и прочие взволнованно обсуждают доставшиеся им задания по проверке аварийных процедур для манипулятора, разработке плана тренировок в бассейне гидроневесомости и технические детали работы по STS-1. Я прятал глаза, молясь, чтобы никто не спросил меня о целых днях научных лекций по газовому составу верхней атмосферы и магнитосфере Земли. Я был деморализован. Теперь от меня за версту несло лабораторией. Мне пришлось признать, что я оказался в хвосте очереди на полет, и что бесило больше всего – я не понимал, почему так получилось и как я могу улучшить свое положение. Но, как и в своей предшествующей карьере, я решил отложить эмоции в сторону и добиться наилучших результатов в той работе, которая мне поручена. И еще я решил быть поосторожнее с Джорджем Эбби.

Мое разочарование работой в лаборатории отчасти ушло, когда в конце 1980 года меня назначили в группу авиационного сопровождения STS-1. NASA хотело, чтобы при заходе «Колумбии» на посадку рядом с ней шел T-38, экипаж которого мог бы предупредить Янга и Криппена в случае, если у них чего-то не хватает, течет жидкость из гидросистемы, что-нибудь горит, повреждены органы управления или не вышли должным образом стойки шасси. Инженеры по теплозащите хотели также, чтобы оператор в задней кабине самолета сопровождения сфотографировал еще до посадки мозаику керамических плиток на донной части «Колумбии». Были опасения, что они могут получить повреждения от фрагментов бетона посадочной полосы авиабазы Эдвардс, выбитых колесами шасси. Снимки, сделанные до касания, позволили бы определить, нанесен ли плиткам ущерб в ходе полета или уже при посадке. Для сопровождения STS-1 было сформировано несколько экипажей, и я был назначен на заднее кресло к Дейву Уокеру из нашей группы. При запуске STS-1 мы должны были дежурить в аэропорту Эль-Пасо на тот случай, если у «Колумбии» возникнут проблемы и ей придется вернуться после первого витка и приземлиться на полосе близлежащего ракетного полигона Уайт-Сэндз. Если бы такое случилось, мы бы постарались встретить ее и мне пришлось бы делать фото.

Дейва все знали под позывным Красная Вспышка – это имя досталось ему за рыжий цвет волос. (В мое время летчики ВВС не имели личных позывных, а вот морские летчики – имели.) В течение нескольких месяцев мы, как и остальные экипажи самолетов сопровождения из числа TFNG, отрабатывали встречу с шаттлом совместно с наземными операторами радиолокационного наблюдения. Один T-38 имитировал возвращающийся из космоса корабль, а остальные наводились на него операторами РЛС, как и должно было быть в случае аварийного приземления «Колумбии» на Уайт-Сэндз.

В процессе этой подготовки хьюстонские баллистики попросили нас оценить другие высохшие озера на юге Нью-Мексико и в Техасе на предмет возможности приземления «Колумбии». Они хотели иметь планы на любую нештатную ситуацию, включая отклонения от расчетной траектории в сторону низкой энергии, которые бы не позволили шаттлу дотянуть до посадочной полосы Уайт-Сэндз, и в сторону высокой энергии, что грозило перелетом[81]. Их страхи были вполне обоснованны. «Колумбии» предстояло возвращаться на Землю в режиме безмоторного планера. У нее не было двигателей, которые пилоты могли бы включить, чтобы уйти на второй круг или на другой аэродром. Если бы оказалось, что подходящей посадочной полосы в пределах досягаемости нет, Янг и Криппен должны были катапультироваться, а «Колумбия» бы разбилась.

День за днем я и Красная Вспышка вылетали из Эль-Пасо и прочесывали пустыню цвета чихуахуа в поисках прямых участков твердой и ровной поверхности длиной 3700 метров. И день за днем я возвращался в Эль-Пасо с болью от постоянного напряжения в ягодичных мышцах. Не то чтобы Дейв был плохим пилотом. Наоборот, он был слишком крут, он относился к той категории летчиков, которые даже в трезвом состоянии считают себя неуязвимыми. (Все боевые летчики считают себя неуязвимыми, когда выпьют.) Он был таким пилотом, какого имели в виду ребята с заднего кресла, когда сочинили анекдот:

Вопрос: Какие последние слова слышит оператор на заднем кресле от своего пилота?

Ответ: Зацени.

Я жил с этой мрачной шуткой на заднем кресле у Дейва. Когда мы замечали с большой высоты подходящую площадку, Дейв говорил: «Зацени» – и начинал пикировать в песок. Слева или справа от себя я видел нашу тень, летящую параллельным курсом на скорости 550 километров в час. Она скакала по долинам и по взгорьям и быстро увеличивалась в размерах по мере того, как Дейв снижался, и в конце концов пропадала под нами. Если бы у нашего самолета были датчики касания бордюрного камня, как на автомобиле «эдсел» 1959 года выпуска, то я бы услышал, как они скребут по грунту, потому что пустыня проносилась в полуметре от нас. Выхлоп наших двигателей поджаривал ящериц, змей, луговых собачек и другую наземную фауну. И пока я сидел, бледный от страха, Дейв делал записи о состоянии грунта на наколенном планшете.

Ранним утром 12 апреля 1981 года я, Дейв и все остальные члены команды сопровождения сидели в службе летных операций аэропорта Эль-Пасо вокруг телевизионного экрана, наблюдая за последними секундами предстартового отсчета «Колумбии». Прошедшей ночью я спал плохо и, просыпаясь, каждый раз молился за Янга и Криппена. Их полет внушал мне сильнейший страх. Когда будут подорваны пироболты, удерживающие «Колумбию» на старте, ее экипаж будет обречен на полет, более экспериментальный по своей природе, чем любой другой пилотируемый полет в истории. Забудьте про Алана Шепарда, Джона Гленна и Нила Армстронга – астронавтов, которым приходилось брать на себя небывалый риск. Их ракеты, все эти «Редстоуны», «Атласы», «Титаны» и «Сатурны», были испытаны и отработаны до того, как принять человека на борт. Янгу и Криппену предстояло войти в историю как людям, летящим на самой первой ракете нового типа. Нет, в этом не было принуждения. Отдел астронавтов не имел возражений против этого решения, хотя было сравнительно несложно модифицировать систему так, чтобы провести первый испытательный полет в беспилотном режиме. (В 1988 году русские провели с успехом первый и единственный полет их шаттла. Он сделал два витка вокруг Земли и после этого под управлением автопилота совершил безукоризненную посадку.) Хотя споры о том, должен ли быть первый полет «Колумбии» пилотируемым или беспилотным, имели место до прихода нашей группы, я могу легко себе представить, как долго астронавты дискутировали об этом, прежде чем прийти к заключению, что правильный вариант – пилотируемый[82]. Думаю, это заняло секунд пять. Астронавты всегда рады запрыгнуть в кабину, в любую кабину и в любой момент. И среди нашей группы TFNG не было ни одного, кто не вызвался бы добровольцем на роль балласта на борту «Колумбии».

Тем не менее Янг и Криппен должны были принять на себя огромный риск, и я боялся за их жизни. Единственное, что было доказано в отношении конструкции шаттла, так это то, что он обеспечивает планирующий спуск с высоты 7600 метров и посадку. Это было продемонстрировано в четырех сбросах «со спины» самолета-носителя «Боинг-747»{13}. Ускорители (SRB) и маршевые двигатели испытывались на земле много раз, но никогда не летали в космос. Более того, SRB никогда не испытывали в вертикальном положении. Во всех прожигах они лежали горизонтально, и многие из нас сомневались, что такие испытания достоверно воспроизводили нагрузки вертикального старта. Большой внешний бак также никогда не испытывал удары, тряску и развороты, характерные для реального запуска. Не подвергалась полноценным летным испытаниям мозаика из 24 000 теплозащитных плиток, приклеенных к «брюху» «Колумбии». Как они поведут себя под действием воздушного потока со скоростью 27 400 километров в час и температурой 1700°C? Никогда еще ни одному самолету не приходилось планировать на протяжении 19 000 километров, имея в конце ровно одну попытку приземления, – и как раз это «Колумбия» должна была сделать. Неизвестность таилась не только в «железе» STS. Компьютерная система корабля работала под управлением сотен тысяч строк программного кода. Миллиарды долларов и годы работы были потрачены на то, чтобы утвердить это программное обеспечение, но все еще существовали тысячи комбинаций, которые не были испытаны и тоже могли содержать смертельно опасные изъяны. А что, если при отказе двигателя на 73-й секунде полета в сочетании с неожиданным сдвигом ветра на высоте 20 километров какой-нибудь управляемый программой переключатель в том или ином блоке займет неправильное положение и «Колумбия» выйдет из-под контроля? Такого еще не было в космонавтике: запуск челнока с астронавтами на борту был сертифицирован на основании волшебства компьютерного моделирования. В течение целого десятилетия инженеры проводили тысячи испытаний на земле по всем возможным техническим направлениям: аэродинамические, электрические, химические, механические, по динамике гиперзвукового полета и криогенных жидкостей, по двигательным установкам, флаттеру, аэроупругости и сотням других. Они оцифровали данные, собранные в ходе продувок в аэродинамических трубах, испытаний двигателей, гидросистем, теплозащиты, средств управления полетом, и загнали результаты в компьютеры, обсчитывающие уравнения Макса Планка, Бернулли и Фурье. Когда наконец были получены и изучены тысячи ответов, инженеры возликовали: компьютерные модели показали, что система Space Shuttle будет работать и что два ускорителя и три двигателя, сжигая 1800 тонн топлива за восемь с половиной минут, доставят 100-тонный крылатый орбитальный корабль на высоту 320 километров, придав ему скорость около 8 километров в секунду. Те же самые модели убедили своих башковитых авторов, что орбитальная ступень сможет пройти в планировании половину длины земного экватора и сесть без двигателей на полосу длиной 4600 метров. Конечно, многие из этих инженеров делали примерно то же самое при создании ракет «Редстоун», «Атлас», «Титан» и «Сатурн» для космических программ прошлых лет. Но тогда, завершив все испытания и моделирование и получив ответ, что такая-то «ракета полетит», они тем не менее проявляли осторожность: «Мы могли ошибиться в этой модели, или, быть может, в другой, или в третьей, – говорили они. – Мы лучше пару раз испытаем новую игрушку без людей, а уже потом посадим в нее астронавтов. А когда мы сделаем это, мы обеспечим команде условия для выживания при отказе носителя на любом участке выведения». Так они и делали тогда. Но не на сей раз. Самый первый полет шаттла предполагался пилотируемым. Инженеры предусмотрели возможность катастрофы и установили для экипажа из двух человек катапультируемые кресла от самолета-разведчика SR-71 Blackbird, но использовать их можно было в течение двух первых минут полета. После этого шаттл набирал слишком большую высоту и скорость, чтобы катапультируемое кресло могло обеспечить спасение пилота. Далее эти кресла были бесполезны вплоть до того момента на спуске, когда скорость упадет до 3 Махов[83], а высота – до 30 километров, а это бывает примерно за 10 минут до посадки. Все остальное время полета Янг и Криппен имели нулевые шансы на спасение[84]. На самом деле были сомнения и в том, что в течение двух минут после старта система катапультирования позволит спастись. Многие считали, что сработавшая при старте катапульта заставит спасаемого пролететь через факел твердотопливного ускорителя с температурой 2800 °C и он просто-напросто испарится. Ни у кого не было сомнений в том, что Янг и Криппен, как никто из космонавтов прежде, подопытные морские свинки. Это было еще одним проявлением «апполоновой» гордыни. Простые смертные не посмели бы сертифицировать ракету на пригодность к полету человека с помощью одних компьютеров, но боги «Аполлона» могли себе это позволить.

Я смотрел по телевизору, как ожили три двигателя «Колумбии» и облако пара пошло волной через отражатель пламени. Когда заработали ускорители SRB и «Колумбия» оторвалась от Земли, я едва не обмочился. Мы выпрыгнули из кресел с радостным криком, и то же самое происходило у телевизоров в Космическом центре имени Джонсона и в Центре космических полетов имени Маршалла, в цехах бесчисленных аэрокосмических предприятий и в миллионах гостиных по всей стране. Телеоператор показал мужчину в Космическом центре имени Кеннеди, который подпрыгивал и выбрасывал свой кулак в небо, словно игрок Малой лиги, торжествующий после хоум-рана. В другом эпизоде мы увидели мужчину на крыше автофургона, изо всех сил размахивающего американским флагом на фоне дымового следа «Колумбии», загибающегося к востоку. Третья камера показала, как женщина смахивает с глаз слезы. Всюду в объективы попадали люди в состоянии крайнего возбуждения. Это были Вудсток, автогонка NASCAR и явление Девы Марии, соединенные в одно феерическое, захватывающее дух Событие.

Дальше – больше. Вспышка огня и дыма на 132-й секунде полета сигнализировала об отделении ускорителей. Еще один результат компьютерного моделирования с успехом прошел «на натуре». «Колумбия» быстро уменьшилась в размере до бело-голубой звездочки и затем полностью скрылась из глаз. Нам, однако, не надо было ее видеть, чтобы знать, что происходит. Мы узнавали об этом со слов оператора ЦУП, отмечавшего граничные этапы полета: невозможность возврата, трансатлантическая посадка на двух двигателях, то же на одном двигателе, выходим на орбиту[85]. Для большей части Америки это была полная абракадабра, но для астронавтов – сладкая песня штатного полета. Когда Янг произнес команду отсечки маршевых двигателей, мы все возликовали снова. «Колумбия» предоставила своему экипажу отличную дорогу на орбиту. Я знал, что наша радость преждевременна. Еще много чего может пойти неправильно, прежде чем «Колумбия» вернется на Землю. Но, как апостол Фома, я увидел это своими глазами и уверовал. Если боги «Аполлона» смогли доставить ее на орбиту, опираясь лишь на свои компьютерные модели, они наверняка смогут благополучно вернуть ее домой на крыльях компьютерных моделей.

Во время обратного перелета в Хьюстон я не мог согнать улыбку с лица. От нее болела голова, но мне было все равно. Прошло без малого три года с тех пор, как я стал частью NASA, и в первый раз я почувствовал, что у меня все-таки есть шанс стать астронавтом не только по должности. До того момента, когда я услышал команду Янга об отсечке маршевых двигателей, я все-таки не верил, что это случится. Я был убежден, что «Колумбия» закончит свой путь на дне Атлантического океана и я никогда не окажусь ближе к космосу, чем на T-38. И я был не единственным, кто сомневался. Позднее я услышал, что Пинки Нельсон, услышав тот же призыв, выпрыгнул из кресла и прокричал: «Теперь я могу строить бассейн!» Пинки тоже был еретиком. Он не имел твердой веры в богов «Аполлона» и поэтому отложил решение о строительстве бассейна возле дома до того момента, пока не убедится в надежности своей работы. За восемь с половиной минут, которые потребовались «Колумбии» для выхода на орбиту, его мечта о космическом полете, как и наша общая мечта, совершили огромный прыжок к реальности. Моя мечта отныне перестала быть миражом, за которым я гнался в течение 25 лет. Боги «Аполлона» сделали машину, которая могла превратить мой значок астронавта в золото.

Глава 16

Иерархия

19 апреля 1982 года по существу положило конец нашему братству. В этот день Джордж Эбби собрал нас, чтобы объявить: «Мы сделали некоторые назначения в экипажи». Подобно тому как голливудские звезды реагируют на фразу «Прошу передать мне конверт, пожалуйста», мы затаили дыхание при этих словах Эбби. Четыре года, сотни счастливых часов в таверне «Аутпост», тысячи полетов на T-38, бесчисленные ужины – все это время мы задавали друг другу, себе, нашим женам, Богу вопрос: «Когда же нас назначат на полет?» В комнате воцарилась космическая тишина, и Эбби зачитал имена: «Экипаж STS 7: Криппен, Хаук, Фабиан и Райд. STS-8: Трули, Бранденстайн, Блуфорд и Гарднер. STS-9: Янг, Шоу, Гэрриотт, Паркер и два специалиста по полезному грузу. Надеюсь, вскоре мы назначим еще людей». Этим все и закончилось. Эбби покинул зал{14}.

Вот так! После слов Эбби братство TFNG испарилось. Не помню, чтобы отныне группа собиралась в полном составе. Пока мы вместе болтались в болоте неопределенности, пока нас объединяло общее недоверие к начальству, пить вместе пиво в «Аутпосте» было легко. Теперь мы раскололись на выигравших и проигравших. Теперь появилась иерархия: некоторые из нас оказались лучше остальных. Я изо всех сил пытался быть рациональным: кто-то должен был стать первым, а все не могли. Однако я не мог принять эту логику, и сомневаюсь, что кто-нибудь еще с ней согласился. Мы были слишком заряжены на соперничество. Это был синдром «Парней что надо!», описанный Томом Вулфом. Семь назначенных в полет TFNG имели больше того, «что надо», чем остальные. Нас, не получивших назначения, обошли и оставили позади. Позднее я наблюдал этот эффект первых назначений на полет в каждом наборе астронавтов. Их братство под девизом «Один за всех и все за одного» заканчивалось столь же резко, как и у нас. Этот эффект можно было отчасти смягчить, если бы Янг и Эбби вели себя более открыто в процессе назначений на полет, но все, что Эбби нам сказал: «Надеюсь, вскоре мы назначим еще людей». Не слишком-то обнадеживающе. Молчание Эбби и Янга по поводу механизма и сроков назначений на полет вызывало с нашей стороны растущую враждебность.

Сделанное Джорджем объявление все еще эхом отдавалось в моем мозгу, и я желал, чтобы земля разверзлась и поглотила меня. Я хотел тешить свое раненое эго в одиночестве, но такой возможности у меня не было. Подобно неудачливым претендентам на награды Американской киноакадемии, я должен был сделать фальшивую улыбку и пожимать руки победителей. Они сияли – можно было ощущать тепло, исходящее от их лиц. Некоторые из счастливцев пытались успокоить нас комментариями типа «Вы тоже скоро получите полет» или «Будет и на вашей улице праздник». Меня жалели! Я думал, что хуже чувствовать себя уже невозможно, но я ошибался. Я услышал, как Салли произнесла: «Джордж сообщил нам о назначениях неделю назад, но просил не говорить об этом до пресс-релиза». Я задал себе вопрос, сколько раз за последнюю неделю сидел за общим столом в кафетерии с Риком Хауком или Джоном Фабианом и жаловался на задержку с назначением, а в это самое время собеседник как раз мысленно праздновал его. О боже, я почувствовал себя таким жалким!

Уходя из зала, я услышал, как Фред Грегори вполголоса проворчал: «Вот дерьмо!»

Его голова и плечи были бессильно опущены. Еще один пострадавший. И вдруг до меня дошло. Его не просто не назначили одним из первых. Он был черным. Он только что утратил шанс стать первым афроамериканцем в космосе. Этот титул достанется Гаю Блуфорду на STS-8. Я же был одним из белых парней. Даже после полета мое имя никогда не могло бы фигурировать в вопросе телевикторины «Кто хочет стать миллионером?» А вот Гай Блуфорд войдет в историю, и Салли Райд – первая американка в космосе – станет кумиром. Некоторые из нас с объявлением Эбби потеряли больше, чем назначение на полет. Некоторые потеряли место в истории и те доходы, на которые может рассчитывать знаменитость. Салли Райд, например, только что получила бесплатный билет на всю оставшуюся жизнь. Теперь в качестве первой американки в космосе она могла рассчитывать на контракты на книги, гонорары за выступления, места в правлениях корпораций и оплату консультационных услуг, которые могли принести ей миллионы.

Пока сейсмическая волна от объявления Эбби разрывала на части нашу группу, мы пребывали в блаженном неведении относительно другого девятибалльного землетрясения, которое сотрясало систему. Пятью месяцами раньше на одном из восьми кольцевых уплотнений в спасенном правом ускорителе STS-2[86] было обнаружено термическое повреждение. Это открытие стало шоком для инженеров – создателей твердотопливных ускорителей (SRB). Ускорители, имевшие 3,7 метра в диаметре и просвет в осевой части, горели в направлении изнутри наружу. Поэтому установленные по периметру стыка кольцевые уплотнения бо́льшую часть времени работы SRB должны были находиться далеко от нагретых до 2700 °C газов: еще несгоревшее топливо должно было служить изолятором. (В последние секунды работы SRB другой изоляционный материал у стен обеспечивал защиту кольцевых уплотнений от тепла.) На этих уплотнениях вообще не должно было быть повреждений от высокой температуры. В семи наземных испытаниях и в одном полете STS-1 использовалось в общей сложности 64 основных и 64 дублирующих уплотнения, и никаких повреждений найдено не было. Тот факт, что после STS-2 в правом ускорителе оказалось поврежденным кольцевое уплотнение, свидетельствовал, что в какой-то момент в ходе полета ускоритель не смог удержать внутреннее давление примерно в 40 атмосфер и язык пламени сумел найти щель между соприкасающимися слоями двух сегментов и коснуться этого кольца. Это указывало на наличие серьезной проблемы в проекте межсегментного стыка, но идея остановить полеты шаттлов и провести дополнительные наземные испытания даже не рассматривалась всерьез. Пиар-машина NASA обещала конгрессу и народу США быстрое увеличение частоты полетов шаттлов, с интервалом в несколько недель. График стал задавать тон в вопросах об эксплуатации системы. Никто не смел противостоять ему. Вместо этого инженеры компании Thiokol[87] и NASA стали искать возможность продолжать полеты шаттлов, невзирая на выявленную проблему. Поэтому они взяли аналогичное уплотнение, преднамеренно повредили его в значительно большей степени, чем это случилось в полете STS-2, поместили его в лабораторный образец ускорителя и наддули до давления втрое более высокого, чем в полете при горящем ускорителе. Поврежденное кольцо выдержало это давление. Получив столь утешительный результат, инженеры Thiokol подтвердили, что их продукция пригодна для полета. При этом никто не обратил внимания на то, что тем самым признавалась некоторая его непредсказуемость при эксплуатации.

Ни один астронавт не знал о проблеме с кольцевыми уплотнениями. Более того, никто из нас не представлял себе, как вообще устроен SRB. В кабине стартующего шаттла был всего один индикатор работы ускорителей. Когда давление в его корпусе снижается до 3,5 атмосферы, на экране компьютера начинает мигать сообщение, предупреждающее о близком выгорании и отделении ускорителей. Поскольку мы располагали лишь скудной информацией об их работе и не имели никакого контроля над ними, мы и не тратили время на изучение их конструкции. Нам хватало других систем, работу которых мы хорошо понимали и могли контролировать (жидкостные двигатели, гидросистемы, электрическая система и т. п.). Мы посвящали время изучению конструкции этих систем и их эксплуатации. Мы были уверены, что SRB – это просто большая и глупая ракета, не менее безопасная и надежная, чем модель из магазина для моделистов. Не их мы боялись больше всего, а двигателей, которые во время наземных испытаний периодически взрывались.

Настроение инженеров Thiokol и NASA улучшилось, когда ускорители STS-3 вернулись[88] без повреждений кольцевых уплотнений. Программа Space Shuttle снова стала набирать обороты.

А уже 4 июля 1982 года программу переключили на повышенную передачу. Именно в этот день президент Рональд Рейган и первая леди отметили День независимости на авиабазе Эдвардс, лично встретив Кена Маттингли и Хэнка Хартсфилда, вернувшихся из космоса после успешного полета STS-4[89]. Рейган уделил особое внимание следующему кораблю космического флота – «Челленджеру». Только что построенный на близлежащем заводе компании Rockwell в Палмдейле, он был установлен сверху на транспортный самолет «Боинг-747» в готовности к вылету во Флориду, как только президент закончит свою речь. Это было невероятное, опьяняющее зрелище. «Колумбия» приземлялась на растрескавшийся грунт высохшего озера и выглядела как настоящий ветеран уже четырех космических полетов – ее нос и фюзеляж покрылись сажей при входах в атмосферу. «Челленджер» же сиял девственной новизной. На этом прекрасном фоне президент продолжил свою речь и объявил шаттл – после всего пяти часов динамических полетов – пригодным к эксплуатации.

Этот статус не имел строгого определения, но было легко почувствовать, как его воспринимает большая часть NASA и вся общественность. Пригодность к эксплуатации подразумевала, что шаттл – это не более чем авиалайнер с очень большой высотой полета. Сомневаюсь, однако, что хотя бы один астронавт из числа военных летчиков верил в это. Боевые самолеты гораздо меньшей степени сложности сплошь и рядом сталкивались с отказами, которые порой заканчивались катастрофами. Мы были убеждены, что это ожидает и шаттл, и, когда катастрофа случится, она будет означать смерть для экипажа. Хотя термин «пригоден к эксплуатации» и казался туманным, он определенно означал одно: все будущие миссии будут совершаться на аппаратах, у которых вообще нет системы аварийного спасения в полете. В кабине «Челленджера» уже не было катапультных кресел, а те два, что стояли на «Колумбии», должны были скоро снять. Так планировалось с самого начала. Заявление Рейгана о пригодности шаттла было лишь позой перед фотографами. Однако за этим стояла конструктивная особенность шаттла, которая обрекла некоторых из нас на смерть.

Итак, экипажи были назначены на все запланированные полеты до конца 1983 года, и я знал, что не получу назначения еще несколько месяцев. Но по крайней мере закончилось мое чистилище в рамках программы «Спейслэб». Теперь меня направили в Лабораторию интеграции авионики (Shuttle Avionics Integration Laboratory, SAIL) с задачей проверки разрабатываемого для шаттла программного обеспечения. Моим частым партнером в этой работе стала уже явственно беременная Рей Седдон. Она и Хут Гибсон поженились в 1981 году и ждали первого ребенка в июле. В кабине лаборатории я видел, как ее увеличившийся девятимесячный живот упирался в ручку управления, пока она с успехом гоняла одну за другой программы приземления. Увидев такое зрелище, некоторые астронавты времен «Меркурия» наверняка бы полезли за нитроглицерином. Рей в конечном итоге произвела на свет сына, одного из немногих мальчиков, родившихся от астронавтов[90]. Мы давно заметили, что обычно у астронавтов рождаются дочери, и спрашивали себя, не перегрузки ли в ходе наших тренировок загоняют мужские сперматозоиды в конец очереди. Когда Хут и Рей получали поздравления на очередной планерке в понедельник, один пилот-астронавт воскликнул:

– Это доказывает, что Хут – не астронавт.

Я ответил:

– Нет, это доказывает, что Хут – не отец.

Рей захохотала.

Работать с ней мне было чрезвычайно приятно. Как и Джуди, она была умницей и красавицей, проявляющей безграничное терпение по отношению к нам, мужикам с Планеты ЗР. Часто она парировала сексистские выпады с едким юмором. Однажды я видел, как она высмеивала Хута, царя нашей планеты. Кто-то из мужчин, назначенный в комиссию по отбору астронавтов, сунулся к нам в офис и попросил совета касательно критериев отбора новой группы кандидатов в астронавты. Хут оценивающе осмотрел Рей с головы до ног и произнес:

– М-да… как бы отобрать несколько женщин с большой грудью и маленькой попкой… а не наоборот!

На что Рей ответила c озорной улыбкой:

– Роберт, как-нибудь ночью, когда ты будешь спать, я ампутирую твой пенис (она была хирургом) и пересажу его тебе на лоб, и, когда ты придешь на работу, все будут думать, что это просто прыщик.

В общем, Хут женился, наверно, на единственной женщине на планете Земля, которая была ему под стать. Когда они были вместе, то хохотали каждую минуту. Я любил их обоих.

К 1982 году, как и остальные парни с задержкой в развитии, я установил границы допустимого в отношении шести наших женщин. Что касается Рей и Джуди, они были максимально широки, а при общении с Салли – очень строги. Хотя я постоянно напоминал себе держать рот на замке в присутствии последней, у меня случались срывы. Так, однажды я брякнул:

– [Советские] женщины-космонавты поистине ужасны.

Салли немедленно рявкнула в ответ:

– Не думал ли ты когда-нибудь, что они могут отлично выполнять свою работу?

Под воздействием алкоголя мои благие намерения всегда слабели. Как-то вечером мы с Донной выходили из ресторана после ужина с немалым количеством пива, ее остановила подруга, и они погрузились в беседу. Болтаясь без дела, я заметил за другим столиком Салли и Стива Хаули с привлекательной женщиной, которую не знал. В это время Стив ухаживал за Салли, так что не было ничего странного в том, чтобы увидеть их вместе. Пока моя жена была занята разговором, я подошел к ним и сказал:

– Эй, Стиви, учишься у девочек кулинарным рецептам?

Салли взглянула на меня так, как если бы я был плесенью на штукатурке в ванной. Хаули сжался от страха, будто получил пулю в живот, и бросил на Салли взгляд, который говорил: «Я не знаю этого парня». Повисло неловкое молчание, а незнакомка тем временем изучала меня с таким видом, словно я куча дерьма, последнее ничтожество. В конце концов я распрощался и удрал к жене, непроизвольно проверяя на ходу, в порядке ли у меня молния на брюках. Реакция этой троицы заставила меня усомниться в том, что я застегнул ее после визита к писсуару. Но нет, все было на месте…

Когда я вернулся к жене, подруга Донны взволнованно спросила:

– Вы с ней знакомы?!

Конечно, я решил, что она имеет в виду Салли.

– Разумеется, это Салли Райд.

– Да нет, не она. Вторая женщина.

– Нет. Меня не представили. – Я все еще был озадачен их враждебностью ко мне. Что такого я сказал?

– Это Джейн Поли.

Я пожал плечами, так как имя мне ничего не говорило:

– Кто такая Джейн Поли?

Подругу Донны едва не хватил удар.

– Кто такая Джейн Поли!? Вы не знаете? Она ведущая шоу Today на NBC!

Я этого действительно не знал – я мало смотрел телевизор и определенно не интересовался этими трескучими утренними шоу. Раз она не из журнала Aviation Week & Space Technology, то зачем мне ее знать?

Только теперь до меня начало доходить, отчего за столиком Салли на меня смотрели, как на стенку. Несомненно, мисс Поли разговаривала с ней о ее недавнем назначении в экипаж. Теперь я сообразил, до какой степени мог задеть мой комментарий о кулинарных рецептах этих двух прогрессивных дам. Я напустил на себя вид Хью Хефнера, этакого маяка просвещения. Неудивительно, что меня никогда не приглашали на шоу Today.

5 октября 1982 года еще три астронавта из группы TFNG получили назначение на полет STS-10 (впоследствии получивший обозначение 41-B[91]){15}. Меня среди них не было.

Я в очередной раз сделал счастливое лицо и поздравил победителей. Еще через несколько недель[92] Норм Тагард стал 11-м TFNG с полетным назначением – его задним числом добавили в экипаж STS-7. NASA все больше беспокоили случаи космической болезни, и агентство хотело, чтобы Тагард, врач по специальности, экспериментально исследовал явление, которое официально называлось синдромом космической адаптации (Space Adaptation Syndrome, SAS). Этот синдром очень сильно повлиял на ход недавно закончившегося[93] полета STS-5. Один из астронавтов, для которого был запланирован выход в открытый космос, так страдал от рвоты, что экипаж попросил ЦУП разрешения отложить выход и дать ему время на восстановление. Если астронавта стошнит в скафандре, он может погибнуть. Рвотные массы могут испачкать изнутри стекло шлема скафандра и ослепить астронавта, лишив его возможности реагировать на возможные неисправности. Кроме того, поскольку их нельзя сразу же удалить, астронавт может нечаянно вдохнуть жидкость и подавиться; или могут забиться трубки системы рециркуляции кислорода, обрекая человека на смерть от удушья. Первый выход в космос из шаттла в полете STS-5 рассматривался как тренировочный и в конце концов был отменен по иной причине (из-за неисправности скафандров), однако в последующих полетах выходы должны были стать ключом к успеху в выполнении задания. Норм Тагард стал первым из множества врачей, которых отправляли в космос для изучения причины космической болезни. И в каждом случае исследования осложнялись паранойяльными страхами астронавтов. Выход в космос считался главным призом для эмэсов. Он удовлетворял неистребимую потребность владеть ситуацией. Пилоты имели возможность удовлетворить ее при посадке шаттла. Именно их глаза и руки приводили 90-тонную машину точно на посадочную полосу. То же самое касалось полетов, в которых планировалась встреча на орбите. Личное умение пилота позволяло свести вместе два объекта, движущихся со скоростью 7700 метров в секунду на высоте 320 километров над Землей. Это была героическая роль! С другой стороны, большая часть работы была обыденной – щелкнуть тумблером и тем самым отделить спутник; взять кровь на анализ; заменить пленку для записи данных эксперимента какого-нибудь ученого. Выходы и чуть в меньшей степени управление манипулятором были счастливыми исключениями в работе эмэса. Как пилот наслаждается моментом «поцелуя» самолета с посадочной полосой, так и эмэсы могли радоваться чувству контроля над ситуацией, собирая космические конструкции, ремонтируя спутники или выполняя другие ручные операции во время выходов.

Поэтому врачи, изучавшие SAS, сталкивались с большими трудностями. Астронавты не желали признаваться в эпизодах рвоты, опасаясь, что из-за этого их исключат из списка кандидатов на полеты с выходами в космос. В результате многие астронавты не говорили всей правды о своих симптомах, а некоторые откровенно врали. Мы-то слышали рассказы о том, как плохо было тому или другому члену экипажа, но эти данные никогда не появлялись на диаграммах летных врачей. Считалось, что космическая болезнь – вопрос личного здоровья и, следовательно, это закрытая информация, доступ к которой имеют лишь сам астронавт и летный врач. Если первый не говорил врачам правды, они не рассчитывали услышать ее от кого-то еще.

Быть свободным от SAS считалось настолько важным, что многие астронавты пытались выработать у себя иммунитет. В начале, когда предполагалось, что эта проблема в полете связана с земной чувствительностью к укачиванию (впоследствии было доказано, что это не так), астронавты занимались выворачивающей желудок воздушной акробатикой на T-38 в последние дни перед полетом. Я летел со Стори Масгрейвом на заднем кресле, когда он решил подготовить свой организм к предстоящему полету. Он запросил у диспетчера некий диапазон высот и принялся выписывать спирали и делать энергичные маневры, от которых меня то вжимало в кресло с четырехкратной перегрузкой, то выдирало из него, когда она становилась отрицательной. Моя голова моталась взад и вперед, как пальма во время урагана. Через минуту я был уже готов выпустить наружу последнюю трапезу (а может быть, и несколько предыдущих) и попросил его остановиться.

Другой столь же неэффективной «прививкой» от SAS был сон на наклонной кровати с ногами выше головы. Это упражнение стало популярным, когда врачи предположили, что сдвиг жидкостей в организме в условиях невесомости воздействует на внутреннее ухо, вызывая рвоту. Все космонавты испытывают мучительный дискомфорт из-за отека тканей головы вследствие выравнивания распределения жидкости по всему телу. Считалось, что, если спать на кровати с кирпичами, подставленными под ее задние ножки, прилив жидкости к верхней части тела каким-то образом подготовит вас к невесомости и позволит избежать синдрома космической адаптации. Однако не помогало и это. Некоторые из тех, кто практиковал сон с головой ниже ног, все же имели проблемы в полете, и это наводило на мысль, что те, кого не тошнило, возможно, и так имели иммунитет к этой напасти. По сей день врачи не разгадали причину SAS, и синдром по-прежнему испытывают почти 50 % астронавтов.

Близился 1983 год, уже пятый год моего пребывания в группе 35 новичков, и я страдал от напасти гораздо более страшной, чем SAS, – от депрессии астронавта, которого не назначают в полет. Этот статус заставлял меня сомневаться во всем: в своих способностях, в своей личности и даже в друзьях-астронавтах. Не было ли их имен в черном списке у Эбби и не попал ли и я туда за компанию? Я думал, что, возможно, другим уже сообщили о полетном назначении и они хранят это в тайне до официального пресс-релиза. Вероятно, мой товарищ по кабинету уже имеет назначение? Раз в несколько дней по отделу, подобно эпидемии гриппа, проносился очередной слух о назначениях. В некоторых сплетнях звучало и мое имя. Перед тем как появилось сообщение об STS-10, прошел слух, что на него буду назначен я[94]. Но это оказалось неправдой. Все мы старались уловить признаки, указывающие на то, что назревает еще один раунд назначений. Мы наблюдали через окна кабинетов, не идет ли группа наших друзей в корпус № 1, в логово Эбби. А вдруг их уже ждет известие о назначении на полет? Один из астронавтов держал у себя на столе бинокль, чтобы наблюдать за этим трафиком (а также за крепкими телами туристок в платьях с бретельками). Те, кого обошли, были готовы взорваться от разочарования. На вечеринках я видел, что напряжение распространялось и на жен. Старая военная поговорка гласит: жены не имеют званий. Ну, тогда пасхальный кролик – астронавт. Каждая из жен неназначенных астронавтов, в том числе и моя, знала, что ее положение изменилось. Жены назначенных работали с пиар-службой NASA, планируя телевизионные и журнальные интервью с мужьями, а супруги неназначенных вытирали детям попы. Эти королевы на час скоро будут всходить на борт бизнес-джета «Гольфстрим», чтобы вылететь во Флориду в качестве очень важных персон. Нет сомнений, что некоторые браки страдали в этой новой реальности с делением на назначенных и неназначенных. У меня это было именно так. Когда Донна однажды произнесла на вечеринке фразу: «Джордж Эбби не способен руководить даже скаутским отрядом» (которую я повторял каждый вечер), я отвел ее в сторону и накричал: «Черт подери, не говори гадостей об Эбби в присутствии других! Откуда мы знаем, что до него доходит?» Это не было случайной вспышкой. Моя фрустрация достигла стадии неуправляемого орудия, и Донна часто оказывалась на линии огня. Я вел себя как идиот.

Мое прозябание продолжалось. Я въезжал на парковку у корпуса № 4 до 07:30 утра, чтобы отвоевать свободное место (и чувствовал раздражение при виде назначенных в полет TFNG, которые вставали на отведенные им места), присутствовал на совещаниях, связанных с тематикой лаборатории авионики, шел в почтовую экспедицию поставить автографы (и удивлялся, кому и зачем потребовался мой), ходил в спортзал делать упражнения, обедал в кафетерии (чтобы узнать последние слухи), сидел на новых совещаниях или изучал схемы, связанные с подготовкой на шаттл, иногда летал на T-38 (если назначенные экипажи оставляли такую возможность) и после этого уезжал домой. В отведенные для этого дни я отрабатывал восьмичасовую смену на тренажере SAIL, который использовался круглосуточно семь дней в неделю. Иногда мне везло и меня призывали поработать на SMS – пройти реальную тренировку вместо одного из членов экипажа. Однажды Гай Блуфорд не мог присутствовать на тренировке по программе STS-8, я получил соответствующую просьбу и с радостью вышел вместо него.

На мой взгляд, межрасовая интеграция в Отделе астронавтов – с афроамериканцами Блуфордом, Грегори и Макнейром и азиатом по происхождению Элом Онизукой – происходила без каких-либо проблем. Весь отряд астронавтов, казалось, не обращал на цвет кожи никакого внимания. Я, во всяком случае, точно. Мое семейное воспитание грешило страшными провалами в том, что касалось женщин, но было вполне прогрессивным по части расы. «Когда ты зарылся в окоп и чертовы японцы обстреливают тебя, какая разница, какого цвета американец рядом с тобой?» – такова была версия речи Мартина Лютера Кинга «У меня есть мечта» в исполнении моего отца. Мои убеждения, совершенно средневековые по отношению к женщинам, были свободны от предрассудков в отношении расы. Иисус Христос говорил: «Возлюби ближнего своего». Он ничего не уточнял по поводу цвета кожи. Расиста ожидал ад, точно так же как он ждал мальчиков, воображавших себе обнаженную чирлидершу. Я никогда не задумывался о цвете кожи астронавтов из меньшинств, и, насколько я мог видеть, другие бледнолицые в Отделе астронавтов также не заморачивались этим.

Хотя в Отделе астронавтов не было расизма, тема расы, точно так же как вопросы, касающиеся пола, религии, сексуальной ориентации, папы римского, материнства, яблочного пирога, да и практически любые другие, местные юмористы считали вполне допустимыми. У них не было ничего святого. Заменяя на тренажере SMS Гая Блуфорда, я имел возможность слышать подобные шутки.

Однажды во время тренировки нам позвонил главный оператор: «Вам надо сообщить о медицинской проблеме и вызвать на связь врача». Мы привыкли к таким требованиям. В ЦУП было рабочее место «врача», которое занимал терапевт NASA, и оператор тренажеров хотел дать ему работу по профилю. В кабине мы начали совещаться, один за другим посыпались варианты.

– Давайте скажем, что у Дэна острая боль в животе. Это может быть аппендицит.

– Давайте скажем, что у Дика симптомы, похожие на простуду.

– Давайте скажем, что у Дейла сильная зубная боль.

Мы помуссировали немного эти и несколько других идей, пока Дейл Гарднер не обратил внимания на меня, подменяющего Гая Блуфорда, и не воскликнул:

– Нет! Я знаю! Давайте скажем, что Гай побелел!

Штаб-квартира NASA была на грани оргазма от приближающегося полета первого чернокожего астронавта США. С учетом этого предложение было потрясающе смешным.

Кто-то изобразил сообщение в духе рекламной строки к фильму «Аполлон-13»: «Хьюстон, у нас проблема. Гай побелел!» Это могло заставить кое-кого в штаб-квартире действительно побелеть.

Дик Трули посмотрел на нас и сказал:

– Если вы, парни, передадите такое сообщение, то ближайшим местом к космосу для вас навсегда останется девятый этаж первого корпуса, где Крафт вас уволит.

Мы всё поняли. Астронавтам, даже совершенно индифферентным к цвету кожи, не позволялось шутить публично на расовую тему. В Америке это было бы карьерным самоубийством. В конце концов мы сошлись на «болях в животе» у Дэна.

Во время другой тренировки, где я также временно замещал члена основного экипажа, я решил, что моей карьере пришел конец, при этом никакого отношения к расе ситуация не имела. В перерыве мы еще с одним астронавтом спустились на среднюю палубу перекусить. Поскольку на тренажере имитировались все особенности полета, пища была космической – паста для сэндвича и обезвоженная еда. Хлеб в меню не предусматривался – он слишком легко крошится в невесомости. Вместо этого использовались тортильи. Мы сделали на их основе бутерброды с арахисовым маслом и вскрыли упаковку сухофруктов. Мой сотрапезник показал мне сушеную грушу:

– Маллейн, посмотри, она похожа на … – и он назвал часть женского тела, используя популярный на Планете ЗР эвфемизм. Я рассмеялся.

– Точно, она действительно похожа на … – и я повторил то же слово. Симметричные ломтики груши в сушеном виде выглядели как художественная композиция, разрешенная к просмотру только взрослыми.

Через несколько секунд Дейл Гарднер, который в момент обмена репликами выходил в туалет, появился у нас на средней палубе. Вена на его лбу была готова разорваться.

– Ради Христа, что вы тут говорите по интеркому?! Одна женщина, работающая на пульте главного оператора, услышала, что вы тут наговорили о сушеной груше, и была совершенно шокирована. Она побежала к Крафту, чтобы написать жалобу.

– О боже, – сказал я. – Видимо, она услышала нас через включенный микрофон.

Ничего хорошего ждать не приходилось… Молодая женщина бежит к Крафту, склоняется над его столом и кричит: «Какие-то ваши чудо-мальчики, астронавты, только что увидели часть женского тела в сушеной груше!» Господи, ну почему мы вместо этого не увидели Деву Марию в тортильях?

Дейл снова спросил:

– Что вы такого сказали, что она взбеленилась?

Мой товарищ поник головой, как шестилетний ребенок перед разъяренным отцом, и промямлил:

– Кажется, я произнес слово …

– Ты сказал что?! О боже… ты покойник. Крафт распнет вас.

И он стал подниматься на летную палубу, сокрушенно качая головой.

Мы выкинули еду в мусорное ведро, включая и эти чертовы груши. Аппетит пропал напрочь. Наши карьеры вскоре последуют за грушами, подумал я. Мы поднялись на верхнюю палубу и попытались продолжить исполнять обязанности астронавтов. Мы чувствовали себя так, будто стоим привязанные к столбу с мешками на головах в ожидании пули, которая должна вылететь из кабинета Крафта: «А ну-ка, давайте сюда свои задницы, а по дороге соберите вещички со столов». Однако проходил час за часом, и никаких вызовов не поступало. Тренировка подошла к концу, а вызова все еще не было.

В подавленном состоянии мы двинулись к кабинетам, ожидая увидеть грозный приказ на столе у каждого. Дейл зашел сбоку и сказал:

– Эй, мужики, а забавно получилось, правда?

Мы посмотрели на него.

– Что получилось забавно?

– Та шутка, которую я сыграл с вами. Про женщину, которая услышала ваши слова про грушу.

– Так это была шутка?

– Да, я как раз стоял снаружи средней палубы и услышал ваш треп. И решил подразнить вас.

Я был готов подразнить его, вцепившись обеими руками ему в горло:

– Сукин ты сын!

Через несколько дней у меня на столе действительно появилась бумага, предписывающая мне явиться в корпус № 1. Она была от Джорджа Эбби.

Глава 17

Основной экипаж

Уверен, что и нас рассматривали в бинокль, когда мы проделывали путь до корпуса № 1. Я был в компании четырех других, которых тоже вызвали к этому же часу: Хэнк Хартсфилд, ветеран STS-4, и мои товарищи по группе TFNG Майк Коутс, Стив Хаули и Джуди Резник. Трудно было ошибиться в том, что означала такая компания: ее состав прямо-таки кричал о назначении на полет. Я изо всех сил старался не перейти на бег в сторону главного здания Центра.

Кажется, я впервые за пять лет вошел в кабинет Эбби. Как и подобает божеству, он занимал большой угловой офис на восьмом этаже окнами на наш дом, корпус № 4. Джордж хотел, чтобы его тень все время падала на его подданных.

Секретарша махнула нам рукой, и мы вошли в кабинет, обнаружив Эбби стоящим за очень большим столом. Он был в пиджаке и при галстуке, но пиджак был расстегнут на заметно выдающемся животе. Хотя было еще утро, его толстые щеки уже темнели слабой щетиной. Несколько документов и переполненная папка не то с входящими, не то с исходящими были разбросаны по поверхности красного дерева. Я на секунду задумался, о чем все эти бумаги. Среди нас ходила шутка, что Эбби никогда не оставляет письменных свидетельств. Немногие могли похвастать тем, что когда-либо видели его подпись на каком-нибудь документе.

– Садитесь, – указал он нам на ряд кресел.

– Мы посмотрели график полетов… – по обычаю Джордж избегал долгого визуального контакта и мямлил. Я почувствовал, как все наклонились вперед, чтобы уловить лишний децибел. – …И подумали, что пора назначить еще несколько экипажей. Хочу спросить, будет ли вам интересен полет 41-D? Это будет первый рейс «Дискавери»{16}.

О таком я не мог и мечтать! Мне не только предложили полет, мне предложили место на борту орбитальной ступени «Дискавери» в ее первом полете. Летчики живут для того, чтобы первыми поднять новый самолет в воздух, а нам предложили первый полет одного из шаттлов! Подобно жертвам стокгольмского синдрома, мы стали рассыпаться в благодарностях.

Джордж попросил нас не говорить публично об этом назначении до того, пока через пару дней не выйдет пресс-релиз. Майк Коутс прошептал мне:

– Когда доберусь до дома, позвоню каждому, кто у меня в телефонной книжке.

Я тоже никоим образом не собирался скрывать эту информацию от семьи.

По пути обратно в корпус № 4 я обдумывал свою невероятную удачу. Помимо того что мне достался первый полет «Дискавери», я стал еще и членом великолепного экипажа. В свои 49 Хэнк Хартсфилд был уже поседевшим ветераном программы. Он пришел в NASA в 1969 году как летчик-испытатель ВВС США более чем с 7000 часов налета на реактивных истребителях. Полет 41-D должен был стать для него вторым, а в должности командира экипажа – первым. В отличие от своих коллег, столь занудных, что это замечали даже такие зануды, как мы, Хэнк был прост в обращении и ценил шутку. Он был алабамским мальчиком, сохранившим медлительный говор и политические идеалы дальнего Юга. Хэнк был столь правым в политическом спектре, что рядом с ним даже Общество Джона Бёрча[95] казалось сборищем либералов в детских штанишках и с носовыми платочками.

Наш пилот Майк Коутс, в прошлом летчик морского штурмовика A-7E, имел внешность голливудского актера. Моя дочь вполне заслуженно сравнила его с Суперменом в исполнении Кристофера Рива. Прядь черных волос время от времени падала ему на лоб, делая его неотличимым от Кларка Кента[96]. Тихий семьянин, преданный жене Диане и двум детям. Никогда не слышал, чтобы он грязно ругался, рассказывал скабрезный анекдот, напивался или засматривался на какую-нибудь красивую женщину, встреченную во время командировки. Майк был редким исключением из правила, что все военные летчики родом с Планеты ЗР.

Также я был счастлив попасть в один экипаж с Джуди. Не потому, что она была столь терпима к нашим мужским выходкам, хотя и это было важно. Она была умна, умела работать, и на нее можно было положиться – все, что только можно пожелать видеть в товарище по экипажу. Разумеется, мужчина во мне признавал и ее красоту. Пять лет со дня нашего появления в JSC были благосклонны к Джей-Ар, как мы ее называли. Как и большинство из нас (под давлением конкуренции среди астронавтов), она занялась бегом и сбросила вес. Теперь ее антрацитово-черные завитушки обрамляли худое загоревшее лицо.

Стив Хаули был подарком для всех нас. Более, чем кто-либо из постдоков, Стив с его детским лицом заставил меня перестать сомневаться в способностях ученых TFNG. Уроженец Канзаса и обладатель докторской степени по астрофизике, Хаули был живым доказательством того, что Землю посетили представители высокоразвитой внеземной цивилизации. Он, безусловно, был одним из них. Никто из человеческих существ не мог похвастаться таким совершенным мозгом. С одного взгляда Стив навсегда запоминал сложные схемы шаттла. Каждая инструкция, включая двухтомник по неисправностям, лежала в его мозгу на виртуальной полке, готовая к немедленному воспроизведению в момент, когда в кабине раздастся звук аварийного сигнала. Он был маэстро предполетных тренировок, способный реагировать на отказы десяти различных систем одновременно. Джон Крейтон сказал однажды, что иметь в кабине Хаули – это все равно что иметь шестой бортовой компьютер GPC, имея в виду, что на шаттле устанавливалось только пять таких машин фирмы IBM. Хаули обладал мозгом такой силы, что заниматься только шаттлом ему было недостаточно. Он умудрялся найти себе дополнительные задачи. Во время каникул, будучи заядлым любителем спорта, он участвовал в судействе профессиональных матчей по бейсболу. Я бы не удивился, узнав, что это он писал книги, которые Стивен Хокинг публиковал под своим именем. Хаули пользовался среди военных нашей группы 35-ти таким авторитетом, что пилоты присвоили ему шутливую квалификацию «астроном-штурмовик». Летчики очень дорожат формальными квалификациями – летчик-истребитель, штурмовик, летчик-стрелок, так что звание Стива было весьма почетным. Он недавно женился на Салли Райд, и семейная жизнь предполагала необходимость дистанцироваться от нас, обитателей придонных слоев Планеты ЗР. Однако не обходилось и без борьбы: Хут упорно тащил его назад, на темную сторону.

На борту должен был находиться еще и шестой человек – сотрудник компании McDonnell Douglas Чарли Уокер со статусом специалиста по полезному грузу. Ему предстояло работать с экспериментальной установкой своей фирмы[97].

В тот вечер, 3 февраля 1983 года, мы с Донной отметили назначение в ресторане и затем в постели. Когда она заснула рядом со мной, я поднял глаза к потолку и поблагодарил Господа за то, что мне удалось пройти еще один этап в моем путешествии в космос. Наконец меня назначили в полет. Космос казался ближе, чем когда-либо. Однако до моего полета оставалось еще шесть полетов шаттлов, и многое могло пойти не так. Я молился за эти экипажи и за их безопасность и успех. Молился за них усерднее, чем они сами. Я хотел, чтобы они убрались с моего пути.

Официальный пресс-релиз NASA вышел через пару дней, и мы взяли пива в час скидок в «Аутпосте». Джордж назвал также экипаж 41-C, так что сразу семь человек из нашего набора оказались с солнечной стороны забора, разделявшего назначенных и неназначенных{17}. Теперь я был тем, кого поздравляют, и у меня болела душа за тех, кто демонстрировал мне фальшивые улыбки.

Во время празднования я услышал, как один разочарованный астронавт по-новому расшифровал сокращение TFNG – Thanks For Nothing, George, то есть «Спасибо и на том, Джордж». Я никогда не понимал Джорджа Эбби. Некоторые интерпретировали его диктаторский стиль как манию величия, но мне никогда не приходилось видеть его купающимся в лучах славы. Наоборот, незадолго до этого у нас на доске объявлений появилась газетная фотография, на которой Эбби обменивался рукопожатиями с членами экипажа шаттла. Она была подписана так: «Неидентифицированный представитель NASA приветствует астронавтов» – все равно что под фотографией папы римского в газете написать: «Неидентифицированный представитель папского престола приветствует паломников». Это был показатель того, насколько незаметным был Эбби. Хотя управление отрядом астронавтов давало множество возможностей для упоминания в прессе или появления в телепрограммах, он никогда нигде не светился{18}. Нет, у Эбби не было мании величия. Мне кажется, никто не понимал, кто он на самом деле. Позднее Хут Гибсон поделился со мной своей наиболее правдоподобной догадкой. Он сказал, что на самом деле Эбби любил нас, но, будучи строгим родителем, не обращал внимания на наши чувства. Он знал, что для нас будет лучше всего, и давал это нам в то время и в том месте, когда и где считал нужным. Проблема заключалась в том, что мы не были детьми. Мы были долбаными астронавтами, которые с радостью приняли все, что он считает лучшим для нас, если бы он просто сказал нам, что именно. Стиль руководства Эбби с его сверхсекретностью разъедал мораль астронавтов подобно раковой опухоли.

Наш экипаж 41-D находился в конце очереди в графике тренажерной подготовки Центра Джонсона{19}, но оставались еще возможности тренировок с полезным грузом, а поэтому мы отправились в Сиэттл, чтобы изучить в деталях 15-тонную инерциальную верхнюю ступень (Inertial Upper Stage, IUS), разработанную компанией Boeing, – она должна была стать нашим основным грузом. После того как мы выведем ее из грузового отсека «Дискавери», она доставит большой связной спутник на геосинхронную орбиту высотой 35 800 километров над экватором. Помимо этого мы провели на предприятиях фирм-подрядчиков «визиты в пользу вдов и сирот», раздавая их работникам постеры с надписью «Первый полет „Дискавери“»; Джуди заставила меня рассмеяться, прошептав: «Вот только девственниц на борту не будет»[98].

Девственница ли, нет ли, но Джуди попадала в центр внимания всюду, куда бы мы ни приезжали. На одном мероприятии у подрядчика некий юный инженер буквально свихнулся при виде ее. В течение всего долгого дня он постоянно торчал рядом с ней, пытаясь угадать ее желания. Даже если их не было, он их придумывал и приносил воду, легкие напитки и закуски. Когда мы садились послушать выступление, он стоял в углу и смотрел на нее, как лабрадор, ожидающий броска «летающей тарелки», чтобы принести ее хозяину. Во время осмотра цехов он бежал вперед, чтобы придержать перед ней дверь, а когда она проходила, мчался к следующей. Уверен, если бы по дороге нам встретилась лужа, он бы лег в нее лицом вниз, предлагая спину в качестве мостика. Я рассчитывал, что старший представитель подрядчика призовет своего слюнявого щенка к порядку, но тот сделал вид, что ничего не замечает. Могу точно сказать, что Джуди не на шутку обеспокоило такое внимание, но она была слишком хорошо воспитана, чтобы сказать то, что следовало: «Отвали!» Все мы вздохнули с облегчением, когда сели, наконец, в машину, чтобы ехать к спасительным T-38. Они стояли на огороженной военной стоянке Международного аэропорта Лос-Анджелеса. К нашему изумлению, когда мы уже сидели в кабинах с запущенными двигателями, откуда-то вынырнул несостоявшийся любовник Джуди, бросился под ее самолет и выдернул стояночные колодки из-под колес!

Дома, в Хьюстоне, за пивом в «Аутпосте» мы посмеялись над этим инцидентом, сочтя его разовым проявлением безрассудной страсти. Если бы! Оказалось, парень решил сыграть роль Джона Хинкли при Джоди Фостер[99]. Джуди начала получить письма, стихи («и очи, и волосы твои, как вороное крыло») и подарки. Пришлось известить службу безопасности JSC, и там пообещали позвонить начальству безумца, чтобы призвать того к порядку. Я думал, что на том все и кончилось, но однажды вечером Джуди позвонила в панике:

– Тарзан, можешь приехать ко мне прямо сейчас? Я только что вернулась домой и нашла у двери посылку от этого инженера, и на ней нет никаких почтовых штемпелей.

Вывод был очевиден: посылка доставлена лично. Он в городе. Парень оказался охотником, а Джуди – его добычей.

К моменту моего прибытия Джуди уже позвонила в службу безопасности JSC, и те выслали автомобиль патрулировать возле ее дома в течение ночи. Они также пообещали позвонить начальнику того сотрудника… еще раз. Но вновь предостережения, если они и были, не возымели действия. Через несколько недель этот человек вошел в наш офис! Очевидно, он попал к нам официально, как представитель подрядчика, так как имел на одежде надлежащий бедж – пропуск в космический центр. Он направился прямо к столу Джуди и попросил ее поставить автограф на одном из своих стихотворений. Она отказалась. Он попросил писать ему хотя бы раз в год. Она отказалась. Он попросил ее поужинать с ним. Она отказалась. Пока это продолжалось, я двигался в сторону Джуди, наблюдая за этим человеком, словно агент службы безопасности, который следит за толпой во время мероприятий с участием президента. Он выглядел безобидным, но если бы ему вздумалось полезть в свой портфель, я бы им занялся. Схватив Джей-Ар под руку, я сказал: «У нас назначена встреча» – и увел ее из комнаты. Мы позвонили в службу безопасности, и на этот раз то, что они сделали, возымело желаемый эффект: преследования прекратились. А Джуди узнала, что красота и известность имеют свою оборотную сторону.

Вскоре наш экипаж обзавелся прозвищами. Ко мне так и приклеилось «Тарзан». Джуди окрестила Хаули, с которым мы вместе истекали слюной при виде Бо Дерек, Читой. Уверен, Стив предпочел бы более мужественный титул астронавта-штурмовика, но закрепилась Чита. Продолжая тему «Человека-обезьяны», я выбрал для Джуди имя Джейн и спросил ее:

– Хочешь покачаться на моей лиане?

Она ответила:

– Конечно, Тарзан. Но сначала я должна завязать на ней узел, чтобы было на чем держаться.

Джуди всегда было чем ответить на мои глупости.

Майк Коутс сохранил свой «позывной» Супермен. Услышав все эти прозвища, секретарши Отдела астронавтов стали называть 41-D «зооэкипажем», а Хэнк Хартсфилд естественным образом превратился в Смотрителя Зоопарка.

Господь, очевидно, не услышал моей просьбы позаботиться обо всех экипажах, которые оставались перед нами. STS-6 благополучно вернулся домой, но разгонный блок инерциальной верхней ступени (IUS), такой же, какой должен был быть у нас на «Дискавери», после выведения в самостоятельный полет отработал нештатно. Его коммуникационный спутник был доставлен на орбиту, где его нельзя было использовать. Требовалось не меньше года, чтобы инженеры фирмы Boeing отладили IUS, а это означало, что несколько полетов с его использованием, включая наш, потеряли свой полезный груз. Я был раздавлен. Любые изменения в графике полетов могли повлечь и перемены в экипажах. Однако после многих недель беспокойства мы получили новый полезный груз в виде двух меньших по размеру связных спутников с другими разгонными блоками. И что было особенно здорово, мы сохранили за собой первый полет «Дискавери»{20}.

Мы занялись разработкой эмблемы экипажа. Поскольку «Дискавери» был назван в честь одного из кораблей капитана Кука в XVIII столетии, мы использовали парусник, превращающийся в орбитальную ступень «Дискавери». Мы также троллили Джуди, предлагая включить в эмблему женский символ ♀. Прецедент уже был: экипаж STS-7 воспроизвел на своей эмблеме подобие Витрувианского человека Леонардо да Винчи. Четыре мужских знака ♂, стрелы, направленные наружу, представляли голову, руки и одну из ног, а единственный женский знак ♀, очевидным образом обозначающий Салли Райд, образовывал другую ногу. Когда появилась эмблема, Майк Коутс заметил: «Салли носит свои половые признаки как клеймо». Я в шутку предложил Джуди, чтобы мы добавили нечто подобное к нашей эмблеме STS-41-D, и сделал набросок. Знак + из женского символа был поставлен в центр изображения, а пять стрелок мужского символа были направлены к нему. Было бы интересно узнать, как головной офис NASA отреагировал на этот проект.

Экипажи STS-7 и STS-8 благополучно совершили свои полеты в историю[100], и я воздал хвалу Господу за это.

В ноябре на планерке в понедельник мы отметили 50-й день рождения Хэнка. Поскольку его политические взгляды были написаны на лице, они стали легкой мишенью для сатиры. Мы преподнесли ему подарки сатирического характера, и среди них – номер журнала Miss с посвящением ему и автографом Глории Стейнем «В знак признательности за вашу поддержку феминистского движения». (Салли Райд, приятельница Стейнем, предоставила журнал и автограф; это был чисто мужской поступок, который меня просто потряс.) Мы зачитали фальшивые поздравительные адреса от сторонников Хэнка, включая Американский союз за гражданские свободы, Джейн Фонду и Движение за ядерное сдерживание. Кроме того, была открытка от Юрия Андропова со словами признательности Хэнку за «продвижение мирового коммунизма» и от сенатора Теда Кеннеди с благодарностью за недавний взнос в фонд Демократической партии. Наконец, мы принесли коробку леденцов Ayds для подавления аппетита от политического клуба за права геев с благодарностями Хэнку за поддержку их дела. В открытке было написано: «Посылаем вам немного AIDS[101]». Юмор астронавтов не имел границ.

8 декабря 1983 года моей мечте о космическом полете, не говоря уже о программе Space Shuttle в целом, чуть не пришел конец, когда STS-9 приземлился с пожаром на борту. В последние минуты захода «Колумбии» на посадку в одном из ее гидразиновых насосов[102] появилась течь, и гидразин– чрезвычайно горючее вещество – попал в двигательный отсек. Возникший пожар быстро распространился на вторую гидравлическую систему, и обе они сразу же отказали, едва корабль коснулся земли. Начнись пожар на какие-то мгновения раньше, и он мог бы привести к отказу всех трех гидросистем, пока «Колумбия» была еще в воздухе. Представьте себе, что у вас заклинило руль, – точно так же «Колумбия» осталась бы без управления и разбилась в пустыне. Смерть разминулась с Джоном Янгом и его экипажем на считаные секунды. Когда я позднее рассматривал фотографии повреждений, нанесенных огнем, я вспомнил слова Джона: «Бог заботится о детях, пьяницах и астронавтах».

Неисправность, повлекшую утечку гидразина, быстро нашли и устранили. Программа шаттлов продолжилась, я воспрянул духом… и столь же быстро вновь очутился на грешной земле. Буквально в следующем полете 41-B оба выведенных в полет спутника не смогли достичь расчетных орбит из-за неисправности разгонных блоков. Я опять оказался в аду. Такой же ракетный блок был пристыкован к одному из двух наших связных спутников. NASA вряд ли допустило бы к запуску «Дискавери» лишь с одним спутником в качестве груза. Несколько недель мы тряслись и покрывались холодным потом, пока NASA перетасовывало грузы, и во второй раз мы выжили и остались на «Дискавери»[103]. Перед нами оставался только один полет.

Теперь мы практически жили в смоделированных условиях – одна из тренировок длилась 56 часов. Хэнк и Майк проводили бо́льшую часть времени, отрабатывая аварийные варианты выведения и посадки. Стив, Джуди и я были поглощены тренировками с полезным грузом. Помимо этого проходили тренировки по выходам в открытый космос. В нашем полете они не планировались, но в каждом экипаже шаттла было два астронавта, подготовленных к аварийному выходу. Тем самым обеспечивалась одна дополнительная линия защиты против событий, которые могут погубить экипаж, – к примеру, невозможности закрыть створки грузового отсека. Попытка входа в атмосферу с открытыми створками означала бы гарантированную смерть. Поэтому каждый компонент, связанный с закрытием и запиранием створок, был продублирован. Дублированные моторы приводились в действие дублированными электрическими системами через множество дублированных черных ящиков и дублированную кабельную сеть. Один отказ любого из этих устройств не помешал бы экипажу закрыть и запереть створки. Но и этого не было достаточно для NASA. Агентство хотело продублировать и эту резервированную систему вышедшими в открытый космос астронавтами, которые могут накинуть трос на край створки и закрыть ее при помощи лебедки, а затем вручную установить и затянуть замки. Приходилось рассматривать и другие чрезвычайные обстоятельства. Антенна с высоким коэффициентом усиления и роботизированная рука шаттла могли застрять за пределами контура и помешать закрытию створок. Два астронавта готовились к тому, чтобы в аварийном выходе заставить эти устройства уйти в грузовой отсек и зафиксировать их там. Хэнк назначил Хаули и меня выходящими астронавтами и Джуди – нашим внутрикорабельным помощником. Ее работа состояла в том, чтобы помочь нам облачиться в 130-килограммовые скафандры для передвижения за бортом (Extravehicular Mobility Unit, EMU), помочь проверить скафандры и вместе с нами проработать план действий по выходу, чтобы избежать ошибок. Выходящий в космос астронавт оказывается перед лицом совершенно новых рисков. В наддутом состоянии скафандр становится твердым, как автомобильная шина со стальным кордом, в значительной степени затрудняя движения и нарушая тактильные ощущения. В таком состоянии легко допустить ошибку, и возможно смертельную. В случае нашего с Хаули выхода в открытый космос Джуди становилась нашим ангелом-хранителем: ей предстояло следить за нами из кабины «Дискавери» и обеспечивать точность соблюдения всех процедур.

Главным объектом для отработки выходов был плавательный бассейн WETF. Едва ли есть более подходящий способ испытать клаустрофобию, чем погрузиться под воду в скафандре EMU. Один астронавт признался мне, что у него регулярно подскакивало давление, когда летные врачи проводили контроль жизненно важных функций перед испытаниями в WETF. Врачам это настолько не понравилось, что они заставили его пройти в летной клинике многократные проверки давления, чтобы убедиться, что за этим не скрывается хроническая проблема. У меня с этими проверками никогда проблем не было. Я всегда мог привести себя в доброе расположение духа, сидя с манжетой на руке. А когда ее снимали, мои вены выдерживали проверку на эластичность.

Тренировки в WETF давали наибольшую физическую нагрузку среди всех видов подготовки астронавтов. Точно так же, как и в космосе, скафандр наддувался до состояния железа. Столь простая задача, как сжать ладонь в кулак и вновь раскрыть ее, быстро утомляла соответствующие мускулы. И хотя скафандр имел нейтральную плавучесть, тело внутри него – нет. Когда я находился в вертикальном положении, я стоял в нем. Но когда в ходе тренировки мне приходилось работать головой вниз, а это бывало часто, я «падал» внутри скафандра на дюйм или два до тех пор, пока всем своим весом не опирался на наружные участки плеч, прилегающие к шейному кольцу скафандра. Это было настоящей пыткой. Пересиливая жесткость скафандра, я также получал ссадины на руках и отметины на других частях тела. И все же, невзирая на боль и на периодические приступы клаустрофобии, я любил тренировки в WETF. Как и при тренировках с манипулятором, эта работа требовала больших усилий и приносила большее удовлетворение, чем освоение операций на переключателе, позволяющих отделить спутник от ракеты. Я молился о том, чтобы когда-нибудь мне доверили выход… плановый выход. Я не желал слышать слово «аварийный» по отношению к любому из своих полетов.

В последней тренировке по выходу мне довелось узнать о том, как приходилось расплачиваться за феминизм нашим женщинам из числа TFNG. Этот урок я получил в ходе одевания от начала до конца в точной копии кабины и шлюзовой камеры шаттла. Средняя палуба шаттла хотя и имела самый большой объем в двухъярусной кабине, но была очень мала: чуть больше 2 метров в продольном направлении и от пола до потолка и 3 метра в ширину. Астронавты любили впечатлять публику информацией о том, что тюремная система штата Техас предоставляет одному заключенному больше места, чем на шаттле имеет экипаж из шести человек. Шлюзовая камера была еще меньше – цилиндр высотой 2,1 метра и диаметром 1,2 метра. Большую часть этого объема занимали два прикрепленных к стене скафандра для выхода в открытый космос (EMU).

Под критическим взглядом нашего инструктора Джуди вошла в шлюзовую камеру, разобрала наши скафандры и передала шлемы и «штаны» на среднюю палубу. Верхняя часть скафандра – кираса, содержащая электронику, баллоны с кислородом, запас воды и органы управления, – имела вес почти 90 килограммов и оставалась на стене шлюзовой камеры. Пока Джуди занималась этим, мы со Стивом достали наши мочеприемники с кондомами, датчики биологических функций и костюмы с жидкостным охлаждением (Liquid Cooling Garment, LCG). Последние представляли собой длинную сетчатую поддевку. В их материал были вплетены тонкие трубки, по которым прокачивалась охлажденная вода, чтобы уберечь выходящих астронавтов от перегрева.

Первая задача при надевании скафандра – раздеться догола и приладить мочеприемник. Я предполагал, что во время этой интимной процедуры Джуди выйдет из кабины, но не мог предположить, насколько осложнит наше положение феминизм. Ни один мужчина в должности внутрикорабельного помощника не покинул бы макет, пока другие мужчины надевают кондомы, поэтому и Джуди считала, что не может этого сделать. Это было бы предательством дела феминизма, признанием, что женщины отличаются от мужчин. Итак, она не сделала попытки выйти, и я адресовал Стиву нервный взгляд, означающий «ты первый», и увидел в ответ – «пошел к черту, ты первый». Интересное дело, подумал я. В конце концов, если уж мне придется раздеваться догола перед женщиной, не являющейся моей женой, у меня достаточно тренированное тело и задница греческого бога, чтобы произвести на нее впечатление. Но даже мне, человеку не особо обремененному запретами, мысль о надевании кондома перед Джей-Ар, зачитывающей по пунктам инструкцию, представлялась… ну да, запретной. Надеюсь, она не собирается лично проверять, правильно ли мы выполнили эту задачу.

Мне не нужно было беспокоиться. Когда мы со Стивом начали расстегивать пуговицы на штанах, Джуди села на пороге входной двери, опустила голову вниз и изобразила, что читает инструкцию. Она предоставила нам столько приватности, сколько могла, не отказываясь от своих феминистских воззрений.

Быстро, насколько это возможно, я запаковался в латекс, закрепил на поясе на липучке нейлоновую емкость и влез в контур охлаждения. Хаули сделал то же самое. Мы вновь приобрели приличный вид.

Прежде чем застегнуть молнию, мы установили биодатчики на грудь. ЦУП в Хьюстоне следил за сердцебиением астронавтов только во время выходов. Эти данные были показателем активности выходящего в космос астронавта. Астронавты к тому же подозревали, что врачи хотели таким образом получать сигнал о смерти астронавта в случае неисправности скафандра.

Джуди открыла страницу карточки с фотографией торса, чтобы убедиться, что мы правильно разместили датчики. На фотографии был изображен мужской торс, и соски на его груди служили ориентирами для установки датчиков. Будучи родом с Планеты Замедленного Развития, мы в шутку жаловались на сексизм фото. Есть ведь и женщины, выходящие в открытый космос, говорили мы. Следовательно, на контрольной карточке должна быть представлена и обнаженная женская грудь с правильно расположенными датчиками. Один из наших даже вырезал фотографию модели из Playboy, пририсовал биодатчики на ее обнаженной груди и вставил в карту контрольных проверок для выхода в открытый космос. Он сказал, что собирается тайно подсунуть этот экземпляр вместо настоящего для следующей серии тренировок с выходящей женщиной, но впоследствии я никогда о подобном не слышал, поэтому подозреваю, что он просто струсил.

Одевание продолжалось. Мы натянули штанины скафандра, доковыляли до шлюзовой камеры и присели на корточки под закрепленной на стене кирасой с рукавами. Пока Джуди держала рукава скафандра вертикально, я протащил голову и руки вверх и в кирасу. Просовывая голову в шейное кольцо, я ободрал уши, и на глаза навернулись слезы. Джуди прикрепила пояс нижней части к кирасе, а затем опустила на место шлем и подстыковала его. Затем она надела на меня перчатки и закрепила замками к кольцам на запястьях. На все это ушло почти два часа, но теперь я был полностью облачен. Дальше отрабатывать было нечего. Если бы я освободился от замка на стене, как это делается в реальном полете, я бы упал под весом скафандра в 130 килограммов.

Джуди закончила одевать Хаули, но, прежде чем она смогла покинуть шлюзовую камеру, я обхватил ее и притянул к себе в мучительном объятии. Она рассмеялась. Объятие было столь же чувственным, как если бы прекрасная дева обняла закованного в латы рыцаря.

Хаули и я закончили подготовку. Мы были готовы к выходу. И при всем нашем желании выйти в открытый космос оба молились, чтобы это не потребовалось. Ведь выход нам понадобился бы только для того, чтобы спасти свои жизни.

Пятница 13 апреля 1984 года оказалась очень счастливым днем для нашего «зооэкипажа». Полет 41-C закончился посадкой на авиабазе Эдвардс. Мы были следующими! Теперь мы были действительно основным экипажем[104]. С этим званием мы получили высший приоритет на всех тренажерах и на T-38. Для меня это также означало неизбежные для основного экипажа ночные кошмары. До этого момента мне удавалось обуздывать страхи и восторги предвкушения неотвратимо приближающихся событий. Отказ инерциальной верхней ступени на STS-6, пожар гидросистемы на STS-9, двойная неудача с разгонными блоками спутников в полете 41-B сделали меня скептиком. Слишком многое пока еще могло поставить наш полет под удар. И даже теперь, когда горизонт перед нами был чист, я все еще старался сдерживать эмоции. Пока не подорваны болты, удерживающие систему на старте, нет никаких гарантий – говорил я себе. Может взорваться двигатель на наземных испытаниях и остановить программу. Может подвести здоровье. Подрядчики, изготовившие полезные грузы, могут обнаружить какую-нибудь серьезную проблему со своей техникой. В нашем деле были тысячи неизвестных. «Даже не думай о полете в космос», – приказал я себе. И пока я бодрствовал, я подчинялся этому приказу. У меня было множество поводов отвлечься. Однако во сне реальность моего положения в качестве члена основного экипажа пробивала защитную броню. Я вскакивал среди ночи, сердце бешено колотилось, а мозг полностью осознавал, что мне следующему предстоит покинуть планету. Все мои опасения умереть на борту космического корабля, все сомнения в своей способности выполнить задачу, все восторги при мысли о полете в космос беспорядочно вспыхивали в сознании во всей их дикости и неистовстве, и надежда на дальнейший сон испарялась. Приходилось вставать и отправляться на прогулку или на пробежку.

К этому времени члены «зооэкипажа» были вместе уже 14 месяцев, и нам предстояло оставаться вместе еще несколько. Из-за задержки предыдущих полетов запуск «Дискавери» съехал на июнь. За тысячи часов подготовки мы с Джуди сделались близкими друзьями, и я был бы лжецом, если бы сказал, что не задумывался о большем, нежели совместное изучение инструкций. Эта мысль снедала меня, когда в теплый весенний воскресный день наши T-38 приземлились на посадочной полосе шаттлов в Центре Кеннеди. Мы с Джуди прилетели туда вдвоем, чтобы участвовать в каких-то испытаниях полезного груза, которые должны были начаться на следующий день. Мы запрыгнули в арендованную машину и поехали в гостиницу для экипажей. Сияя улыбками основного экипажа, сидя в машине-трансформере (естественно, с убранным верхом), одетые в голубые летные костюмы, мы были идеальной иллюстрацией героев «что надо».

Джуди припарковала машину, мы забрали багаж и двинулись к лифту. Гостиница для астронавтов занимала маленькую часть третьего этажа огромного здания для испытаний ракет-носителей, оставшегося со времен программы «Аполлон». В ней была полностью оснащенная кухня, небольшой спортзал со штангой и велоэргометром, несколько рабочих комнат, десяток или около того спален и несколько туалетных комнат в варианте «унисекс». По вопросу оформления номеров NASA, вероятно, консультировалось с монахами-бенедиктинцами: они отличались монастырской простотой. Кровать, стол, телефон, лампа и кресло. Телевизора не было. Чтобы шум снаружи не нарушал покой спящего экипажа, гостиница располагалась во внутренней части этажа. Окон тоже не было.

Гостиница оказалась безлюдной. «Изыди, сатана, дай мне передышку», – подумал я. Мне предстояло 16 часов одиночного заключения с прекрасной женщиной и праздными руками, этими инструментами дьявола.

– Эй, Джей-Ар! – прокричал я через пустой холл. – Давай посмотрим старые пусковые площадки мыса Канаверал.

Во многих командировках в KSC я пытался вписать в график такую экскурсию, но загрузка не позволяла это сделать. Теперь был благоприятный момент. Мой мозг вопил: «Не сделай какую-нибудь глупость! Беги отсюда!»

– Конечно, Тарзан, – ответила она.

В полетных костюмах было слишком жарко, и мы сменили их на спортивную форму NASA. Я схватил телефонный справочник NASA, в котором была и карта, и прыгнул в машину, позволив Джуди вести, а сам взял на себя роль штурмана. Самые первые пусковые площадки сохранялись как часть Космического и ракетного музея ВВС США. Центральной частью музея был бетонный бункер, или блокгауз, служивший центром управления при запуске первого американского спутника в 1958 году. Его дополняла наружная экспозиция из пары дюжин разных ракет. Окрашенная в оранжевый цвет решетчатая ферма стартового комплекса № 26 высилась всего в 120 метрах восточнее блокгауза{21}.

Полдень давно миновал, экскурсии закончились, и музей был так же пуст, как и гостиница. Джуди посмотрела на выставку ракет.

– Сколько из них ты сможешь назвать?

Я быстро оглядел их.

– Все.

– Брось, Тарзан. Ставлю шесть банок пива, что ты не сможешь идентифицировать все.

– Джуди, я живу и дышу ракетами с 12 лет. Фото этих штуковин покрывали стены в моей комнате. Ты вызываешь на спор ракетного маньяка. Ты проиграешь.

Ее улыбка означала: «Ну нет!»

Джуди устремилась вперед, чтобы прочесть табличку:

– Что это?

– «Навахо». Первая в мире сверхзвуковая крылатая ракета. Дальность 1500 миль.

– Попал. – Она подошла к следующему экспонату: – А это?

– «Бомарк». Противовоздушная ракета с пульсирующим воздушно-реактивным двигателем.

Кажется, она начала верить в то, что моя способность опознавать ракеты не слишком преувеличена.

– Эта?

– Запросто. «Файербёрд», одна из первых зенитных ракет… Кстати, я предпочитаю пиво Moosehead.

– Ты еще не выиграл.

Но я выиграл. После правильных ответов на еще несколько вопросов Джуди капитулировала, стоя перед ракетой «Скайболт».

– Тарзан, ты в детстве делал еще что-то, кроме запоминания ракет, например ходил на рок-концерты или на танцы?

– В моем выпускном альбоме была ровно одна запись. Такого ответа достаточно?

Она рассмеялась:

– Пожалуй, да.

Я опасался, что офицер охраны может прийти в любой момент, чтобы закрыть блокгауз, и предложил быстренько осмотреть его. Для меня переступить этот порог было очень волнующе. Я никогда не был в этом месте, но был связан с ним. Ребенком в Альбукерке я видел по телевизору это здание и башню обслуживания позади него, когда самые первые спутники и первые обезьяны-астронавты, Эйбл и Бейкер{22}, поднимались на столбах огня в небо. Вернер фон Браун{23} стоял здесь, где сейчас стою я, и руководил первыми шагами Америки в космической гонке. Я прикоснулся к безжизненному пульту управления и почувствовал еще большую близость к нему и к истории, которую написали он и его команда. Мои пальцы касались установленного в бункере перископа и архаических ламп, переключателей и осциллоскопов. «Боже, – подумал я, – все бы отдал, чтобы вернуться в тот день, 31 января 1958 года, и стоять на этом самом месте, когда отсчитывались последние секунды перед стартом „Эксплорера-1“».

– Осторожнее, Тарзан. Ты так запустишь одну из этих ракет.

Джуди прервала мои грезы. Ее очевидное безразличие к истории этого места заставило задать вопрос, который крутился у меня в голове с того самого момента, когда мы стояли на сцене на церемонии представления членов TFNG.

– Джей-Ар, когда ты впервые захотела стать астронавтом?

– В 1977-м, когда прочла объявление на доске объявлений компании.

Этого я и ожидал. Я уже несколько раз слышал ответы наших женщин на подобный вопрос в различных интервью. Другой ответ дала только Шеннон Люсид. У нее была копия письма, которое она написала в 1960 году в журнал Time, возмущаясь тем, что NASA набирает в отряд астронавтов только мужчин. Она мечтала о космическом полете еще ребенком, как и я. Лишь недавно я достаточно созрел, чтобы хотя бы отчасти простить Джуди, Салли и остальным то, что желание стать астронавтом не было у них мечтой всей жизни. А если бы я вырос в обществе, которое говорило мне, что я никогда не смогу стать астронавтом из-за моего пола или цвета кожи, могла ли эта мысль вообще укорениться в моей душе? Вероятно, нет. Но тогда, сказал я себе, какое право я имею осуждать эту женщину за то, что она не мечтала об этом с детских лет? Никакого. Джуди и остальные женщины научили меня понимать суть и последствия дискриминации.

Мы вернулись к машине, и Джуди снова села за руль.

– Поехали в Бич-Хаус[105], – предложила она. – Я куплю там тебе пиво.

Этот маршрут определенно стал испытанием для затаившегося во мне самца. Бич-Хаус был столь же изолирован от мира, как планета Марс: он располагался сразу за линией дюн всего в паре миль от стартовых площадок шаттлов. Этот дом был реликтом 1950-х, построенным до начала великой космической гонки. Тогда мыс Канаверал был всего лишь одним из многих мест, где северяне строили себе дома для зимнего проживания, и ими был усеян весь пейзаж. Однако «бип-бип» первого советского спутника принесло этой части Америки огромные перемены. Вновь образованному космическому агентству требовалось место для запуска ракет, и мыс Канаверал оказался для этого идеальным местом. Дядя Сэм, пользуясь правом государства на принудительное отчуждение частной собственности, выкупил земельные участки{24} и начал обновление космического порта. Из всех существовавших зданий лишь одно уцелело при сносе – какой-то разумный бюрократ решил, что оно будет отличным убежищем для первых астронавтов от алчущей общения прессы. Выбранное здание находилось глубоко внутри отчужденной территории, так что приватность была абсолютной. Даже свидетели Иеговы не смогли бы добраться сюда. Теперь пресса уже не преследовала астронавтов, как это было во времена «Первой семерки», но здание все еще использовалось как убежище для них.

В пути я старался смотреть вперед, но не мог. Я не мог отвести глаз от улыбки Джуди, от ее развевающихся на ветру волос, от ее золотистых ног. «Опасность, Уилл Робинсон, опасность!» Но когда тебе нужен хороший робот, его не оказывается рядом[106].

Джуди свернула на посыпанный ракушками подъездной путь и припарковалась. Этот дом, конечно, строил не Фрэнк Ллойд Райт[107]. Он был больше похож на жилище, которое мог построить себе Унабомбер[108]: маленький, квадратный и очень утилитарный. Нижний этаж был бетонным – там находились гараж и склад. Деревянный верхний этаж с плоской крышей имел жилую зону из двух небольших спален, ванную и кухню-гостиную, выходившую на деревянную веранду. За прошедшие десятилетия NASA почти ничего не изменило здесь. Внешняя деревянная обшивка покоробилась, нащельники давно расползлись, а бетонные дорожки были неровными и крошились. Внутренняя отделка также была старой и видавшей виды.

Я оставался снаружи, пока Джуди поднялась с купонами в кухню, где находилась касса самообслуживания. Она была образцом профессионализма и не давала ни малейшего повода считать, что за этой поездкой на пляж может крыться нечто большее, чем удовольствие посидеть на берегу и посмотреть на волны, попивая пиво, но каждая молекула тестостерона в моем теле упорно ждала другого. Я не мог воспринимать ее как коллегу-астронавта и члена моего экипажа. Я видел в ней красивую женщину, какой она и была. Она вышла, подвесив на пальце упаковку с шестью банками Coors, остановилась, отставив бедро в сторону, и рассмеялась:

– Это не Moosehead, Тарзан, но вот твой выигрыш.

Она протянула упаковку мне. «Господи, помоги», – взмолился я.

Мы ушли за дюны и уселись на песок. Я извлек по банке пива каждому, и какое-то время мы сидели молча, просто наслаждаясь превосходным вечером на берегу. Далеко перед нами гроза хлестала океан, и умирающее солнце окрашивало облака в форме наковальни в оранжевый цвет. Легкий бриз овевал наши лица, отгоняя мошек.

– За основной экипаж, Тарзан. – Джуди протянула пиво и чокнулась со мной. Ее лицо сияло в свете, отраженном от облаков, и я мог видеть ее широкую улыбку. Оказавшись в основном экипаже, астронавты вели себя именно так. Мы так и будем ходить с этой улыбкой, пока Хэнк не скажет: «Остановка колес».

Мы погрузились в беседу о наших тренировках и новых проблемах с процедурой выведения нашего телекоммуникационного спутника. Я слушал вполуха. На этом берегу лишь она была астронавтом. Мой разум не мог отрешиться от аромата ее шампуня, от тепла, которое излучало ее тело на расстоянии, разделявшем нас, и от голосов в моей голове. Эти голоса шептали, что у нас с Джуди все было бы не так, как у других. У смертных – грязные, греховные, постыдные интрижки. Но мы не были смертными. Мы были астронавтами. Мы были полубогами, сверхмужчиной и сверхженщиной. Правила не распространялись на нас. На этом пляже их не было. Это было место, отделенное от Земли, где не действовали клятвы, социальные условности и шестая заповедь. Разумеется, это была тестостероновая чушь, но я прислушивался к этим голосам с таким же вниманием, с каким слушал команды Центра управления полетом на наших тренировках.

Когда я вскрывал очередную бутылку, Джуди наконец оставила тему телекоммуникационных спутников.

– Тарзан, я так благодарна тебе и Донне за то, что вы приняли меня в свою семью.

Я был рад услышать имя Донны. Это напомнило мне о том, кто я такой… Я женатый человек. Мой большой палец лег на обручальное кольцо.

– Добро пожаловать. Мы всегда рады тебе. – Мы с Донной много раз приглашали Джуди на обеды и другие семейные мероприятия.

– Да, ребята, только вы такие. Большинство жен ненавидят меня.

Она была права. Многие жены астронавтов не любили Джуди. Они ее боялись. Их мужьям предстояло летать по всей стране вместе с ней на частных самолетах, проходить подготовку на предприятиях, бегать вместе по вечерам и, быть может, как мне сейчас, сидеть рядом на пляже, наслаждаясь закатом и пивом. «А что дальше?» – задавали они себе естественный вопрос. Я видел, как Джей-Ар рано ушла с одной из вечеринок группы 35-ти в явном потрясении. Позже я узнал почему. Одна из жен, расплывшаяся после рождения детей, отозвала ее в сторону и наорала: «Оставь в покое моего мужа!» Я ни разу не слышал, чтобы ее супруга и Джуди что-то связывало, и был почти уверен, что обвинения совершенно беспочвенны, но я понимал, откуда ветер дует. Она знала, что́ молодость и красота женщины способны сделать с мужчиной (и здесь, на пляже, делали это со мной), и решила нанести упреждающий удар. Большинство жен боялись Джуди. На одну из первых вечеринок TFNG она пришла в обтягивающих джинсах и белой трикотажной майке. Все головы – и женские и мужские – повернулись в ее сторону, и гвалт заметно уменьшился. Несколько жен уставились на мужей, пытаясь прочесть их мысли, а некоторые придвинулись к ним поближе. В наряде Джуди не было ничего неприличного. Я видел многих жен, одетых сходным образом на различных мероприятиях. Просто Джуди была ослепительна, как роскошные манекены в витринах бутиков. А их жены никогда так не выглядели, вот в чем была правда жизни.

Меньше всего мне хотелось обсуждать красоту Джуди и то, как она действует на мужчин и их жен. Я пробормотал что-то о том, что она не слишком хорошо понимает женщин, и попытался вернуть разговор к вопросам нашей подготовки. Легче было сказать: «А как там дела с нашим космосом?» Джуди знала, что я лгал, и я чувствовал, что ее очень задевает неприятие со стороны жен. Она проигнорировала мой вопрос о подготовке и продолжила говорить об отношениях, на этот раз о взаимоотношениях с матерью в детстве. Я был поражен столь личными деталями. Я никогда раньше не слышал, чтобы она говорила о своем прошлом. Она пробыла в отряде несколько лет, прежде чем кто-то узнал, что она была когда-то замужем и развелась. Сейчас она открыла душу мне, словно я был ее доверенным лицом. Мне показалось, что она пыталась оправдаться за недавний ожесточенный спор по телефону с братом в моем присутствии. Разговор касался приглашения членов семьи Резник на запуск «Дискавери». Из этой беседы можно было понять, что отношения в ее семье очень непросты.

Я не был готов к этому. Я горел желанием вернуться к теме запуска связного спутника, но Джуди продолжала. С чувством горечи она рассказывала, как в семье от нее требовали, чтобы она встречалась только с еврейскими мальчиками, и о других моментах давления под предлогом религии, когда она была подростком. (Ого, я-то думал, что только мы, католики, все усложняем.) У меня с этой женщиной было намного больше общего, чем я думал раньше. Только ее взросление проходило более болезненно, чем мое. Это привело Джуди к отчуждению от матери. Я не мог представить, как дочь должна переживать это.

Это был единственный раз, когда Джуди дала мне заглянуть в ее прошлое. И хотя я не был д-ром Филом, но чувствовал, как она ранима и одинока. Конечно, я понимал ее уязвимость в этот момент. Она не плакала, но я никогда не видел ее более эмоциональной. И было бы так просто потянуться к ней и обнять в знак утешения. Во мне была двойная доза пива. Мои тормоза были такими же слабыми, как звездный свет. Но я ничего не сделал, никакого физического контакта. Я не сжал ее руку. Не погладил ее по спине. Не обнял. Ничего. Мое сопротивление искушению было просто фантастическим. Эти минуты на песке были моим Гефсиманским садом. Я только произнес несколько банальных слов о том, что все еще может измениться в будущем для Джуди и ее матери. Это было пророчество. Все действительно изменилось. Через 21 месяц Джуди предстояло погибнуть в нескольких милях от того места, где мы сидели в эту минуту.

Я поднялся с песка.

– Вернемся лучше в гостиницу. Завтра рано начинаем работать.

Глава 18

Донна

За месяц до даты нашего старта, 25 июня 1984 года, был сделан еще один существенный шаг. О нем не писали ни в одном пресс-релизе, и все же он был важен. На обеде с экипажем жены выбрали двух астронавтов для семейного эскорта. Увеличившийся до предела объем тренировок в последние недели перед стартом превратил всех членов основного экипажа в вечно отсутствующих мужей и отцов. Поэтому Отдел астронавтов придумал организовать семейный эскорт, чтобы снять часть нагрузки с наших семей. Эти астронавты помогали женам в организации перелета в Центр Кеннеди и на место посадки. Они занимались заказом авиабилетов, арендой автомобилей, резервированием жилья, а в целом в течение 24 часов в сутки и семи дней в неделю служили представителями наших жен по любым вопросам, связанным с полетом. Некоторые правила NASA о поездках членов семей предполагали, что необходимо сопровождение. Например, агентство обеспечивало доставку супругов на место запуска и посадки за государственный счет на борту принадлежащих ему «Гольфстримов», но детей на эти рейсы не допускали. В результате организация их перелета и соответствующие расходы ложились на семьи. И вот когда супруги членов экипажа улетали на неделю, самую тяжелую неделю в жизни, им приходилось поручать детей дедушкам и бабушкам или другим членам семьи и заниматься координацией доставки детей из аэропорта Орландо к месту проживания. От супругов также требовалось самостоятельно организовать свое размещение. Это могло стать тяжелым испытанием в случае отсрочки старта, особенно в туристический сезон. Некоторые жены просили зарезервировать им места в кондоминиуме, чтобы не оказаться выселенными. Эскорты могли оказать большую помощь.

Формальных правил для выбора эскорта не было. Жены обычно называли несколько имен и вскоре останавливались на двух. Наши супруги выбрали для сопровождения Дика Кови из группы TFNG и Брайана О'Коннора из набора 1980 года. При обсуждении ничего не говорилось еще об одной обязанности, для выполнения которой выбирался семейный эскорт. В случае нашей гибели в «Дискавери» они стали бы помощниками по организации прощания и похорон. Подозреваю, что об этом знали все жены – даже если их мужья не говорили об этом, они, скорее всего, слышали от других. Я рассказал об этом Донне несколькими годами раньше. NASA требовало, чтобы она и наши дети наблюдали за моим стартом вместе с членами семейного эскорта с крыши здания Центра управления запусками. Агентство имело в виду не уникальное зрелище, оно просто хотело изолировать семьи от прессы, если произойдет катастрофа. В этом случае астронавтам эскорта предстояло отвезти наших вдов в летную службу Центра Кеннеди, чтобы самолет NASA перебросил их в Хьюстон.

Этим вечером по дороге домой Донна повернулась ко мне и сказала: «Странное это дело, когда приходится заранее выбирать эскорт во вдовство». Ей дорого приходилось платить за мою мечту.

Я был полностью поглощен приближающимся полетом, и это отражалось на всей моей семье. Почему Донна просто не ушла от меня в эти последние недели, было загадкой. Однажды, приехав домой, я узнал, что у Пэта в горле обнаружили стрептококк:

– Летный врач хочет, чтобы ты зашел к нему сделать мазок из горла.

Не было ничего странного в том, что Донна обратилась в отдел летных врачей за медпомощью: они служили и семейными врачами для семей астронавтов. Но я очень на нее разозлился. Хотя я чувствовал себя хорошо, откуда мне было знать, что выявит посев культуры из горла. Призраки «Аполлона-13» и Кена Маттингли, которого вывели из экипажа после контакта с больным краснухой, сделали меня настоящим параноиком. «Черт побери, Донна! – обрушился я на нее. – Мне через 10 дней вылетать в Центр Кеннеди! Все может пойти коту под хвост!» Я даже не спросил, как чувствует себя Пэт. Донна никогда меня таким не видела. Слезы заструились по ее щекам. «Пока я не улечу в космос, не ходи в отдел летных врачей ни по какому поводу! Вообще! Найди гражданского доктора», – велел я ей. Позже я извинился перед ней, но навсегда запомнил этот свой провал как мужа и отца. Увы, есть вещи, которые уже нельзя изменить… Я проигнорировал приглашение летного врача, но он начал названивать мне в офис, и в конце концов я сдался. Мазок из моего горла не показал наличия инфекции.

За семь суток до старта я перебрался во временный комплекс из трейлеров, который служил гостиницей для экипажей. Таково было введенное летной медициной требование обязательного карантина – программы, разработанной с целью свести к минимуму шанс заражения астронавта из основного экипажа кем-нибудь из заболевших членов семьи на заключительном этапе подготовки к старту. Как раз этого я и опасался, узнав об инфекции в горле Пэта. С этого момента все, включая наших жен и сотрудников NASA, которым было необходимо контактировать с нами по рабочим вопросам, должны были проходить осмотр у летного врача, прежде чем встречаться с нами. Детям школьного возраста любые контакты были запрещены.

Я попрощался с детьми. Пэту и Эми было уже 16, Лауре исполнилось 13 лет. Я никогда не скрывал от них опасности полета в космос, так что они осознавали важность этого расставания. Могло случиться так, что они больше никогда меня не увидят. Пэт и Лаура были собранными и спокойными, но в глазах и голосе Эми я почувствовал сильное волнение.

Я приглашал Донну на каждый ужин нашего экипажа, и после короткого осмотра у врача ее пропускали. В последний вечер перед отлетом во Флориду мы ушли в мою комнатку и медленно и тихо насладились друг другом под одеялом (очень медленно и очень тихо, потому что это был всего лишь трейлер). В темноте я прошептал ей: «В следующий раз я буду радиоактивен». Никто из нас не упомянул о другой возможности – следующего раза могло и не случиться.

22 июня 1984 года «зооэкипаж» отбыл во Флориду на четырех T-38. В соответствии с ритуалом, давно доведенным до совершенства пресс-службой NASA, наши жены улетели раньше нас. Пресса любила «человеческий» момент, когда жены ждут своих мужей, и NASA было радо оказать репортерам такую услугу. Войдя в воздушное пространство Центра Кеннеди, мы сделали облет вокруг «Дискавери» на старте, а затем выстроились клином и зашли на полосу посадочного комплекса шаттлов. Хэнк подождал, пока все четыре самолета приземлились, и мы вместе подкатились к перрону. Мы выключили двигатели, открыли фонари кабин и вылезли из них. Наши объятия с женами запечатлела кучка фотографов-новостников. Это был момент для журнала Life. Теперь мы были героическими рыцарями, вышедшими на бой с силами зла… с огнем, скоростью и высотой… и наши прекрасные девы пришли попрощаться с нами.

Два последних дня перед стартом предназначались для отдыха. Никаких тренировок не было. Мы изучали документацию, летали на T-38 и с удовольствием ужинали с женами. Однако расслабиться не было ни единого шанса. Лишь часы отделяли меня от осуществления мечты всей жизни. В моих венах пульсировал чистый адреналин. Сон был борьбой. Ночные кошмары подкарауливали, стоило мне на минуту забыться.

Окончательно прощались мы с женами на фуршете в Бич-Хаус за сутки до старта. В последний раз я приезжал туда с Джуди. В момент, когда Донна выходила из микроавтобуса, я ощущал радость оттого, что мне не приходится сожалеть о той ночи. На фуршете, организованном NASA, присутствовали наши жены, астронавты семейного эскорта и основные специалисты по запуску. Это было неофициальное собрание, и ни речей, ни тостов не произносили. Каждый брал себе еду со столика, где были сэндвичи, зелень и картофель фри. Мы наполняли тарелки, подыскивали местечко, куда поставить пиво, и нам было хорошо.

После этого все, кроме наших «вторых половинок», ушли, чтобы мы могли попрощаться. Диане Коутс приходилось нелегко. Она была женой морского летчика и знала, что такое опасность. Жена Хэнка, Фран, казалась невозмутимой. Она переживала эту драму во второй раз, и это, наверно, помогало. А может быть, она молча умирала в душе, но прятала свои чувства от более молодых жен. В конце концов, она была супругой командира и должна была подавать пример. Наш специалист по полезному грузу Чарли Уокер и его жена держались с трудом. Незамужняя Джуди была избавлена от подобных проблем. Что касается Салли Райд, жены Стивена Хаули, то если она и испытывала страх, то не показывала этого.

Мы с Донной вышли погулять на берег. Стояло настоящее пекло, и очень помогал прибой у наших ног. Всего в нескольких милях от нас была площадка 39A и «Дискавери» на ней. Мы ощущали себя замыкающими длинной череды астронавтов и их жен, которые шли этой же тропой в течение двух десятилетий в тени их летающих машин – «Редстоунов», «Атласов», «Титанов» и «Сатурнов». Реки слез пролились на здешний песок, прежде чем эти пары приблизились к их завтрашнему испытанию, которое могло принести или славу, или смерть. Теперь пришел и наш черед.

Я был плохо подготовлен к этой минуте. Когда дело касалось эмоций, я оказывался сыном своей матери. Однажды я упрекнул маму в отсутствии эмоций, и она ответила: «Никто не знает, что чувствуют Петтигрю, – это была ее девичья фамилия. – Господь создал нас именно такими. Мы все держим внутри». В процессе обмена ДНК при моем зачатии я тоже получил печать Петтигрю. Дело не в том, что я не испытываю глубоких чувств или боюсь посрамить честь мужчины, болтая о них. Я просто не могу этого сделать. То, что я чувствую в душе, и то, как эти чувства можно было бы выразить словами, – совершенно разные вещи.

Но расставание больше нельзя было откладывать, и Донна наконец выдала свои чувства. Я услышал, как она всхлипывает. Жена остановилась и обняла меня.

– Майк, сожми меня покрепче.

Как всегда в тяжелые моменты жизни, я попытался укрыться за ширмой юмора:

– Мы можем вернуться в спальню Бич-Хауса и не только пообжиматься. – Да, я всегда был балагуром.

– Помолчи, Майк, просто не отпускай. Это не смешно.

Она плакала у меня на плече, а я чувствовал себя ничтожеством. Я попытался успокоить ее рассуждением о дублировании важнейших компонентов шаттла, но толку от этого было не больше, чем от предложения «покувыркаться». Я не мог словами унять ее страхи. Эта женщина знала цену полетам на грани допустимого. Ей приходилось держать изуродованную руку друга на месте авиакатастрофы. Она видела, как командир эскадрильи с капелланом выходят из машины и идут к соседнему крыльцу, чтобы сказать: «Ваш муж погиб». Скольких друзей, вдов и детей ей пришлось утешать? Она была женщиной, способной увидеть за эвфемизмами NASA суть семейного эскорта – «сопровождение во вдовство». Не было таких слов, которыми я мог бы похоронить ее страхи.

Какое-то время мы просто сидели, слушали волны и смотрели, как пеликаны пикируют за добычей. Донна прервала молчание:

– Много воды утекло, прежде чем мы пришли сюда.

– Да, много.

– Вот сейчас я вижу тебя подростком, запускающим ракеты в пустыне. Удивительно, куда это привело.

– А у меня при себе ракета, которую ты можешь запустить. – Я опять попытался выставить щит грубого юмора.

– Майк, ты можешь быть серьезным?

Я заставил себя быть тем мужчиной, которого она хотела слышать в этот момент.

– О'кей, прости меня. Я буду серьезным. Что бы ни случилось завтра, – я почувствовал ее напряжение при словах «что бы ни», – я приду к своей мечте. И этого бы не могло произойти без тебя. – Звучало пафосно, но это была правда.

Мы обнялись и поцеловали друг друга. Не то чтобы «отныне и вовеки веков», но достаточно для этой минуты. Мне было проще передать свои чувства при физическом контакте, чем на словах. Я чувствовал соль на ее щеках… слезы, не океан.

Я думал о том, как много случайных и, казалось бы, несущественных событий управляли моей жизнью. Если бы мать и отец не игнорировали знаки «Осторожно, опасная дорога», куда бы занесла меня жизнь? Если бы они не осели в Альбукерке, где небо захватило меня, какими путями я бы пошел? Если бы 17 лет назад я женился на другой женщине, сидел бы я сейчас здесь, на этом берегу?

В силу удивительного совпадения Донна родилась в один день со мной, 10 сентября 1945 года, в Альбукерке, в штате Нью-Мексико. Она старше меня всего на несколько часов. (Моя младшая дочь в детстве была уверена, что мужчины и женщины должны выбирать для брака человека с таким же днем рождения.) Мать и отец Донны, Эми Франчини и Джозеф Сеи, американцы в первом поколении, появились на свет в семьях иммигрантов из Италии. Оба бегло говорили по-итальянски, постоянно ругались и дымили, подобно лесному пожару. К моменту рождения Донны у них уже был ребенок, мальчик десяти лет. Они пытались завести второго все эти годы, вознося молитвы о дочери к целому пантеону святых. Эми Сеи было уже 35, когда она наконец забеременела. Для родителей Донна стала чудом – и сразу же превратилась в смысл их существования.

Жизнь Донны, в полную противоположность моей, была оседлой. Все свое детство и юность она прожила в одном доме, всего в нескольких кварталах от знаменитого Шоссе 66, ставшего одним из главных путей к приключениям для клана Маллейнов. Мальчишкой я бывал в нескольких сотнях метров от маленькой девочки, на которой однажды женюсь.

Мы были старшеклассниками, когда встретились в первый раз. Она училась в центре Альбукерке, в католической средней школе имени Св. Марии, а я – в окраинной школе Св. Пия X. Ее кузен учился со мной в одном классе, и благодаря ему нас представили друг другу в 1961 году, когда учились в десятом классе. В моей жизни это было время страшной неуверенности в себе. Мое покрытое прыщами лицо могло вызвать отвращение у Человека-слона. Оно выглядело так, будто я проиграл состязание в пейнтбол, причем победившая сторона стреляла пулями с клерасилом. Плюс к этому мои похожие на радары уши способны были привести в ужас любую леди. Я не мог представить себе девочку, которая нашла бы во мне что-то привлекательное. Когда нас с Донной познакомили, я произнес «привет» и удрал к другим парням. Судьбе пришлось ждать еще четыре года.

Я продолжал свой тяжкий путь к окончанию средней школы, время от времени сталкиваясь с Донной на разных мероприятиях, но никогда не заговаривал с ней и тем более не просил о свидании. Она не была красавицей. Привлекательная и очень живая – такое описание будет довольно точным.

В мае 1963 года я окончил школу Св. Пия и через несколько недель отправился переносить адские тяготы Вест-Пойнта. Теперь Донну отделяли от меня 2000 миль, и я о ней совсем не думал. Я боролся за выживание. Старшекурсники откровенно высмеивали меня. Даже после того, как я перестал быть салагой и испытания дедовщиной остались позади, напряжение не уменьшилось. Учебная нагрузка была огромной. Я не мог вообразить, что в Америке есть кто-то 19 лет от роду, кому приходится хуже, чем мне. Но я ошибался.

В далеком Альбукерке страдала Донна – ее мучили периодические приступы тошноты и рвоты. Поскольку до того у нее была почечная инфекция, мама повела ее к врачу. Сделали анализ крови, и доктор объявил ей и чопорно сидящей рядом матери диагноз – беременность. Отцом оказался такой же тинейджер.

Для родителей Донны это было катастрофой. Это был 1964 год, когда даже для голливудской старлетки залет вне брака был чреват скандалом. А для традиционной итальянской католической семьи беременность незамужней дочери была страшнее смертельной болезни. В этот день впервые в жизни Донна увидела, как ее отец плачет.

Спасительный выход предложил ее брат. Донна будет оставаться в Альбукерке до последней возможности. Прежде чем живот сможет ее выдать, она отправится в католический приют для незамужних матерей за пределами штата. Она откажется от ребенка и передаст его на усыновление. Другим членам семьи и друзьям объяснили, что она уехала учиться в колледже, но мало кто в это поверил. Дочери из итальянских католических семей не покидали дом до вступления в брак. Один священник, друг семьи, преподавал в близлежащем католическом университете и добровольно присоединился к заговору, пообещав прикрыть Донну, если кто-нибудь будет интересоваться ею.

Пока я в Вест-Пойнте считал конченной свою жизнь, точно такие же мысли были у Донны по поводу своей. У нее были намного более серьезные причины чувствовать себя приговоренной. Она впервые уехала из дома, покинула семью… став парией в семье и обществе. Джо и Эми дали ясно понять, что она их опозорила. «Не вздумай посмотреть на ребенка, когда он родится, – предупредила мать. – Я не хочу, чтобы ты привязывалась к нему».

В течение нескольких месяцев Донна рыдала каждый вечер перед сном в католическом центре для престарелых, управляемом организацией «Сестры милосердия». Часть одного этажа в здании была превращена в жилой блок, который Донна делила с двумя дюжинами других заклейменных позором женщин. За кров и еду они помогали монашкам ухаживать за престарелыми обитательницами. Через комнаты и коридоры они носили «утки» с запахом мочи, кала и смерти. Депрессия висела над ними подобно покрывалу. Настоятельница оказалась настоящей ведьмой и обращалась с ними как с порочными созданиями. Никаких радостей, путешествий, лишь изредка они могли поговорить с родными по телефону. Донна писала домой, помечая особым знаком конверты, содержимым которых можно было поделиться с дальними родственниками. В одних она придумывала свою жизнь в колледже, в других – умоляла о прощении.

Девушки находили успокоение лишь друг в друге, но даже эта поддержка была преходящей. Не успевала дружба расцвести, как заканчивалась. Женщины рожали и покидали приют, уходя в неопределенное будущее. В отличие от испытаний, объединяющих людей в жизни, проживание в доме для незамужних матерей задавало пределы дружбы. Никто из девушек не хотел продолжать общение в дальнейшем, опасаясь разглашения их греховной тайны.

Для Донны срок пришел летом 1964 года. Когда ребенок появился на свет, никто не кричал и не плакал от радости и не звал фотографа, чтобы отправить снимки дедушкам и бабушкам. Ребенка немедленно унесли, и на этом все кончилось.

Да, а я-то думал, что в Вест-Пойнте тяжело.

Донна вернулась домой к родителям, которые не доверяли ей и надзирали за ней подобно тюремным стражам. У нее не было будущего помимо того, что позволят ей отец и мать.

Тем временем я стал специалистом по точной стрельбе из M-14 и по преодолению бассейна трехметровой глубины с полной выправкой, а в боксерском зале из меня регулярно выбивали дурь. Однако ничто из перечисленного не помогало мне привлечь внимание хотя бы одной девушки. По части романтических отношений мой коэффициент интеллекта был не выше, чем у улитки. Впрочем, улитка не испытывает проблем с тем, чтобы понравиться другой улитке. Я же был, вероятно, представителем какой-то тупиковой ветви эволюции. Мне не было суждено передать свои гены потомству. Я был одинок и никому не нужен.

3 января 1965 года судьба решила вновь познакомить Майка Маллейна и Донну Сеи. Мы собрались семьями и с друзьями в доме ее кузена. Мой рождественский отпуск подходил к концу, и мне нужно было торопиться на самолет, чтобы лететь обратно в Вест-Пойнт. Нет ничего более угнетающего, чем возвращение в Вест-Пойнт после отпуска, особенно рождественского. Все равно что вернуться в тюрьму, а скорее – умереть и попасть в ад, с той разницей, что этот ад еще более холодный, серый и депрессивный, чем мог придумать даже Вельзевул. Ну и в довершение всего этим утром меня как раз бросила моя подружка. Говоря «подружка», я преувеличиваю. Я познакомился с ней в старшем классе школы и сох по ней, будучи салагой в Вест-Пойнте. Но это была лишь односторонняя влюбленность. Слово «бросила» подразумевает, что между нами что-то было и закончилось, но ничего и не было. Скорее, она меня отшила и пригрозила пожаловаться.

В расстроенных чувствах я обратился к испытанному веками средству – к алкоголю. Его на праздновании было много, и я пил, чтобы забыть… забыть о том, что я один и что мне нужно лететь назад, в девятый круг ада. С приближением момента отъезда я вышел из дома, чтобы не участвовать в общем веселье. Мне вовсе не было весело и было тяжело находиться среди людей, которым хорошо. Донна заметила, что я вышел, и через несколько минут последовала за мной. Мы немного прошлись, разговаривая о друзьях и о наших новых жизнях. Я и не думал ни о каких романтических чувствах, но Донна взяла дело в свои руки. Она прильнула ко мне и поцеловала – в губы, не меньше! И исключительно по своей воле. Ее не требовалось уговаривать, пускать пыль в глаза. Будто внезапно выглянуло солнце. Вест-Пойнт ушел на дно Гудзона, а мой отпуск вдруг превратился в бессрочный. Это была любовь… ну, может, вожделение, но это же нормально. Никогда в моей жизни ни одна девушка не проявляла романтического интереса ко мне. Никогда! Я обрел небеса с Донной. Она стала моим якорем в беспокойном море юности, и я схватился за нее, чтобы спасти свою жизнь.

Донна отвезла меня в аэропорт, так как сам я был не в состоянии вести машину. Когда мы расставались, она снова поцеловала меня. Я с трудом удержался от того, чтобы предложить ей руку и сердце. Она попросила меня найти листок бумаги, чтобы написать адрес. Она меня попросила! Опять же – мне не понадобилось самому просить ее. Она хотела, чтобы я написал ей. Воистину, это был вечер, когда все происходило впервые. Я покопался в бумажнике, ища листок, и обнаружил армейский кодекс поведения – карточку, на которой было в деталях описано, как я должен вести себя в случае попадания в плен к врагу. «Если меня возьмут в плен, я буду продолжать сопротивляться всеми возможными способами. Я предприму всяческие усилия к побегу и буду помогать бежать другим» и т. д. и т. п. Почему я носил ее с собой, неизвестно, но если бы могло существовать документальное свидетельство моего занудства, то это оно и было: я дал девушке армейский кодекс поведения, чтобы она написала на нем свой адрес. Уже тогда у Донны была возможность узнать, с каким недоумком она связывается.

Как быстро может все перевернуться в душе человека! Теперь я ждал возвращения в Вест-Пойнт с нетерпением – я не мог дождаться минуты, когда отправлю ей письмо. Я прилетел в Колорадо-Спрингс, где меня подобрал самолет Воздушной национальной гвардии, следовавший до аэродрома вблизи Вест-Пойнта. Борт был заполнен возвращающимися кадетами, которых будто вдавило в кресла депрессией, граничащей с самоубийством. Всех, кроме меня. Пока C-97 шел на восток, улыбка не сходила с моего лица, наркотическая улыбка юношеской влюбленности. Другие кадеты пялились на меня, считая, что у меня поехала крыша и в любой момент я могу распахнуть люк и улететь навстречу смерти. Ни один курсант в своем уме не мог улыбаться, возвращаясь в каменную темницу.

Первое письмо я написал сразу после возвращения в свою комнату. Запечатывая конверт, я смотрел на фотографию своей несостоявшейся подружки. Я думал о том, как долго видел свое счастье в том, чтобы убедить эту девушку полюбить меня, и как долго молился о том, чтобы она написала мне письмо, – и так и не получил ни одного. Как поет Гарт Брукс, среди величайших даров Всевышнего есть молитвы, оставшиеся без ответа. Я выбросил фотографию в мусорное ведро.

Наши с Донной отношения теперь продолжались по почте. Я отправил ей писем больше, чем рекламщики из Publishers Clearing House. Мне требовалась постоянная уверенность в том, что она все еще там, что я не вообразил ее себе, как ту, прежнюю пассию. От нее приходили целые мешки писем. Мы «узнали» друг друга всего за пару часов, но в письмах клялись в вечной любви.

Появление в моей жизни Донны, возможно, уберегло меня от отчисления из академии. Хотя мои оценки по учебным предметам были удовлетворительными, мне сильно не хватало военной выправки. Меня бесила дедовщина на первом курсе, я не мог понять, как она может способствовать развитию лидерских качеств. (Я и сейчас этого не понимаю.) Старшекурсники видели мое презрение к традиции, и я получал в ответ непрерывный поток взысканий за различные нарушения, такие как грязная обувь, неотполированная металлическая фурнитура, нежелание должным образом демонстрировать усвоенные навыки. Мои лидерские качества были признаны чуть ли не худшими на нашем курсе. Я был уверен, что некоторые из старших кадетов воспринимали мое отсутствие усердия как свидетельство презрения к самой системе. Перед отбытием в рождественский отпуск преподаватель по тактике предупредил, что меня могут отчислить, если мое отношение к службе не изменится. Родители получили письмо от этого же офицера, в котором говорилось, что у меня большие проблемы, и отец сделал попытку вправить мне мозги. Однако я не реагировал на предупреждения. Я утратил ориентиры и не был даже уверен в том, нужно ли продолжать учиться в Вест-Пойнте. Потом в мою жизнь вошла Донна. Именно благодаря ей я понял, к чему стремиться. Мне нужно было добиться успеха – не для себя, но для нее. Мое отношение и поведение изменились чуть ли не за одну ночь. Уверен, что старшие приписали этот переворот своим великим лидерским качествам, но на самом деле это была Донна. У меня все еще случались срывы по части дисциплины – к примеру, я прогулял церемонию выпуска старшего курса, за что получил 44 часа наряда по охране территории с ружьем на плече плюс двухмесячный запрет на увольнение из казармы. Но теперь я двигался к выпуску, безошибочно направляемый Донной – путеводной звездой в 2000 миль от меня.

В феврале 1965 года я послал ей академический значок – армейский аналог знаков студенческих организаций в университетах. Это был еще один большой шаг в развитии наших отношений.

В марте я прилетел домой в отпуск на трое суток. Мы с Донной были неразлучны. И эмоционально, и физически мы становились все ближе друг другу. В 19 лет на заднем сиденье Chevy Bel Air 1954 года выпуска в автомобильном кинотеатре «Серебряный доллар» я достиг новой ступени близости с девушкой. Именно там, в этом гнезде страсти, Донна рассказала мне о своем темном прошлом и о том, что у нее был ребенок. Мне было все равно. Я сказал, что это ничего не изменит между нами. Это, пожалуй, звучало бы благородно, если бы моя рука не была в этот момент в ее лифчике. Скажи она, что содержит публичный дом, это тоже ничего бы не изменило.

Затем, на фоне диалога из какого-то забытого фильма, доносящегося из закрепленного на окне динамика, я предложил ей руку и сердце, и Донна ответила согласием. Не было ни кольца, ни романтического ужина, ни многих месяцев волшебного предвкушения. Все происходило само собой, как сердцебиение. Я был одержим желанием заявить права на эту женщину, и одержимость в данном случае правильное слово.

Много позже мы с Донной рассказали нашим детям-подросткам несколько упрощенную версию этой истории, предупредив, что, если они когда-нибудь вздумают повторить это, мы их просто убьем. Это было безумие. Мы решили пожениться после целых трех дней знакомства и сотни писем. Я женился ради секса. Донна выходила замуж, чтобы уйти от родителей. Ну да. Так оно и продолжается.

На день рождения в 1965 году я послал Донне обручальное кольцо. Именно так, послал по почте. Я не мог дождаться, когда мы снова будем вместе. Эта женщина стала моей жизнью. Я не мог позволить ей исчезнуть. Однако со свадьбой нужно было подождать до моего выпуска, а до него оставалось еще два года. Курсантам Вест-Пойнта вступать в брак запрещалось.

Мы могли ждать свадьбы, но не медового месяца. В летний отпуск 1966 года – на 20-м году жизни – я наконец достиг главной цели. Это произошло в спальне у Донны. Ее родители уехали на несколько часов, предоставив нам возможность, которой мы уже давно страстно желали. Через пару часов мы пошли на исповедь и признались в грехе пропахшей табаком тени за занавеской. Священник напомнил мне, что секс до брака является осквернением храма Господня (то есть наших тел) и что я буду вечно гореть в огне, если не изменю своего поведения. (Надо полагать, курить в храме Господнем было нормально.) Потом мы с Донной стояли на коленях на одной подушечке, вознося покаянные молитвы и обещая Господу, что впредь будем держать руки и прочие части тела при себе. Но даже под страхом потерять бессмертную душу мы не могли сдержать этого обещания. Каждый мой отпуск мы заканчивали тем, что уединялись в Chevy, припаркованном в открытом кинотеатре или в дикой пустыне, в котором по мере ритмичных столкновений наших «храмов» все сильнее запотевали стекла. На следующий день на исповеди мы получали еще более жесткие предупреждения об адском огне, ожидающем нас. Не сомневаюсь, что бедный священник из-за нас стал пить в три раза больше.

При выпуске из Вест-Пойнта я получил назначение в ВВС, на что имел право, так как мой отец был отставным сержантом ВВС. Однако меня не хотели отпускать на церемонию зачисления, пока офицер по тактике не сделает последнюю попытку убедить меня посвятить жизнь службе в Армии США:

– Мистер Маллейн, уйти в ВВС – самое глупое, что вы можете сделать. Вы подготовлены именно для армии. Вы не сможете продвинуться в рядах ВВС.

Слава богу, я к нему не прислушался.

Мы с Донной поженились через неделю после этого в часовне на авиабазе Кёртланд в Альбукерке. Из нее получилась прекрасная невеста. В школе она никогда не носила тиары «королевы бала» или униформы чирлидерши и не играла заглавной роли в спектакле выпускного класса. У нее не было красоты тех девушек, которым обычно доставались эти знаки отличия. Но мне она казалась самой прекрасной женщиной на свете.

Три моих товарища по Вест-Пойнту были шаферами. Все мы были в форме – они в синих армейских мундирах, а я в «ливрее» ВВС с черным галстуком. Военные свадьбы одинаковы во все времена. Эти беззаботные улыбки юности и этот блеск начищенного металла можно увидеть на снимках Второй мировой и даже на дагерротипах времен Гражданской войны 1861–1865 годов. Нас все еще слишком пьянил недавний выпуск из Вест-Пойнта, чтобы мы могли услышать залпы орудий нашей войны… во Вьетнаме. А они ждали нас. Майк Парр, мой шафер, пал в бою спустя 17 месяцев, став одним из 30 погибших кадетов нашего курса.

Где мы провели с Донной медовый месяц, я не могу вспомнить. Бумаг мы никогда не хранили. Помню только, что пол в съемной комнате был из твердого дерева, а кровать – на роликах. Если бы на этой кровати стоял одометр, то за время нашего короткого присутствия он бы насчитал пару тысяч миль. К моменту, когда мы вернулись в Альбукерке, Донну уже подташнивало по утрам – она была беременна двойней. (В те времена еще не было ультразвука. Мы узнали, что она носит двойню, всего за две недели до родов.) Как и все, что мы делали до этого, детей мы завели не раздумывая. По этому поводу не было ни размышлений, ни дискуссии. Мы же были католиками. Если ты женился – значит, появляются дети. Что тут обсуждать?

В июле 1967 года мы уехали из Альбукерке, чтобы начать жизнь военных кочевников. В машине был один социально отсталый тип – это я. Правду говорят кадеты о Вест-Пойнте: «Сюда приходят 18-летние мужчины, а выходят 22-летние мальчики». Так и есть. Я научился водить танк, стрелять из гаубицы и разбирать в полевых условиях пулемет, но никогда не пользовался стиральной машиной и не готовил себе еду. Я не умел танцевать и ни разу в жизни не выписывал чека. Никогда не вкладывал деньги в акции, не покупал ни машины, ни одежды, ни продуктов. Я не имел ни малейшего понятия о владении домом.

Один Бог знает, что́ эта женщина увидела во мне. Но на всем моем пути к заветному призу, к космическому полету, Донна никогда не отказывала мне в поддержке. Она приходила на помощь каждые десять минут в этом путешествии из Альбукерке. Я все еще пытался прийти в себя, узнав, что из-за плохого зрения меня не взяли на подготовку в качестве пилота и вместо этого отправили в штурманскую группу. Чтобы стать астронавтом, надо сначала быть летчиком-испытателем, а это невозможно, если я не стану пилотом. Донна знала, как горько я разочарован, и подставляла мне плечо, чтобы я мог выплакаться:

– Все будет хорошо, Майк. Господь знает, что делает. Вот увидишь.

Такова была Донна с ее верой – несокрушимой, как у папы римского. Она превращала каждое наше жилище в маленький Лурд, где на стенах висели распятия и повсюду стояли статуэтки Девы Марии. В спальне она всегда зажигала свечи в память того или иного святого. Она давала деньги различным монашеским орденам и просила их молиться за нас. Священники получали чеки с просьбой отслужить за нас мессу. Если и была у семьи Маллейнов связь с Господом, то определенно через Донну, а не через меня.

Небольшой домик из шлакоблоков на авиабазе Матер в Сакраменто, в Калифорнии, стал нашим первым жилищем. Ожидая, пока нам привезут немногочисленные пожитки, мы имели удовольствие пользоваться мебелью от Дяди Сэма. Мы сидели в складных металлических креслах, ели за карточным столом и занимались любовью в койке с занавеской на одного человека. Но мы были тогда самыми богатыми людьми. Мы были друг у друга, и этого нам хватало.

Моей ближайшей задачей было окончить штурманский курс и сесть на заднее кресло F-4, и я трудился в поте лица, чтобы прийти к выпуску с высокими баллами. Приходилось нелегко. Полетные назначения давались в соответствии с рейтингом при выпуске, а в группе занималось множество умников из Академии ВВС, которые прослушали большую часть курса еще там. Но Донна была со мной. Я вешал секстант на качели у соседа и тренировался в засечке по трем звездам. А Донна стояла рядом, стуча зубами в холодном ночном воздухе, держала фонарик, чтобы осветить уровень с пузырьком, и записывала мои наблюдения на планшете. Когда 5 марта 1968 года родилась наша двойня, она взяла на себя все родительские обязанности, позволяя мне полностью сосредоточиться на занятиях. Ни разу она не дергала меня просьбами встать и покормить детей в два часа ночи, постирать подгузники или приготовить лекарство. Ни одному молодому отцу, а тем более с двойней, дети не достались так легко, как мне.

Я окончил курс с лучшими оценками и получил назначение на место штурмана-наблюдателя на самолете RF-4C Phantom, представлявшем собой разведывательный вариант знаменитого истребителя. Никогда в жизни я не был первым учеником, и этого не случилось бы и теперь, если бы не Донна.

Тем временем я слал запросы в штаб ВВС, упрашивая направить меня на пилотскую подготовку, но в ответ неизменно приходили отказы. На ежегодном медицинском обследовании я спросил врача, как можно улучшить зрение. Он сказал, что никаких способов сделать это не существует. «Майк, твой астигматизм вызван физическим дефектом в оптике глаза. Ничто не может исправить этот дефект». Я отказался поверить ему и отправился в библиотеку в поисках чуда… и мне показалось, что я нашел его в книге под названием «Чтение без очков». Однако и после того, как я проделывал описанные в ней упражнения для глаз в течение нескольких месяцев, острота моего зрения не изменилась. Я оставался непригодным для пилотской подготовки. Я проклинал злую судьбу, а Донна продолжала проповедовать терпение: «Господь знает, что делает».

С авиабазы Матер нас перевели на Маунтин-Хоум в Айдахо для переучивания на F-4. Вот там мне и пришлось получить первый почти смертельный опыт, но не от пожара двигателя или отказа гидросистемы, а от укачивания. Я просто умирал в кабине. Я не мог закончить полет, не засунув голову в «рвотный пакет». Я приходил домой и впадал в депрессию. Перспектива была очевидна: командир эскадрильи отстранит меня от подготовки, если, конечно, до этого из меня не вылезет двенадцатиперстная кишка и я не умру. Но Донна и теперь была со мной. Ее реликвии сверкали, словно на солнце. Она перебирала четки по кругу подобно тому, как тибетский монах крутит молитвенный барабан. Мое положение было столь опасным, что Донна не собиралась уповать на одни лишь небеса. Вынашивая двойню, она в течение многих месяцев страдала утренней тошнотой и сделалась экспертом по рвоте. Она была убеждена, что меня можно вылечить правильной диетой. Секрет завтрака, который готовила мне Донна, давно выветрился из памяти, но это сработало! Несомненно, это был эффект плацебо, но причины не имели значения. Однажды мне удалось, наконец, на протяжении полета удержать завтрак в себе. Потом еще раз, и еще. Я вновь обрел уверенность в себе. Мою летную карьеру спасла Донна.

С базы Маунтин-Хоум меня командировали в Сайгон, в Республику Вьетнам. Мне предстояло летать в составе 16-й эскадрильи тактической разведки с авиабазы Тан Сон Нхут[109]. Донна и дети должны были ждать моего возвращения в доме на авиабазе Кёртланд в Альбукерке. Во время рождественского отпуска перед отбытием во Вьетнам мы впервые столкнулись с реалиями войны. Джеки Гринхалг, рыдая, позвонила нам и сказала, что ее муж, летчик, мой близкий друг с базы Маунтин-Хоум, был сбит и погиб во время полета на RF-4C всего через несколько недель после прибытия. Эта ужасная новость висела над нами, когда Донна везла меня в аэропорт. Мы остановились выпить кофе с пончиками, и она заплакала, не обращая внимания на мальчишку-официанта, который уставился на нее. Прощание было особенно болезненным, так как радио в служебном помещении напевало «Я улетаю на реактивной машине»[110]. Однако не было ни ультиматумов, ни угроз, ни просьб оставить ВВС после возвращения из командировки. Донна отдавала себя без остатка ради меня и моей карьеры, куда бы она ни забросила нас.

Я вернулся из Вьетнама в ноябре 1969 года и получил перевод на авиабазу Королевских ВВС Элконбери в Англии. Там я тоже летал в экипаже RF-4C, но теперь в составе сил НАТО, противостоящих Советскому Союзу. Я упорно продолжал писать в штаб ВВС рапорты о направлении на пилотскую подготовку, но их по-прежнему не удовлетворяли. Проблемой были не только мои глаза – теперь я стал слишком старым! «Оставьте это, лейтенант Маллейн. Обучение исключено. Забудьте о пилотировании» – таков был откровенный ответ кадровика. За исключением небольшой группы гражданских ученых, набранных для программы «Аполлон», все остальные астронавты NASA были пилотами. Они ни разу не выбрали человека с заднего кресла реактивного самолета. В 26 лет моя мечта о космическом полете закончилась. Когда я сказал Донне, что мне отказали окончательно, это не поколебало ее веры: «Все сложится к лучшему».

Четыре года в Англии были для нас и счастливыми, и горькими. Раз в несколько месяцев случались авиационные происшествия, и некоторые из них со смертельным исходом. Мы присутствовали на заупокойной службе по Джиму Хамфри и Тому Карру, погибшим в катастрофе после взлета. Другой экипаж пропал без вести в ночном полете над морем. Один пилот погиб оттого, что его «Фантом» загорелся.

Но была и радость от путешествий по Европе во время отпусков. Мы оставляли детей на няню, брали напрокат с двумя другими парами яхту и две недели ходили по Эгейскому морю. Мы потягивали вино, наблюдая, как закатное солнце пронзает руины античных колоннад, и плавали в воде столь же прозрачной, как космос. Становясь на якорь в уединенных бухтах, под покровом ночи столь темной, что мы не видели друг друга, даже целуясь, мы с Донной столь же часто предавались любви, как и молитве. Мы ходили по улицам Рима, Эдинбурга и Флоренции. Мы играли в снежки в австрийских Альпах и посещали театральные спектакли в Лондоне. В путешествии на побережье Испании Донна забеременела нашим третьим ребенком, дочерью Лаурой. В этой же поездке я вызвался взять плащ и сразиться с быком в тонну весом – это предлагалось организованным туристам. В обоих случаях свою роль сыграл алкоголь.

Служба в Европе впервые надолго дала нам с Донной стабильность, что позволило действительно узнать друг друга. Редко столь разные люди, как мы, вступают в брак. Донна была леди. Всегда учтивая, рассудительная, мягкая. Я же, наоборот, бывал груб, как каторжник. Опыт Вест-Пойнта с его исключительно мужским обществом, ВВС и Вьетнам сделали меня человеком, не способным произнести предложение без матерных слов. Я вел себя шумно, часто бывал несносным и никогда не задумывался об уместности своих шуток. Отмечая шестую годовщину нашей свадьбы в эскадрилье, я преподнес Донне картину в подарочной упаковке. Она не сомневалась в содержании подарка. Вот уже год она намекала мне, что очень хочет иметь свой портрет в свадебном платье, написанный маслом. Не желая ее разочаровать, я нашел в Англии художника, дал ему свадебную фотографию и попросил запечатлеть ее. Но, кроме того, я заказал ему акварель, дав поляроидный снимок Донны топлесс в нашей спальне. Именно эту работу я преподнес ей сначала на празднике. Она вскрыла упаковку затаив дыхание, рассчитывая увидеть себя в свадебном великолепии. А когда сняла последний лист и увидела два соска, уставленные прямо ей в лицо, то чуть не упала в обморок. Она прижала картину к себе, а озадаченные зрители спрашивали: «Что там Майк тебе подарил?»

Очень по-разному мы понимали юмор и приличия. Но это мелочи. В более важных вопросах нас тоже разделяли световые годы. Донна уважала правила, избегала риска, не была гибкой и легко поддавалась стрессу. Когда я отрывал этикетку от нового матраса, она была уверена, что сейчас же в дверь станет ломиться спецназ. Пропущенный съезд с шоссе мог буквально парализовать ее. Каждый раз, когда стрелка уровня топлива опускалась ниже половины шкалы, она нервничала, как боевой летчик, дожидающийся дозаправки над океаном. Она страдала обсессивно-компульсивным синдромом до такой степени, что даже я не мог сравняться с ней. В общем, ее индивидуальные особенности совсем не подходили женщине, связавшей свою жизнь с кочевой и полной опасности жизнью в военной авиации. Поцелуй перед моим уходом на службу был для нее мукой, особенно после той аварии, которая забрала нашего соседа, но я никогда не слышал ни одной жалобы. Моя карьера стала ее карьерой.

В 1974 году нас перевели на авиабазу Райт-Паттерсон в штате Огайо, и я поступил в Технологический институт ВВС США, чтобы получить магистерскую степень по авиационной технике. Едва мы успели распаковать вещи, как снова пришлось переезжать, на этот раз на авиабазу Эдвардс в Калифорнии, где я поступил в Школу летных инженеров-испытателей. В обоих местах Донне приходилось быть матерью-одиночкой, так как учеба поглотила меня полностью.

В 1976 году, когда моя служба на базе Эдвардс близилась к концу, NASA объявило, что начинает принимать заявления в первую группу астронавтов для полетов на шаттлах. Впервые в истории агентства предлагалась должность специалиста полета, для которой не нужны «крылья» пилота. Это была потрясающая новость: я подходил и мог подать заявление, чтобы стать астронавтом. Кроме того, что я проходил по формальным критериям, полученный летный опыт, магистерская степень и диплом выпускника Школы инженеров-испытателей делали меня сильным кандидатом. Когда я примчался домой и рассказал Донне эту новость, она улыбнулась и сказала: «Я же тебе говорила. Все к лучшему. Господь знает, что делает». После этого она удалилась в свое святилище и зажгла очередную лампаду в знак благодарения.

Какой частью моего послужного списка я обязан Донне? Всем, от начала до конца. Каждый шаг в моей карьере позволял мне принять вызов следующего шага. Если бы я споткнулся на любом этапе, все пошло бы не так и мое заявление о зачислении в астронавты попало бы в стопку «хорошая попытка». Но я нигде не споткнулся. Донна дала мне одну вещь, в которой я нуждался более всего, – возможность сосредоточиться на главном. Я был менее одаренным в сравнении со многими моими командирами в ВВС и почти всеми членами группы TFNG. Я не мог преуспеть за счет врожденных умственных способностей. Среди претендентов на должность специалиста полета я был кем-то вроде Форреста Гампа. Чтобы пройти все узкие места штурманской подготовки, боевых вылетов, высшей школы, наконец, подготовки в качестве летного инженера-испытателя, мне требовалось упорство жука-навозника. Именно Донна дала мне свободу в достижении цели, возможность отдаваться делу без остатка, не отказываясь от дополнительных полетов и других поручений по эскадрилье, засиживаться допоздна в лабораториях Института ВВС. У меня была защита от главных отвлекающих факторов семейной жизни с детьми.

Бесчисленные повороты моей жизни привели меня на этот флоридский пляж 24 июня 1984 года, всего за несколько часов до первого старта в космос. Но ни один из них не был столь важным, как тот вечер, когда юная девушка ушла с вечеринки, чтобы поцеловать меня.

Глава 19

Прерванный запуск

Вернувшись в гостиницу для экипажей, я переоделся в спортивную форму и пошел заниматься в зал. Если завтра мне суждено погибнуть, то я умру в добром здравии. Я весил 66 килограммов – на 5 килограммов меньше, чем 21 год назад, когда окончил среднюю школу. Сомневаюсь, что при росте 177 сантиметров у меня набрался бы фунт жира. Я мог пробежать милю за пять с половиной минут, и так четыре мили подряд. Частота сердечных сокращений в покое – 40. Моя задница была столь крепкой, что я мог бы раскалывать грецкие орехи, сжимая ягодицы.

Качая железо, я посмеивался при виде набитой соломой мишени для стрельбы из лука, расположенной в одном из углов. Интересно, какой слабак из числа астронавтов попросил установить ее в нашем спортзале? Кто бы это ни был, я надеялся, что он умеет летать на шаттле лучше, чем стрелять в цель. Штукатурка вокруг мишени была здорово побита при промахах.

Выходя из зала на пробежку, я увидел Джуди, которая как раз разминалась перед бегом трусцой. Мы побежали вместе. Был ранний вечер, и Центр Кеннеди уже опустел. Компанию нам составляли лишь москиты, и это была хорошая причина держать темп. Выступил пот, что, собственно, и было моей целью. Я хотел сбросить излишки жидкости, чтобы свести к минимуму проблемы с мочевым пузырем завтра на старте. Остальные астронавты делали то же самое. Немногие лежебоки в наших рядах пытались выжать из себя воду, сидя в вихревой ванне и потягивая пиво в расчете на мочегонный эффект алкоголя и пот.

Мы с Джуди миновали черные тушки нескольких аллигаторов на противоположном берегу дренажной канавы. Я видел однажды, как одно из этих существ выпрыгнуло из воды в погоне за броненосцем. Почему они никогда не пытались преследовать бегущих астронавтов, было для меня тайной. Даже когда мы поддразнивали их, аллигаторы не реагировали. Как-то раз я наблюдал, как Фред Грегори кидал ракушки в четырехметровый экземпляр, рассчитывая расшевелить его. В то время как снаряды отскакивали от шкуры аллигатора, я предупредил Фреда:

– Эти зверюги способны делать 20 миль в час, если их рассердить, и это намного больше, чем твоя скорость.

Фред, однако, продолжал практиковаться в обстреле рептилии и ответил:

– Да, но это на твердой почве. Если же они рванут за мной, им придется продираться сквозь скользкое дерьмо, и они не смогут развить такую скорость.

Нас с Джуди беспокоила проблема, о которой мы услышали как раз перед тем, как покинуть гостиницу. Некий инженер обнаружил потенциальную неисправность, что могло помешать отделению выгоревших твердотопливных ускорителей (SRB) от внешнего топливного бака. Такой сценарий был бы для нас фатальным. Шаттл не может выйти на орбиту или достичь условий для аварийной посадки, если будет тащить за собой почти 140 тонн бесполезной стали. Но хорошо было то, что требовалось сразу несколько одновременных отказов в кабельной сети, чтобы SRB не смогли отделиться. Когда стартовая команда спросила Хэнка, готов ли он лететь, учитывая возможность такой аварии, он ответил «да». Меня это не удивило. Это было все равно что спросить трехлетнего ребенка, хочет ли он съесть конфету прямо сейчас или подождать до завтра. Если бы инженеры сказали: «Мы забыли установить центральный двигатель. Вы готовы лететь?» – Хэнк, скорее всего, ответил бы: «Не проблема. Мы просто запустим два имеющихся»[111]. Ничто не должно было остановить нас.

Мы с Джуди продолжали бежать по необитаемой части Центра Кеннеди. Единственным звуком вокруг было пение цикад. Темнота сгущалась, и над канавами то тут, то там начали вспыхивать светлячки. Джуди волновалась, что мы можем наступить на аллигатора. Я рассказал ей историю о Фреде Грегори, и она засмеялась. Однако случился редкий момент победы здравого смысла – мы решили повернуть обратно.

Постепенно мы замедлили темп, чтобы остыть. Я прошел длинный путь… я имею в виду не пробежку. У меня под боком была прекрасная женщина, а я действительно мог воспринимать ее как друга и ровню. Шесть лет назад, когда мы стояли вместе на сцене Центра Джонсона во время знакомства с персоналом, я видел в Джуди три недостатка. Она была гражданским человеком, она была женщиной, наконец, она была красива. Я спрашивал себя тогда, как ее красота повлияла на путь астронавта – ведь на всех этапах такой карьеры многое зависит от мужчин. Помогала ли красота Джуди преодолеть какие-то препятствия, если ее улыбка могла растопить сердце профессора, а ее фантастическое тело – сразить наповал мужчину из комиссии по отбору? Мы, мужчины, с подозрением относимся к женской красоте, потому что слишком хорошо себя знаем.

С годами, однако, Джуди доказала, что стала астронавтом не благодаря своей сексапильности или программе позитивной дискриминации. Она стала астронавтом потому, что отвечала необходимым требованиям. Я видел, как она летит в строю и руководит заходом на посадку по приборам в плохую погоду не хуже меня (а я за время полетов на самолете-разведчике и на T-38 стал чертовски хорошим специалистом в этом деле). Я видел, как мастерски она управляет манипулятором шаттла. Как спускается по веревке из макета орбитальной ступени во время аварийных тренировок, садится на воду под парашютом при отработке выживания и работает на глубине 6 метров под водой в скафандре весом 130 килограммов. На многочисленных тренировках она мгновенно и правильно реагировала на бесконечные вводные. Думаю, что лучшим доказательством профессионализма Джуди был тот факт, что она никогда не была предметом сплетен среди астронавтов. Странно, но лучший комплимент для астронавта – это когда его или ее не обсуждают заочно. И я никогда не слышал имя Джуди в связи с высказыванием вроде: «Кто пустил сюда эту дуру?» За пивом или во время пробежки с коллегой по набору я иногда слышал комментарии о неудачах других астронавтов. Когда одного специалиста полета из 35 новичков отстранили от подготовки на оператора «механической руки», не прошло и десяти миллисекунд, как причину стали передавать из уст в уста. Он двигал манипулятором так, как 15-летний пацан в автошколе дергает рычаг переключения скоростей. В раздевалках рассказывали еще о том, что некий эмэс поставил под угрозу развертывание спутника, не проведя должным образом проверку. Еще один человек из нашей группы случайно активировал резервный управляющий компьютер корабля во время проверки на стартовой площадке перед пуском, следствием чего была задержка этих операций. Имя Джуди в подобных разговорах никогда не всплывало, что наилучшим образом говорило о ее компетентности. Она не была самым блестящим или самым быстрым астронавтом группы TFNG – эти позиции держал Стив Хаули. Джуди была похожа на меня. Мы не были звездами. Но мы были тверды и надежны. На нас можно было рассчитывать, когда нужно чего-то добиться.

До моего назначения в экипаж 41-D я не верил, что мужчина может стать близким другом привлекательной женщины. Действовал закон тестостерона, столь же неопровержимый, как то, что гравитация – закон природы. Мужчины рассматривают привлекательных женщин как объект для секса, и это разрушает всякую надежду на близкую дружбу. Но я обнаружил исключение из этого правила. Если мужчину и женщину ставят рядом на несколько лет подготовки к путешествию, которое может убить их, мужчина способен абстрагироваться от юности и красоты женщины и ценить ее за профессионализм. Он учится видеть в ней человека, от чьей реакции в аварийной ситуации может зависеть его жизнь или смерть. В этот июньский вечер, спустя шесть лет после нашей первой встречи, я уже мог видеть и оценивать способности Джуди как астронавта. Я мог доверить ей свою жизнь – и завтра мне предстояло именно это.

Спустя несколько лет я узнал, что эта дружба сделала мое имя предметом сплетен в Отделе астронавтов. Однажды после «Челленджера» я летел вместе с Хэнком Хартсфилдом на T-38. Мы говорили о катастрофе и о потере друзей, и Хэнк сказал: «Ты, наверное, особенно тяжело пережил смерть Джуди». Меня этот вопрос поставил в тупик. Я тяжело переживал гибель всего экипажа. Я спросил его: «Что ты имеешь в виду?» Хэнк на это ответил: «Э-э-э… ну вы же с ней спали». Я был ошеломлен и заявил о своей невиновности, но знал, что он не поверит мне. Если мужчина и способен иметь с женщиной близкие отношения, не подразумевающие секс, то он не должен ожидать, что другие мужчины поверят в это.

В гостинице я принял душ и вернулся в главный конференц-зал. Там был один лишь Хэнк. Он читал газету и ворчал про себя об идиотизме либералов и о том, что они погубят страну. «Черт подери, я бы хотел, чтобы Тед Кеннеди нашел еще один мост[112] и чтобы вода под ним была поглубже и пошире». Я уже давно понял, что отвечать на это не следует – результатом будет длинная и бессмысленная дискуссия. Если речь идет о политике, то, когда Хэнка задевают за живое, пощады не жди.

Наше спутниковое телевидение в силу какой-то счастливой случайности принимало телеканал Playboy. Этот факт удивлял меня не меньше, чем то, что аллигаторы не охотятся на астронавтов. Как канал Playboy оказался в телевизорах в гостинице астронавтов? Подозреваю, что это была одна из нередких правительственных глупостей. Какой-нибудь бухгалтер в Центре Кеннеди когда-то оформил контракт с компанией спутникового телевидения, и мы получили то, что получили. Вероятно, теперь потребовалось бы заполнить множество бумаг в трех экземплярах и заплатить десятки тысяч долларов наших налогоплательщиков, чтобы его исключить. Я также задавался вопросом, не приходит ли сигнал с одного из спутников, который был ранее выведен на орбиту шаттлом. Сделавший это мог снискать славу, заявив: «Это я поднял канал Playboy в космос».

Итак, часы предстартового отсчета прошли отметку T-12 часов, а я слушал, как Хэнк бормочет: «И еще Глория Стайнем должна быть в этой машине, когда он найдет свой новый мост», наблюдая одновременно, как модель топлесс вещает о том, что ее возбуждает («сильные брюшные мышцы и мир во всем мире») или вызывает отвращение («поллюция и грубияны»).

Наконец я отправился в свою комнату спать. Я знал, что это будет непросто. Словно стрелка метронома, мое настроение колебалось между страхом и радостью. Летный врач выдал нам снотворное, но я не собирался его принимать. Впереди оставался еще один медосмотр, и я не хотел, чтобы из-за неблагоприятной реакции на лекарство возникли вопросы. Вокруг было множество эмэсов, которые немедленно и с ликованием заняли бы мое место. Я не собирался давать такую возможность ни одному из стервятников[113].

Я лежал в своей комнате и изучал единственное ее украшение – фотографию в рамке, на которой был изображен извергающийся вулкан. Снимок был сделан с большой выдержкой, и вытекающая лава светилась на фоне черного неба. Кроваво-красные витки расплавленной породы змеились вниз по склону горы. Интересно, какой бюрократ отвечал за оформление гостиницы? Наверно, он думал: «Будь это моя последняя ночь перед полетом в космос, какую картину на стене я хотел бы видеть, чтобы успокоить свою тревожную душу? О, я знаю: взрывающийся вулкан с огнем и искрами!» Это было все равно что демонстрировать сцены крушения самолетов в салоне авиалайнера во время полета. И уж если тебе захотелось повесить картину, на которой что-то разлетается вдребезги, то почему не повесить фотографию ракеты NASA, которая взрывается прямо на старте? Это было бы особенно сильно.

Единственным звуком был приглушенный и неразличимый голос из-за металлической стены у самого моего уха. Майк Коутс разговаривал по телефону с Дианой и детьми. Я позвонил Донне и ребятам пару часов назад, и этот последний звонок получился не лучше, чем наше прощание на берегу. Сейчас у меня было время набрать номер еще раз, но я не стал. Еще одно «до свидания» не помогло бы ни мне, ни Донне. Майк был лучшим мужем, чем я, да благословит его Господь.

Во всяком случае, я неплохо поработал над тем, чтобы финансово защитить семью в случае моей смерти. Свою жизнь я застраховал трижды. За несколько месяцев до этого я обратился во все страховые компании с письмом, в котором объяснял мое положение и просил подтвердить, что в договоре нет какого-нибудь пункта мелким шрифтом, который позволит не выплачивать страховку, если я погибну на шаттле. Каждая из компаний письменно подтвердила, что страховка остается в силе в случае гибели по вине ракеты. Я скрепил эти ответы с соответствующими страховыми полисами и положил вместе с завещанием. Здесь Донне не придется столкнуться с каким-нибудь сюрпризом.

А нет ли случайно в ящике ночного столика гедеоновской библии[114]? Слава Богу, ее там не было. Меня бы до смерти напугало, если бы NASA сочло нужным ее положить. «Мы не можем гарантировать, что эта ракета сделает свое дело, так что вот наше последнее средство спасения – Библия».

Я не нуждался в Библии, чтобы обратиться к Богу. Я молился за семью. Я молился за себя. Я помолился за то, чтобы не взорваться, и затем помолился еще сильнее, чтобы не облажаться. Даже в молитвах я был верен кредо астронавтов: «Лучше смерть, чем позор».

В какой-то момент этой ночи усталость преодолела страх и волнение, и я забылся неглубоким сном. Разбудил меня запах жареного бекона. Наши диетологи пришли и готовили завтрак. Моему желудку он не понравился. Сама мысль о пище вызывала тошноту.

Я слышал, как стучат в двери остальных членов экипажа, и спросил себя, кто из них действительно спит. Я мог поверить, что Хэнку спалось хорошо. Любой, кто способен накануне старта шаттла читать газету и отпускать политические комментарии, готов ко всему. Но я думал, что и другие, подобно мне, большую часть ночи считали дырки в потолочной плитке.

Постучали и в мою дверь, и я открыл улыбающемуся Олану Бертранду. Oлан входил в команду комплексных испытаний системы и должен был участвовать в нашем последнем предстартовом брифинге. Он был каджуном из Луизианы с жутким тамошним акцентом. Олан пробормотал нечто, что я перевел как «погода и наша "птичка" выглядят прекрасно», но с тем же успехом это могло означать и «льет как из ведра, а "Дискавери" сдуло ко всем чертям». Лишь его улыбка подсказывала мне, что верно первое, а не второе.

Я принял душ, побрился, затем подстриг ногти. Некоторые из тех, кто выходил в открытый космос, ободрали ногти о внутреннюю сторону перчаток скафандра и настоятельно рекомендовали кандидатам на аварийный выход укоротить их насколько возможно. Так я и сделал, подпилив ногти до аккуратных полумесяцев.

Перед завтраком я надел майку для гольфа с символикой нашего полета. Аппетита у меня не было, но присутствие на завтраке было обязательным для фотографирования и телевизионной съемки экипажа. Оператор NASA вошел, чтобы снять всех за столом. Фальшиво улыбаясь, с беззаботным видом я помахал рукой на камеру. Большинство из нас не ело ничего или совсем чуть-чуть. Я съел кусочек тоста. Будучи подростком, я не раз слышал рассказы пресс-службы NASA о том, как астронавты перед стартом с аппетитом позавтракали бифштексом с яйцом. Один кусочек такой еды – и меня бы вырвало. Никто из нас не пил кофе. Это было бы самоубийством для мочевого пузыря.

После того как оператор ушел, я протянул Джуди Резник свою пилочку: «Будешь заниматься ногтями во время взлета». Она рассмеялась. Это была любимая шутка «зооэкипажа», что наша «еврейско-американская принцесса»[115] во время предстартового отсчета будет делать себе маникюр. К пилочке я добавил свой последний анекдот про «принцессу»:

– Ты знаешь, что скажет «принцесса», случайно разбив в музее бесценную вазу династии Мин и увидев, что к ней бегут служители?

Джуди обреченно вздохнула:

– Что же она скажет, Тарзан?

– Она закричит им: со мной все в порядке, все в порядке!

После еды мы собрались в главном зале совещаний для телеконференции, чтобы узнать предстартовую готовность запуска и метеопрогноз. Все было хорошо. Погода в Дакаре (это в Сенегале, в Африке) обеспечена. Это было наше основное место приземления в случае трансатлантической посадки – всего через 25 мучительных минут после старта из Флориды на раненом корабле. Мне, конечно, не хотелось в первый раз посетить Африку на шаттле.

Теперь мы отправились в спортзал к нашим летным врачам Джиму Логану и Дону Стюарту для последнего осмотра. Они проверили наши уши и глотки, измерили температуру и давление. Чтобы гарантировать нормальные показатели, я настроился на приятные мысли. Оба врача были хорошими друзьями нашего экипажа, но, если бы они заговорили о каких-то наших медицинских проблемах, их тела впоследствии были бы найдены прибитыми стрелами к соломенным мишеням. Мы бы не промахнулись.

Мы прошли через туалетную комнату, чтобы выполнить предпоследний сброс отходов в условиях гравитации. Еще одна возможность будет у нас в туалете на стартовой площадке. Мое добровольное воздержание от жидкости работало. Не испытывая никакого желания, я все же воспользовался моментом и выдавил из себя несколько капель.

Я вернулся к себе в комнату и стал одеваться. Пока мы завтракали, специалисты по снаряжению выложили наш гардероб на кровати. Первое, что я надел, было устройство для сбора мочи (UCD). Я просунул ноги в отверстия и натянул кондом на пенис. Он выглядел невероятно маленьким… не кондом, а пенис. Я засунул непокорный причиндал в резинку. Она немедленно свалилась. Тревога высосала каждую молекулу крови из моей промежности. Думаю, даже если бы передо мной стала прыгать обнаженная Бо Дерек, это не смогло бы вдохнуть жизнь в этого тунеядца.

Я сделал вторую попытку вложить свой меч в ножны, на этот раз придерживая устройство рукой, чтобы все осталось на месте. Я закрепил мочеприемник на поясе липучками, положившись на судьбу. Выбора у меня не было – часы предстартового отсчета шли неумолимо.

Я закончил свое облачение в полетный костюм, затем набил его карманы пузырьками с лекарствами на всякий случай, карандашами, космическими ручками с пастой под давлением, наконец… гигиеническими пакетами. Я положил по одному пакету в каждый из нагрудных карманов и еще пару запасных в другие карманы. Стану ли я жертвой космической болезни? Меня так часто тошнило на заднем кресле разных реактивных самолетов, что я не мог поверить, что окажусь нечувствительным к этому в космосе. Я подумал, не принять ли одну из противорвотных таблеток от NASA, смесь скополамина (депрессант) и декседрина (стимулянт), но решил этого не делать. Я хотел знать, насколько подвержен синдрому космической адаптации, а лекарство исказило бы картину. Кроме того, я сомневался, что таблетки будут работать. За несколько месяцев до этого я участвовал в ловле рыбы в открытом море с группой астронавтов, некоторые принимали это лекарство, и все же кого-то из них укачало. Еще один гость в этом плавании, который тоже проглотил таблетку скоподекса, не успел даже добежать до леера. Воспоминание о волшебной таблетке NASA, плавающей в блевотине на палубе рыбацкой шхуны, никоим образом не наводило на мысль, что она поможет мне в космосе. Я решил не брать их.

Полностью одетый, с загруженными карманами я вышел из комнаты и присоединился к экипажу на пути к лифту. Джуди шла передо мной, и я слышал, как шуршит пластик ее памперса о комбинезон. Я поддразнил ее:

– Ты становишься широковата в бедрах, Джей-Ар.

– Да ну тебя, Тарзан.

Как далеки от реальности были научно-фантастические фильмы времен моего детства! Я что-то не припомню, чтобы Ллойд Бриджес (в роли полковника Флойда Грэма) и Оза Массен (д-р Лайза Ван Хорн), занимая места в ракетном корабле X – M из классического голливудского фильма 1950 года с тем же названием, говорили о кондомах и памперсах, которые им приходится носить.

Группа сотрудников NASA приветствовала нас аплодисментами при выходе из гостиничной зоны. Мне захотелось обнять их и сказать: «Спасибо, что вы подарили мне эту минуту». Они были лучшими в мире!

Мы вошли в лифт, и два грузных мужика с поясами для инструмента последовали за нами. Я был поражен. Мы собираемся лететь на шаттле, а эти двое – что, решили прокатиться за компанию? Когда двери лифта открылись и фотографы засняли нас, это стало походить на какую-то хохму. Озадаченному Хэнку пришлось спросить:

– Парни, а что вы тут делаете?

– Мы лифтеры, ремонтники. Были жалобы на проблемы в этом лифте. Мы просто не хотели, чтобы вы застряли тут по дороге к ракете.

Все расхохотались. Воистину, NASA заботится обо всем. Утешительная мысль в такую минуту.

Работать им не пришлось. Мы доскрипели до нижнего этажа без проблем и вышли из здания под крики и новые аплодисменты более крупной группы сотрудников NASA.

Оказавшись снаружи, я немедленно посмотрел на небо, надеясь увидеть звезды и убедиться, что погода хорошая. Однако мешали вспышки камер, снимающих наш выход.

Мы вошли в микроавтобус для астронавтов и начали движение к площадке 39A, той самой, с которой 15 годами раньше Нил Армстронг отправился в свое историческое путешествие к Луне. Интересно, подумал я, каково было ему? Из-за кондиционера в автобусе мы мерзли. Моя кожа стала холодной и влажной, я дрожал. Мы нервно говорили о каких-то мелочах. Я надеялся, что никто не слышит ударов моего сердца – казалось, что каждый из них подобен взрыву.

Мы прошли несколько последовательных КПП, охранники которых приветственно махали нам руками или держали вверх большие пальцы. Рядом стояли грузовики для их эвакуации на более удаленные позиции. Ближе к старту мы проехали мимо нескольких пожарных машин и «скорых». Дежурные, одетые в серебристые костюмы пожарных, торчали около своих машин. Когда со старта уйдут последние специалисты, эти мужчины и женщины останутся в близлежащем бункере, готовые немедленно броситься нам на помощь, если возникнут проблемы. Я не мог себе представить, чтобы при наличии серьезных проблем в системе в тысячи тонн горючего понадобилось бы кого-то спасать. В этих «скорых» определенно были припасены шесть черных мешков для упаковки тел.

Мне было страшно, как никогда в жизни. Но и в эту минуту, если бы Бог снизошел до меня и сказал, что с вероятностью 90 % я не вернусь из полета живым, и дал бы мне возможность выпрыгнуть из автобуса, я бы закричал «нет!». В своем первом полете я был готов принять и один шанс из десяти. Я мечтал об этом с детства. Я должен был лететь! Даже если Господь показал мне, что означают остальные девять шансов, показал бы мои обгоревшие останки, которые запаковывают в этот самый черный мешок, я все равно отказался бы от Его предложения покинуть автобус. Я должен был совершить этот полет, и все.

Позднее я думал об этой отчаянной необходимости первого полета и о том, насколько извращенной она была. Что представляет собой человек, который ставит свою жену и детей, свою собственную жизнь на второе место после необходимости полететь на ракете? Я думал, что наверняка только у меня такие странные приоритеты. Однако оказалось, что это не так. Через несколько недель после 41-D Хэнк Хартсфилд рассказал мне о своих ощущениях перед первым полетом. Я поразился, услышав его признание в тех же чувствах, что сейчас испытывал сам. Он рассказал, что тогда предпочел бы погибнуть, нежели не подняться в космос совсем. В своем стремлении ввысь мы были похожи на альпинистов, идущих на Эверест мимо замерзших тел – тех, кто пытался покорить вершину и погиб. Как и этими альпинистами, нами двигал страх намного больший, чем страх смерти, – мы боялись не достичь своих высот.

Как же астронавты обманывают простых граждан! Большинство американцев видят в нас самоотверженных героев, отдающих жизнь во имя страны, прогресса человечества и прочих великих идей. На самом деле не было такого астронавта, который бы кричал «За Бога и Отечество!», когда подрываются пироболты, удерживающие носитель на старте… по крайней мере не в первом своем полете. Все мы шли на риск потому, что знали: иначе нам предстоит умереть неполноценными людьми. В наших душах находилось место и для более благородных мотивов, но только после того, как мы получим золотой значок астронавта.

Когда показался «Дискавери», мы наклонились к проходу, чтобы лучше видеть. Космическая машина купалась в перекрещенных лучах ксеноновых фонарей. На фоне предутренней черноты она казалась новой восходящей утренней звездой. Если до этого мое сердце работало на верхней передаче, то теперь оно ускорилось до сверхсветовой скорости.

На стартовой площадке мы вышли из автобуса и посмотрели на наш корабль. Несмотря на всю мою веру в физику, казалось невозможным, чтобы столь гаргантюанская конструкция могла оторваться от Земли, и уж тем более достичь скорости 7700 метров в секунду на высоте 320 километров. Система возвышалась на 60 метров над мобильной стартовой платформой (Mobile Launch Platform, MLP), которая, в свою очередь, была высотой еще в несколько этажей. Массу в 2000 тонн удерживали на месте восемь пироболтов, по четыре у хвостовой юбки каждого твердотопливного ускорителя (SRB). Два ускорителя отстояли друг от друга почти на 9 метров, чтобы между ними уместился толстенный внешний бак. Серая нижняя поверхность платформы образовывала стальное перекрытие. В нем были прорезаны три огромных проема, чтобы пламя от двух ускорителей и двигателей могло спуститься в газоотводный канал и выйти наружу. Во время зажигания двигателей большой бак с водой на соседней башне предстояло опорожнить в газоотвод, чтобы защитить его от повреждений под действием высокой температуры. Огромные пластиковые «сосиски» с водой свисали в проемах под ускорителями. Эта вода должна была ослабить акустические ударные волны, формируемые двигателями SRB, которые могли отразиться вверх и повредить груз в «трюме» корабля.

Площадка была пугающе пустынной. Пары́ кислорода вились вокруг сопел двигателей. Более мощная струя пара вырывалась из-под козырька внешнего бака. На фоне этого тумана, словно в скверном фантастическом фильме, плясали тени. В динамиках гудели сообщения о ходе предстартовой подготовки, и этот шум соперничал с оглушающим свистом продувки двигателей. Немногие оставшиеся рабочие, казавшиеся лилипутами на фоне машины, которую обслуживали, выполняли свою работу со спокойной настойчивостью. Светящиеся полоски безопасности, прикрепленные липучками к рукам и ногам рабочих, придавали им вид скелетов.

Мы вошли в лифт и поднялись на отметку 60 метров. Хэнк и Майк сразу же вошли в белую комнату – похожий на короб тамбур перед боковым люком «Дискавери», где техники ждали, чтобы помочь нам забраться в кабину. Хэнк и Майк опять же шли первыми. У меня образовалось немного лишнего времени, и, чтобы убить его, я подошел к краю площадки, чтобы получше разглядеть корабль. Черные теплозащитные плитки на брюхе «Дискавери» придавали ему чешуйчатый вид, словно у рептилии. Они резко контрастировали с белыми теплоизолирующими матами, приклеенными к орбитальной ступени сверху и с боков.

Я смотрел на расположенный в трех милях отсюда Центр управления пуском (Lounch Control Center, LCC). Донна и дети должны уже быть внутри него. За девять минут до старта астронавты-сопровождающие приведут их на крышу, чтобы они смогли понаблюдать за запуском. Я думал о том, как Донна справляется со стрессом. Я знал, что с детьми все будет в порядке, но ее нервы, должно быть, на пределе.

– Эй, Тарзан, не упади! – ко мне подошла Джудит Резник. Ветер развевал ее волосы, превращая их в подобие черного ореола вокруг головы. Она широко улыбалась.

Я заметил, что и в самом деле страшновато глядеть через перила на высоте 60 метров:

– У меня страх высоты, Джей-Ар. Я не могу подойти ближе.

Она рассмеялась:

– Ну, Тарзан, тогда ты попал. Мы будем на высоте 200 миль.

Мы продолжали свою болтовню, пытаясь не замечать, как стучат наши сердца. Затем мне объявили двухминутную готовность к посадке в корабль и фиксации в кресле. Я обнял Джудит:

– Удачи, Джей-Ар. Увидимся в космосе. – Поскольку Джудит, в отличие от меня, должна была сидеть в кресле на средней палубе, я не мог ее увидеть до отсечки маршевых двигателей. Я обнял ее в первый раз и поразился, какая она маленькая.

– Принято, Тарзан. – Джудит сжала меня в ответном объятии, и мы расстались.

Я отлучился в туалет, чтобы попробовать пописать еще раз. В унитазе плавали нечистоты и туалетная бумага. Канализацию отключили несколькими часами раньше в соответствии с графиком подготовки. Рабочим же не оставалось ничего иного, как продолжать пользоваться туалетом. Я добавил немного своей мочи в общее месиво, присоединил вновь устройство UCD и прошел в белую комнату.

Посадочная команда быстро надела на меня космическое снаряжение. Мы пожали друг другу руки, я встал на колени и прополз в люк. В кабине было холодно, как в морозильнике. Я подумал, что от холода критическая часть моего тела съежится еще сильнее, и, если кондом от мочеприемника останется на месте, это будет чудом.

Я стоял на временных мостках, защищающих задний пульт управления, и пытался залезть в кресло позади Майка Коутса. Когда мне это удалось, Джинни Александер из посадочной команды помогла мне с фиксацией пятиточечной привязной системы. Когда она работала у меня между ног, застегивая ремни, я подколол ее: «Даю весь день на эту операцию». Наверно, она слышала эту шутку раз сто. Джинни подключила кабель связи и аварийное дыхательное устройство, а затем прицепила мою карту контрольных проверок на тросик. Все должно было быть закреплено! Все, что упадет во время запуска, свалится на задний пульт, и до отсечки двигателей достать упавшее будет невозможно. Наконец она широко улыбнулась, похлопала меня по плечу и повернулась к Стиву Хаули, чтобы помочь и ему.

Я осмотрелся в кабине. Все казалось таким же, как и на бесчисленных тренировках, но только сияло новизной. «Дискавери» даже пах, как новый. Каждая стеклянная деталь сверкала. Не было потертостей на полу и вокруг наиболее используемых клавиш компьютера. Все панели были на местах, причем на своих местах, в то время как на тренажере в Центре Джонсона можно было увидеть перед собой органы управления «чужим» полезным грузом. Это была наша «птичка». Составленная для нашего полета программа гудела в ее мозгу. Нам предстояло управлять новехонькой, только что из шоурума, машиной.

До старта оставалось 90 минут. С каждой уходящей секундой мое сердце переключалось на следующую, еще более высокую передачу. Слава богу, к нам не были подключены биодатчики, это осталось в эпохе «Аполлонов». Мне было бы очень скверно, если бы кто-нибудь увидел мои показатели. Я представил себе, как д-р Джим Логан смотрит на них и говорит: «Должно быть, дефектный датчик. Ни одно сердце не может биться с такой скоростью, иначе оно разорвется».

Джинни закончила с привязными ремнями Хаули. Джуди и Чарли Уокера зафиксировали в креслах внизу, на средней палубе. Посадочная команда пожелала нам удачи, отключилась от интеркома и ушла. Мы услышали, как закрывается люк. Еще через несколько мгновений у нас щелкнуло в ушах – кабина «Дискавери» была наддута. Началось ожидание.

Оно быстро переросло в агонию, физическую и психическую. Я ерзал внутри своего снаряжения, пытаясь восстановить циркуляцию крови там, где на тело что-нибудь давило. Несмотря на все мои усилия по обезвоживанию организма и неоднократное посещение туалета, мой мочевой пузырь быстро приблизился к точке разрыва. Каковы были шансы, что кондом мочеприемника все еще находится на месте? Он слишком долго был в контакте с моим телом, чтобы я мог ощущать его, и я был уверен, что после того, как я полз на четвереньках и всячески ерзал в кресле, не говоря уже о действии страха и холода, презерватив отделился от пениса. Если так, то при попытке мочеиспускания мой летный костюм промокнет. И я был уверен, что мочи будет много. Я живо вообразил, как она пропитывает мой комбинезон, капает с сиденья на задний пульт за моей спиной и приводит к короткому замыканию электроцепи. Моя «авария» станет темой сплетен на много десятилетий вперед. «Помните того парня, Маллейна? Он надул в штаны на стартовой площадке. Пришлось отложить старт, чтобы дать приборам просохнуть». Боже, да я лучше лопну! Я пытался терпеть, но вскоре понял, что это невозможно. Молясь о чуде – о том, что я все еще благополучно остаюсь в латексе, я решил попробовать. Но тут я быстро обнаружил, что помочиться, лежа на спине, нереально. Несмотря на то что желание было сильным, даже болезненным, я напрягал соответствующие мышцы, но ничего не происходило. Есть вещи, к которым вас не может подготовить даже лучшая в мире программа. В отчаянии я ослабил привязные ремни, чтобы немного повернуться на бок. Лишь в этом положении я смог наконец «открыть шлюзы». Через пару секунд я попытался притормозить, чтобы определить, нет ли утечки, но это было все равно что попытаться перекрыть Атлантический океан. Моча текла из меня, как вода из пожарного шланга. Я не почувствовал, чтобы стало мокро, так что чудо все-таки произошло. Презерватив оставался на месте. Я обмяк в восхитительном облегчении. Можно было подумать, что я уже вышел на орбиту.

В кабине было практически нечего делать. После проверки канала радиосвязи Центр управления пуском перешел к другим предстартовым операциям. Мы остались одни. Остальные также жаловались на состояние мочевого пузыря, и Джуди с Чарлзом подали голос с нижней палубы. Не хотел бы я быть на их месте. Перед ними не было ни приборов, ни окон. Им предстояло ехать на лифте, даже не зная, какой сейчас этаж. Джуди напомнила нам, что не хочет слышать никаких предложений со словом «это» – «Ты видел это?» или «Что это было?». Мы все засмеялись. Когда ты слеп по отношению к любому «этому», о котором идет речь, слышать подобные восклицания было бы не очень приятно.

Мы умолкли и просто слушали переговоры в Центре управления пуском. Когда мы услышали позывной офицера безопасности полигона, в интеркоме прозвучали шутливые комментарии – мы хотели скрыть страх, который вызывала у нас его зловещая функция. Этот офицер должен был взорвать «Дискавери» в небе, если бы корабль отклонился от курса. В момент, когда офицер безопасности передаст системе аварийного прекращения полета команду на взвод, на приборной панели у Хэнка должна загореться красная лампочка, предупредительный сигнал. Интересно, какой больной на всю голову инженер решил, что от этого будет какая-либо польза?

С каждой минутой напряжение в кабине росло. А потом мы услышали это проклятое слово «проблема». На отметке T-32 минуты была обнаружена проблема с запасным управляющим компьютером (Backup Flight System – BFS). Руководитель пуска сообщил нам, что он остановит предстартовый отсчет на отметке T-20 минут, как и планировалось, и будет ждать, пока эксперты разберутся в ситуации. Полетные правила однозначно запрещали старт, если запасной компьютер не работает должным образом. Учитывая, какой эмоциональный капитал мы вложили в полет к этой минуте, сама мысль о том, чтобы вылезти из кабины и повторить всю последовательность процедур на следующий день, причиняла почти физическую боль. Мы все молились, чтобы эта чертова цепь восстановилась{25}. Однако Господь не услышал нас. После нескольких минут поиска причин неисправности Центр управления сообщил: «"Дискавери", мы собираемся вытащить вас и попробовать снова завтра».

Я был сокрушен, израсходован полностью, как и все мы. Наши нервы находились в постоянном напряжении в течение четырех часов, и в итоге нам нечем было оправдать свои усилия. Я думал о предстоящем завтра повторе с таким чувством, как если бы мне предстояло сверлить канал зуба.

В течение часа нас извлекли из кабины и отправили обратно в гостиницу. Наших жен привезли на обед. Донна делала веселое лицо, но оно не могло скрыть ее опустошенности. Другие жены выглядели столь же побитыми.

После этого повторился тот же сценарий. Прощание со слезами. Еще один сеанс изучения документации. Политические комментарии Хэнка. Неровный сон. Тошнотворный запах жареного бекона. Стук в дверь по случаю подъема и бормотание Олана.

Мы снова вошли в лифт в компании тех же двух мастеров. Еще пара отмененных стартов, и мы станем старыми друзьями. Мы вышли из здания под те же вспышки фотографов, услышали такие же аплодисменты наших друзей и сели в тот же самый холодный автобус. Даже великий страх смерти, который сопровождал меня вчера, вернулся вновь. Первая попытка старта никак не помогла устранить его. Вернулся и великий страх того, что я так и не полечу, что в последний момент случится что-то, из-за чего мой шанс пропадет. Я всегда буду носить проклятье только номинального астронавта, и мой значок так и останется серебряным.

Когда Джинни Александер затягивала мои ремни, я пошутил: «Эта прелюдия уже начинает утомлять меня». У нее хватило времени лишь на то, чтобы улыбнуться.

Закрыли люк, и мы вновь лежали и ждали. После вчерашних проблем с мочеиспусканием я еще более жестко подошел к задаче обезвоживания организма, но тщетно. Мои ноги были подняты выше тела, и целое озеро жидкости стекало вниз, в мочевой пузырь. Через час я уже чувствовал, что вот-вот взорвусь.

Интерком замолчал раньше, чем накануне. Мы были слишком опустошены, чтобы продолжать отпускать дурацкие шутки. Единственным звуком в кабине был шум вентилятора. Я смотрел, как светлеет небо и как за окнами парят чайки. Судя по тому, что голова Хэнка склонилась набок, он спал. Как это удается некоторым астронавтам, всегда изумляло меня. Мне было бы задремать не легче, чем человеку, привязанному к электрическому стулу. Мне было страшно. Однако в тот момент ничто в мире, в том числе слава, богатство, власть и секс, не могло бы заставить меня покинуть это место. Лежа в нем за час до орбиты, я был самым богатым человеком на земле.

Приблизилась и осталась позади отметка T-32 минуты. Вчерашнее сообщение о неисправности запасного управляющего компьютера не повторилось.

Проснулся Хэнк. «Я ничего не пропустил?»

Я подумал было сказать ему, что он проспал четыре года и что Тед Кеннеди теперь президент, но решил, что делать этого не стоит. Если командира хватит удар, то полет точно будет отложен.

Мы вошли в плановую задержку на отметке T-20 минут[116]. До этой точки нам удалось добраться вчера. «Прошу тебя, о Господи, пусть отсчет возобновится». Каждый изо всех сил прислушивался к диалогу в Центре управления пуском, молясь о том, чтобы мы ничего не услышали ни о каких нештатных ситуациях. Мы и не услышали. В расчетное время задержка кончилась.

На отметке T-9 минут мы вошли в последнюю встроенную задержку. И вновь ничего непредусмотренного не случилось, и Центр управления запустил часы вновь. Я подумал о Донне и детях. Они сейчас поднимаются по лестнице на крышу здания LCC. «Господи, помоги им», – молился я.

T-5 минут. «Разрешаю запуск вспомогательных силовых установок». Майк подтвердил получение и щелкнул тумблерами, приведя в действие три насоса гидросистемы «Дискавери». Датчики показали нормальное давление. Теперь «Дискавери» набирал силу. Насосы слегка щекотали наши спины, производя легкую вибрацию. Это движение стало первым признаком того, что наш корабль не какой-то неподвижный монумент.

Компьютеры начали проверку системы управления полетом, и «Дискавери» содрогнулся, когда сопла маршевых двигателей и элевоны достигли предельных отклонений.

T-2 минуты. Мы закрыли щитки шлемов. Хэнк наклонился, чтобы пожать руку Майка Коутса: «Всем удачи. Начинаем. Делаем все так, как готовились. Внимание к приборам».

T-1 минута. Прошу тебя, Боже, если в этом полете должно случиться что-то плохое, пусть оно случится выше 50 миль. Моя молитва была столь конкретной по понятной причине. По действующему в NASA положению для того, чтобы получить золотой значок астронавта, требовалось подняться выше 50 миль[117]. Если я погибну, не достигнув этой высоты, то Донна и дети будут хранить в памятной коробке лишь серебряный значок.

T-31 секунда. «Разрешаю автоматическую подготовку пуска». Теперь компьютеры «Дискавери» взяли на себя управление отсчетом у компьютеров Центра управления пуском. Корабль теперь давал команды себе сам. В кабине царила интенсивная, молчаливая сосредоточенность. Я вновь был рад, что мои медицинские показатели никто не видит. Мое сердце теперь работало на низшей передаче.

T-10 секунд. «Разрешаю запуск маршевых двигателей». Датчики давления в топливных магистралях показали скачок – это открылись клапаны, и топливо и окислитель пошли по трубопроводам. Ожили турбонасосы и начали гнать по 400 килограммов топлива в секунду в каждую из трех камер сгорания.

На отметке T-6 секунд кабина содрогнулась. Старт двигателей! «Вот оно», – подумал я. Несмотря на страх, я улыбался. Я направлялся в космос. Это должно было случиться на самом деле!

5… 4… Вибрации усиливались по мере того, как двигатели развивали тягу.

И вдруг раздалась трель системы аварийного оповещения. «У нас отключение двигателей». Не помню, кто сказал это, но он констатировал очевидное. Вибрации прекратились, и в кабине стало тихо, как в склепе. Тени ходили по нашим креслам в такт с качаниями «Дискавери» на стартовых креплениях.

Все мы пребывали в изумлении: «Какого черта?!» Это была явно серьезная неисправность. Хэнк отключил световое табло и «пищалку» системы оповещения. Мы с болью смотрели на красные огоньки индикаторов отсечки левого и правого двигателя, говорившие о том, что оба двигателя отключены. Однако индикатор центрального двигателя оставался темным. Могло ли это означать, что он работает? Ни шума, ни вибрации не было, но если бы он все еще работал, нам следовало его выключить. Что бы теперь ни происходило, нам надо было выключить все. Майк несколько раз ткнул пальцем в кнопку отключения, но индикатор не менял своего состояния[118].

Все наши мысли были об ускорителях. Мы были в нескольких секундах от их включения. Если они зажгутся сейчас, то мы мертвы. Развивая тягу свыше 2700 тонн, они с легкостью сорвут систему со стартовых креплений и в процессе разрушат корабль.

Центр управления пуском быстро диагностировал ситуацию. «Аварийное прекращение запуска RSLS»[119]. Компьютеры «Дискавери» обнаружили неисправность и остановили запуск. Но что же пошло не так? Разрушился турбонасос? Или взорвался двигатель? Горячие обломки разлетелись по всему двигательному отсеку? Мы лежали на 2000 тонн взрывчатки и не знали, что произошло в 30 метрах у нас за спиной.

И точно так же не знали этого наши семьи. Потом мне рассказали, как выглядела отмена запуска с крыши Центра управления пуском. Плотная летняя дымка затуманивала вид стартовой площадки. В момент включения двигателей яркая вспышка пронзила эту дымку и была очень похожа на взрыв. Пока эта мысль проникала в сознание наших близких, дошел звук запуска двигателей – короткий рев. Он отразился от стены здания сборки системы – и все стихло. Донна была уверена, что видела и слышала взрыв. К счастью, астронавты эскорта были рядом и успокоили ее, объяснив, что прошла отмена старта. Не сомневаюсь, что в душе они не слишком-то верили в то, что говорили. Отмена запуска при включении двигателей случилась впервые.

Донна рухнула в кресло и зарыдала. Эми, наша старшая дочь, сделала то же самое. Их убивала мысль о том, что все это придется повторить еще раз. Эми крикнула: «Ну почему нельзя просто долить бензина и запустить его прямо сейчас?!» Мысль о том, что придется опять залезать на крышу LCC и вынести еще одну пытку предстартовым отсчетом привела ее в ярость.

У нас в кабине события принимали скверный оборот. Центр управления сообщил об огне на старте и активировал систему пожаротушения. По окнам кабины потекли струи воды. Что, черт возьми, происходит?

Посреди этого ужаса я бросил взгляд на Стива Хаули. Он смотрел на меня глазами, огромными, как блюдца. Я знал, что мое лицо выглядит точно так же – будто я смотрелся в зеркало. Он сказал: «Я думал, мы окажемся повыше в момент отключения двигателей». Мне захотелось ударить сукина сына. Я хотел прокричать: «Это не смешно, Хаули!» Подумать только, шестью годами раньше я сомневался в мужестве постдоков. У некоторых из них, включая Хаули, были стальные яйца!

Хэнк приказал всем освободиться от привязных систем и быть готовыми к экстренной эвакуации из кабины. Если мы решим уходить, нам придется пробежать по стреле доступа на другую сторону платформы и прыгнуть в спасательные люльки. Всего за 30 секунд они унесут нас на четверть мили от старта. Мы сможем затем подождать решения проблемы в подземном бункере – если, конечно, успеем туда попасть до того, как ракета взорвется.

Джуди подползла к иллюминатору бокового люка и доложила, что стрела доступа на корабль вновь подведена к борту и что система пожаротушения льет на нее воду. Огня она не видела.

– Генри, мне открывать люк?

Вопрос Джуди вызвал короткий обмен мнениями относительно того, следует эвакуироваться из корабля или нет. Переговоры в Центре управления казались спокойными, возвращая нам надежду, что все под контролем. Впрочем, оба центра управления, в Хьюстоне и на мысе Канаверал, всегда выглядели так, будто все под контролем. В том-то и заключалась их работа, чтобы хладнокровно смотреть на экраны с компьютерными данными и бесстрастно принимать решения. Могли ли они оставаться спокойными, когда их творение прекращает существование? У меня не было сомнений. Слова «Аварийное прекращение запуска RSLS» на языке инженеров могли означать «Тысяча чертей! Спасайся кто может! Корабль сейчас взорвется!» Нет, меня спокойствие Центра не утешало.

– Люк не открывать, Джуди.

Хэнк решил, что мы будем сидеть. Возможно, это решение спасло нам жизнь. Впоследствии анализ показал, что пожар возник из-за утечки остатков водорода из двигателей и воспламенения горючего материала на стартовой платформе. Огонь мог доставать до кабины, но, поскольку при горении водорода пламя бесцветное, мы бы его не увидели. Открыв люк, мы могли шагнуть прямо в огонь.

Время шло, и становилось все более очевидно, что непосредственной опасности для нас нет. Мы решили ждать, пока посадочная команда откроет люк. Мои мысли были чернее космоса. Худший из кошмаров стал реальностью: я все еще оставался астронавтом только номинально. И как долго это будет тянуться? Было ясно, что ждать следующей попытки запуска скоро не приходится. Затаившись в своем аду, я воображал самые страшные картины. Я подумал, что проблемы с двигателем могут быть очень серьезны. Корабль не будет летать много месяцев, а то и лет, пока двигатели не будут переделаны и испытаны вновь. Поменяется график полетов. Наш экипаж отправят в конец очереди, а то и вовсе расформируют. Три секунды отделяло меня от осуществления мечты всей жизни, и она ускользнула из рук. Надолго? На недели? На месяцы? Навсегда?

Мы выходили из корабля под дождем системы пожаротушения. Платформа была вся в воде, которая капала с каждого мостка, трубы и раскоса. Мы сразу же промокли. Очень пострадала прическа Джуди. Она выглядела как мокрая кошка.

В автобусе мы сидели в мокрых насквозь костюмах, дрожа под струями холода из кондиционера. Это устройство, казалось, имеет только две настройки: «холодно» и «дьявольски холодно». Физические страдания вполне соответствовали облаку депрессии, окутывающему нас. Не я один упражнял свой ум вопросом о том, насколько мы облажались.

Жены и дети ожидали нас в гостинице, чтобы обнять в слезах. «Папа, мы думали, что вы взорвались!» Пэт тут же поделился со мной теми секундами ужаса, который они пережили на крыше Центра.

На пресс-конференции мы врали о том, что испытали на самом деле. Хэнк взял на себя большую часть вопросов и отвечал в стиле «Парней что надо!»: «А, фигня, мэм. Ничего особенного». Он рассказывал, как мы отрабатывали подобные вещи, и насколько были уверены в правильности реакции Центра на прекращение пуска, и еще о том, что мы ни секунды не сомневались в нашей безопасности. Я же думал о том, точно ли я не обделался.

Нас выпустили из карантина и позволили вернуться к семьям. Как и следовало ожидать, новая попытка запуска не планировалась до тех пор, пока проблема с двигателем не будет выявлена и исправлена. Программа Space Shuttle, взвизгнув тормозами, остановилась на неопределенное время.

Донна, дети и я вернулись домой, где началось шумное празднование. Хотя мои дядья и тетки, двоюродные братья и сестры были обескуражены отменой пуска, у них все же был повод хорошо провести время. Солнце сияло, спиртное лилось рекой. У нас получилась семейная встреча во Флориде. Все они были в отпуске и могли «оттянуться». Отмена полета объединила всю семью – если бы я стартовал, родственники не увидели бы меня здесь. Поэтому они завалили меня вопросами и просьбами сфотографироваться и дать автограф. Их энтузиазм был понятен – большинство из них не видели меня с тех пор, как я стал астронавтом.

– Майк, позволь мне сделать фотографию, чтобы ты стоял с твоими маленькими кузинами.

– Майк, почему бы тебе не посидеть с бабушкой и не рассказать ей, каково быть астронавтом?

– Майк, а можешь подписать 20 фотографий для моих соседей?

Я хотел забиться в какую-нибудь нору и умереть. Через пару часов я наконец смог сбежать на берег и рухнул без сил. Я был так близок к старту, каких-то три чертовы секунды, а теперь могу оказаться в конце длинной-длинной очереди. Я не мог отогнать эту мрачную мысль. Я закрыл глаза и помолился о блаженном беспамятстве. Молитва сработала немедленно – истощение последних дней наконец-то дало о себе знать, и я заснул глубоким сном. Через несколько минут я проснулся от осторожного тычка в бок. Я скосил глаза вверх и увидел свою 87-летнюю бабушку:

– Майк, пойдем домой. Бобби хочет сделать еще несколько фотографий. А ты здесь обгоришь на солнце.

«Боже, забери меня!» – моя новая молитва была о том, чтобы упал метеорит и избавил меня от этих страданий.

Глава 20

Отсечка маршевых двигателей

Через несколько дней наш экипаж вернулся в Хьюстон и оказался перед невеселой перспективой, что наш полет будет вообще отменен. Полезные грузы копились в очереди на запуск. Каждый день, который телекоммуникационный спутник проводит не в космосе, означал потерю миллионов долларов дохода для его операторов{26}. Головной офис NASA искал возможность уменьшить последствия задержки «Дискавери» для заказчиков дальнейших пусков. Они думали об объединении полезных грузов двух полетов и исключении одного из них из графика. Все в отряде астронавтов понимали: отмена полета означает, что экипаж остается не у дел.

Мы пережили две тяжелые недели, пока руководство агентства обсуждало наилучший способ скорректировать график полетов. Всевозможные слухи передавались из уст в уста. Кого в итоге оставят у разбитого корыта? Среди других экипажей общее мнение было таково, что мы уже использовали свой шанс. Это нам не повезло, что «Дискавери» не смог стартовать, соответственно, нашему экипажу и следовало расхлебывать последствия. Не мне было судить – на их месте я бы думал точно так же.

Положение осложнялось тем, что в нашем экипаже не было никаких изюминок с точки зрения пиара. Белые мужчины на шаттле интересовали журналистов не более, чем белые мужчины в хоккейной команде, а у нас было пять бледнолицых; Джуди стала всего лишь второй после Салли Райд. У нас не было знаменитостей и сверхважных задач, которые защитили бы нас от «топора», в то время как в последующих полетах значились первый выход женщины в открытый космос и первая операция по спасению спутников[120]. Головной офис, разумеется, сделает все, чтобы эти интересные всем полеты состоялись, как запланировано. Я сказал Хэнку, что ему придется сделать операцию по смене пола. После этого у нас в экипаже будет первый трансгендер, и это спасет нас. Он отказался.

Существенной причиной для беспокойства служила и внутренняя политика Отдела астронавтов. Не было у нас ни одного астронавта из ВВС, который бы не чувствовал, что Джордж Эбби при назначении на полет отдает предпочтение морским летчикам. Девятью полетами из первых 11 командовали морские летчики на действительной службе или в отставке. Хэнк Хартсфилд был лишь вторым астронавтом из ВВС, которому доверили командовать шаттлом. Дальше следовали экипажи, которыми командовали Криппен, Хаук, Маттингли – сплошь «моряки»{27}. Они были под защитой «крестного отца Эбби». Я чувствовал себя так, словно все астронавты экипажа 41-D ходили с табличками на спинах: «Отмените этот полет».

Однако этого не случилось. Вместо нас топор обрушился на 41-F, полет Бо Бобко. Его полезный груз решили добавить к нашему, а экипаж Бобко отпустили в свободное плавание – поискать себе что-нибудь другое. Бо был отставным летчиком{28}. Та часть отряда, что пришла из ВВС, проклинала Эбби…тоже. Я испытывал неловкость по отношению к нему и его компании, но недолго. Мы были Лазарем, восставшим из мертвых, или, в нашем случае, вновь вставшим во главе списка.

Нашими основными полезными грузами были теперь три телекоммуникационных спутника и эксперимент Джуди с солнечной батареей. Мы также получили новый центральный двигатель. При наземных испытаниях воспроизвести проблему с первоначально установленными маршевыми двигателями не удалось. Инженеры могли только предполагать какое-то временное засорение гидравлической системы, из-за которого не сработал клапан горючего. В целях предосторожности двигатель заменили{29}.

29 августа 1984 года мы вновь оказались в кабине «Дискавери». Теперь мы были уже опытными людьми в том, что касалось фиксации в креслах и ожидания, однако легче от этого не было. Мочевой пузырь продолжал меня мучить, а сердце по-прежнему пускалось рысью от страха. «Дискавери» также не стало легче. На отметке T-9 минут наша третья попытка старта была остановлена из-за неисправности главного контроллера систем запуска (Master Events Controller, MEC). Меня чуть не стошнило еще до старта в космос.

30 августа. Еще один день. Еще одна попытка. В ожидании нашей очереди забираться в кабину мы с Джуди били москитов на спинах друг друга. Эти маленькие твари умудрялись пробуравиться сквозь полетный костюм. Джуди заметила, что москиты злее, чем накануне. Я сказал, что в результате всех наших отмен они получили хорошую тренировку:

– Они знали, что мы будем стоять здесь сегодня утром. И они прекрасно знают, что мы будем стоять здесь в это же время и завтра, и послезавтра, и во все следующие дни. Мы у них теперь в ежедневном меню.

Джуди решительно отмела мой пессимизм:

– Сегодня у нас получится, Тарзан. У меня хорошее предчувствие.

Я не разделял ее энтузиазма. Я был эмоционально опустошен. На горизонте маячила клиническая депрессия с последующим самоубийством.

Из белой комнаты меня позвали на посадку. В четвертый раз я обнял Джуди.

– Единственная радость во всех этих отменах. Я могу каждое утро обнимать тебя.

Джуди засмеялась:

– Это сексуальное домогательство, Тарзан.

– Надеюсь, что так.

Я пожелал ей удачи и пошел в кабину. Она сказала мне вслед:

– До встречи в космосе, Тарзан.

Когда затикали часы, я начал верить, что предчувствия Джуди сбываются. Отсчет проходил гладко. Шаг за шагом – каждый очередной этап происходил без нареканий. Погода и во Флориде, и на запасных посадочных площадках была отличная. Под нежными солнечными лучами мой черный пессимизм начал понемногу испаряться.

Потом это случилось снова. Нам сообщили, что задержка на отметке T-9 минут будет продлена. На этот раз проблема была с наземным компьютером, управляющим предстартовым отсчетом (Ground Launch Sequencer, GLS). Я понял, что мы не стартуем до тех пор, пока все не сломается по крайней мере по одному разу. Мне было больно думать о Донне и детях на крыше Центра. Все это наверняка было мучительно для них.

Когда обсуждение проблемы GLS стало звучать оптимистично, на нас свалилась еще одна проблема: какой-то идиот на легком самолете вошел в закрытое воздушное пространство в зоне стартового комплекса. Нам было велено ждать, пока самолет не покинет эту зону. Интерком бурлил от ярости. У всех нас одновременно развился синдром Туретта. Даже Джуди ругалась, как каторжник. «Сбивать долбонавта нахрен» – таково было общее мнение. Уже случалось, что старт шаттла задерживался по подобным причинам или из-за прогулочных яхт, входящих в закрытое морское пространство{30}. Каждый астронавт считал, что таких нарушителей нужно сбивать в небе и топить в море. Даже астронавты, которым больше, чем нам, повезло на этапе отсчета, не имели ни малейшего снисхождения к идиотам, мешающим запуску, что же говорить о таком настрадавшемся экипаже, как мы?

Пока мы ждали, Центр управления пуском разобрался с проблемой компьютера, управляющего отсчетом. Теперь оставалось только дождаться, когда легкий самолет покинет зону. После почти семиминутной задержки его пилот все-таки вынул голову из задницы и улетел прочь. Мы все пожелали ему отказа двигателя. Отсчет возобновился{31}.

Майк запустил вспомогательные силовые установки (APU) на отметке T-5 минут. Они включились штатно. Последовало тестирование приводов системы управления, также без замечаний.

На отметке T-2 минуты мы закрыли щитки шлемов. Руководитель пуска Боб Сик пожелал нам удачи. Хэнк подтвердил прием и поблагодарил его и всю команду за приложенные усилия. Я был рад, что мне ничего не нужно говорить в этот момент. Мой рот превратился в пустыню.

T-1 минута. «Смотрим на приборы», – напомнил нам Хэнк.

T-31 секунда. «Разрешаю автоматическую подготовку пуска». Я в последний раз помолился за Донну и ребят… и снова обратился к Богу: «Если Ты хочешь убить меня, пожалуйста, сделай это выше 50 миль».

T-10 секунд. «Разрешаю запуск маршевых двигателей». В магистралях двигателей появилось давление.

T-6 секунд. Второй раз в жизни я ощущал неистовый напор двигателей шаттла. Два месяца назад я думал, что эти вибрации являются гарантией старта, но не теперь. Пока часы не покажут два гусиных яйца, я буду скептиком.

5… 4… 3… Мы наконец-то перешли на новый уровень отсчета.

2… 1… В момент «ноль» уже не осталось сомнений, что мы наконец вырвались из цепких объятий Земли. Удерживающие нас пироболты были подорваны, и нас швырнуло с силой в более чем в 3200 тонн тяги. Новая волна вибрации с ревом прошла через нас.

– Хьюстон, «Дискавери», разворот по крену.

– Принято, «Дискавери», по крену.

Работал автопилот корабля. Хэнк и Майк дотянулись до переключателей директорного авиагоризонта (Attitude Director Indicator, ADI), чтобы изменить режим индикации. Я смотрел, как на приборе Хэнка отражается разворот «Дискавери» в сторону восходящего солнца. Если выведение пройдет штатно, нам не придется выдавать больше никаких команд, кроме уже сделанного переключения, вплоть до отсечки маршевых двигателей – а до нее еще восемь с половиной минут, 1800 тонн топлива и 7700 метров в секунду. «Боже, прошу тебя, да будет так». Обращение к другим органам управления будет означать, что происходит что-то нештатное. Мой взгляд упал на памятку по экстренной посадке корабля, прикрепленную на липучке на раму окна Хэнка. Она в деталях прописывала порядок приводнения шаттла, что, как мы все прекрасно понимали, будет означать смерть. Все остальные аварийные варианты NASA называло «прекращением полета без разрушительных последствий» (intact aborts) – и орбитальная ступень, и ее экипаж должны были невредимыми вернуться в США, в Европу или Африку. Однако они не могли признать, что вынужденная посадка на воду не может быть щадящей. Подобно тому как мореходы прежних веков красили палубу в красный цвет, чтобы пролитая в бою кровь не пугала экипаж, NASA камуфлировало процедуру приводнения корабля термином «экстренное прекращение» (contingency abort). Один из полезных советов в памятке состоял в том, чтобы садиться в направлении, параллельном волнам. Астронавты шутили, что инструкцию по экстренной посадке в самый раз читать умирая. И почему-то эта шутка казалась смешнее у офисного кофейного автомата, чем в полете.

За исключением шума, вибраций и перегрузок, наш подъем был совсем как на тренажере. Примерно так же можно сказать про цирковой трюк с выстреливанием человека из пушки: «За исключением оглушающего взрыва, перегрузок и едкого запаха, это все равно что просто сидеть на ящике с не подожженным динамитом». Ни на каком тренажере и никогда NASA не сможет воспроизвести выведение на орбиту.

«Дросселирование». Мы летели уже 40 секунд, и вибрации усиливались: система пробивала звуковой барьер. Все в воздухе испытывало ударные нагрузки: гигантский закругленный нос внешнего бака, направленные конические верхушки ускорителей, нос, крылья и хвост корабля, а также стойки, соединяющие все компоненты вместе. Переплетающиеся ударные волны порождали аэродинамическую какофонию, и тяга двигателей автоматически уменьшалась, чтобы система не развалилась на части.

Наши кресла дергались и стонали от напряжения. Меня поразила гибкость машины. Я вспомнил, как в детстве съезжал в картонной коробке по ухабистому, покрытому снегом руслу ручья. Теперь, совсем как тогда, я удивлялся, почему кабина все-таки остается целой, невзирая на все удары и тряску.

«Набор тяги». Воздух становился более разреженным, и аэродинамическая нагрузка уменьшилась. Три красавца мотора Rocketdyne за нашими спинами вновь развили полную силу. Какой это был кайф – почувствовать набор тяги, почти как на истребителе, доводя рычаг газа при форсаже до упора. Подозреваю, что каждый из пилотов шаттла предпочел бы отобрать управление у автопилота и дать двигателям полную тягу вручную. Сколько раз в жизни доведется развить тягу более 500 тонн?

От всех душ в кабине исходила молитва об одном – чтобы Господь оставался милостив к нашим двигателям. Больше всего мы боялись из-за них, и было отчего. Многие из них взорвались на наземных испытаниях или закончили свою работу до срока. Мы также оставались привязанными к двум ускорителям (SRB), каждый из которых сжигал в секунду почти 5 тонн твердого топлива, но о них никто почему-то не думал. Ни разу не было такого, чтобы инженер пришел в понедельник к нам на планерку объяснить неудачу наземного испытания SRB. Ускорители работали всегда. Но как раз тогда, когда линия связи с Богом перегревалась от наших молитв об успешной работе двигателей, нас подводили оба ускорителя. В каждом из них в различных стыках основное кольцевое уплотнение не село на место при зажигании. Язычки пламени из зоны горения топлива блуждали между донными частями сегментов. Словно запертый в ловушке зверь, газ бешено рвался наружу. Он нашел каналы для выхода и начал пожирать резину кольцевого уплотнения. На левом SRB утечка была достаточно сильной, чтобы горячий газ преодолел этот барьер. Хотя мы и не узнали об этом до «Челленджера», у нас впервые произошло то, что инженеры фирмы Thiokol позднее определили как «прорыв газов». Горячий газ проник в пространство между основным кольцевым уплотнением и резервным. Если бы наша утечка продолжалась на несколько секунд дольше, то прогорели бы и основное, и резервное уплотнение, в историю вошла бы катастрофа «Дискавери», а не «Челленджера», и имена членов «зооэкипажа» были бы выгравированы на монументе на Арлингтонском кладбище. Однако она не продолжилась: необъяснимым образом основное уплотнение село на место и закрыло стык.

Часы подходили к отметке T+2 минуты, и перегрузки увеличились до 2,5 единицы[121]. Невидимая рука вдавила меня в кресло. Я устремился вперед, отвел руку назад, потом опять потянулся вперед. Ветераны предупреждали нас, что управлять рукой во время перегрузок трудно, и мне показалось полезным попрактиковаться на тот случай, если позднее возникнет аварийная ситуация и понадобится дотянуться до какого-нибудь тумблера.

– Ты видел это? – Вопрос Хэнка сразу напомнил мне о просьбе Джуди не использовать формулировок со словом «это». Нет нужды говорить, что я сразу насторожился.

Майк ответил:

– Да, такое впечатление, что от бака отваливается пена.

Майк и Хэнк продолжили короткую дискуссию о частицах, которые проносились мимо окон, время от времени ударяя по ним. В их голосе не было тревоги, и я быстро забыл об этих комментариях. Теплоизолирующая пена на внешнем баке была настолько легкой, что я не представлял, как она может повредить какую-либо часть системы. Пройдет 19 лет, и кусок пеноизоляции размером с портфель, сорвавшийся с внешнего бака, обречет «Колумбию» на смерть.

– PC менее 50, – прочел Хэнк сообщение на своем компьютере. Это означало, что давление в камере внутри ускорителя упало до величины менее 50 фунтов на квадратный дюйм, то есть 3,5 атмосферы. Громкий металлический удар, кабина содрогнулась, окна захлестнула вспышка пламени. Ускорители отделились от внешнего бака и, кувыркаясь, ушли назад, чтобы на парашютах опуститься в океан.

Внезапная потеря 2400 тонн тяги, сопровождаемая полной тишиной, стала для меня сюрпризом. Что с двигателями, все три тоже выключились? Я потянулся влево, посмотрел на индикаторы состояния двигателей и на протяжении нескольких ударов сердца ожидал увидеть их горящими смертельным красным светом. Однако индикаторы не горели, а радио молчало. Сердце выскочило из горла и забилось вновь. Наверно, я проспал то занятие во время подготовки, когда нам рассказывали об отделении ускорителей и о том, насколько тихо и гладко идет машина после этого. С нашей системой все было в порядке. «Дискавери» уже оставил большую часть атмосферы позади, и вокруг не было воздуха, мешающего полету или сотрясающего нас ударными волнами. Что же до двигателей, то они были настроены, как часы Rolex, продолжая выдавать свои 500 тонн тяги в 30 метрах от нас без малейшего шума, без пульсаций и вибрации. Полет стал столь же гладким, как ложь политика.

Индикаторы высоты и скорости перед Хэнком лезли вверх, а небо вокруг становилось все чернее. В окна проникал солнечный свет, и тем не менее небо совершенно почернело. Для меня это было первое настоящее ощущение космоса – то, чего я никогда не испытывал и не мог испытывать, будучи землянином: день и ночь одновременно, полдень и полночь в одно и то же время.

Начали открываться и закрываться разные «окна» аварийных сценариев.

«"Дискавери", у вас трансатлантическая посадка на двух двигателях». Мы набрали достаточную скорость и высоту, чтобы перелететь Атлантику и приземлиться в Сенегале, в Африке, если откажет один из двигателей. Этот маневр и назывался трансатлантической посадкой (Transatlantic Landing, TAL). NASA командировало в международный аэропорт Дакара астронавта, который смог бы помочь персоналу по управлению воздушным движением в случае, если мы объявим аварийную посадку. У него же были наши паспорта и визы. Мне так и представилось, как мы стоим у таможенного барьера в аэропорту Дакара, в летных костюмах, держа шлемы на сгибе локтя, а чиновник в феске и с акцентом спрашивает: «Есть что декларировать?» Это было то, что, как я надеялся, не случится никогда{32}.

«"Дискавери", запрет возврата». Это закрылось окно возможностей для аварийного возвращения к месту старта (Return to Launch Site, RTLS). Теперь мы были слишком далеко от Флориды и двигались слишком быстро, чтобы можно было вернуться и приземлиться на полосе Центра Кеннеди. Если двигатель откажет, нам придется лететь вперед. Всех нас это устраивало. Никто не хотел возвращаться к месту старта. Это было неестественное с физической точки зрения действие. При выборе такого аварийного режима шаттл должен был совершить разворот по тангажу в виде обратной петли и таким образом взять курс в сторону Флориды. Однако потребовалось бы несколько минут, чтобы погасить нашу скорость в восточном направлении – несколько тысяч миль в час, – так что, по существу, мы летели бы над Атлантикой хвостом вперед. В итоге получился бы летательный аппарат массой в миллион фунтов на высоте в 50 миль и с нулевой скоростью! После этого мы начали бы медленно разгоняться в сторону нашей цели, Флориды, лежащей в 740 километрах от нас. Эксперты клялись, что это будет работать, и Майк и Хэнк отрабатывали процедуру RTLS на тренажере тысячи раз, но никому не хотелось первым испытать ее в полете.

«Дискавери» продолжал штатный подъем. Мы проходили высоту 50 километров, и я вдруг сообразил, что могу погибнуть, даже не увидев Землю из космоса. Нос шаттла был высоко, а я сидел в глубине кабины, так что не мог видеть ни кусочка планеты. Но имелся еще иллюминатор над моей головой, слегка позади, и, поскольку шаттл выводился на орбиту брюхом кверху, в это окно Земля должна была быть видна отлично. Соблазн был очень сильным.

Я взглянул украдкой на Стива Хаули. Его голова слегка подергивалась, как у Дейты из сериала Star Trek, когда он переводил взгляд с одного дисплея на другой. Не было такого электрона во всем «Дискавери», движение которого не обрабатывал бы мозг Хаули. Учитывая, что он рядом, рассуждал я, если я отвлекусь на достопримечательности, едва ли меня хватятся. На фоне увеличивающейся перегрузки я вытянул голову вверх и разворачивал ее до тех пор, пока не испугался, что могу сломать шею. Этот акробатический номер удался: я увидел, как Земля остается позади нас. Кучевые облака превратились в белые пятнышки. Вариации морских глубин угадывались по оттенкам синего цвета. Увидеть удалось не слишком много, и я обрек себя на сильный приступ боли в шее, пытаясь сделать это, но на тот момент увиденного было достаточно. Если Господь заберет меня сейчас, по крайней мере мне будет что рассказать в очереди перед лифтом в ад – библейский, феминистский или профессиональный.

Мы приближались к 50-мильной высоте – магической линии, которая официально делала нас астронавтами. Я всегда считал, что требование определенной высоты – чушь собачья для крючкотворов. По сути, нам хотели сказать, что полет на ракете не опасен, пока не достигнута высота в 50 миль. На самом деле, если вы не достигли высоты 50 миль на шаттле, это, вероятно, говорит о том, что он просто угробил вас – как это случилось позже с экипажем «Челленджера». Пилот Майк Смит был новичком и погиб в этой миссии – и по официальному определению он погиб, не будучи астронавтом, так как поднялся только на 10 миль над уровнем моря[122]. (Замечание для NASA: когда разрывные болты позволили шаттлу оторваться от Земли, человек на его борту уже заработал золотой значок.)

Хэнк дал нам обратный отсчет: «Приближаемся… сорок восемь… сорок девять… пятьдесят миль. Поздравляем новичков. Вы теперь официально астронавты». Мы ликовали. Подозреваю, что Джуди, Стив, Майк и Чарли смаковали этот момент так же, как и я. Я на мгновение обрел спокойствие, наверное, похожее на то, что испытывает человек, поднявшийся на вершину Эвереста. Было еще несколько тысяч вещей, которые могли бы убить меня в эту минуту, но эта угроза не могла умалить важности момента. Я смотрел в черноту космоса, и передо мной вставали образы из моего детства. Я видел, как мои самодельные ракеты поднимаются в небо из пустыни в Альбукерке, а отец на костылях радостно кричит. Я видел маму, которая помогает мне выпекать топливо для ракет в духовке и отмывает пустые банки из-под кофе для моих капсул. Я видел себя, лежащего в пустыне и наблюдающего за тем, как пересекают сумеречное небо спутники – сначала советский, потом американский, «Эхо». Сбылся сон десяти тысяч моих ночей. Я стал астронавтом.

Я отвлекся всего на несколько ударов сердца, но, казалось, прошла вечность, так как радостные крики уже стихли. Я взглянул на Стива. Его мозг все еще составлял единое целое с «Дискавери», поглощая каждый байт. Я вернулся к приборам и стал слушать очередные объявления.

– «Дискавери», TAL с одним двигателем.

– «Дискавери», ATO[123] с двумя двигателями.

– «Дискавери», выходим на орбиту. – Это было лучшее из всех сообщений. Оно означало, что мы уже сможем выйти на нужную орбиту, даже если один из главных двигателей прекратит работать. Как пошутил один астронавт, «уверен, что Господь не настолько гневается на нас, чтобы вырубить два двигателя».

К восьми минутам после старта перегрузка достигла трех единиц, и началось дросселирование двигателей с целью поддерживать ускорение на этом уровне. Это было необходимо, чтобы «Дискавери» не разрушился. При почти пустом баке двигатели теперь имели достаточно силы, чтобы подвергнуть машину чрезмерным нагрузкам. Снижение тяги предотвращало такое развитие событий.

Указатель скорости у Хэнка шел вверх. 6100 метров в секунду… 6400… 6700… Каждые 15 секунд «Дискавери» добавлял к своей скорости еще тысячу миль в час. У нас от волнения кружились головы, а перегрузки искажали рвущийся наружу смех.

– Хьюстон, MECO. Точно по графику. – С этими словами Хэнка еще один радостный крик пронесся по кабине. «Дискавери» отлично прокатил нас.

Глава 21

На орбите

Отсечка главных двигателей (MECO) прошла беззвучно. Просто ушли перегрузки. У меня не было ощущения толчка вперед, как показано в некоторых космических фильмах. Не было и никакого особого звука или шума, указывающего на конец активного полета. MECO можно было заметить только по прекращению ускорения. В одно мгновение мы перешли от тишины с ускорением 3g[124] к тишине с ускорением 0g.

В этот момент положение «Дискавери» предполагало точку падения в Индийском океане. Мы еще не были на орбите. Траектория выведения была преднамеренно построена так, чтобы не тащить 22-тонный внешний бак на орбиту, где он может стать угрозой для населенных районов внизу. Лучше оставить его на суборбитальной траектории с предсказуемым местом падения. В кабине раздался глухой звук – это оторвался внешний бак, который продолжил свой путь к океанской могиле. Хэнк перевел ручку направленного перемещения (Translational Hand Controller, THC) в верхнее положение, и двигатели в носовой и хвостовой частях корабля заработали, уводя нас от вращающейся массы. Носовые двигатели, расположенные всего в паре-тройке метров впереди нас, заставили кабину содрогнуться, как будто рядом с нами выстрелили из нескольких гаубиц. Липучки, закрепляющие карты контрольных проверок, натянулись.

Теперь, когда «Дискавери» освободился от внешнего бака, компьютеры корабля включили двигатели системы орбитального маневрирования (OMS) – две ракеты тягой по 2700 килограмм-сил, установленные в хвосте. По сравнению с SSME они были не более чем пугачами, дающими ускорение лишь в четверть g. Двигатели проработали две минуты, чтобы завершить выведение на орбиту. Затем вновь наступило тихое свободное падение. Мы были на орбите высотой 320 километров над планетой и двигались со скоростью почти 8 километров в секунду. Все выведение заняло лишь десять минут{33}. Скорее всего, Донна с детьми еще не успела спуститься с крыши LCC.

Я наблюдал, как Майк щелкает переключателями, чтобы закрыть дверцы магистралей от внешнего бака. Они прикрывали две большие ниши в донной части «Дискавери» с гидроразъемами, через которые подходили магистрали подачи горючего и окислителя из внешнего бака диаметром по 43 сантиметра каждая. Эти магистрали отстыковывались в процессе сброса внешнего бака. Теперь специальные дверцы должны были закрыть эти ниши для полной теплозащиты нижней части корабля. Если эти дверцы не закроются, то нам конец и мы будем свободны лишь в выборе способа смерти: медленно задохнуться на орбите по мере исчерпания кислорода или сгореть заживо после схода с орбиты. Через открытые полости теплота, выделяющаяся при трении об атмосферу, может проникнуть внутрь «Дискавери» и расплавить его. Я не отводил глаз от индикаторов дверок внешнего бака, пока они не переключились в состояние «закрыто».

Я все еще был зафиксирован в кресле и не чувствовал себя невесомым, но вид кабины очевидным образом демонстрировал, что мы были таковыми. Моя карта контрольных проверок плавала в воздухе. Горсть небольших шайб, болтов и гаек парила перед нашими лицами. Нож компании X-Acto крутился вблизи моего правого уха. «Дискавери» находился на заводе 10 лет{34}. За это время сотни рабочих шуровали гаечными ключами в его кабине. Хотя сотрудники NASA следовали строгим правилам, снижавшим до минимума риск потерять что-то в корабле, полностью предотвратить падение тех или иных деталей было нереально. Теперь, в невесомости, они ожили и выбрались из своих потаенных уголков и трещин. Кроме того, в поле зрения летал живой москит. Он залетел внутрь через боковой люк, который был открыт на протяжении многих часов предстартовых операций, и на халяву поднялся в космос. Я прихлопнул его ладонями.

Тысячи часов я учился сразу же после выведения на орбиту обращаться к карте контрольных проверок, но я не мог преодолеть искушение взглянуть на планету, которая теперь заполняла собой передние окна. Единственными ее цветами были синий, белый и черный. Водовороты скрученных облаков были разбросаны по бесконечной глубокой сини Атлантического океана. И все это в обрамлении абсолютной черноты, которая была еще до сотворения мира. На земле не бывает подобной черноты – ни самой черной ночью, ни в самой темной пещере, ни в бездонных глубинах морей. Сказать, что это была картина беспредельной красоты, значило бы нанести оскорбление Господу. Нет таких человеческих слов, чтобы описать великолепие Земли, видимой с орбиты. И мы, астронавты, с нашим доминирующим левым полушарием мозга, удручающе неспособны изложить в словах то, что видят глаза. Но все же мы пытаемся.

Я заставил себя заняться делом – нам предстояло подготовить «Дискавери» к полету по орбите. Мы со Стивом Хаули разобрали наши кресла, и он поплыл с ними вниз, чтобы убрать в «кладовку». Во время тренировок в Хьюстоне мы едва не заработали себе грыжу, двигая эти 45-килограммовые чудовища. Сейчас мы могли толкнуть их одним пальцем.

Мы загрузили в мозг «Дискавери» программное обеспечение для орбитального полета; его компьютеры десятилетней давности не имели достаточного объема памяти, чтобы в ней одновременно находились программы для выведения, орбитального полета и схода с орбиты. Далее мы открыли створки грузового отсека. На их внутренних сторонах были смонтированы радиаторы для сброса в космос тепла, генерируемого электронными системами. Если бы створки не открылись, у нас была бы всего пара часов для возвращения на Землю, прежде чем мозги «Дискавери» перегорят. Однако обе створки открылись штатно: еще один пункт выполнен.

Работая, я думал о том, не будет ли меня тошнить. Я прислушивался к каждому бульканью в горле, к каждому глотку. Не желчь ли я чувствую? Рациональная часть моего мозга говорила, что все в порядке, но моя паранойя превращала каждое ощущение в желудке во что-то зловещее. Я проверил, перепроверил и убедился в третий раз, что мои многочисленные гигиенические пакеты под рукой. Ветераны предупреждали нас, что неприятность может случиться совершенно внезапно. Они были правы – беда пришла. Не ко мне, но к Майку Коутсу. Он выдал бурный фонтан в свой пакет. Я почувствовал, как что-то теплое коснулось моей щеки, и смахнул капельку желтой желчи. Другие крошечные частички жидкости разлетелись по кабине. Майк получал урок, который мы вскоре усвоим все, – невозможно в невесомости полностью удержать жидкость. Хотя он и держал пакет наготове, некоторая часть рвотных масс ускользнула. Запах быстро распространился по небольшой кабине. Майк завязал свой пакет, но он никак не мог оставить свое место, чтобы отнести его вниз, в мусор. Поэтому я взял пакет и поплыл к контейнеру для жидких отходов. С испачканной чужой рвотой щекой, с запахом в ноздрях и теплым пакетом этого месива в руках – у меня были все шансы самому испытать приступ, но тем не менее я чувствовал себя отлично. Я начал думать, что, возможно, меня минует эта напасть.

Внизу мне впервые удалось увидеть Джуди – она занималась приведением туалета в рабочее состояние. Все очень ждали момента, когда это устройство будет объявлено готовым к использованию. Невесомость распушила ее черные локоны, и они вились кольцами вокруг головы, как змеи Медузы. Из нее получился бы замечательный банник для чистки орудийного ствола. Я поднял вмонтированную в пол крышку контейнера для жидких отходов и пропихнул пакет Майка через резиновое уплотнение. Тут мне пришло в голову сыграть сцену с колодцем для мусора из «Звездных войн» – я притворился, что мою руку схватило инопланетное существо, живущее внутри. Сделав несколько резких движений, глядя на Джуди, я взмолился о помощи. Она схватила мою руку, притворяясь, что помогает вырваться. Мы дурачились подобно пятиклассникам во дворе и не переставая смеялись. Ужас старта был позади, и мы, опьяненные тем, что стали настоящими астронавтами, впали в детство.

Во время перерыва в работе я отправился к своему ящику[125], чтобы сменить комбинезон и снять мочеприемник. Я часто думал, как будут решаться подобные проблемы, когда мы наконец поднимемся на орбиту. Во время тренировок Джуди определенно казалась невозмутимой. Она не срывалась с места при отработке выходов, когда мы со Стивом стояли перед ней обнаженными и надевали кондомы. И все же мне было интересно, как изменится ее поведение в тесном жилом пространстве корабля. Я подождал, когда у нее появилось какое-то дело наверху, и снял одежду. Через несколько мгновений, когда я еще был совершенно голым и вытаскивал из ящика нижнее белье, Джуди вернулась. Она посмотрела на меня и сказала: «Отличная задница, Тарзан» – и продолжила свою работу. В кои-то веки у меня не было слов.

Это был не единственный случай, когда Джуди демонстрировала, насколько комфортно ей среди нас, мужчин. Однажды она искала что-то в своем ящике и вытащила целую гирлянду тампонов. Подобно волшебнику, вытаскивающему из шляпы кажущуюся бесконечной связку платков, она вытягивала и вытягивала. Каждое изделие было плотно упаковано в пластик, причем строго по одному. Эта парящая в пространстве лента очень напоминала полностью упакованный патронташ с шелковыми пулями. Джуди рассмеялась: «Могу точно сказать тебе, что этот ящик собирал мужчина». Я посмеялся, представив себе, как суровый старый инженер NASA решает вопрос, сколько положить женских гигиенических изделий. Наверно, он выяснил, сколько нужно, у жены, затем умножил число на принятый в NASA коэффициент запаса, а сверх этого положил еще на случай продления полета. Ну и наконец, напевая себе под нос знаменитый лозунг Джина Кранца «Неудача – это не вариант» из «Аполлона-13», добавил еще несколько.

Запихивая ленту обратно в ящик, Джуди произнесла: «Если бы женщине пришлось использовать все это, она бы умерла от кровопотери».

Наш первый день на орбите продолжился подготовкой полезного груза. Мы развернули роботизированную руку дистанционного манипулятора и закрыли солнцезащитные крышки над тремя нашими спутниками{35}. Чарли Уокер начал работу над своим экспериментом. Майк зарядил камеру IMAX. На протяжении всего полета он и Хэнк будут снимать космические кадры для широкоэкранного кинофильма «Мечта жива»[126] с Уолтером Кронкайтом в качестве ведущего.

В какой-то момент, когда я был один на летной палубе, Хэнк позвал меня из туалета:

– Майк, дай мне знать, когда мы будем проходить над Кубой.

Я схватил фотоаппарат, полагая, что он хочет, чтобы я пофотографировал остров как часть нашего эксперимента по наблюдению Земли.

– Минут через пять.

– Дай мне обратный отсчет времени до Гаваны.

Черт подери, я не знал, где там эта Гавана. Я попытался найти ее в нашем комплекте карт.

– Десять секунд, Хэнк. Подходим быстро. Я сделаю для тебя снимки.

Я нацелил свой Hasselblad и начал щелкать. Снизу до меня донесся собственный отсчет Хэнка: «Три… два… один», а потом радостный вопль.

Мгновение спустя голова Хэнка показалась над полом летной палубы. Он широко улыбался.

– Я сейчас просто шикарно облегчился на этого ублюдка Кастро. Всегда хотел наложить на этого комми.

Каждый военный астронавт ненавидел «красных». Пули коммунистов стреляли в нас во Вьетнаме. Многим пришлось надолго расставаться с семьями, проходя службу на дальних заставах холодной войны. Хэнк осуществил свою маленькую месть, произведя на свет от имени всех американцев какашку на высоте 300 километров над этим клоуном-коммунякой. Хэнк высказал и следующее желание: «Черт, я хотел бы, чтобы мы оказались и над Тедом Кеннеди». Мистер Кеннеди избежал судьбы Кастро благодаря особенностям нашей орбиты. Единственными участками континентальной части США, над которыми мы пролетали, был крайний юг Техаса и Флорида. Наше наклонение орбиты – угол между плоскостью орбиты и экватором – фиксировало трассу в пределах между 28° северной и 28° южной широты.

В течение нескольких часов мы были погружены в документацию с целью вывести на орбиту наш первый спутник и его разгонный блок. Как и остальные, он предназначался для работы на орбите высотой 35 800 километров над земным экватором. На этой огромной высоте угловая скорость спутника соответствует вращению Земли, и земным наблюдателям он кажется неподвижно висящим в небе. На наземных станциях нашего контрагента спутниковые тарелки можно навести на спутник, и сама Земля при своем вращении будет его отслеживать.

Хаули наблюдал за операциями по запуску спутника по компьютерным экранам в передней части кабины, в то время как мы с Джуди работали над его освобождением от захватов с заднего поста. Мы открыли вновь солнцезащитные устройства, похожие на полог над коляской младенца, раскрутили полезный груз до 40 оборотов в минуту вокруг оси (для стабилизации в процессе работы двигателя при маневре вверх), а затем активировали переключатели, под действием которых аппарат освободился от «Дискавери»{36}. Орбитальная ступень вздрогнула, когда 4-тонная масса отделилась от нее.

Успешное отделение полезного груза усилило нашу эйфорию. Мы знали, что за нашими действиями наблюдает сотня очень критических глаз – и все они принадлежат нашим коллегам-астронавтам. Любой просчет будет на нашей совести. Астронавты злопамятны, как слоны, когда дело касается ошибок, допущенных экипажем.

После этого мы отдохнули за ужином из обезвоженных креветок, пирожков с мясом и овощей. Еда была упакована в пластиковые тарелки и заливалась водой из наших топливных элементов{37}. После того как я чуть не прожег дыру в пищеводе, проглотив комочек неправильно разведенного в воде порошка хрена, я научился смешивать пищу и воду немного дольше. Вода из топливных элементов использовалась также для питья. Она подавалась в пластиковые контейнеры, некоторые из которых содержали различные ароматизирующие порошки (включая танг). Поскольку в невесомости жидкость не может литься, напитки следовало высасывать через трубочку. Я быстро научился не пить чистую воду. Йод использовался как обеззараживающее средство, так что вода была подкрашена в желтый цвет и пахла этим химикатом. Хотя мы питались намного лучше первых астронавтов, которым приходилось выдавливать еду из туб, я все же мечтал о том дне, когда инженеры-пищевики в NASA придумают дегидратированное пиво и пиццу.

Прибравшись и посетив по очереди туалет, мы приготовились ко сну. У нас не было специального посменного графика, все спали в одно и то же время. Мы зависели от системы предупреждения и оповещения «Дискавери», которая должна была разбудить нас, если случится что-нибудь плохое. У каждого из нас было спальное место – мешки, прикрепляемые к стене, в которые мы залезали и закрывали на молнию. Никакого частного пространства не предусматривалось – как летучие мыши в пещере, мы укладывались рядом, щека к щеке, на средней палубе. Мы спали внизу, потому что там не было окон и казалось темнее и прохладнее, чем вверху, на летной палубе.

Вплыв в свой мешок, я присоединил свой голос к хору, жалующемуся на сильные боли в спине. В невесомости позвонки слегка раздвигаются, так что рост человека увеличивается на 3–5 сантиметров. При этом мышцы в нижней части спины испытывают значительное и болезненное напряжение. Это ощущение беспокоило всех нас, кроме Джуди. Почему она оказалась нечувствительной, я не имел представления, но она вскоре устала от наших жалоб и использовала свое преимущество: «Наверно, я первая женщина в истории, которая легла в постель с пятью мужчинами, и у всех у них болит спина».

Я не мог заснуть… и не из-за боли в спине. Я не хотел спать. Я хотел праздника. От MECO и до этой минуты я был слишком занят с документацией, чтобы по-настоящему прочувствовать принципиально новый опыт прошедших 12 часов. Я сделал это! Я стал астронавтом в кабине космического корабля на орбите вокруг Земли. Я жил в том мире, который описал Вилли Лей в «Покорении космоса». Я хотел плакать, кричать и боксировать воздух. К счастью для остальной части экипажа, я не стал ничего этого делать. Вместо этого я поплыл на своем спальнике наверх. Поплыл! Господи, мой разум все еще не мог согласиться с реальностью происходящего. Я привязал мешок у верхних окон и нырнул внутрь. Я решил сделать праздник из вида за окном. Автопилот держал корабль верхней стороной к Земле, поэтому планета была теперь перед моими глазами.

Если не считать дыхания вентиляторов кабины и белого шума из динамиков УКВ-канала радио, в кабине царила ночная тишина. Из-за этого молчания мне казалось, что мы остановились в космическом пространстве. Весь опыт прежней жизни говорил мне, что скорость сопровождается шумом – завыванием ветра вокруг фонаря кабины, ревом двигателя. Теперь же я летел со скоростью почти 8 километров в секунду, и совершенно беззвучно. Было такое впечатление, будто я поднялся на воздушном шаре и Земля медленно поворачивается подо мной.

Меня также охватило сильное чувство оторванности от остального человечества. Ничто за окном не позволяло предполагать, что где-то во Вселенной существует жизнь. Я смотрел на горизонт более чем в тысяче миль от меня и видел лишь неизбывную синеву Тихого океана. С каждой секундой горизонт смещался почти на 8 километров к востоку, но ничего не менялось. Ни туманного следа, как от реактивного лайнера, ни кильватерной струи, как от корабля, ни городов, ни солнечного зайчика от стеклянной или металлической поверхности. Не было никаких признаков жизни на Земле. Космос же выглядел еще более пустынным. Сияние Солнца подавляло слабый свет звезд и планет. Космос был настолько же черным, насколько синим был океан.

Солнце светило ярко, и в кабине стало очень жарко. Я вылез из спального мешка и завис над стеклом в нижнем белье. В этом расслабленном состоянии ноги и руки норовили сложиться внутрь, словно пытаясь вернуться к позе плода. Я превратился в волосатый эмбрион из «Космической одиссеи 2001».

Мой 45-минутный орбитальный «день» подходил к концу, и тут у меня захватило дух от другого зрелища, способного лишить дара речи самого талантливого поэта. По мере того как «Дискавери» летел на восток, солнце позади него склонялось к западному горизонту. Подо мною терминатор – неясная тень, отделяющая сияние дня от глубокой черноты ночи, – начал замутнять океанскую синь. Облака высоко над терминатором сияли оранжевым и розовым под последними лучами светила. «Дискавери» входил в этот мир теней, и я развернулся к задним окнам, чтобы проследить, как солнце уходит под горизонт. Его свет, до этого момента прозрачный, как душа ребенка, теперь расщеплялся атмосферой. Мощный цветной спектр, в сотню раз более яркий, чем любая земная радуга, образовал дугу, отделяющую черноту земной ночи от вечной черноты космоса. Там, где она касалась Земли, цветная дуга была красной, как королевский бархат, выше становилась более тусклой, проходя через множество оттенков оранжевого, синего и пурпурного, и, наконец, исчезала в черноте. По мере того как «Дискавери» спешил уйти от нее, дуга медленно сжималась вдоль лимба планеты к точке захода, уменьшаясь в протяженности, плотности и интенсивности, будто жидкие краски растворялись в небе. Но вот осталась лишь тонкая, как ресничка, дуга цвета индиго. Потом она померкла, и «Дискавери» полностью погрузился в дремоту орбитальной ночи.

Внезапно однородная чернота дневного космоса вплелась в ткань моих снов. Млечный Путь протянулся дугой через небо, подобно светящемуся дыму. Другие звезды пронзали тьму белым, голубым, желтым и красным. Юпитер поднялся на небо, как фонарь возничего. И планеты, и звезды были сходны в том, что не мигали. В чистоте космоса они были фиксированными цветными точками.

Я глядел вниз, в земной мрак. Далеко внизу над Центральной Америкой вспыхивали молнии. Метеоры проносились многоцветной вспышкой к своей смерти. К северо-востоку виднелось натриевое сияние неопознанного города. На горизонте атмосфера слабо светилась, поскольку рассеянный в ней солнечный свет проникал и сюда. В этом свечении воздух выглядел как несколько отчетливых слоев серого.

Я увидел, как какой-то спутник летит в западной части неба. Хотя «Дискавери» был уже в темноте, второй объект был достаточно далеко к западу, чтобы все еще отражать солнечный свет.

Пульты были выключены, солнце ушло, и в кабине стало холодно. Я вплыл обратно в мешок и попытался заснуть. Только я отключился, как полоса света вспыхнула в моем мозгу, разбудив меня. Астронавты-ветераны предупреждали об этом явлении. Вспышка была результатом попадания космического луча[127] в мой зрительный нерв. Электрический импульс, сгенерированный в результате такого попадания, заставил мой мозг «увидеть» полоску света, хотя мои глаза и были закрыты. Я задумался о том, что же делают эти космические лучи с остальными частями мозга. Ага, началось мое настоящее образование.

Всю ночь я спал урывками, просыпаясь с каждым рассветом и шепча: «Ух ты!» В какой-то момент я решил сплавать вниз и достать емкость с водой и увидел картину прямо из научно-фантастического фильма. Кто-то оставил свет в туалете, и он слабо освещал спящий экипаж «Дискавери». Некоторые спали, прикрепленные к передней переборке, другие располагались горизонтально вдоль средней палубы. В расслабленном состоянии сна их руки всплывали на уровне груди. Было такое впечатление, что я вижу застывший кадр из мультфильма. Соблазнительно было присоединиться к ним в прохладе и темноте, но окна слишком манили меня. Я уплыл обратно наверх.

Побудка пришла в форме рок-музыки. Была такая традиция: капком подбирает музыку, которую ЦУП проигрывает для экипажа в качестве сигнала подъема. Однако понять, что это за песня, было невозможно. Видимо, бюджет NASA был слишком скудным, когда покупались динамики для «Дискавери». Поп-музыка из этих отбросов радиорынка звучала так, будто кто-то скребет ногтями по классной доске.

К моему удивлению, проснулся не только я. Мой дружок был на страже и в полной боевой готовности. Это была болезненная эрекция, сильная настолько, что я мог бы легко просверлить криптонит[128]. В конечном итоге я насчитал 15 пробуждений в космосе в трех моих полетах, и в большинстве из них, а нередко и во время сна, меня приветствовал этот ванька-встанька. Летные врачи приписывали это явление перераспределению жидкостей в организме. На Земле гравитация удерживает больше крови в ногах, а на орбите она равномерно распределяется по всему телу. На мужчин это действует подобно виагре, к тому же наблюдается благотворное влияние на женскую анатомию. Из-за этого смещения жидкостей икры ног и бедра становятся стройнее, а груди увеличиваются в размере и не отвисают. Если бы NASA хотело обеспечить себе финансовое будущее, агентству следовало бы рекламировать омолаживающий эффект невесомости. Налогоплательщики тогда потребовали бы от конгресса учетверить бюджет NASA, чтобы профинансировать строительство орбитальных курортов, где отдыхающие с Земли могли бы возвращаться назад во времени.

К счастью для меня, мой мозг быстро наполнили мысли о предстоящем рабочем дне, и тело расслабилось.

На второй день мы успешно запустили второй спутник, Syncom IV, но не без неприятностей. Хэнк снимал его отделение на громоздкую и неповоротливую кинокамеру типа IMAX, и локоны Джуди затянуло в машину ременным приводом механизма подачи пленки. Это было как если бы волосы вдуло в вентилятор автомобиля. Она закричала, я схватился за ее пряди, чтобы их не выдрало с корнями, но меня ничто не удерживало на месте, и я начал бесконтрольно вращаться, и Джуди тоже. На фоне ее все более громких криков я слышал, как камера продолжала работать, пока не остановилась. Волосы забили мотор, и сработал автомат защиты.

Мы высвободили Джуди из ловушки с помощью ножниц. Пряди отрезанных волос летали повсюду. Они попадали нам в глаза и в рот. Майк Коутс, который был главным оператором камеры IMAX, унес аппаратуру на среднюю палубу и начал ремонтировать. Волосы так основательно забили шестеренки механизма, что мы не верили, что эта машина когда-либо сможет снять еще хоть один кадр. Компании IMAX предстояло серьезное разочарование. Она потратила миллионы долларов, чтобы отправить камеру в космос, а мы отсняли лишь малую часть сценарного плана. Даже если ее удастся очистить от волос и снова заставить работать, краткого взгляда на план полета было достаточно, чтобы понять: несколько ближайших эпизодов нам снять не удастся, и IMAX придется перепланировать съемки. Все мы понимали, что случилась тривиальнейшая из ошибок, о которой только и будут говорить, невзирая на любые дальнейшие удачи. Пресса не будет писать о том, как наш экипаж успешно опробовал «Дискавери» в его первом полете, или о том, что мы успешно вывели 30 000 фунтов спутников. Вместо этого журналисты будут перемалывать инцидент с прической Джуди. Однако у нас не было альтернативы, кроме как признаться во всем ЦУП. Планировщики должны были принять на веру, что камеру можно отремонтировать, и приступить к коррекции нашего графика.

Но мы, мужчины, упустили из виду настоящую проблему. Как только Хэнк взялся за микрофон, чтобы вызвать Хьюстон, Джуди набросилась на него с речью примерно такого содержания: «Если ты хотя бы пикнешь ЦУП о том, что камера зажевала мои волосы, я вырежу твое сердце ложкой». Или, возможно, она пригрозила отрезать другую, более важную анатомическую деталь. На несколько секунд мы остолбенели, пытаясь понять причину ярости Джуди. Потом до нас дошло. Она была всего лишь второй американкой в космосе. Пресса держала ее под увеличительным стеклом, ища малейшую ошибку в ее работе. Инцидент с прической Джуди был именно таким: ошибка, в которой была виновата она, и никто иной. Хуже того, это был самый страшный грех против феминизма. Джуди продемонстрировала (при всей случайности и незначительности своего промаха), что женщины все-таки отличаются от мужчин.

Хэнк Хартсфилд, повидавший всякое боевой летчик ВВС США, который во многих вылетах смотрел смерти в глаза, столкнулся теперь с худшим кошмаром для мужчины – с по-настоящему разъяренной женщиной. Никакой коммунист с зениткой не казался ему столь опасным, как Джуди в этот момент. Под ее испепеляющим взглядом Хэнк сделал то, что сделал бы на его месте любой из нас. Он ведь хотел вернуться из полета со всеми причиндалами в комплекте, поэтому вызвал ЦУП и сообщил, что в камере IMAX застряла пленка и Майк старается извлечь ее. Хэнк не упомянул причину застревания. В конечном итоге Майк сумел вдохнуть жизнь в камеру. Получив новый план, он и Хэнк продолжили снимать, а Джуди держалась от них подальше.

Природа наконец взяла свое, и я уплыл в туалет шаттла, чтобы заняться наиболее сложной частью любого космического полета – прицеливанием в трубу. Туалет не позволял толком уединиться. Он был расположен на средней палубе слева по борту, в заднем углу. Двери у него не было, была лишь складывающаяся занавеска, закрепляемая на липучке и перекрывающая вход со средней палубы. Еще одна ширма была присобачена сверху, образуя потолок и изолируя туалет от летной палубы. Недостаток приватности очень смущал. Я почувствовал себя, как во время медового месяца, готовясь впервые за время семейной жизни опорожнить кишечник. В общем, понятно.

Спрятавшись за занавеской, я последовал совету ветерана двух полетов на шаттле Боба Криппена и оголился. «Гораздо легче убрать дерьмо с кожи, чем с одежды», – говорил один из участников полета STS-1.

Я прикрутил мою личную воронку для мочи к концу шланга, а затем зарядил одноразовым пакетом типа пылесосного контейнер в левой части туалета. В него следовало убирать использованную бумагу. Ее нельзя было отправить в приемное устройство, так как для этого потребовалось бы поднять зад, отчего, в свою очередь, какашки могли разлететься по кабине. Всос воздуха в нижней части контейнера должен был удерживать бумагу в мешке.

Я завис над «троном», ослабил набедренные ремни и затем затянул их внутрь, чтобы зафиксировать тело на пластиковом сиденье. Вспоминая, как я ориентировался на Земле по виду с камеры, я поерзал, пристраивая тело так, чтобы определенные родинки на моих лодыжках оказались на правильных местах по отношению к деталям устройства. Я включил вентилятор и порадовался тому, что он шумит. По крайней мере отчасти он скроет звуки, которые издаю я. Наконец я просунул пенис в воронку до нужной отметки, дотянулся до рычага устройства сбора твердых отходов и потянул его. Непосредственно подо мной открылась приемная труба и заработал отсос для отходов. Внезапно очень чувствительная часть моего тела оказалась в струе холодного воздуха. Мало что способно сильнее повредить дефекации, чем охлаждение главного инструмента в этом деле. От этого человек инстинктивно сжимает ягодицы. Однако я убедил соответствующее отверстие игнорировать порыв холодного ветра и работать. Одновременно я держал перед собой воронку мочеприемника, чтобы жидкость пошла туда. Вакуумный отсос в шланг мочеприемника очень эффективно втягивал жидкость до тех пор, пока давление у меня в мочевом пузыре не упало. После этого моча отказалась отделяться от моей кожи, и на конце пениса вырос целый шар из нее. Инженеры NASA знали об этом аспекте динамики жидкости и ввели функцию «последней капли». Путем нажатия кнопок на двух сторонах шланга можно было усилить отсос, и мне удалось таким способом собрать большую часть жидкости. Услышав из-за занавески чавкающие звуки этой операции, Хэнк завопил: «Еще пять секунд, и ты заигрался, Маллейн!»

Туалет давал обильную пищу для подросткового юмора астронавтов-мужчин. Безусловно, самую мощную шутку отмочил Билл Шеперд из набора 1984 года. В одном из своих полетов он взял с собой в туалет кусочек сосиски от завтрака. Закончив свое дело, он запустил сосиску полетать наверх. Ошалевшие члены экипажа метались от стенки к стенке, уворачиваясь от непрошеного планетоида, а Билл гонялся за ним с куском туалетной бумаги. Наконец он поймал его и – к ужасу остальных – съел.

Теперь предстояла гигиеническая процедура. С помощью туалетной бумаги я удалил остающуюся влагу с пениса. Подтираться после мочеиспускания было настолько женской манерой, что я почти осязал необходимость смастерить ковшик, чтобы утвердить свою мужскую идентичность. Я потянул рычаг трубы твердых отходов, чтобы перекрыть ее, ослабил притяжные ремни и всплыл над сиденьем. Теперь я мог вытереть себя, отправив использованную бумагу в мешок.

Очистив себя, я должен был теперь почистить и туалет. Было бы серьезным нарушением приличий оставить следы на крышке или около нее следующему пользователю. А такие следы оставались всегда. Даже при тренировках с использованием камеры на тренажере в Хьюстоне было трудно попасть точно в цель. Фекалии почти неизбежно соприкасались с внутренними частями приемной чаши. Как пожаловался однажды другой астронавт, «какашки всегда кривые; если бы они были прямыми, нам бы лучше удавалось не пачкать туалет». Я использовал дезинфицирующее средство от NASA, чтобы стереть следы, и положил грязную бумагу в мешок. Потом завязал его и убрал в контейнер для мусора в задней части кабинки. Несмотря на то что хранение на борту твердых отходов и использованной бумаги могло привести к появлению неприятного запаха, разработчики туалета сумели очень правильно спланировать воздушные потоки в кабинке и фильтрацию воздуха с помощью активированного угля. В кабину корабля никакие запахи из туалета не проникали.

Наконец я оделся. В общей сложности задача, которая потребовала бы на Земле не более пяти минут, отняла почти полчаса, причем за это время я пролетел почти 8000 миль. В жизни астронавта есть моменты, когда он дорого заплатил бы за появление вектора тяжести. Использование туалета – один из таких моментов.

Наш третий и последний коммуникационный спутник был успешно запущен на третий день полета[129]. По сравнению с полетами времен начала космической программы это была работа «синих воротничков», не имеющая никакого отношения к славе. Мы не пытались обойти русских. Мы не водружали флаг Америки в чуждом мире. В эфире не было уже Уолтера Кронкайта, снимающего свои тонкие очки, вытирающего лоб и с облегчением качающего головой, говоря затаившему дыхание в ожидании миру: «Они сделали это! Экипаж „Дискавери“ только что запустил еще один спутник связи!» Космическая программа превратилась в службу доставки грузов, которую оправданно игнорировали пресса и публика. Но никто из нас в кабине не жаловался. Даже Хэнк доставил бы мумифицированное тело Ленина на орбиту и спел бы «Интернационал» для всех коммунистов в мире, если бы это было ценой полета в космос.

На четвертый день Джуди активировала пульт нашего последнего большого полезного груза – панели солнечной батареи. Складная ферма, приводимая в движение электромотором, развернула майларовый «парус» длиной 33,5 метра и шириной 3 метра из контейнера в грузовом отсеке. На «парусе» не было работающих фотоэлементов – целью эксперимента было получить данные о динамике развертывания и свертывания такой конструкции. Когда «парус» полностью развернулся и натянулся, она радировала в ЦУП: «Хьюстон, он встал, и он большой!» На бесчисленных тренировках Джуди шутила, что доложит именно так. Мы подкалывали ее по поводу очевидного сексуального намека, но она все-таки это сказала. Это была Джуди! Она могла яростно защищать свой статус носителя феминистского стандарта, а после этого тут же хохмить с нами, мужчинами, об эрекции солнечной панели. Я часто думал, не в этом ли была причина того, что в космосе она оказалась второй американкой. Возможно, руководство NASA знало, что она недостаточно «чистая» феминистка, чтобы удовлетворить участниц Национальной организации женщин.

Выполнив основную работу, мы собрались на летной палубе, чтобы заслушать приветствие президента Рейгана. Каждый из нас испытывал напряжение и нервозность, когда мы передавали друг другу микрофон, отвечая на его вопросы. Благодарение Господу, мы находились на орбите при президенте-республиканце. С трудом могу себе представить, что сделал бы Хэнк, услышав поздравления от демократа. Вероятно, он попросил бы президента назвать свою широту и долготу в предвкушении очередного похода в туалет. Майк Коутс, получив микрофон, сумел ввернуть лестные для флота слова о том, что бо́льшая часть видимого нами за окнами – это вода. «Вот почему ВМС США так важны, мистер президент», – явно хотел сказать он. Хэнк Хартсфилд решил защитить ВВС: «Но вся Земля покрыта атмосферой, мистер президент». Не было такой ситуации, в которой астронавты не соревновались бы между собой, и даже наличие президента США в числе собеседников ничуть этому не мешало.

В самый разгар беседы в кабине прозвучал тревожный сигнал. Это было предупреждение системного уровня о незначительной неисправности, но все же мы должны были отреагировать. Получилась прекрасная демонстрация тщательности предполетной подготовки в NASA: мы отработали неисправность, продолжая развлекать мистера Рейгана. Стив Хаули схватил толстый справочник неисправностей и начал штудировать список отказов, передавая жестами Майку, какие данные запросить у компьютера. Когда Хаули нашел правильный ответ, он передал книгу Джуди, поскольку та была ближе всех к соответствующей панели управления. Она включила запасной нагреватель, что и требовалось сделать в ответ на поступивший сигнал. Тем временем остальные продолжали: «Спасибо, мистер президент. Все в порядке, мистер президент».

После того как наша работа с полезными грузами была закончена, мы сделали фотографию экипажа в невесомости. По традиции автопортрет на орбите делал каждый экипаж. Мы оделись в шорты и майки для гольфа, установили камеру на средней палубе и запустили таймер. Чтобы все попали в кадр, мы разместились в три ряда: Хэнк и Майк в нижнем, Стив, Чарли и я – над ними, а Джуди парила выше всех. Хотя мы и не планировали ничего подобного, композиция снимка напоминала пирамиду чирлидеров. Дополнительный эффект создавали ноги Джуди. Они доминировали на снимке – загорелые, идеальных пропорций, прекрасные ноги. Потом Джуди получила разгневанное письмо от активисток-феминисток. Ее поза показалась им отвратительной и унижающей достоинство женщины. Разрушение барьеров было задачей, чреватой всякими опасностями.

Примерно в это время ЦУП стали беспокоить данные о температуре в трубах для канализации мочи. Она собиралась в бак, который периодически опорожнялся через отверстие по левому борту кабины. Установленные возле него нагреватели должны были обеспечить чистоту процесса отделения жидкости от корабля и отсутствие намерзания. Однако Хьюстон заметил аномальные значения температуры у выпускного отверстия и заподозрил, что после последнего сброса могло сформироваться некоторое количество льда. Выпускное отверстие не было видно ни из одного окна, так что Хэнк получил инструкции по использованию камеры на конце манипулятора, чтобы осмотреть это место. У нас в кабине был монитор, на который шла картинка с камеры, и, когда Хэнк подвел роботизированную руку, мы увидели, что у нас отросла большая сосулька.

Это изображение позволило разгадать тайну полета 41-B. После его завершения инженеры с удивлением обнаружили повреждение нескольких плиток теплозащиты на левой гондоле двигателя системы орбитального маневрирования (OMS) в задней части фюзеляжа. Повреждение определенно произошло при входе в атмосферу, так как во время орбитального полета эти плитки были видны из задних окон кабины и экипаж никаких повреждений не заметил. Вероятно, аналогичная сосулька образовалась при сбросе жидкости и в полете 41-B. В процессе входа в атмосферу лед отвалился, полетел назад и ударил плитки на гондоле двигателя OMS. В Центре управления полетом опасались, что «Дискавери» мог пострадать не меньше, если не больше. Теоретически была вероятность, что плитки теплозащиты повреждены льдом так сильно, что мог сгореть вертикальный стабилизатор корабля. Я продумывал много сценариев, в которых моя жизнь астронавта окажется под угрозой, – отказы двигателей, взрывы турбонасосных агрегатов, разгерметизация, – но никак не мог вообразить угрозы от замерзшего куска мочи. Я представил себе, как Питер Дженнингс[130] докладывает: «Астронавты были убиты их собственной мочой». Такая эпитафия звучала как-то не героически.

Рассчитывать на то, что лед расплавит Солнце, не приходилось. В вакууме космического пространства вода не может существовать в жидком виде. Она переходит изо льда в пар, этот очень медленный процесс называется сублимацией. Мы не могли оставаться в космосе так долго, чтобы сублимация расправилась с нашим незваным попутчиком. Поэтому ЦУП приказал Хэнку сбить лед манипулятором.

Следом пришла плохая новость. Нам сказали, что мы не сможем пользоваться туалетом до конца полета: вдруг образуется еще один ледяной «шарик», который опять создаст угрозу для нас. Следовательно, нам придется отливать в пакетики типа «Аполлон». Для астронавтов «Аполлона» эти пакетики как раз и были туалетом, а у нас они находились среди грузов как раз на случай подобной неисправности. NASA не собиралось прерывать космический полет стоимостью в миллиард долларов из-за сломанного туалета. К нашему великому облегчению, нам все же разрешили использовать его для сбора твердых отходов нашей жизнедеятельности. Нам не придется использовать пакетики и для этого, как делали астронавты на «Аполлонах». Да, они были настоящими мужчинами.

Я посмотрел на Джуди. «Могу поспорить, теперь ты завидуешь тем, у кого есть пенис».

Она ответила коротко: «Я справлюсь».

Капком стал объяснять, что в приемном баке для мочи места осталось примерно на три человеко-дня. Нам было очевидно, о чем они думают: Джуди сможет продолжать пользоваться туалетом до конца полета, а нам, мужчинам, придется обходиться пакетами. Все мы считали, что это вполне справедливо, но Джуди увидела здесь феминистскую ловушку. Если она продолжит пользоваться мочеприемником, в то время как остальным придется употреблять пакеты, то рано или поздно это всплывет и станет еще одним убийственным грехом против дела феминизма. На самом деле это был бы намного более вопиющий грех, чем инцидент с волосами, зажеванными кинокамерой. Использование ею мочеприемника было равносильно публичному признанию, что пенис таки необходим в некоторых чрезвычайных ситуациях на шаттле. Джуди не собиралась попадаться в эту ловушку и предпочла использовать «аполлоновские» пакеты, как и все остальные.

Не имею представления, как Джуди ухитрялась справляться с пакетами, но уверен, что она заплатила большими неудобствами за свою феминистскую позицию. Пачкотни хватало даже нам, мужчинам. При первой попытке я просто держал пакет возле себя и пустил струю. Это была плохая идея: жидкость ударила о дно пакета и отскочила назад, промочив мне промежность. Мало того, некоторая часть вылетела наружу, и я превратился в того самого однорукого обойщика, пытаясь одновременно держать пакет на месте и выловить маленькие желтые планетки в небе куском бумаги в свободной руке. Другие тоже делали подобные ошибки новичков. Вскоре мы, однако, нашли решение. Мы стали класть на дно пакетов губки для обтирания. В невесомости их впитывающее действие все еще было эффективным. Мы нацеливались на губку, и жидкость впитывалась, вместо того чтобы плескаться вокруг. Была, правда, одна засада: если лить слишком быстро, эффект впитывания не поспевал за потоком, и жидкость все-таки расплескивалась. Если же мы чересчур замедляли поток, моча не отделялась от тела, образуя большой шар на пенисе. Мы выяснили, что требуется очень точное регулирование процесса, чтобы получить сбалансированный результат. Однако и после этого оставалась «последняя капля» немалого размера, которую приходилось убирать с помощью бумаги.

Но самым большим испытанием становилась дефекация. Было практически невозможно регулировать поток урины, одновременно стараясь опорожнить кишечник. На второй день нашего туалетного чистилища я услышал радостный крик Хэнка из туалета: «Я сделал это! Я сделал это!»

Поскольку Кубы в надире не наблюдалось, я не мог понять, каков повод для ликования: «Что ты сделал, Хэнк?»

«Я покакал, не пописав!»

По улыбке на лице Хэнка можно было подумать, что его предыдущая какашка вошла в атмосферу и попала Кастро прямо между глаз. Однако я не мог разделить его радость. Отключение мочеиспускания во время дефекации было настоящим фокусом. Этому нас тоже не учили в школе астронавтов.

Когда губки для обтирания кончились, мы начали использовать носки. Израсходовав весь свой запас, я пустил в ход полотенца. Однажды, когда мой пузырь уже был готов лопнуть, я бросил алчный взгляд на чистые носки, надетые на Джуди. Я подплыл прямо к ней и начал стягивать их с ее ног. Она, естественно, понимала, что и зачем я делаю, но в шутку закричала: «Помогите, раздевают!»

К последнему дню полета наш бак для жидких отходов был сильно перегружен. Под нами плавал изрядный объем рвотных масс, мочи и распотрошенных пищевых контейнеров. Моя прежняя шутка по мотивам «Звездных войн» о чужих, которые завелись в нем, перестала быть такой уж смешной. Никому не хотелось засовывать руку в это месиво. Мы впихивали пакеты с мочой через уплотнение, отдергивали руку и старались поскорее вытереть ее спиртовой салфеткой.

Когда мы готовили «Дискавери» к последней ночевке, я повторил схему, опробованную в первую ночь. Я перетащил спальный мешок наверх и закрепил его под верхними окнами. Я собирался бодрствовать как можно дольше, чтобы заполнить свой мозг памятью о космосе. Хотя у меня, безусловно, было намерение повторить это путешествие, я не мог быть уверен, что получу второй шанс. Проблема с двигателем «Дискавери» задержала программу на два месяца. А какие еще проблемы ждут своего часа? Вдруг какая-то из них повлечет задержку на годы или даже приведет к закрытию программы? И даже если шаттлы продолжат летать по графику, политические интриги в отделе могут положить конец моей карьере. С Эбби невозможно было понять, каков твой статус. Быть может, он никогда не назначит меня на новый полет. Я должен был исходить из того, что эти часы в космосе могут оказаться для меня последними, и не собирался тратить их на сон.

Поэтому я смотрел, как подо мной проплывает пустыня Калахари, и загружал ее красоту в переполненные банки памяти. Синева Атлантики резко контрастировала с охряными цветами Сахары. Огромные песчаные дюны бороздили побережье, вливаясь вглубь материка, словно коричневая вода. Я наблюдал облака всех возможных форм и текстур: круговые вихри в зонах низкого давления, дымчатые перистые облака, кучево-дождевые монстры с «наковальнями», тянущиеся по небу, как перья на головах индейских вождей. На закате и на восходе грозовые облака отбрасывали тени длиной в сотни миль. Кучевые «облака хорошей погоды» плыли над океаном, как попкорн, рассыпанный на синей скатерти. Невидимые струйные потоки разрывали плотные белые одеяла, словно камень, брошенный в густой крем.

За несколько минут я пересек Африку и за несколько секунд промчался над Мадагаскаром. Индийский океан был еще одной обширной синей пустотой. Коричневый континент Австралии в 3000 миль шириной пришел и остался позади через десять минут. И вновь «Дискавери» в небесах над Тихим океаном. Вид этого океана всегда пугал меня – его синева казалась столь же бесконечной, как космос. Каким же он должен был казаться огромным с полинезийского аутригера или с палубы корабля Магеллана! Нас, астронавтов, часто называли героями и героинями, плывущими в великое неведомое. Но на самом деле ни один астронавт не отправлялся в неизвестность. Мы посылали впереди себя роботов и обезьян, чтобы убедиться, что путь безопасен и для нас. Магеллан не отправлял обезьяну на корабле и не ждал ее благополучного возвращения, прежде чем пуститься в плавание самому. И он, и те полинезийцы выходили под парусами без карт, не имея прогнозов погоды, их не поддерживал Центр управления полетом, и они не имели никакого представления об огромной пустоте, лежащей за их близким, всего в трех милях, горизонтом. Смешно даже сравнивать астронавтов с этими первопроходцами. Следующими людьми, которые полетят в великое неведомое, станут те души, которые проложат курс к Марсу и будут смотреть, как наша планета бледнеет и превращается в сине-белую утреннюю звезду.

Я смотрел, как зажигаются огни городов, образуя сияющие паутины с яркими, натриево-желтыми центральными частями, причем расходящиеся большие дороги и кольцевые магистрали завершали ассоциацию с паутиной. Я смотрел, как молнии начинаются на одном конце атмосферного фронта и идут волной, как сверкающий искрами фитиль, на сотни миль до другого конца, а затем начинаются снова. И каждые 90 минут я наблюдал ни с чем не сравнимую красоту восхода на орбите. Я видел, как тонкая дуга цвета индиго начинает расти, отделяя черноту ночной Земли от черноты космоса. Вскоре появлялись концентрические дуги пурпурного и синего цвета, отталкивая темноту выше и выше. Потом над горизонтом расцветали полосы оранжевого и красного, завершая собой спектр, но всего на мгновение. Наконец над лимбом Земли поднималось Солнце и взрывало цвета своим звездно-белым сиянием. Мне хотелось кричать Богу, чтобы он остановил «Дискавери», остановил Землю, остановил Солнце, чтобы я мог полнее насладиться красотой этой многоцветной арки!

Когда сон в конце концов сморил меня, уверен: я спал с улыбкой на лице.

Глава 22

Возвращение в Америку

На следующее утро мы готовились к сходу с орбиты. Мы отмыли стены и окна «Дискавери» дочиста. Был до нас один экипаж, который передал корабль наземной команде грязным. Маленькие кусочки рвотных масс, пищи и напитков присохли к стенам. Экипаж, оставивший такой свинарник, быстро стал предметом пересудов среди астронавтов. Мы не хотели, чтобы такое произошло с нами. После того как шесть человек провели взаперти почти шесть суток, на «Дискавери» хватало мусора, но мы отдраили корабль до сияющей чистоты.

Мы следовали рекомендованному врачами протоколу приема солевых таблеток и жидкостей. Избыток жидкости должен был увеличить объем крови и свести к минимуму вероятность того, что от перегрузок при входе в атмосферу она уйдет из мозга с риском потери сознания. Также я надел противоперегрузочный костюм – это была еще одна защита от отключки в результате перегрузок. Костюм напоминал гамаши, предохраняющие колени и ноги ковбоя, и застегивался на молнию на ногах и на животе. В него были встроены воздушные мешки, которые можно было наддуть, чтобы они сжимали соответствующие части тела и ограничивали отток крови от верхней части тела и головы. Позже я узнал, что Джуди не надела противоперегрузочный костюм и поплатилась за это упущение. После посадки она была смертельно бледна, обильно вспотела и не могла встать с кресла в течение многих минут.

Мы закрыли створки грузового отсека, зафиксировались в креслах и после этого развернули «Дискавери» хвостом вперед, чтобы тяга двигателей системы орибитального маневрирования (OMS) замедлила наше движение. Тормозной импульс при сходе с орбиты замедлил нас всего на несколько сотен миль в час[131], но этого было достаточно, чтобы опустить перигей орбиты в атмосферу. После того как двигатели закончили работу, Хэнк развернул «Дискавери» носом вперед и под углом 40° вверх, чтобы подставить его донную теплозащиту набегающему потоку атмосферы.

Теперь «Дискавери» был 90-тонным планером. У него не было двигателей для атмосферного полета. Мы начали долгое падение в направлении авиабазы Эдвардс в Калифорнии в 12 000 миль от нас. Мы возвращались в Америку. По пути «Дискавери» будет окутан шаром пламени с температурой 1700 °C, а в конце планирующего спуска у Хэнка будет ровно одна попытка приземления. Несмотря на эту устрашающую реальность, вход в атмосферу меня страшил не так сильно, как выведение на орбиту. Здесь не было ни основных двигателей, ни их турбонасосов, способных выйти из строя и создать для нас угрозу, а кроме того, вход в атмосферу был лишен рок-н-ролльного неистовства подъема. Мне не следовало быть столь уверенным – у нас оставалась еще масса способов погибнуть на этапе входа в атмосферу и посадки. Экипаж STS-9 оказался на шаг от смерти из-за горящего гидразина. В 1971 году три космонавта погибли при возвращении, когда в их капсуле нарушилась герметичность. Они не были защищены скафандрами, и кровь вскипела в их телах. Мы тоже не имели скафандров, так что потеря герметичности убила бы нас точно так же. Конечно, никто из нас не мог предвидеть будущее, но 1 февраля 2003 года экипаж STS-107 нашел свою смерть при возвращении из-за нарушения теплозащиты левого крыла «Колумбии». Пеноизоляция сорвалась с внешнего бака во время запуска и пробила в нем дыру[132]. «Дискавери» летал с точно такой же теплозащитой, и Майк и Хэнк видели, как пена падает с бака во время выведения. Мы могли попасть в атмосферу с дырой в крыле в блаженном неведении. Нет, мне не следовало быть настолько уверенным в благополучном возвращении домой.

Первые полчаса после тормозного импульса не было никаких признаков того, что что-то изменилось. Ощущение было такое, что мы все еще на орбите. Мы уже опустились на 160 километров ближе к планете, но воздух был еще слишком разреженным, чтобы оказывать заметное влияние на полет. Потом вдруг, откуда ни возьмись, появилась потерянная конфетка M&M's и начала медленно-медленно падать. Для меня это было первым доказательством того, что мы перестали быть невесомыми. Границы атмосферы наконец-то стали замедлять нас.

На высоте 120 километров[133] над Тихим океаном торможение в атмосфере начало нагревать воздух. Свечение за окнами кабины поменяло свой цвет с оранжевого на красный, а затем сделалось раскаленным добела. Я отклонил голову, чтобы посмотреть вверх через потолочные окна. Вихрь раскаленного воздуха струился прочь, трепеща, словно лента на ветру. Я видел след «Дискавери». Раскаленный у днища воздух окутывал корабль и смыкался сверху, образуя плазменный след, который терялся в бесконечности. Невзирая на невероятное световое шоу, в кабине было тихо. Не было ни шума ветра, ни вибрации.

«Дискавери» выполнил несколько разворотов по крену, чтобы иметь на выходе необходимую энергию. Каким бы разреженным ни был воздух, его было уже достаточно, чтобы обеспечить подъемную силу, и автопилот давал кораблю команды разворачиваться на 75° попеременно влево и вправо от направления движения, чтобы использовать эту силу для отклонения от осевой линии траектории[134]. Корабль становился то на одно крыло, то на другое, двигаясь юзом, как сноубордист, который притормаживает перед остановкой. Он выписывал над Землей гигантскую, сильно вытянутую букву S, увеличивая тем самым расстояние до места посадки; таким образом он получал больше времени для потери высоты. Если бы корабль попытался идти прямо, мы бы сгорели дотла.

На дисплее нашего компьютера «Дискавери» выглядел как жук, ползущий по средней линии веера зеленых кривых энергии. Корабль летел, как мечта. Несмотря на огонь за окном и невероятные маневры «Дискавери», отражаемые приборами, я чувствовал себя в полной безопасности. В кабине было уютно, как в утробе.

Время от времени двигатели системы реактивного управления (Reaction Control System, RCS) выдавали вспышки, показывая, что они работают и помогают нам держать расчетную ориентацию. Допусти они ошибку всего на долю градуса, и мы бы начали бесконтрольно кувыркаться. Если бы это случилось, наш пепел бесследно исчез бы в Тихом океане, и NASA не нашло бы и следа «Дискавери».

По мере углубления в атмосферу перегрузки выросли до максимального уровня – до двух единиц. В других обстоятельствах эта нагрузка была бы несущественной. Современный боевой самолет может подвергнуть пилота девятикратной перегрузке. Но астронавт, возвращающийся с орбиты после нескольких дней невесомости, воспринимает их намного острее. Казалось, что мне на плечи сел слон и вдавил меня в кресло. Под тяжестью шлема стало трудно держать голову прямо. Поле зрения сузилось так, будто я смотрел сквозь соломинку. По опыту полета на реактивных машинах я знал, что туннельное зрение – предвестник отключки. Участок мозга, отвечающий за зрительные ощущения, не получал с кровью достаточного количества кислорода. Я наддул антиперегрузочный костюм, и воздушные мешки вдавили мой пупок почти до позвоночника. Одновременно я стал втягивать мышцы живота, как бы пытаясь затянуть пояс на талии. Сработало – мое зрение восстановилось.

На высоте 60 километров мы начали чувствовать пока еще слабый напор ветра вокруг кабины. «Дискавери» превращался из космического корабля в самолет. Майк ввел в поток приемник воздушных данных, чтобы мы знали точнее нашу скорость относительно воздуха и высоту. Мы выплыли на свет. Под нами еще были сумерки, но на высоте 30 километров солнце уже взошло. Когда скорость «Дискавери» стала меньше скорости звука, ударная волна, которая раньше шла следом, опередила корабль и стала распространяться вперед. Гудящая вибрация сотрясла корабль в момент перехода.

На высоте 21 километра реактивные двигатели в хвосте «Дискавери» перестали управлять его ориентацией. Теперь он был настоящим самолетом, рожденным для полета в небе. Хэнк принял управление у автопилота. Он мог сделать это и раньше, в любой точке траектории возвращения{38}, но для этого не было повода. Увидеть посадочную полосу раньше, чем за десять минут до касания, было бы невозможно.

Дно высохшего озера на авиабазе Эдвардс, которое уже встретило бесчисленное количество крылатых машин, возвращающихся от границы космоса, теперь приветствовало «Дискавери». Хэнк прошел над посадочной полосой и заложил широкий и быстрый левый разворот, чтобы выйти на последнюю прямую. Шаттл с его короткими, словно обрубленными крыльями не отличался хорошими планирующими качествами. Поэтому командир должен был вести корабль в крутом пикировании, в духе камикадзе, при скорости почти 560 километров в час. Из кабины казалось, что мы летим прямо в землю. На высоте 550 метров он начал выравниваться, на 180 метрах Майк выпустил шасси. «Дискавери» коснулся песка, выполнив великолепную посадку на самом восходе солнца. Голливудские сценаристы не могли написать для нас лучшего финала.

«Хьюстон, остановка колес», – доложил Хэнк.

«Принято, "Дискавери". Добро пожаловать домой».

Наши радостные крики не успели стихнуть, как все мы задумались: «Когда же я снова смогу сделать все это?»

Глава 23

«Крылышки» астронавта

Я был пьян от радости и выпивки. Мы возвращались в Хьюстон на реактивном «Гольфстриме» NASA вместе с женами. На борту был холодильник с пивом, и я делал все от меня зависящее, чтобы к моменту приземления на базе Эллингтон-Филд он опустел. Я не мог усидеть на месте. Я не мог молчать. Голова шла кругом, я был глуп и – счастлив. Я был как жених на свадьбе, как ребенок рождественским утром. Время от времени я пытался сесть с Донной и описать увиденное, но, как только я начинал рассказывать один эпизод, тут же всплывал другой, и я сбивался на рассказ о нем. Кажется, я так и не закончил ни одного предложения. Я вскакивал и мерил шагами проход. От радости я не мог сосредоточиться. Теперь я был настоящим астронавтом, и я был живым астронавтом. Последнего я на самом деле никогда не ожидал. Думаю, что подсознательно я не верил, что вернусь из полета живым, и теперь, когда это случилось, мне дико хотелось отпраздновать эту новую жизнь. Я был солдатом, который вернулся из боя. Я прошел по узкому обрыву над смертью и не упал.

Другие смотрели на меня как на безумца, каковым я, конечно, и был. В момент помешательства я бился об заклад, что смогу уронить банку пива и схватить ее раньше, чем она упадет на пол. Я проскочил пуленепробиваемую фазу опьянения и вступил в фазу невесомости. Результат был предсказуемым. Я оказался на коленях, пытаясь схватить исторгающую пену катающуюся по полу банку, а остальные смеялись над импровизированным представлением. Меня не волновало, что я выставляю себя на посмешище. Никто и ничто не могло омрачить моей радости.

Целая толпа родственников, друзей и сотрудников NASA встречала нас на аэродроме Эллингтон-Филд. Некоторые из членов семей и офисных секретарш держали импровизированные приветственные таблички. Я увидел в переднем ряду трех своих детей с широкими улыбками гордости и облегчения. Нам не был организован парад с серпантином и конфетти в Нью-Йорке, но так было даже лучше. Люди, стоящие за веревочным ограждением, были семьей NASA. Они отправили меня в космос. Я любил их всех и, если бы получил такую возможность, расцеловал бы каждого.

Нам поставили микрофон, чтобы мы произнесли несколько слов благодарности. Выходя к нему в свой черед, я споткнулся о собственную ногу, причем не из-за опьянения… по крайней мере, не только из-за него. Мое чувство равновесия было нарушено пребыванием в невесомости. Это был обычный временный послеполетный эффект. Понятия не имею, что я говорил, но стоящие позади меня товарищи не стонали от стыда, так что я считал, что выступил неплохо.

Церемония закончилась, и мы вышли в толпу. Кто-то сунул мне в руку еще пива. Я обнял детей. Эми, мое чувствительное дитя, была в слезах. Пэт и Лаура улыбались. Лишь моя смерть могла заставить их заплакать. Я обеспокоился, что меня может обнаружить пресса. Я видел их фургоны и знал, что репортеры где-то в толпе. Последнее, что мне хотелось видеть, – это камеру перед носом. От этого моя радость, безусловно, уменьшилась бы. Но мне можно было не беспокоиться. Никому не нужны мужчины-астронавты, когда рядом Джуди. Она выглядела потрясающе. Мы все сходили в душ на базе Эдвардс и переоделись в чистые летные костюмы, а она успела подкрасить губы и сделать легкий макияж. Она держала в руках букетик роз, который ей подарили в Эдвардсе. В отличие от предшественницы, она приняла цветы с благодарностью. В эту секунду она была всем для всех – женским олицетворением феминизма. Вся пресса крутилась вокруг нее. К счастью, волос у нее было так много, что потеря пряди на орбите была не настолько заметна, чтобы вызвать вопросы.

Постепенно празднование сошло на нет, и мы с Донной поехали домой вместе с детьми, чтобы поскорее вернуться к другим радостям жизни. Этой ночью, когда мы легли в постель, я в шутку сказал Донне о предупреждении летного врача, что надо очиститься от спермы.

Она рассмеялась: «Это так романтично, Майк».

«Но доктор говорит, что она мутантна, радиоактивна!» Врачи, кстати, говорили об этом вполне серьезно в отношении мужчин, находящихся в детородном состоянии. Они опасались, что какая-то часть сперматозоидов могла быть повреждена космическим излучением. На одной из понедельничных планерок, услышав эту рекомендацию вновь, один из астронавтов нашего набора прокричал: «Помилуйте! Я избавляюсь от нее при первой возможности!» Для нас с Донной время рождения детей уже прошло, так что она знала, что слова врача ко мне не относятся. Тем не менее мы последовали совету доктора, отметив событие как полагается.

После этого мы обняли друг друга, и я наконец смог успокоиться достаточно, чтобы описать кое-что из того, что видел. Я рассказал ей о восходах и закатах, которые отныне обрекли меня на разочарования при виде каждой очередной земной радуги. Я рассказал ей об океанах, которые кажутся бесконечными, о молниях и падающих звездах, о бело-синей планете, обрамленной бездонной чернотой. И я сказал ей, что хочу совершить все это снова. Некоторые другие астронавты из числа TFNG уже имели назначение во второй полет{39}. Некоторые из нас делали выходы в открытый космос, другие управляли манипулятором. Некоторым довелось слетать на орбиты с высоким наклонением, откуда они могли увидеть всю территорию США и большую часть обитаемой суши{40}. Шла модернизация авиабазы Ванденберг, чтобы запускать шаттлы на полярные орбиты. Каким-то удачливым товарищам достанутся и такие полеты. Мой же, только что завершившийся, в котором я кружился, почти не отходя от экватора, и лишь щелкнул несколькими тумблерами, чтобы вывести пару спутников связи, казался банальным на фоне того, что уже показалось на горизонте. Как и остальные TFNG, я обнаружил, что у звания астронавта есть свои ступени, и все мы хотели оказаться наверху этой лестницы. Будучи неофитами, мы думали о полете в космос, любом полете, как о пределе мечтаний. Но с переходом в ряды ветеранов мы, будучи в высшей степени склонными к соперничеству, создали иерархию внутри TFNG. Для пилотов заветным призом было командовать полетом со сближением в космосе. Среди эмэсов во главе списка были те, кому довелось летать без фала на реактивных устройствах для перемещения (Manned Maneuvering Unit, MMU)[135]. С небольшим отрывом от них шли те, кому достались традиционные выходы в открытый космос на фалах. На следующем ярусе располагались эмэсы, управлявшие манипулятором при захвате свободно летающих спутников. В самой же нижней части списка оказались те несчастные души, которые занимались настоящей наукой в бочках по имени «Спейслэб». Хотя многие из ученых-эмэсов находили радость в этой программе, большинство военных эмэсов не хотели иметь с ней ничего общего. Пилотирование MMU или управление манипулятором позволяли выглядеть намного сексапильнее и создавали более сильное чувство самореализации, нежели наблюдение за показаниями вольтметра в эксперименте какого-нибудь профессора. Наконец, неприкасаемыми в нашей кастовой структуре были те эмэсы, которым пришлось участвовать в полетах «Спейслэба», посвященных космической биологии и медицине. Они брали образцы крови и мочи, они обезглавливали мышей и заменяли фильтры для кала у приматов (в данном случае речь идет не о морских пехотинцах). Я зажег свечу в домашнем святилище Донны и произнес молитву о том, чтобы меня никогда не назначили в полет со «Спейслэбом».

Рассказывая Донне о невероятных впечатлениях от космического полета и выразив свое намерение повторить все это, я был уверен, что она будет разочарована. Я полагал, что она бы предпочла «на оставшуюся часть нашей жизни» такой сценарий, в котором я возвращаюсь в ВВС на штабную работу где-нибудь в Космическом командовании, которая со временем может принести мне генеральскую звезду. Я был убежден, что предпочитаемый ею сценарий не включает выбор еще одного потенциального эскорта во вдовство, еще одной прощальной прогулки по песчаному берегу Бич-Хауса, и еще одной вахты на отметке T-9 минут на крыше Центра управления пуском. Но она скорее умерла бы, чем поставила свои чувства на первое место, – таково было католическое воспитание. В ее курсе средней школы в учебном плане по предмету «Замужество» было написано: «Счастье женщины – в подчинении мужу. Она счастлива, когда делает других счастливыми. Себялюбие – величайшее проклятие для женской натуры». Все детские годы монахини стращали и заставляли поверить, что ее чувства не в счет, что ее удел – скорбеть и пребывать в юдоли слез, именуемой жизнью. Личное счастье? Забудь о нем. Ее существование должно было быть жертвой – жертвой мужу и детям. Вознаграждение ожидалось в загробной жизни. Нет, Донна не могла попросить меня уйти из NASA. Ее католичество давало мне свободу в поисках самореализации.

Прежде чем нам удалось вновь обрести форму, «зооэкипаж» отправили в фотолабораторию Центра Джонсона редактировать снятое в полете видео и подготовить фильм, который можно было бы показать миру. Мне больше не надо было пересказывать то, что сделали другие до меня. Я ненавидел этот ритуал – поездки по Америке, официальные завтраки и неизменный комментарий: «Я еще не был в космосе, но те, кто были, говорят…» Это было все равно как если бы игрок младшей лиги говорил: «Я еще не играл в высшей лиге, но те, кто играли, говорят…» Теперь у меня был свой рассказ о космосе и фильм для его иллюстрации.

В загородном клубе, в арендованном танцевальном зале через несколько недель после нашего приземления Майк, Джуди, Стив и я поднялись на сцену, чтобы получить от Хэнка полновесную валюту нашей профессии – золотой значок астронавта. Ни один из нас не жалел, что перед этим выписал чек на $400, чтобы заплатить за этот знак.

Мы начали ездить по стране. Один из первых моих визитов был в Альбукерке, где мне вручили ключи от города. Мой полет не сделал меня знаменитостью, так что ликующая толпа не ждала меня в ратуше – только аппарат мэра, мои мать и отец, да еще несколько родных и друзей. Но, во всяком случае, меня представили публике под моим собственным именем. Я успел побывать на одном мероприятии, где администратор NASA представил Стива Хаули в качестве «мужа Салли Райд». Вот что значит жизнь в тени! Женитьба Хаули на Салли поместила его на «обратную сторону Луны». Когда чиновники из его родного города Салина в штате Канзас рассказали Стиву, что они повесили знак с его именем на шоссе с указанием статуса астронавта, Стив сказал нам в шутку, что они, наверно, написали: «Приемная родина Салли Райд». Джуди тоже пришлось походить в ее тени. В нескольких случаях ее даже представляли как Салли Райд. В общем, я был доволен тем, что в Альбукерке я фигурировал как «Майк Маллейн», а не как «астронавт, который летал в космос с мужем Салли Райд».

Через несколько часов после церемонии у мэра Альбукерке моя бабушка, которая прилетела на празднование из Техаса, тихо скончалась, задремав в доме моих родителей. Маргарет Петтигрю родилась на ферме в Миннесоте в 1897 году, за шесть лет до полета братьев Райт на аэроплане. В ее детстве основным видом транспорта была лошадь. В 87 лет она стояла на берегу Флориды и смотрела, как ее внук пролетает в небе на ракете. Поразительно!

Вместе с нашими женами NASA отправило нас в Вашингтон для налаживания отношений с конгрессменами. Наш экипаж выстроился в шеренгу для приема, а конгрессмены и сенаторы проходили мимо, пожимая руки и поздравляя. Меня интересовал вопрос, будет ли среди них Тед Кеннеди. Если бы он появился, я был уверен, что Хэнка хватил бы удар, но сенатор от Массачусетса уклонился от знакомства с нами.

Этот прием позволил мне еще раз быть свидетелем притягательности красоты Джуди в полетном костюме. Величественное зрелище. В промежутке между поздравлениями Стив шепнул мне на ухо: «Обрати внимание на их глаза, когда они будут пожимать мне руку». Я удивился этому предложению, но лишь до того момента, когда подошел очередной сенатор. Он сжимал руку Стива, но его голова была обращена к Джуди, и улыбался сенатор ей, а Стива просто не замечал. Я понаблюдал еще за несколькими законодателями, и каждый из мужчин проделал то же самое: фокусировался на Джуди, пожимая руку Стиву. Тот мог приветствовать их фразой «Поцелуй меня в задницу, сенатор», но его бы не услышали. Попадая в гравитационное поле красоты Джуди, они становились слепы и глухи к мужчинам рядом с ней. Джуди справлялась с обычным для нее самообладанием, будучи одинаково учтива и со старыми развратниками, и с молодыми. Разумеется, каждый политик хотел заполучить фотографию с ней. Я видел, как один из них проворно спрятал сигарету и бокал в ладонях, чтобы они не оказались на снимке, и, как только сработала вспышка, извлек их обратно. Ему можно было бы работать иллюзионистом в Вегасе.

В ходе этой же поездки Майк и Диана Коутс и мы с Донной вместе с адмиралом Диком Трули и несколькими другими высокопоставленными чинами NASA отправились в Пентагон на церемонию вручения Майку и мне «крыльев» военного астронавта. Золотой значок был традицией NASA. Военные чествовали своих астронавтов на отдельной церемонии с вручением нагрудного знака – авиаторских «крыльев» с «падающей звездой». Каждый военный астронавт считал вручение «крыльев» вершиной своей карьеры. Майк и я не были исключениями. Мы мечтали об этом дне со времен присвоения низших офицерских званий. А для меня церемония имела еще большее значение. Я должен был стать самым редким зверем среди операторов систем оружия (Weapon System Operator – WSO) – тех, кто занимает заднее кресло в кабине двухместного боевого самолета. Я стал первым астронавтом WSO. Конечно, это было очень небольшое первенство в истории космоса, но я ожидал, что ВВС США отметят его.

Диана и Донна радовались не меньше нас с Майком. Для них это было воздаянием за жизнь, принесенную в жертву карьере мужа, за страх, переживаемый при подъеме на крышу Центра управления пуском по девятиминутной отметке. Теперь они получат признание, услышат тосты за их вклад и их мужество. Наши жены надели новые платья и туфли, их прически и макияж были безупречны. Я не видел Донну более сияющей и привлекательной с того дня, когда она шла рука об руку со мной от алтаря в свадебном платье. Она любила великолепие и пышность военных церемоний, каковой обещала быть церемония вручения нам «крыльев».

Наш первый визит был к начальнику Главного штаба ВМС, где должны были наградить Майка. Когда мы вошли в офис, нас встретил сам главнокомандующий, адмирал Джеймс Уоткинс, сияя почти отеческой гордостью. Он сделал шаг вперед, чтобы от всей души пожать руку Майка и обнять Диану. Позади него выстроились адмиралы меньшего калибра. Они были одеты в белые мундиры, их эполеты сияли галунами, грудь украшали орденские ленты и золотые «крылья». Было похоже, что все флаг-офицеры ВМС США пришли поздравить Майка. Каждый из них широко улыбался, оказывая Майку и Диане почти королевские почести. Мы с Донной и остальные официальные лица из NASA поздоровались с главнокомандующим, а затем разошлись по залу, оставив Майка и Диану в центре внимания. Вскоре и нам предстояли наши 15 минут славы.

В ожидании я рассматривал стены кабинета начальника штаба ВМС. На них были развешаны картины в позолоченных рамках с изображениями старинного фрегата, дающего бортовой залп по вражескому кораблю, воздушных боев между японскими «Зеро» и нашими «Корсарами» и линкоров, обстреливающих вражеский атолл. Эти произведения дополняли речь главнокомандующего о том, что история и слава ВМС США не имеет себе равных и теперь новый астронавт Майк Коутс вписывает свою страницу в эту историю.

Стюарды в белых перчатках кружили вокруг собравшихся, обнося нас миниатюрными сэндвичами и выпечкой на серебряных блюдах. Я посмотрел на Донну. Она была на небесах. Ничего подобного она не ожидала и знала, что вот-вот очередь дойдет и до нее.

Церемонию награждения главнокомандующий начал с комментария о важности космоса для деятельности ВМС США. Он подчеркнул тот факт, что один из спутников связи, выведенных в ходе 41-D, обеспечивал флот связью в УКВ-диапазоне. Он поблагодарил Майка, посвятившего жизнь Военно-морским силам, и Диану за подобающую жене многолетнюю поддержку. Затем он предложил Диане приколоть Майку «крылья» астронавта. На словах и на деле он дал ей почувствовать, что новые «крылышки» Майка в такой же степени ее награда, как и его. Главнокомандующий и вся толпа адмиралов громко зааплодировали. Программа была первоклассной от начала и до конца.

Мы все выразили ответную благодарность и отправились в офис заместителя начальника штаба Военно-воздушных сил генерала Ларри Уэлча. По какой-то причине сам начальник штаба отсутствовал, но нас это не беспокоило – мы были уверены, что человек № 2 в ВВС США прекрасно справится. Донна горела желанием поскорее там оказаться. Блеск в ее глазах говорил об этом. Она не могла дождаться, когда станет «королевой бала», какой только что была Диана Коутс. Впрочем, все мы хотели того же самого.

Но когда мы подошли к кабинету Уэлча, то сразу уловили, что тут, в военно-воздушной части Пентагона, порядки немножко другие. Ни один генерал не встречал нас. Вместо этого скромный капитан поднялся из-за стола, поприветствовал нас, а затем сказал:

– Пожалуйста, подождите здесь. Я узнаю, сможет ли генерал принять вас.

Я почувствовал, как напряглась Донна. Если тут и были великолепие и пышность, то их хорошо спрятали.

– Может быть, торжество состоится в другой комнате, – прошептал я.

– Надеюсь, – коротко ответила Донна. Меня начало охватывать нехорошее предчувствие.

Капитан вышел из кабинета замначштаба:

– Генерал готов встретиться с вами.

«Господи Иисусе, – подумал я, – это больше походит на военно-полевой суд, чем на награждение». Я услышал, как Донна заскрипела зубами от гнева. Наши сопровождающие удивленно переглянулись. Большего контраста по сравнению с приемом, оказанным Майку и Диане в штабе главнокомандующего ВМС, не могло быть.

Наша группа вошла в кабинет заместителя начальника штаба, и мои наихудшие опасения оправдались. Там были только генерал Ларри Уэлч и его помощник. Не было ни праздничного торта, ни вообще чего-либо праздничного. Даже кабинет казался бедноватым по сравнению с нарядным офисом главнокомандующего ВМС.

Я преподнес генералу фото запуска 41-D в рамке и попытался разрядить обстановку, которая вызвала в группе полное замешательство. Я пошутил: «Генерал, единственное, что помогло бы нашему шаттлу выглядеть лучше, – это эмблема ВВС США на его крыльях».

Генерал, однако, не нашел мой комментарий забавным ни в малейшей степени. В ответ он пустился в рассуждения о бюджете Военно-воздушных сил и о том, насколько важно потратить деньги на разработку нового грузового транспортного самолета, а не на новую пилотируемую космическую программу ВВС. Мне захотелось закричать: «Генерал, это была шутка!»

Остальная часть церемонии – если это можно так назвать – была быстрой. Генерал прикрепил «крылья» к моей форме, пожал мне руку и попозировал для фотографии. Он ничего не сказал о том, что я был первым офицером ВВС не из числа пилотов, полетевшим в космос. Потом помощник торопливо выпроводил нас из офиса, чтобы генерал мог вернуться к работе над своими военно-транспортными самолетами. Никогда еще я не испытывал такой неловкости в связи со своей службой. Это безобразие видел адмирал Трули, видели Майк и Диана Коутс, так же как и чиновники из NASA. Флот оказал своим астронавтам королевские почести, а Военно-воздушные силы видели в нас с Донной помеху. Мне хотелось забиться куда-нибудь под камень.

Я взял Донну под руку, когда мы покидали кабинет, и ощутил, как она дрожит от возмущения. Она не услышала никаких слов признательности от генерала Уэлча. Эта минута должна была стать вершиной моей карьеры, а следовательно, и ее. Именно она посадила меня в эту ракету. Чтобы сделать это, она хоронила друзей и утешала вдов, провожала мужа на войну и пережила четыре попытки запуска шаттла, включая его отмену при включении двигателей. Когда мы вышли из кабинета, Донна едва слышно выругалась. Это означало, что она в крайнем гневе – я был главным матерщинником в семье, а она не ругалась никогда. Помощник был достаточно близко, чтобы услышать произнесенное слово, но не думаю, что он мог понять причину этого взрыва. Скорее всего, генерал даже не догадывался о том, какую ярость вызвал у женщины своим пренебрежением. Его забывчивость напомнила мне слова одного пилота ВВС о Вьетнаме: «Все мы видели трассеры, летящие к нам, и думали, что именно в этот момент были ближе всего к смерти. А в реальности какой-нибудь тупица на рисовом поле мог выстрелить из карабина, так что пуля пролетела в футе от головы, а мы об этом не догадывались». Уверен, что генерал Уэлч тоже мог рассказывать о случаях, когда чудом уцелел, не подозревая, что больше всего рисковал погибнуть от руки моей жены в своем кабинете в Пентагоне, а не во Вьетнаме.

Такая манера обращения прояснила одну давно удивлявшую меня вещь. На протяжении многих лет я не мог понять, почему ВВС ничего не делали в ответ на то, что Эбби оказывает предпочтение астронавтам из ВМС. Три миссии, которые следовали за нашей 41-D, были отданы под командование астронавтов из Военно-морских сил. Капитану ВМС Бобу Криппену предстояло отправиться в третий полет в должности командира шаттла до того, как равный ему по возрасту и сроку службы полковник ВВС Кэрол Бобко должен был полететь в первый раз. Почему ВВС США не усматривали в этом – как считали я и другие астронавты ВВС – пощечину Военно-воздушным силам? Теперь я получил свой ответ. Программу Space Shuttle и ее астронавтов из числа офицеров Военно-воздушных сил высшее руководство ВВС США не видело в упор. Мы были помехой для более неотложных дел. Вернувшись в Центр Джонсона, я поделился с другими астронавтами ВВС этими наводящими уныние наблюдениями. «Не ожидайте помощи от Пентагона. Мы тут предоставлены сами себе» – таков был мой вывод. Эбби мог сделать с нами все что хотел, и это не вызвало бы никакого негодования у наших командиров. Мы были забытой эскадрильей.

Глава 24

Астронавты по совместительству

Программа Space Shuttle дала жизнь нескольким новым категориям астронавтов помимо нас, специалистов по программе полета. Появились специалисты по полезному грузу (Payload Specialist, PS) – пээсы, такие как Чарли Уокер, который работал с экспериментом фирмы McDonnell Douglas Corp. у нас в 41-D. Кроме того, были космические инженеры – офицеры, которых Министерство обороны хотело использовать в некоторых секретных полетах. Были европейские ученые, которых Европейское космическое агентство назначало в полеты лабораторий «Спейслэб» в качестве пээсов{41}. Канадское космическое агентство производило для шаттла дистанционный манипулятор, и поэтому несколько астронавтов этого агентства были допущены на борт шаттла. NASA в маркетинговых целях также обещало места другим странам: «Запустите свой спутник на шаттле, и мы дадим возможность слетать одному из ваших граждан». Примером реализации этой стратегии стал полет в качестве пассажира саудовского принца Султана Салмана ас-Сауда на шаттле, который нес арабский спутник связи. Появилась также категория американских пассажиров, например учительница Криста Маколифф. Наконец, была небольшая группа политиков, которые использовали свои позиции в законодательном органе, чтобы назначить себя в космический полет на шаттле. Объединяло всех этих людей то, что они не были астронавтами по профессии и, как правило, летали лишь по одному разу. Они были «астронавтами по совместительству»[136].

Подготовка совместителей сводилась к их экспериментам, процедурам аварийного спасения с шаттла и практическим вопросам пребывания в космосе: как есть, как спать и как пользоваться туалетом. Командиры добавляли и собственные требования в форме предостережения: «И не трогать на корабле никаких кнопок!»

Этих людей объединяло и другое – в значительной степени астронавты NASA не приветствовали их, и в особенности специалисты полета. До «Челленджера» из 75 доступных для них мест 22 были заполнены людьми, которые не были профессиональными астронавтами NASA. Это всех раздражало. Очередь в космос и так была длинной, а эти совместители делали ее еще длиннее. Нет, их не встречали цветами[137].

Разумеется, было бы легко отмахнуться от жалоб эмэсов на украденные у них места, представив их как разновидность профсоюзной монополии. Однако была и вполне законная причина, в силу которой мы хотели прекращения практики полетов совместителей. Существовала вероятность, что эти люди поставят под угрозу наши жизни. Представьте себе, что вы летите на самолете и слышите объявление по громкой связи: «Леди и джентльмены, говорит командир воздушного судна. Мы летим на высоте 11 километров, так что сидите спокойно и наслаждайтесь полетом. Да, кстати, у нас тут в кабине есть мистер Джоунз, он не имеет ни малейшего представления о том, зачем нужны все эти тумблеры и рычаги, но я приказал ему ничего не трогать. Надеюсь, он и не будет. Вообще-то я не представляю, как этот парень поведет себя в условиях стресса, потому что знаком с ним очень недолго. Однако руководство нашей авиакомпании обещает, что мистер Джоунз справится. Конечно, они знают его еще меньше, чем я, ну и пофиг, он кажется очень милым малым. Поэтому не тревожьтесь, когда увидите, что я покинул кабину и иду в туалет. Мистер Джоунз отлично посидит в кабине один».

Начиная с 1984 года головной офис NASA начал брать в шаттл множество мистеров джоунзов в качестве таких совместителей, и мы, в сущности, не знали, что они собой представляют. Я имею в виду – не знали по-настоящему. Сомневаюсь, что многие из них на самом деле знали себя, по крайней мере с точки зрения того, как они могут среагировать в условиях стресса и даже в ситуации, угрожающей жизни.

Военная авиация, откуда пришли многие астронавты, – это опасная и тяжелая профессия, зачастую сопряженная с длительными расставаниями с женами и семьями. Медлительные и слабые люди в ней не задерживаются – они или гибнут в самом начале, или увольняются. По этой причине летчики в большинстве своем испытывают по умолчанию доверие к другим летчикам, которые прошли процесс отсева, и глубокое подозрение по отношению к пассажирам, которым по какой бы то ни было причине предоставлен доступ в кабину. По этой же причине большинство военных из группы TFNG имели сомнения по части постдоков и прочих гражданских специалистов, когда мы впервые встретились в 1978 году. Кто эти люди? Через какие стресс-фильтры им пришлось пройти? Как они будут вести себя в опасной ситуации? Им нужно было доказать множество вещей, и они сделали это. Программа подготовки астронавтов NASA позволила гарантировать, что у них есть хорошие шансы проявить себя с лучшей стороны в условиях, когда ошибка может стоить жизни. Они регулярно летали на задних креслах T-38. Они испытывали сокращение сфинктера, как и остальные из нас, во время летных происшествий или при заходе по приборам в плохую погоду. Они прошли через обучение выживанию в море. Они надевали скафандры и тренировались в вакуумных камерах, где, допустив единственную ошибку, имели бы лишь несколько секунд, чтобы почувствовать, прежде чем умереть, как кипит кровь в теле. После нескольких лет пребывания в сложных ситуациях военные члены TFNG научились доверять нашим гражданским напарникам. Последние заработали это доверие. Но программа подготовки астронавта-совместителя продолжалась в лучшем случае несколько месяцев и не обеспечивала последовательных и исчерпывающих испытаний стрессом, необходимых для настоящей оценки характера человека. Совместителям давали слетать пару раз на «рвотной комете», пару раз – на заднем кресле T-38 и устраивали некое подобие морского выживания. Эти занятия были полезны, но едва ли достаточны. Вот почему ни один из нашей группы 35-ти не удивился, когда настораживающие истории о поведении некоторых совместителей начали всплывать на понедельничных планерках.

Один командир шаттла сообщил, что его обеспокоил интерес совместителя к механизму открытия бокового люка корабля. Боковой люк шаттла открыть очень просто – так сделали специально после трагедии «Аполлона-1». Первые капсулы «Аполлона» имели сложный механизм открытия, и считается, что это помешало астронавтам спастись из горящей кабины. Не желая повторить эту ошибку на шаттле, инженеры спроектировали люк, который открывается одним поворотом штурвала, причем распахивается наружу. Поскольку шаттл летает в космическом вакууме и имеет в кабине давление 1 килограмм на 1 кв. сантиметр, на люк действует сила в сотни килограммов, направленная на то, чтобы его открыть. Если этот штурвал повернуть в космосе, люк немедленно вырвет наружу, кабина быстро потеряет давление и все на борту умрут. С учетом этого как бы вы себя почувствовали, увидев, что человек, которого вы по существу не знаете, проявляет необычный интерес к системе открытия люка? Осмелюсь предположить, что вы, как и этот командир, были бы очень обеспокоены. После этого полета к штурвалу был приделан висячий замок, и только командир имел ключ от него.

Другая история, произошедшая с совместителем в должности специалиста по полезному грузу, обратила его миссию в ад. Во-первых, он пал жертвой космической болезни. Затем его аппаратура вышла из строя. После многих лет подготовки по всем правилам науки, после многих отсрочек старта он в конце концов получил единственный шанс поработать со своим прибором в космосе. Отказ поверг его в столь серьезную депрессию, что он периодически срывался на плач. Но это было только началом его мучений. Он оказался фанатом чистоты. Какой он себе воображал жизнь на шаттле в течение двух недель, где кого-то может стошнить, где нет проточной воды и минимум сменной одежды, никто так и не понял. Жизнь на борту шаттла не сулит обитателям ощущения весенней свежести. Если бы туалет функционировал нормально, то этот совместитель мог бы иметь какой-то шанс. Но ему «посчастливилось» и здесь: воздушная система отсоса отказала, поток был слишком слабым. В послеполетном отчете командир разъяснил ситуацию так: «Нам приходилось отделять фекалии от тела пальцами, надев на руку резиновую перчатку». Уже и без того деморализованный пээс оказался перед лицом очередного серьезного вызова. Тогда он решил вообще воздержаться от дефекации. За несколько дней он довел себя до чудовищного запора, усугубившего его депрессию. Входивший в состав экипажа врач в конце концов убедил его принять слабительное, но после этого пээс стал отказываться от любой твердой пищи, чтобы избежать необходимости сходить в туалет еще раз. Голод ухудшил его умственное и физическое здоровье. На разборе полета командир так описал сложившуюся ситуацию: «У меня на руках был пээс – в депрессии, рыдающий и вызвавший у себя запор. Я просто боялся, что он может покончить с собой». Лишь милостью Божьей ни один совместитель не стал причиной проблем, которые поставили бы под угрозу успех полета или того хуже.

В другой истории с совместителем, в миссии 51-G, участвовали саудовский принц и француз. (Астронавты TFNG назвали миссию «Лягушка и Принц».) Принц ас-Сауд обратился с просьбой провести в космосе несколько экспериментов от университетов Саудовской Аравии в ходе наблюдения за молодой луной, которая могла быть видна в конце полета. NASA удовлетворило эту просьбу и включило ее в рабочий план экипажа под названием «Наблюдение лунного полумесяца». Этот эксперимент был религиозным по своей сути. Полет должен был проходить в Рамадан, девятый месяц мусульманского календаря, когда мусульмане держат строгий пост. Период поста и духовного созерцания заканчивается с появлением молодой луны и началом нового месяца. Принц ас-Сауд просто захотел стать космическим наблюдателем события, означающего окончание поста. Очевидно, наблюдение молодой луны было одобрено головным офисом NASA без знания его религиозного значения. Когда позднее командир Дэн Бранденстайн узнал о смысле эксперимента, он забеспокоился о том, что принц, быть может, собирается использовать шаттл как минарет высотой в 200 миль и сделать религиозное заявление по радио. Если бы такое случилось, американская пресса сотворила бы из NASA отбивную за предоставление космического корабля иностранцу в религиозных целях. Узнав, в какое дерьмо он может вляпаться, Бранденстайн пошел на очную ставку с принцем и заставил его точно сформулировать слова, которыми он опишет наблюдение месяца по радиоканалу, чтобы это описание было полностью лишено религиозного контекста. Хотя это была не самая главная проблема для Бранденстайна, он бы предпочел без нее обойтись. Командир шаттла и так достаточно загружен при подготовке полета. Еще не хватало заботиться о том, что его пассажиры могут сказать по радио!

Вопросы, связанные с совместителями, беспокоили не только командиров шаттлов. Когда я был капкомом во время полета «Лягушка и Принц», обнаженные ноги Шеннон Люсид стали проблемой, которая свалилась на меня. (Шеннон была в том полете эмэсом.) Как и большинство экипажей, астронавты 51-G переоделись в майки и шорты на время работы на орбите. Они передали несколько телерепортажей, в которых была видна Шеннон, работающая в своих шортах. Накануне орбитальной пресс-конференции представитель пиар-службы прислал руководителю полета просьбу о том, чтобы члены экипажа «надели брюки для пресс-конференции». Когда эта записка попала ко мне, я понял ее смысл. Служба связей с общественностью беспокоилась о том, что арабский мир мог счесть оскорблением для принца полет с демонстрацией женских ног. Я отправил эту записку в корзину. NASA, конечно, могло меня уволить, но я не собирался требовать у американской женщины переодеваться на потребу вкусам средневекового репрессивного общества, где женщины не могут даже водить автомашину, не то что летать на шаттле. Я хотел обратиться к Шеннон и попросить ее надеть на пресс-конференцию купальник-бикини. При этом я чувствовал весь юмор ситуации: я выступал за права женщин! Феминистская Америка в долгу перед Майком Маллейном. В конечном итоге камеру на пресс-конференции поставили так, чтобы в кадре оказались только верхние части тела членов экипажа. Ноги Шеннон, прикрытые или нет, не были видны.

Возникали с иностранцами и другие межкультурные вопросы. Один потребовал от капкома, чтобы национальный гимн его страны звучал каждое утро в качестве побудки для экипажа… и он не шутил. Просьба была отклонена. Другой предоставил агентству имя члена семьи для присутствия на крыше LCC во время пуска. В NASA подумали, что это его жена, – оказалось, любовница. Жену он оставил дома.

Примером негативного влияния программы совместителей на управление полетом стала и злосчастная миссия «Челленджера». Главной целью этого полета был запуск телекоммуникационного спутника стоимостью в несколько сотен миллионов долларов{42}, жизненно необходимого для космических операций NASA и ВВС США. Однако внешний наблюдатель никогда бы не догадался об этом, если бы ориентировался на поведение головного офиса NASA. В их понимании задача состояла в том, чтобы запустить учителя в космос. Если спутник будет выведен, уже неплохо. Но успешной миссию можно считать, только когда космический урок Кристы Маколифф посмотрят в каждой начальной школе Америки. К несчастью, когда дело дошло до запуска, задержка по погоде потребовала сдвинуть старт на 24 часа вперед – и урок Кристы теперь попадал на субботу. Для пиаровской команды NASA это было катастрофой. Космический урок не будет в прямом эфире – его придется записать и потом воспроизвести. Никто из астронавтов не удивился, что NASA принялось перекраивать график полета, чтобы передвинуть урок на день, когда школьники учатся. Все, кто знал, что происходит, были в ярости. Астронавты и ЦУП привыкли жить в соответствии с девизом: «Планируй полет и летай по плану». Десятки миллионов долларов ушли на то, чтобы подготовить экипаж на тренажерах к работе в космосе. Рабочий план экипажа – эта библия полета – утверждается на раннем этапе тренировок как раз для того, чтобы гарантировать, что экипаж и ЦУП будут всесторонне подготовлены. Редко бывает, чтобы серьезные изменения в план вносились даже за несколько месяцев до старта, и только в том случае, если это необходимо для успешного выполнения основной задачи. Серьезно менять рабочий план перед самым стартом ради удовлетворения второстепенной задачи было делом неслыханным. Если бы в любом другом полете кто-нибудь предложил переписать план за 24 часа до старта в интересах второстепенной задачи, его бы засунули в пламеотражатель на стартовой площадке. Однако 51-L не был любым другим полетом – это была миссия «Учитель в космосе», и полетный план был переделан.

После гибели «Челленджера» мы разбирались с документами на рабочем столе Дика Скоби[138]. Там оказались заметки, которые он готовил для послеполетного отчета. Некоторые из них содержали критические замечания по поводу влияния второстепенной задачи – космического урока Кристы – на выполнение основного задания, запуска спутника. Конечно, как командир он мог отказаться изменить рабочий план полета точно так же, как Бранденстайн мог потребовать, чтобы наблюдение за молодой луной в конце месяца Рамадан исключили из плана его полета. Но ни тот ни другой этого не сделали, несомненно опасаясь, что это может сказаться на их карьере. Слово «нет» не самое удачное в диалоге с высшим руководством.

Одну из программ с участием совместителей многие из нас считали особенно оскорбительной, она называлась «Политик в космосе». Несмотря на то что и астронавт-сенатор Джейк Гарн (республиканец от штата Юта), и астронавт-конгрессмен Билл Нельсон (демократ из Флориды) были горячими сторонниками NASA, выражали политические взгляды многих астронавтов (я бы за них проголосовал) и были очень приятными людьми, они совершили ужасный грех, используя свое влияние законодателей, чтобы влезть в голову нашей очереди. Оба они, Гарн и Нельсон, пытались оправдать свои действия, заявляя, что полет в космос поможет им лучше понять NASA и сделает их поддержку агентства более эффективной, но мы находили это объяснение неубедительным. Если бы я пришел в конгресс за час до важного голосования и занял кресло Гарна или Нельсона, чтобы сделать выбор за них, смог бы я понять сложности законодательной процедуры? Как минимум нет. Для этого мне пришлось бы потратить месяцы, а то и годы, изучая закулисное лоббирование, заседания комитетов и всяческие политические маневры, предшествующие голосованию. То же самое можно сказать о NASA. Любой, кто хотел понять работу агентства, должен был отправиться за кулисы. В Центр Кеннеди, чтобы понять процесс подготовки; в Центр Джонсона, чтобы посмотреть работу ЦУП; в Центр Маршалла, чтобы понять сложности, связанные с разработкой двигательных установок; в кабинеты директоров всех центров NASA, чтобы разобраться в конфликтующих интересах бюджета, графиков, надежности и безопасности, под которым им приходится работать. Полет на шаттле не более полезен для изучения работы NASA, чем голосование в конгрессе для понимания механизмов его работы. Однако полет на шаттле, как и голосование в сенате, намного гламурнее.

В начале 1985 года штаб-квартира NASA в Вашингтоне объявила, что сенатор Джейк Гарн совершит полет в составе экипажа 51-D{43}. У нас ходили слухи, что Гарн не просто попросил назначить его в полет, но указал, в какой именно. Говорили, что ему был нужен полет в начале 1985 года, чтобы он минимально сказался на выполнении его сенаторских обязанностей и на кампании по переизбранию. Говорили, что еще четыре политика, услышав о назначении Гарна, немедленно потребовали от NASA такого же подарка и что головной офис агентства спустил в Центр Джонсона требование изучить возможность уменьшения количества специалистов полета в экипажах, чтобы найти место для них и для растущего списка других пассажиров. Для морального климата в отряде это был удар серпом по яйцам и яичникам. Стив Хаули с видимым отвращением предложил нам всем устроить забастовку и отказаться выполнять какие-либо полеты, пока штаб-квартира не прекратит свои попытки отдавать места эмэсов совместителям. Это было бы сильное зрелище – астронавты гуляют в пикете перед воротами JSC и поют: «Нет уж, к черту, мы не летим!»

В конгрессе Гарн был редкой птицей – он успел сделать в жизни кое-что, помимо законотворчества, и уже за это ему следует воздать хвалу. Он был в прошлом морским летчиком и бригадным генералом Воздушной гвардии[139] штата Юта. Когда он прибыл в Центр Джонсона, чтобы научиться есть, спать и ходить в туалет в космосе, он показался нам добродушным и открытым. Имея за плечами опыт военной авиации, он не испытывал проблем в том, чтобы вписаться в коллектив. Никто не боялся, что в космосе он «съедет с катушек» или сделает в кабине какую-нибудь глупость, которая может поставить под удар экипаж или полетное задание. У сенатора было много качеств, позволяющих рекомендовать его в наши ряды, за исключением того, что он не заплатил должную цену за это право – не прожил целую жизнь изматывающей работы и бешеной конкуренции. Конечно, мы относились к нему с уважением, но наше недовольство проявлялось в мелких «бунтах». Перед его приездом в Центр Джонсона на доске объявлений появился (правда, ненадолго) листок для записи на краткосрочные восьминедельные курсы по подготовке в сенаторы. Когда же его полет был задержан на несколько недель[140], шутники в отделе запустили такую саркастическую шутку:

Вопрос прессы сенатору Гарну: «Сенатор, как вы себя ощущаете при известии, что ваша миссия отложена?»

Гарн: «Я страшно разочарован, поскольку посвятил многие часы предполетным тренировкам!»

В ходе полета у Гарна случился один из самых печально известных приступов космической болезни. Ходили слухи, что он был вообще недееспособен в течение нескольких дней. (Один летный врач позднее сказал мне, что они в шутку ввели новую единицу измерения уровня тошноты среди астронавтов – один гарн[141].) Его болезнь обратила внимание на другую опасность любых пассажиров, чье присутствие не требовалось для выполнения программы. Если у такого члена экипажа возникнут серьезные проблемы со здоровьем, полет придется прервать. Это вполне могло случиться. Хотя NASA и проводило перед полетом довольно тщательное обследование, врачи вполне могли пропустить развивающуюся аневризму, или бляшки в артерии, или камень в почках. А если бы полет пришлось прервать из-за серьезной медицинской проблемы, это означало бы, что огромный риск, на который пошел экипаж, чтобы подняться в космос, не говоря уже про сотни миллионов долларов, в которые обошелся пуск, был бы напрасным. Другому экипажу нужно было бы вновь рисковать, чтобы повторить сорванную программу, а NASA отправило бы в печку очередную кучу денег. Да, было возможно прекращение полета по состоянию здоровья любого члена экипажа, но это необходимый риск в отношении тех, чье присутствие на борту необходимо для выполнения задач полета. Для пассажира это было не так.

Осенью 1985 года было объявлено, что член палаты представителей Билл Нельсон также совершит полет на шаттле, и Отдел астронавтов вновь недовольно загудел. Несомненно, наибольшее недовольство сообщение вызвало у другого совместителя – Грега Джарвиса. Грег был сотрудником Hughes Space and Communications Company, крупного производителя спутников связи. Он должен был полететь в космос, чтобы пронаблюдать за вводом в действие одного из продуктов своей компании и провести в кабине шаттла кое-какие эксперименты. Назначение Гарна уже отодвинуло дату его полета{44}, и в конце концов он нашел свое место в полете 61-C. Джарвис уже ехал в Центр Джонсона, чтобы сфотографироваться со своим экипажем, когда головной офис в Вашингтоне объявил, что вместо него полетит Нельсон{45}. Оправданием служило то, что со спутником Hughes, который первоначально предполагалось запустить в полете 61-C, возникли технические проблемы и его требовалось исключить из бортового манифеста. Штаб-квартира намекала, что, поскольку одной из основных задач полета Джарвиса на шаттле был контроль запуска хьюзовского спутника, имело смысл передвинуть его и заменить Нельсоном. Звучало разумно, если не замечать того факта, что NASA запланировало участие Джарвиса в полете, где полезного груза Hughes также не было. Для астронавтов нашего набора было совершенно ясно, что его убирают с единственной целью – освободить место для Нельсона. Впрочем, теперь уже всем астронавтам было ясно, что наше руководство в противостоянии политикам беспомощно. Кого угодно в любой момент можно было выкинуть из любого экипажа, чтобы удовлетворить прихоть очередного конгрессмена или сенатора. И хотя на этот раз жертвой стал совместитель Джарвис, никто из эмэсов нашего набора не чувствовал себя в безопасности. В следующий раз могло оказаться, что одного из нас с помощью ретуши уберут с коллективного снимка, как какого-нибудь впавшего в немилость члена Политбюро, чтобы на это место вставить портрет политика. Это была еще одна угроза нашему месту в очереди, и мы знали, что о защите со стороны руководства Центра Джонсона можно забыть. Они были соглашателями. Политикам не составляло труда справиться с нами.

NASA сдвинуло привычного к такому обращению Джарвиса еще на один полет вперед. Теперь ему предстояло позировать для официальной фотографии экипажа 51-L – полета, который убьет его. Грег погибнет в полете, на котором не предполагался запуск спутника Hughes – единственное, что изначально оправдывало его назначение в полет шаттла.

Когда конгрессмен Нельсон прибыл в Космический центр Джонсона, он горел желанием обеспечить себе какую-то роль в полете. NASA предложило ему стандартную резервную задачу – фотографирование. Конгрессмен, как и Гарн, должен был снимать различные геологические, метеорологические и океанографические явления. Но Нельсон не желал «огарниться». Он хотел быть востребованным членом экипажа и сделать что-то реально важное. Одна беда: никто из исследователей, чьи экспериментальные установки числились в бортовом манифесте, не хотел видеть Нельсона вблизи своей техники. Они получили единственный шанс запустить на орбиту свои приборы, они работали с астронавтами многие месяцы, обучая их правильному обращению с аппаратурой, и им вовсе не хотелось, чтобы в последний момент политик-непрофессионал взялся работать с ними и все испортил. Нельсон продолжал настаивать, но командир Хут Гибсон оставался непреклонным – в его миссии все основные эксперименты проведут специалисты полета. Шутники в Отделе астронавтов быстро уцепились за энтузиазм Нельсона, жаждущего провести «важный эксперимент», и раздули его до «желания найти средство от рака».

Получив отказ в доступе к аппаратуре, Нельсон стал пробивать идею заснять Эфиопию в надежде оказать помощь гуманитарным агентствам в борьбе с засухой в этой стране. Это доброе намерение в офисных сплетнях разрослось до версии, что вторая задача Нельсона – «положить конец голоду в Эфиопии»[142].

Наконец Нельсон придумал настоящую «бомбу». Он возжелал, чтобы NASA поработало с Советами и организовало диалог между ним и космонавтами на станции «Салют-7». В этот момент истории холодная война пребывала еще в состоянии сильных заморозков. Сложности, как технические, так и политические, были непомерными: налаживание линии связи между двумя космическими объектами оказалось бы трудным делом и заняло массу времени. Экипаж не хотел иметь с этим ничего общего. Руководитель полета не хотел иметь с этим ничего общего. Ко всеобщему удивлению, даже обращение Нельсона в головной офис NASA не возымело действия. Никто не хотел вляпываться в это дерьмо. У офисных сплетников был день охоты. Они придумали третью задачу полета Нельсона: «Поспособствовать миру во всем мире, поговорив с русскими космонавтами». Очередным поводом для острот стало то, что экипаж «Салюта» внезапно вернули на Землю якобы из-за того, что один из космонавтов заболел[143]. Астронавты шутили, что «комми» прекратили свой полет, как только узнали, что Нельсон хочет с ними побеседовать. Пусть даже сами не хотели участвовать в этой муре.

Этот вымышленный список задач Нельсона – вылечить рак, покончить с голодом в Эфиопии и установить всеобщий мир – породил среди TFNG такую шутку:

Вопрос: «Знаете ли вы, как сорвать полет Нельсона раз и навсегда?»

Ответ: «Утром перед запуском сообщить ему, что лекарство от рака найдено, в Эфиопии наводнение, а Берлинская стена пала. Он будет сокрушен.»

Ни Гарну, ни Нельсону не приходилось чувствовать себя оскорбленными, оказавшись предметом офисного юмора. Вступая в игру, следует быть готовым к любому исходу. Все мы сталкивались с этим.

Программа пассажиров на шаттле не закончилась с приземлением Нельсона. Следующей в очереди была Криста Маколифф, и с нее начиналась программа «Учитель в космосе». И это тоже не было концом. Руководство NASA мечтало о полетах новых пассажиров. Были слухи, что в качестве кандидатов рассматриваются Уолтер Кронкайт и Джон Денвер. Астронавты группы TFNG, выслушивая это, качали головой от безысходности. Программа совместителей не только отбирала места у нас и запускала в космос людей, которые бесили до чертиков экипажи. Это была аморальная программа. Людей, не представлявших себе опасностей космического полета, эксплуатировали в интересах пиара. Вся эта программа была построена на лжи о том, что шаттл – не более чем самолет, который всего лишь летает выше и быстрее «Боинга-747». Сам факт назначения в экипаж учительницы, матери двоих детей, многократно усиливал эту ложь, придавая ей драматический смысл. А ведь каждый астронавт знал, что шаттл – это очень опасная экспериментальная ракета, летающая без системы аварийного спасения экипажа. Смерть Кристы Маколифф на «Челленджере» наконец-то открыла глаза чиновникам головного офиса на этот факт, и агентство положило конец пассажирской программе… за одним заметным исключением. Им стал Джон Гленн.

Я был уже астронавтом в отставке, когда услышал новость[144] о том, что 77-летний мистер Гленн назначен в экипаж STS-95. Неужели NASA забыло уроки «Челленджера»? Да, Гленн в прошлом был астронавтом. Да, он был национальным героем (и моим героем, когда я был ребенком), и он определенно понимал степень риска, но собирался лететь на шаттле как пассажир, чье присутствие не нужно для выполнения программы, исключительно в интересах пиара. Забудьте всю эту трескотню о его гериатрических исследованиях. Это был очередной фиговый лист NASA, чтобы прикрыть могущественного политика. Если гериатрические исследования были так важны, зачем NASA выпихивало из кабины астронавтов в возрасте? Стори Масгрейв был ветераном шести полетов шаттлов и официальным членом Американской ассоциации пенсионеров, и его отправили на подножный корм[145]. Нет, когда мистер Гленн стартовал во второй раз, он был всего лишь очередным политиком, использующим свою власть для личных целей. Более того, он был совместителем, почтенный возраст которого добавлял бо́льшие риски для успеха полета, чем когда-либо прежде. Это было безрассудно. Это было неправильно. Это было аморально. Администратору NASA Дэну Голдину, который утвердил это решение, следовало бы сесть на машину времени и вернуться на церемонию похорон Кристы Маколифф. Быть может, при виде ее рыдающих родственников он смог бы увидеть мысленным взором, как передает миссис Гленн на Арлингтонском кладбище сложенный американский флаг и при этом думает: «Я позволил этому человеку умереть шутки ради».

Когда я услышал, как администратор Голдин говорит прессе, что после Гленна на шаттле cмогут полететь и другие старики, это переполнило чашу моего терпения. Я написал e-mail другу-астронавту, который консультировал NASA и имел связи среди руководства агентства. Я спросил его, неужели NASA потеряло рассудок, собираясь посадить Гленна на шаттл, и есть ли хотя бы доля правды в сообщениях для прессы о том, что за ним могут последовать и другие старики. Он ответил, что NASA не имеет намерения запускать кого-либо еще и «бо́льшая часть сотрудников NASA сочла бы это глупой идеей, но не настолько глупой, чтобы ее не осуществить. Иначе говоря, NASA полагает, что шансы на благополучный исход велики, так почему бы не выжать из ситуации столь необходимый пиар». Я был поражен его ответом. NASA поддерживало «глупую идею» в расчете на счастливый случай. Очевидно, «Челленджер» их ничему не научил. Русская рулетка с кольцевыми уплотнениями привела нас к той трагедии, и теперь NASA вновь шло на риск с миссией Гленна.

Я ответил: «Ты ведь помнишь, как это было с "Челленджером". Та команда убила семь человек. Это не было несчастным случаем. После этого мы все увидели, насколько были глупы. Ситуация с Гленном определенно напоминает мне образ мышления в "дочелленджеровскую" эпоху… Эти "мелочи" накапливаются. Они подталкивают людей к другим поступкам, которые тоже могут казаться "немного глупыми". История с Гленном происходит не в вакууме, чтобы не иметь последствий».

Я написал редакционную статью для Aviation Week & Space Technology, серьезного аэрокосмического издания, относительно полета Гленна. Она была напечатана в номере за 21 сентября 1998 года. Я закончил ее следующей фразой: «Много бед грозит любой команде, если руководство без необходимости принимает риск и затем молчаливо надеется на лучшее. Мелочи такого рода в конечном итоге прокладывают дорогу к новому „Челленджеру“…»

Пройдет пять лет, и в 2003 году другая комиссия будет расследовать трагедию «Колумбии». Ее заключения будут навязчивым повтором выводов комиссии Роджерса, которая занималась «Челленджером»: проблемы корпоративной культуры в NASA привели к гибели «Колумбии». Никого это не удивит. Уроки «Челленджера» были забыты задолго до того дня, когда с неба Техаса посыпались обломки «Колумбии». Доказательством тому была посадка Гленна в кабину шаттла.

Глава 25

Золотой век

Если у программы Space Shuttle и был золотой век, то это период с 1984 года до «Челленджера». За эти два года состоялось в общей сложности 15 успешных полетов, из них 10 в последние 12 месяцев. С тех пор шаттлы никогда уже не достигали такой частоты полетов. В апреле 1985 года «Дискавери» и «Челленджер» были запущены с интервалом всего в 17 суток, и это стало еще одним рекордом программы. (Этот 17-суточный рекорд относится к успешным полетам. Последний старт «Челленджера» состоялся лишь через 16 суток после предшествовавшего запуска «Колумбии».) Полеты проводились настолько часто, что шаттлы стали одновременно готовить на двух стартовых комплексах, 39A и 39B{46}. Центр Кеннеди действительно стал походить на космопорт из научно-фантастического фильма.

Этот золотой век оставил замечательную историю. Она включала первые в мире выходы в открытый космос без страховочного фала и с использованием ранцевых реактивных установок, первый ремонт спутника астронавтами в открытом космосе, первое снятие с орбиты и возвращение на Землю неисправных аппаратов. Используя 15-метровый манипулятор и выходящих астронавтов, шаттл неоднократно демонстрировал уникальную способность обеспечить человеку такую работу в космосе, которая ранее просто была невозможна. В этот же период новые орбитальные ступени «Дискавери» и «Атлантис» присоединились к двум первым – «Колумбии» и «Челленджеру», завершив тем самым формирование флота из четырех кораблей. И этот флот успел показать свою силу. 23 спутника, составляющие в сумме 142 тонны полезного груза, были выведены в полет из грузовых отсеков шаттла. Как и обещало NASA, шаттл запускал всё – коммерческие спутники, военные спутники и научные спутники.

Внешне все выглядело прекрасно для NASA. Однако была проблема: доведение частоты полетов до 20 с лишним в год, что дало бы шаттлу преимущество в цене перед другими системами запуска, оказалось намного более сложной задачей, чем ожидали. Шаттл был очень прожорливым потребителем человеко-часов. После каждого приземления требовалось проверить, высушить, наддуть или обслужить иным образом тысячи компонентов. На орбитальной ступени было 28 000 плиток и матов теплозащиты, и каждый из этих элементов необходимо было проинспектировать. К каждому полету нужно было написать и протестировать специфический набор программ. Требовалось установить на борт и проверить полезные грузы. Каждый цикл подготовки серьезно затрудняло отсутствие запасных частей. Часто с только что приземлившегося корабля снимали маршевые двигатели и другие компоненты, чтобы переставить на следующий шаттл, подготавливаемый к пуску. Это называлось звучным термином «каннибализация». Необходимое требование тщательно документировать всю работу было еще одним тормозом при межполетном обслуживании: затяжка одного болта порождала множество листов документации. В отряде ходила шутка, что шаттл не может быть запущен, пока стопка бумаг, документирующих процесс межполетной подготовки, не достигнет его собственной высоты… 60 метров.

Всего лишь десять полетов шаттлов за год поставили систему на колени. Отовсюду слышался один и тот же стон: «Мне нужно больше людей. Мне нужно больше оборудования. Мне нужно больше запчастей». Однако у NASA не было денег, чтобы приобрести все это. Хотя коммерческие пользователи компенсировали часть затрат на эксплуатацию, доходы были еще слишком далеки от того, чтобы достичь обещанной конгрессу много лет назад самоокупаемости. Существенные средства налогоплательщиков были нужны для того, чтобы поддерживать программу на плаву, и эти суммы были зафиксированы в бюджете. Необходимо было удвоить частоту полетов при сохранении прежнего уровня финансирования{47}. В конечном итоге оказалось, что из тех же людей и оборудования нужно выжать больше, чтобы увеличить частоту полетов. Все говорили о том, что из-за этого различные группы сотрудников перегружены сверх меры. Как-то я сидел с одним оператором ЦУП, когда босс пришел дать ему новое задание. Оператор возразил: «Я не имел ни единого выходного в течение шести недель. Моя жена и дети забыли, как я выгляжу». Начальник посочувствовал, но выбора у него не было. На их лицах я мог прочитать: «Все мы в одной лодке. Мне больше некому это поручить. Тебе придется этим заняться». Они дошли до истощения, они сгорали на работе. И они не были исключением. По многим направлениям в наличии был только основной состав, и просто не было «скамейки запасных», с которой можно было бы взять кого-нибудь еще. Один из тестов «Дискавери» в испытательном корпусе при подготовке 41-D был сорван именно по этой причине. Основной состав обеспечивал проверки другого шаттла на старте перед пуском, и подрядчик собрал команду для работы на нашем корабле бог весть из кого. Одного из техников, по-видимому, вытащили прямо из дому, потому что, когда он появился в кабине, от него явно пахло алкоголем. Это было чудовищное нарушение правил, и Хэнк Хартсфилд схлестнулся с начальником этого работника. Последний принес извинения за то, что его человек вышел на смену выпившим, и за «организацию» работ в целом и добавил: «У меня нет достаточного количества людей, чтобы все успеть».

То же самое творилось и у инженеров по ускорителям SRB на предприятии фирмы Thiokol в штате Юта. Даже когда им приходилось разбираться с серьезной неисправностью, они все время ощущали давление: шаттлы должны летать! Проблема с кольцевыми уплотнениями, впервые замеченная в полете STS-2, никуда не делась. Более того, ситуация ухудшалась. Начиная со старта 41-B в феврале 1984 года и вплоть до «Челленджера» было всего три полета, в которых не было проблем с уплотнениями. В остальных полетах в этот период извлеченные из моря ускорители имели поврежденные кольца. Поразительно, но в 9 полетах из 15 был зафиксирован прорыв – горячие газы не только повредили основное уплотнение, но и прошли через эти кольцевые уплотнения, хотя и на очень короткое время. В полете 51-C прорыв был особенно значительным. Этот старт происходил в январе 1985 года, после того как система простояла на старте одну очень холодную ночь. Инженеры подозревали, что холод уменьшил гибкость вулканизированных кольцевых уплотнений, что, в свою очередь, обеспечило более серьезную протечку через уплотнение и намного более значительный прорыв. Однако во всех этих случаях не наблюдалось эрозии, сравнимой с той, что была зафиксирована на поврежденном уплотнении после STS-2, а ведь тот старт прошел благополучно. Фактически результат STS-2 стал базой, с которой сравнивали затем все повреждения кольцевых уплотнений. Если ущерб был меньше (а он всегда был меньше), можно было продолжать полеты. Потом в книге Дианы Воган «Решение о запуске "Челленджера"» (The Challenger Launch Decision) эта логика была названа «нормализацией отклонений». Специалисты NASA и фирмы-подрядчика, ответственные за твердотопливные ускорители, безнаказанно осуществляли полеты при явно дефектной конструкции так долго, что перестали обращать внимание на связанный с ней смертельный риск. Отклонения в функционировании кольцевых уплотнений стало приниматься за норму в их рассуждениях.

Лишь несколько человек сопротивлялись этой «нормализации отклонения». Одним из них был инженер фирмы Thiokol Роджер Бо́жолай[146]. В служебной записке от 31 июля 1985 года на имя вице-президента компании он выразил свою тревогу в связи с продолжением полетов шаттлов невзирая на аномальное поведение кольцевых уплотнений. Он закончил ее пророческими словами: «Я действительно очень боюсь, что если мы не примем немедленных действий по созданию специальной группы для решения этой проблемы с полевым стыком [герметичность которого должно было обеспечивать кольцевое уплотнение], то мы рискуем потерять корабль вместе со всеми сооружениями стартового комплекса». Божолай опасался катастрофического отказа при зажигании топливного заряда ускорителя, который не только погубил бы корабль и его экипаж, но и разрушил стартовую площадку.

Другой инженер, Арнольд Томпсон, 22 августа 1985 года написал ведущему инженеру проекта SRB в Thiokol: «Проблема с кольцевыми уплотнениями в последнее время обострилась».

В служебном документе компании от 1 октября 1985 года мольба о помощи: «Помогите! Создание группы по изучению проблемы уплотнителей постоянно откладывают всеми возможными средствами». В последнем абзаце автор записки Р. Эбелинг косвенно обнаруживает большую проблему с эксплуатацией шаттла – недостаточное количество людей. «Готовность расследовать проблему кольцевых уплотнений выражает лишь очень небольшая группа инженеров, всего 8–10 человек. Назначенные нами специалисты по контролю качества имеют желание, но загружены другой важной работой». Он закончил свою записку предупреждением: «Это тревожный признак».

На запредельную нагрузку, которую испытывали инженеры Thiokol, указывал и отчет Роджера Божолая от 4 октября 1985 года: «Лично я возмущен тем, что должен работать в полную силу всю неделю, а после этого от меня требуется техническая поддержка в выходные». Программа эксплуатации шаттла пожирала людей.

Астронавты по-прежнему ничего не знали о кольцевых уплотнителях – настоящей пуле, метившей в наши сердца. Ни одна из бумаг, циркулировавших на Thiokol, не достигла наших рабочих столов. Но в течение золотого века происходили и другие события, о которых мы знали и которых боялись. «На этот раз пронесло, но…»

19 апреля 1985 года, когда «Дискавери» садился в Космическом центре имени Кеннеди по окончании полета 51-D, заклинило тормоз на внутреннем колесе правой стойки шасси, в результате тормоз получил серьезные повреждения, а пневматик (шина) лопнул. В отличие от больших самолетов, у которых предусмотрен реверс двигателей для остановки на пробеге, шаттл полностью зависит от тормозов – и при этом скорость его приземления на 160 километров в час больше, чем у самолета сравнимого размера. (Раскрывающийся тормозной парашют добавили только в 1992 году.) В момент касания шаттл по существу представляет собой 90-тонную ракету, брошенную на посадочную полосу со скоростью 360 километров в час, при этом в ней находится несколько тонн чрезвычайно опасного самовоспламеняющегося топлива. Хотя 5-километровые посадочные полосы в Центре Кеннеди и на авиабазе Эдвардс достаточно длинны, чтобы успеть затормозить, они имеют ширину всего 90 метров. При точном выходе на осевую линию корабль оказывается всего в 45 метрах от края – при таких скоростях не успеешь и глазом моргнуть, как окажешься за пределами. Это было просто чудо, что у «Дискавери» не случилось проблемы с управлением на пробеге: из-за лопнувшего герметика корабль мог выкатиться с полосы{48}.

В полете 51-F был второй случай аварийного отключения двигателей на старте в программе Space Shuttle. Хотя катастрофы не случилось, но любой отказ на старте чреват самыми серьезными последствиями. После этого я наблюдал, как члены экипажа демонстрировали прессе свою невозмутимость и какие они «парни что надо» (точно так же, как это делали мы после нашей отмены старта на 41-D). Да, астронавты – отличные актеры.

Также миссия 51-F стала первым полетом шаттла, когда произошел отказ на этапе выведения на орбиту – центральный двигатель «Челленджера» отключился примерно на три минуты раньше расчетного времени. Впоследствии выяснилось, что это случилось из-за неисправности двух температурных датчиков этого двигателя, а сам он был в полном порядке. С двумя оставшимися основными двигателями экипаж был вынужден выполнять аварийный вывод на орбиту (Abort to Orbit, ATO) – к счастью, самый безопасный из всех возможных. В момент отключения двигателя шаттл был уже достаточно высоко и имел достаточную скорость, чтобы дотянуть на двух оставшихся до безопасной орбиты. Если бы отказ произошел раньше, экипажу пришлось бы набрать скорость 6700 метров в секунду и после этого выполнять намного более сложную трансатлантическую посадку в Сарагосе, в Испании, через 30 минут после старта.

Испытав один за другим отказы на старте и в активном полете, экипаж 51-F пережил столько эмоций, сколько хватило бы лет на десять обычной жизни. Вернувшись, астронавты шутили, что теперь их не испугал бы и нацеленный в лоб пистолет. Эта миссия истощила их адреналиновые железы.

На долю 61-C (полет конгрессмена Нельсона), последней миссии перед катастрофой «Челленджера», пришлась пара редких и опасных отказов еще до запуска. В ходе предстартового отсчета 6 января 1986 года термодатчик в одной из топливных магистралей «Колумбии» оторвался и угодил в клапан, регулирующий подачу топлива в один из маршевых двигателей. Никто не знал, что клапан оставался в предстартовом открытом положении. Инженеры Центра управления пуском заметили, что датчик не отвечает, но ошибочно сочли, что причина в электронике. Никому и в голову не пришло, что клапан оторвался и плавал по внутренностям «Дискавери». Отсчет продолжался с использованием запасного датчика. Старт в итоге был остановлен по другой причине, и при попытке вновь начать отсчет с промежуточной отметки застрявший клапан был обнаружен. Если бы «Колумбия» стартовала в тот день, у нее был бы верный шанс, что в момент выключения двигателей чрезмерная скорость работы насоса вызовет разрушения. Горячая стальная шрапнель, разлетевшаяся по двигательному отсеку, скорее всего, превратила бы гидравлическую систему корабля в решето, и при входе в атмосферу экипаж «Колумбии» был бы обречен.

Во время той же попытки пуска 61-C отказ другого клапана (на этот раз в той части топливных магистралей, что находится на стартовом комплексе) вызвал слив большого количества жидкого кислорода из внешнего бака. По ряду технических причин Центр управления пуском не узнал об этой потере вовремя. Шаттл едва не стартовал без достаточного количества окислителя, чтобы достигнуть назначенной орбиты. Первым указанием экипажу на эту проблему стало бы отключение всех трех маршевых двигателей из-за низкого уровня топлива где-то над Атлантикой. От того, насколько высоко они окажутся в этот момент и как быстро будут лететь, зависело, выживет ли экипаж (выполнив один из трех возможных аварийных режимов– TAL, AOA или ATO) или погибнет (при попытке посадки на воду). Опять же спасла всех случайность – пуск был остановлен еще раз по не связанной с этим причине, и дефект обнаружили при подготовке к следующему полету{49}.

Эти опасные моменты должны были стать предупредительными сигналами для руководства NASA, указывая, что шаттл никак не назовешь пригодной для эксплуатации системой. Они свидетельствовали о проблемах, которые случаются в начальной фазе испытаний любой сложной аэрокосмической машины. Каждый военный TFNG сталкивался с этим, летая на новых авиационных системах. На самом деле мы привыкли видеть на доске объявлений в комнате дежурной смены срочные уведомления о вновь выявленных сценариях отказов на моделях самолетов, которые успешно эксплуатировались десятки лет. В этом суть полета на аппаратах с высокими техническими характеристиками. Такие машины исключительно сложны и работают на пределе допустимых режимов эксплуатации. Соответственно вел себя в полете и шаттл, и в ходе его эксплуатации нас, безусловно, ожидало множество сюрпризов. Но даже если бы программа Space Shuttle продержалась до тысячного полета, я уверен, что время от времени инженеры говорили бы: «Твою мать! Я даже не предполагал, что такое может произойти!»

На самом деле шаттл не был пригоден к эксплуатации, и все эти критические ситуации – пожар на STS-9, проблема с тормозами на 51-D, отказ при выведении на орбиту на 51-F, история с клапанами на 61-C, не говоря уже о том, что происходило с кольцевыми уплотнениями ускорителей SRB, – недвусмысленно предупреждали об этом. Однако ничего не менялось. Шаттл продолжал летать с пассажирами и без системы аварийного спасения в полете – две наиболее яркие характеристики его работы. Пули, от которых удавалось увернуться, высшее руководство воспринимало как доказательство того, что резервные системы шаттла всегда позволят вырулить к победе. Астронавты же в подобных ситуациях, когда все висело на волоске, видели экспериментальную сущность космического корабля. Когда резервные системы спасали шаттл, мы воспевали гений инженеров, точно так же как наше руководство. Боги «Аполлона» были чертовски могучими. Но мы знали и то, что эти инциденты были всего лишь вершиной айсберга. В конструкции шаттла крылось еще много неведомых монстров, и, если они поднимут свои уродливые головы, дублирующих схем может оказаться недостаточно, чтобы спасти нас.

Опасения астронавтов относительно эксплуатационных характеристик шаттла, отсутствия системы спасения и пассажирской программы должны были быть услышаны каждым ключевым менеджером – от Эбби до директора Центра Джонсона и до администратора NASA. Однако этого не происходило. Мы боялись сказать хоть слово, которое могло бы поставить под угрозу наше место в очереди в космос. Мы не были похожи на нормальных мужчин и женщин, которых беспокоят финансовые аспекты потери работы, неспособность сделать взнос по ипотеке или заплатить за учебу ребенка. Мы боялись утратить мечту, потерять то самое, что делало нас нами. Когда дело касалось нашей карьеры, мы не хотели рисковать. Эффективные лидеры сделали бы все возможное, чтобы вырвать с корнем этот страх. Джордж Эбби, директор JSC и администратор NASA должны были быть частыми гостями Отдела астронавтов и активно интересоваться тем, что тревожит нас. Каждый из этих визитов следовало начинать с таких или подобных одобряющих слов: «Ничто из того, что вы можете сказать мне, не поставит под угрозу ваше место в очереди на полет. Ничто! Если вы считаете, что я делаю какую-нибудь глупость, я хочу услышать это!» Во время своей карьеры в ВВС я встречался с такой формой лидерства много раз. Я видел ее в одном полете на F-4, где моим пилотом был человек с генеральскими погонами, а я был первым лейтенантом – и боялся. Мне никогда не приходилось раньше летать с флаг-офицером. Но этот человек был лидером, который понимал, как страх может поставить под угрозу работу команды, и сделал все от него зависящее, чтобы снять его. Когда моя нога ступила на трап самолета, генерал остановил меня и сказал, показывая на свое плечо: «Посмотри на эти звезды. Если я сделаю ошибку, они не спасут нам жизнь. Если ты увидишь в этом полете что-то, что покажется тебе подозрительным, скажи мне. В самолете нет званий. Полет сам по себе достаточно опасен, не хватало еще, чтобы члены экипажа боялись высказаться». Этот момент придал мне сил. Отдел астронавтов отчаянно нуждался в подобном разговоре, но такого не случилось. Страх управлял нами – страх, укорененный в постоянной привычке Эбби держать в секрете все, что касается назначений в экипажи. Мы должны были держать рот на замке.

Вот в этот-то золотой век Джуди Резник и получила назначение во второй полет 51-L. Она присоединилась к нашим товарищам по TFNG Дику Скоби, Элу Онизуке и Рону Макнейру, а также к пилоту Майку Смиту из набора 1980 года, чтобы лететь с ними на «Челленджере»{50}. Криста Маколифф, школьная учительница из Нью-Гемпшира, позднее также была включена в этот экипаж. Своим назначением на 51-L она была обязана Джуди. NASA вполне логично хотело, чтобы Криста летела вместе с опытной женщиной-астронавтом. Грег Джарвис, еще один совместитель, в конечном итоге нашел место на «Челленджере», после того как конгрессмен Билл Нельсон вытеснил его из 61-C.

Я не могу обвинить Нельсона, Эбби или кого-нибудь еще за то, как легли карты при формировании экипажа «Челленджера». Только Бог может объяснить все «как» и «почему». На самом деле за много месяцев до этого Майк Смит был назначен дублером командира, имеющего серьезные проблемы со здоровьем, грозящие концом летной карьеры. Тот пилот выздоровел, и Майк не потребовался. Но если бы выздоровление больного командира заняло на несколько недель больше, Майк полетел бы раньше вместо него, и гибель на «Челленджере» постигла бы другого пилота{51}.

Я поздравил Джуди и остальных на вечеринке в «Аутпосте». Имея золотой значок в ящике моего шкафа, я с легкостью мог быть искренним. Фальшивые улыбки больше не требовались. И все же некоторую зависть я испытывал. Экипажу 51-L предстояло запустить IUS ((Inertial Upper Stage) со связным спутником NASA. Инженеры фирмы Boeing наконец-то привели этот разгонный блок в порядок, и теперь у Джуди был гарантированный полезный груз. Одной помехой меньше на пути к старту. Второй полет ей предстоял намного раньше, чем мне, вот почему я немного ей завидовал.

Несмотря на рекордное в 1985 году количество полетов и мест для астронавтов, моральный климат под руководством Джона Янга и Джорджа Эбби продолжал оставаться тяжелым, и в особенности это касалось пилотов из ВВС. Летчик ВВС Фред Грегори втолковывал мне в полете на T-38: «Из 28 мест командира и пилота, имеющихся в первых 14 полетах, лишь шесть были заняты пилотами ВВС, а 15 достались флотским летчикам». Фред продолжил жаловаться, сказав, что из шести мест командиров и пилотов в трех первых полетах «Спейслэбов» летчикам из ВВС отдали четыре. (Он был одним из них{52}.) Ему не надо было объяснять, что означает эта статистика. Если уж какие-то миссии можно было рассматривать как рутинные, так это те, что связаны со «Спейслэбами», и астронавтам из ВВС доставалась несправедливо бо́льшая доля. Пилоты из ВМС совершали ответственные исторические полеты, в которых им находилось место за ручками управления при встрече со спутником, и давали затем интервью общенациональным каналам телевидения. Самым вопиющим примером дискриминации TFNG из летчиков ВВС стало назначение в первый полет пилота Стива Нейгела – ему дали место не пилота, а специалиста полета! Даже некоторые астронавты из числа морских летчиков были возмущены этим балаганом{53}. Стив был известен как намного более способный пилот, умеющий оценивать ситуацию гораздо лучше, чем некоторые флотские летчики, которые получали назначения на первые кресла. И предпочтение Эбби в отношении ВМС не ограничивалось назначением в экипажи шаттлов. Он также выбрал моряков (Уокер, Гибсон и Ричардс) руководителями летных операций NASA на базе Эллингтон, а морского пилота Дона Уильямса назначил в Отдел программы Space Shuttle Центра Джонсона.

По иронии судьбы эта ситуация с назначениями пилотов ВВС обернулась в мою пользу. 6 февраля 1985 года Эбби позвонил мне (на этот раз обошлось без визита к нему в кабинет) и сказал, что я назначен в первый полет шаттла с авиабазы Ванденберг в Калифорнии{54}. Эбби наконец-то привлек к себе внимание командования ВВС, назначив Боба Криппена, кэптена ВМС США, командовать «самой военно-воздушной» из всех возможных миссий – первым полетом с Ванденберга. ВВС были ведущим видом Вооруженных сил в части военных космических операций в интересах Министерства обороны, и факт небесной механики состоял в том, что многие из их спутников нужно было запускать на полярные орбиты. Чтобы спутник-шпион видел всех потенциальных врагов Америки, у него должен быть обзор всей Земли. Спутник, обращающийся по приполярной орбите, располагает таким обзором, поскольку Земля вращается под ним. Однако запускать полярные спутники из Центра Кеннеди невозможно – пуск на север или на юг поставил бы под угрозу безопасность населения по трассе полета. Полярные спутники нужно было выводить на орбиту ракетами, запускаемыми с авиабазы Ванденберг, расположенной в Калифорнии вблизи мыса Консепсьон[147]. Ракета, стартующая из этой точки на юг, достигала полярной орбиты в безопасном полете над океаном. ВВС потратили целое десятилетие и несколько миллиардов долларов, чтобы построить стартовый комплекс для шаттлов на авиабазе Ванденберг. Это был их стартовый комплекс, и в первом полете шаттл должен был нести полезный груз ВВС США. Разумеется, ВВС хотели, чтобы этим полетом командовал пилот ВВС, но у Эбби были свои соображения, и он назначил Криппена. В последующих дискуссиях между ВВС и NASA заказчик согласился на Криппена, но с условием, чтобы среди остальных членов экипажа большинство составляли офицеры ВВС. (По крайней мере, ходили такие слухи. Как обычно, ничем, кроме слухов по поводу назначений на полеты, мы не располагали.) По странному стечению обстоятельств мне оказалось на руку то, что Криппен стал командиром в первом полете с Ванденберга. Это выяснилось позднее, когда Криппен заметил: «У тебя мундир правильного цвета для этого полета».

Я безумно радовался своей фортуне. Миссия с Ванденберга обещала быть действительно первой. Она должна была вынести меня и остальной экипаж на полярную орбиту, где до этого не бывал ни один человек{55}. Бедняги, летящие из Центра Кеннеди для запуска коммерческого спутника, могли видеть только узкую полоску Земли между 28° южной и северной широты (как я на 41-D){56}. Как скучно! С полярной орбиты мы сможем увидеть всю Землю. Мы будем пролетать сквозь северное и южное полярное сияние. Мы пролетим над ледяной шапкой Гренландии и над горными хребтами Антарктиды. Мы будем пересекать весь Советский Союз. Эта миссия понравилась бы Хэнку Хартсфилду – он мог избрать Кремль мишенью для своих естественных отправлений. Я вновь думал так же, как и перед 41-D. Я сходил с ума, ожидая, когда окажусь в таком полете. Однако дата старта – сначала это была весна 1986 года – сдвигалась вперед. Требовалось закончить и проверить стартовую площадку и новый Центр управления пуском. Госдепартамент должен был завершить переговоры о праве использования для аварийной посадки полосы на острове Пасхи – задача, осложнившаяся кампанией по дезинформации со стороны Советского Союза, который утверждал, что действия шаттлов приведут к разрушению знаменитых каменных фигур на этом острове. Советы понимали, что по большей части полезные грузы, запускаемые с Ванденберга, будут следить за ними, и всеми силами чинили препятствия.

Сдвиг сроков полета 62-A дал мне время для выполнения других обязанностей, в том числе для участия в нескольких миссиях в качестве капкома. Ни в одном из этих полетов не происходило драматических событий, подобных тем, что были связаны с «Аполлоном-13», но, как и все в работе астронавта, даже обыденность может быть уникальной. Однажды субботним вечером я сидел на месте капкома, чуть не засыпая от скуки. Экипаж был погружен в эксперименты, шаттл вел себя безупречно. Все, что я делал на одном витке за другим, – это объявлял о начале и конце приема сигнала по мере того, как шаттл входил в зону видимости очередной станции слежения и выходил из нее. Я пытался сохранять вид занятого делом профессионала, зная, что смонтированные на стене камеры службы связи с общественностью сфокусированы на мне. Когда с борта шаттла не поступало видеосигнала, представитель пиар-службы переключался на эти камеры. Кабельные компании транслируют видео канала NASA Select своим подписчикам, в числе которых большинство астронавтов. Мое изображение светилось на экранах в гостиных городка Клиэр-Лейк-Сити и всей Америки. Зная об этом, я не поддался соблазну снять наушники, а вместо этого открыл справочник по неисправностям шаттла и изображал, что изучаю его. Мои глаза тупо пялились в него, и я клевал носом.

Когда на моем пульте зазвонил телефон, я насторожился. Номера телефонов ЦУП не публиковались. Если телефон звонит, то явно по какому-то официальному делу. Я обрадовался помехе… хоть что-то разрушит монотонность. Я схватил микрофон и в четкой военной манере ответил: «Капком Майк Маллейн слушает».

Мне в ухо зазвучал мягкий женский голос:

– Подними руку, если хочешь, чтобы тебе отсосали.

Я едва не вскочил. Галлюцинация?

– Простите? – это все, что я смог произнести.

– Слушай сюда, Маллейн! Я говорю, подними руку, если хочешь, чтобы тебе отсосали.

Мужская ДНК предписывает реагировать на такие предложения положительно, и моя рука взлетела подобно шаттлу. Руководитель полета и пара ближайших операторов посмотрели на меня так, будто со мной случился припадок, не говоря уже о том, что подумали космические фанаты по всей стране, наблюдающие за мной по телевизору.

Мой мозг быстро воспроизвел беседу, и я узнал голос – это была жена одного из астронавтов группы 35-ти. Был субботний вечер. Где-то происходила вечеринка астронавтов. Кто-то включил телевизор, чтобы проверить, как там дела на шаттле, и обнаружил меня в состоянии, близком к бессознательному. Толпа астронавтов собралась у телевизора, выдала этой женщине номер капкома и заставила позвонить. Могу себе представить, какой был хохот, когда моя рука дернулась вверх!

Теперь была моя очередь шокировать позвонившую:

– Вам известно, что все телефонные звонки записываются?

Она только засмеялась в ответ. Смутить эту женщину было не легче, чем привести в замешательство Мадонну. Но звонок-то действительно записывался! Все телефонные разговоры в ЦУП записываются на случай расследования аварии. Где-то в Национальном архиве лежат пленки с историческими фразами разных космических программ, такими как «Зажгите эту свечку» Алана Шепарда, «Хьюстон, „Орел“ совершил посадку» Нейла Армстронга, «Неудача – это не вариант» Юджина Кранца, и вместе с ними – фраза жены того парня из TFNG: «Подними руку, если хочешь, чтобы тебе отсосали».

Иногда на традиционных планерках по понедельникам возникали дискуссии, вызывающие почти такое же внимание, как и это предложение. Однажды мы слушали доклад об обезьянах, зараженных герпесом. В полет 51-B с лабораторией «Спейслэб» планировалось отправить нескольких приматов в порядке научного эксперимента, и появилось опасение, что вирус, который весьма распространен у обезьян, может перекинуться на экипаж.

Разумеется, это был брифинг, который доставил немало удовольствия астронавтам – любителям армейского мужского юмора.

«Если вы не будете приударять за обезьянами – не подхватите герпес», – тут же сострил кто-то с галерки.

«Держите крепче морпехов», – советовал другой.

«Самая уродливая из них вернется беременной от одного из вас, извращенцы из ВВС».

Пока представители разных видов Вооруженных сил стебались друг над другом, один из постдоков задал наконец резонный вопрос: «А почему бы просто не отправить в полет здоровых обезьян?»

Докладчик ответил: «Найти обезьян – не носителей герпеса сложно и дорого».

Потом он добавил: «Ученые считают, что риск для астронавтов заразиться герпесом находится в рамках приемлемого. Они полагают, что шансов на взрыв шаттла больше, чем на инфицирование экипажа герпесом». Ученые были правы. Никто из экипажа 51-B не стал бы переживать по поводу опасности заразиться герпесом от обезьяны, сидя верхом на четырех миллионах фунтов ракетного топлива.

Несколько недель спустя во время наземной тренировки по программе 51-B оператор тренажера задал нештатку – «выход из строя» обезьяны. Имелась в виду не вспышка герпеса, а гибель обезьяны. Целью теста было помочь подготовить персонал пресс-службы ЦУП к кошмарным сценариям борцов с вивисекцией. (Группа этих людей протестовала против экспериментов NASA с животными на борту «Спейслэба».) По распоряжению симсупа экипаж сообщил, что воображаемая обезьяна заболела и вся распухла. Некоторое время спустя астронавты доложили, что «обезьяна умерла». Примерно в то же время руководитель тренировки объявил о «медицинской проблеме» для бортврача в смене ЦУП: пилот Фред Грегори «почувствовал лихорадку», и у него «инфекция мочеиспускательного канала». Почти одновременное «заболевание обезьяны» и имитированная «инфекция» у Фреда заставили бедного астронавта на разборе тренировки энергично отбиваться от зубоскалов: «У меня ничего не было с этой обезьяной!»

Инфицированные обезьяны выполнили полет, и, насколько известно, никто из экипажа не подцепил вирус, даже морпехи. Более того, ни одна из обезьян впоследствии не родила человекоподобного потомка от пилота ВВС, да и Фред вернулся без инфекции мочеиспускательного канала.

На другой оперативке одна из женщин-астронавтов с медицинской подготовкой докладывала о результатах в области космической биологии, полученных на основании экспериментов с животными на «Спейслэбе». «Новорожденные мышата выглядят здоровыми, но в невесомости неспособны удерживаться на сосках матери, чтобы получать питание».

Эта фраза вызвала реакцию обитателей Планеты ЗР в стиле Бивиса и Батхеда: «Чувак, она сказала "соски"». По нашим рядам прошла волна ухмылок, а один из представителей Корпуса морской пехоты прошептал: «Сосать сиську в невесомости – это как раз для морпеха».

Еще один из экспериментов, представленных астронавтам, подразумевал введение в тело участника полета иглы с подкожным датчиком, измеряющим давление венозной крови. Испанский инквизитор побледнел бы при виде иглы для этого эксперимента. Я спросил: «А где вы собираетесь найти вену такого размера, чтобы ввести в нее это?» Врач и бывший морской боевой летчик Норм Тагард пошутил: «Дорсальная вена пениса, пожалуй, подойдет». На Планете ЗР все были комедиантами.

Докладчик заверил нас, что пенису ничто не угрожает, но, куда бы ни была нацелена эта игла в действительности, ничего веселого в этом не было. Эксперименты с медицинскими иглами всегда считались частью полетов со «Спейслэбами», что породило следующую шутку.

Вопрос: «Зачем для „Спейслэба“ нужна команда из шести эмэсов и пээсов?»

Ответ: «Пятеро требуются, чтобы держать одного подопытного.»

Еще на одной планерке темой обсуждения стала «космическая война двух кол» – Coke и Pepsy – в полете 51-F. На борт были заложены приспособленные к употреблению в невесомости банки обоих напитков. Экипаж должен был попробовать их с тем расчетом, чтобы впоследствии включить безалкогольные напитки в бортовое меню. Неудивительно, что каждая из компаний хотела, чтобы именно ее продукт проверили в полете первым, и использовала все свое политическое влияние, чтобы этого добиться. Астронавты узнали, что этот вопрос прошел по всем инстанциям, вплоть до Белого дома. Джон Янг вернулся с одного из совещаний руководства и рассказал, что вопрос о том, какую колу пробовать первой, обсуждался в течение нескольких часов. В задних рядах это вызвало ропот: «Лучше бы они потратили столько же времени на вещи, которые могут убить нас».

Поскольку Coca-Cola Company первой пришла в NASA с предложением опробовать ее напиток в невесомости, она и выиграла битву. Экипажу 51-F предписали сделать снимки процесса употребления напитков, на которых указаны дата и время. Эти сведения неопровержимо доказывали, что кока была первой колой, которую пили в космосе. Но поскольку холодильника на шаттле не было, напитки приходилось поглощать при комнатной температуре, и по этой причине эксперимент обернулся разочарованием. 51-F стал первым и последним полетом с колой.

27 января 1986 года я запрыгнул в T-38, как и все остальные члены экипажа 62-A, и мы полетели в Нью-Мексико для тренировки с аппаратурой в Лос-Аламосской национальной лаборатории. Хотя основным ее профилем было ядерное оружие, лаборатория занималась также пассивными военными космическими экспериментами, и некоторые из них должны были стать полезными грузами в нашем полете с Ванденберга.

Мы приземлились в Альбукерке и отправились на чартере в небольшой аэропорт Лос-Аламоса. Заселившись в мотель, я позвонил Джуди в гостиницу астронавтов в Центре Кеннеди, чтобы пожелать удачи в завтрашнем полете. Я также пошутил о черной полосе отсрочек, которые, казалось, преследуют ее. Второй старт Джуди уже дважды отменялся: один раз 25 января в связи с плохой погодой, а второй – на следующий день из-за проблемы с боковым люком корабля.

«Получается, что именно ты приносишь неудачу, и из-за тебя случились все наши отмены на "Дискавери"».

«Не думаю, Тарзан. Виноват Чита». Она была права в том, что касалось Стива Хаули, который умудрился набрать непревзойденное число посадок в корабль – девять – всего за два полета[148]. Джуди это предстояло лишь в шестой раз.

Я спросил ее, каковы перспективы на завтра. «Нормально, но обещают, что будет холодно – ниже нуля. Мы боимся, что замерзнет система шумоподавления».

«А всё эти шаттлы, из-за них погода меняется».

Она фыркнула.

Я не хотел говорить долго, зная, что ей, наверно, хочется послушать и других или позвонить им: «Я лишь хотел пожелать тебе удачи, Джей-Ар. Передай это от меня и остальным». Это были последние слова, которые я сказал ей.

«Спасибо, Тарзан. Встретимся в Хьюстоне». Это были последние слова, которые я услышал от нее.

Последняя надежда на спасение «Челленджера» осталась позади вечером того же дня. Когда инженеры фирмы Thiokol узнали, что в Центре Кеннеди прогнозируется очень холодная погода, они созвали специальную телеконференцию со своими коллегами в NASA и заявили, что старт необходимо отложить, пока не потеплеет. Их логика была проста: полет 51-C, начавшийся год назад при самой низкой температуре стыков секций ускорителей, всего +11 °C, сопровождался наиболее сильным прорывом газов через основное уплотнение среди всех пусков. Они подозревали, что низкая температура привела к затвердеванию вулканизированных кольцевых уплотнений и отрицательно сказалась на их способности закрывать стык. Поскольку во время запуска «Челленджера» ожидается температура стыков около –1 °C, завтра может произойти то же самое, говорили они. Инженеры рекомендовали отложить старт до тех пор, пока температура не поднимется хотя бы до +11 °C. Эта рекомендация была встречена резкой критикой. Один из представителей NASA ответил: «О боже, Thiokol, когда вы хотите, чтобы я его запустил, – в апреле?» Другой сказал, что рекомендация отложить старт «привела его в ужас». Они справедливо заметили, что прорывы наблюдались и при запусках в теплую погоду, а это позволяет думать, что корреляции между температурой и вероятностью отказа кольцевых уплотнений нет. Спор продолжался несколько часов, но в конечном итоге руководство Thiokol уступило давлению NASA и дало согласие на пуск с точки зрения годности ускорителей SRB. Золотому веку оставалось всего несколько часов.

Глава 26

«Челленджер»

Проснувшись 28 января, я включил телевизор, чтобы посмотреть, что происходит с «Челленджером». Отсчет к пуску 51-L шел с отставанием на два часа. У меня оказалось много времени для утренней пробежки, поэтому я надел спортивный костюм и вышел в прозрачные сумерки.

Немногие города в Америке столь чудесно расположены, как Лос-Аламос в штате Нью-Мексико. Он сидит на плече спящего вулкана на высоте 2200 метров над уровнем моря, и из него открывается божественный вид на долину Рио-Гранде и горы Сангре-де-Кристо к востоку. Город построен на многочисленных столовых горах, разделенных прекрасными мини-копиями Большого каньона. Почва представляет собой мягкий вулканический туф, и за многие тысячелетия эрозия обработала детали пейзажа, придав им странные и завораживающие формы.

Лос-Аламос – город, в котором отдыхают глаза, но страдают легкие. В его разреженном воздухе я не мог держать темп, в котором регулярно бегал на уровне моря, и мне пришлось перейти на более ленивую пробежку. Заря румянила небо на востоке, почти полная луна украшала западную часть неба. Я выбрал путь через лесок желтых сосен, в котором воздух был пропитан ароматом их иголок. Стадо муловых оленей, давно привыкших к людям, спокойно приняло мое появление.

Я бежал в течение получаса, а потом перешел на ходьбу, успокаиваясь и радуясь минутам полного удовлетворения. Я был в наилучшей физической форме. Я был астронавтом-ветераном. Мне предстоял второй полет, фантастический второй полет. Пожалуй, не более шести-семи миссий шаттла отделяло меня от полярной орбиты. Я мог легко представить себе «Дискавери» на стартовой площадке Ванденберга, тем более что на стене моего кабинета уже висел снимок «Энтерпрайз» на этой же площадке[149]. Несколькими месяцами ранее NASA доставило по воздуху эту орбитальную ступень на Ванденберг для приладки к стартовой площадке, и сделанные при этом снимки вертикально стоящего корабля на фоне холмов Калифорнии запечатлели его в том же виде, в каком скоро мы увидим «Дискавери»{57}. От этой картины моя душа взмывала к небу.

После душа и завтрака я встретился с остальными членами экипажа, и мы поехали в лабораторию, чтобы встретиться с научными руководителями наших полезных грузов. До старта «Челленджера» оставалось всего несколько минут, и мы отложили начало занятия, чтобы посмотреть его. Мы знали, что этот запуск, в отличие от других недавних стартов, будут показывать в прямом эфире из-за интереса публики к астронавту-учительнице Кристе Маколифф.

Я не мог сидеть спокойно. Будучи новичком, я испытывал страх, наблюдая за пусками шаттлов. Теперь у меня был ужас ветерана, знающего, с чем мы имеем дело. Я нервно ходил позади остальных. Говорящие головы в телевизоре сосредоточились на Кристе, показывая видеозаписи с ее тренировок и «живые» кадры ее учеников, ожидающих старта. Школьники воспринимали происходящее как карнавал.

Когда представитель пресс-службы NASA отсчитывал последние десять секунд перед стартом, я молился изо всех сил, упрашивая Господа о благополучном запуске. Не то чтобы я не думал при этом и о себе: еще тысяча вещей могла случиться между мной сегодня и моим стартом с Ванденберга, и старт 51-L был одной из них. Еще один прерванный старт или, упаси боже, аварийная посадка в Африке или Европе могли серьезно сказаться на графике полетов, и волна отсрочек могла отодвинуть миссию 62-A еще на более дальний срок{58}.

В момент T-0 ускорители вспыхнули ярким пламенем, и «Челленджер» начал свой путь на орбиту. Телевидение едва показало момент старта и тут же переключилось на обычные утренние новости. Боб Криппен покрутил ручкой настройки каналов, надеясь, что где-то репортаж еще идет, но его не было. Даже такая новость, как полет школьной учительницы в космос, не смогла обеспечить NASA больше минуты эфирного времени.

Мы выключили телевизор и устремили свое внимание на научного руководителя эксперимента, аппаратура которого должна была находиться у нас в грузовом отсеке. Мы уже собирались пройти вместе с ним к «железу», когда Джерри Росс решил дать телевидению еще один шанс: «Может, появилась новая информация о старте». Он включил телевизор, и зрелище повергло нас в шок и лишило дара речи. Разрушение «Челленджера» уже случилось. Теперь шел повтор ужаса. Мы увидели, как летящая система превращается в оранжево-белый шар, ускорители SRB выписывают в небе неправильные кривые, а дымные струйки идут дугой в сторону океана.

В полной тишине мы ощущали биение наших сердец. Потом кто-то вскрикнул: «Боже, нет!» Гай Гарднер опустил голову и заплакал. Я молча, ошеломленно смотрел в пространство, как и большинство из нас. Кто-то из сотрудников лаборатории спросил вслух, выбросился ли экипаж. Я ответил: «На шаттле нет системы катапультирования. Они погибли».

Телевидение сфокусировалось на родителях Кристы Маколифф. Они находились на трибуне в зоне для прессы и, казалось, были просто в замешательстве. На их лицах читался вопрос: «А этот дым в небе – это нормально для запуска?» Их дочь была уже мертва, но они не знали этого. Я мысленно проклял прессу за то, что она продолжает снимать их. Это была крайняя степень непристойности в то ужасное утро.

Я позвонил Донне. Она рыдала. Несмотря на то что представитель от NASA сказал лишь о «серьезной неисправности», она достаточно хорошо представляла себе конструкцию шаттла, чтобы знать, что системы аварийного спасения на нем нет. Ей можно было не говорить, что экипаж погиб. Я посоветовал ей забрать детей из школы. Прессу можно было ожидать где угодно, и я не хотел, чтобы телевизионщики совали камеры им в лица. «Просто подержи их дома». Я сказал, чтобы она ждала меня после обеда. Я знал, что нам не придется остаться в Лос-Аламосе.

Потом я позвонил матери и отцу в Альбукерке. Отец, сентиментальный ирландец с большим сердцем, плакал. Мама, как всегда, была несгибаема, как сталь. Я знал, что она умирает внутри себя, но ни в коем случае не могла выразить свои чувства вслух.

Как и следовало ожидать, Криппен решил возвращаться в Хьюстон немедленно. Мы приехали в аэропорт Лос-Аламоса и сели на чартерный рейс лаборатории до Альбукерке. Через час после прибытия мы уже летели домой на наших T-38. Я сидел за спиной Криппена, летевшего первым в строю.

Когда мы набирали высоту, диспетчер разрешил нам прямой полет до Эллингтона и добавил: «Экипаж NASA, пожалуйста, примите наши соболезнования». Я был уверен, что подобные слова сочувствия экипажам NASA произносили везде, откуда они спешили домой. В этот день горевала вся Америка.

Остальная часть полета прошла в молчании. На каждой границе воздушных зон очередной диспетчер выражал соболезнования и оставлял нас в покое. Не было никаких обсуждений и между нами на общей частоте группы. Криппен ничего не говорил по внутрикабинной связи. Каждый из нас замкнулся наедине с горем. Я смотрел, как за соседними T-38 остаются ярко-белые инверсионные следы, и молился за экипаж «Челленджера» и за их родных.

Мои мысли вернулись к тому дню, когда я видел ребят в последний раз, – больше двух недель назад, когда они ушли в карантин. Я проходил мимо них по пути на тренировку. У каждого на лице светилась улыбка в тысячу ватт – улыбка астронавта из основного экипажа. Я пожал им руки и пожелал удачи, а Джуди обнял. Обхватив ее руками, я прошептал: «Берегись камер, которые зажевывают волосы». Она рассмеялась. Больше я не видел ни ее, ни остальных. А теперь их растерзанные тела лежат где-то на дне Атлантики, и о моих друзьях, чьи радостные лица я видел всего две недели назад, эти головы в телевизоре говорят как об останках. Я ощутил руки Джуди у себя на спине, почувствовал, как ее волосы щекочут мою щеку в том последнем объятии. Этих рук, этих волос, этой улыбки больше не было. Они превратились… в останки. Хотя я знал, что это однажды случится с кем-то из нас, я все еще не мог поверить в реальность случившегося. Они ушли. Навсегда.

Единственным моим утешением была мысль о том, что их гибель была милосердно быстрой – мгновенная смерть, на которую все мы надеемся, когда придет наш час. В мгновение ока они ощутили максимальный напор скорости, увидели, как чернеет небо, предвкушая красоту космоса, а потом… небытие. Я был в этом совершенно уверен. Как может кто-нибудь пережить взрыв внешнего бака? Кабина находилась от него всего в паре метров, а в баке оставалось еще более миллиона фунтов горючего, когда он сдетонировал. Этот взрыв должен был разрушить кабину и все, что в ней находилось. Чем больше я думал об этом, тем крепче была уверенность: они умерли мгновенно. Позже мне предстояло узнать, как сильно я ошибался.

Мои мысли сместились в сторону причин катастрофы. На повторах старта по телевидению было видно, что перед самым разрушением судна вблизи днища орбитальной ступени поблескивал огонь. Быть может, разрушился двигатель SSME, чего так многие из нас опасались? Я был уверен, что ускорители не имеют к катастрофе никакого отношения. Мы ведь видели, что полет продолжался и после развала системы. Можно было ожидать, что их полет станет неуправляемым и непредсказуемым, но, напротив, все выглядело нормально. И вновь окажется, что я был неправ по всем пунктам.

Я спросил Криппена, что он думает о причинах трагедии. «Не знаю. Но что бы там ни было, мы все летали на этом».

Он был прав. Что бы это ни было, но один и тот же механизм смерти сопровождал всех нас в каждом полете. Сколько времени ему не хватило, чтобы убить меня в полете 41-D? Секунды? Миллисекунды? Не был ли двигатель, погубивший «Челленджер» (а я был уверен, что взорвался один из SSME), одним из тех, что приводил в движение «Дискавери» в моем первом полете? Такое было возможно. Двигатели часто переставляли между разными орбитальными ступенями{59}.

По мере того как я все глубже погружался в тоску, еще одна мысль пришла мне в голову. Мне было не по себе от того, что я не смог подавить ее, но, подобно дыму из-под двери, она вползла и вытеснила все остальные мысли. «А как потеря "Челленджера" отразится на мне?» То, что я задавался подобными вопросами в такую минуту, выдавало во мне полного ублюдка, но, как я ни пытался, мне не удавалось остановить себя. Подозреваю, что и остальных TFNG это волновало. Полетит ли шаттл вновь когда-нибудь? Я подумал об утренней пробежке и о том, каким прекрасным представлялось мне мое будущее и какие виды Земли с полярной орбиты рисовались в моем воображении. Сейчас они казались размытыми, как мираж.

Мы подошли к базе Эллингтон, и каждый из пилотов вслед за Криппеном покинул строй, чтобы встать на круг перед посадкой. Когда нас отправили на стоянку, я осмотрел гостевую зону, ожидая увидеть кого-нибудь из прессы. Однако единственным человеком, который встречал нас, была Донна. Плача, она подошла к борту самолета и упала мне на руки.

Дома моя 14-летняя дочь Лаура рассказала, что кто-то из газетчиков звонил и, когда она сказала, что я в командировке, взял интервью у нее. Они воспользовались наивностью девочки, чтобы задать вопросы о моем опыте полета на 41-D вместе с Джуди. «Папа, они спрашивали, что ты чувствовал, когда увидел, как „Челленджер“ взорвался». Хорошо, что мне не пришлось отвечать на этот вопрос. Представляю себе, какой ответ сорвался бы с моих губ. Я уже прошел ту фазу скорби, в которой человек отказывается признать случившееся, и вступил в фазу гнева. Я сказал детям, чтобы они включили автоответчик. Я не желал разговаривать ни с кем из журналистов.

Этим вечером в церквях по всему Клиэр-Лейк-Сити шли поминальные службы. Мы с Донной и детьми пошли в нашу приходскую церковь Св. Бернадетты. Она была полна народу. Я был не единственным прихожанином из числа астронавтов – было еще несколько человек. Пришли наши друзья и соседи, чтобы выразить сочувствие, и то же самое делали совершенно незнакомые люди. Никогда раньше я не задумывался, как велико это горе.

По просьбе кого-то из прихожан мой сын запустил слайды и музыку, и она играла, пока люди входили в храм. «Канон» Пахельбеля и «Фанфары обыкновенному человеку» Копленда сопровождали слайды, изображающие запуски шаттлов, астронавтов в открытом космосе и другие космические сцены. Был там и слайд из полета 41-D: улыбающаяся Джуди с ее невесомой шевелюрой, напоминающей банник для чистки орудийного ствола. Когда она появилась на экране, людей «накрыло» – они смеялись и рыдали одновременно. «Берегись камер, которые зажевывают волосы». Этот слайд воскресил в моей памяти слова, которые я сказал ей всего две недели назад. Я закрыл глаза. Мне хотелось плакать, как плакали остальные вокруг меня, но я не мог. У меня не было этого в генах. Я был похож на маму.

На следующий день мы с Донной отправились навестить вдов. Сначала мы подъехали к дому Джун Скоби. На улице творилось нечто невообразимое. Большая толпа любопытствующих заполнила проезды и лужайки соседских домов. Торчащие шесты передатчиков на репортажных машинах служили маяками, которые привлекали медленный поток машин с соседних улиц. По дорожкам змеились электрические кабели. Операторы держали камеры на плечах, направляя на корреспондентов так, чтобы снять их на фоне дома Скоби. Здесь был бы хаос, если бы не сотрудники охраны NASA и местной полиции, которые не подпускали никого к двери Джун. Несколько человек из пресс-службы помогали полицейским опознавать астронавтов и других важных лиц из агентства, чтобы пропустить их в дом. Нас с Донной провели через оцепление.

Дом был полон людей: пришли члены семьи, друзья и несколько других астронавтов с женами. Джун казалась измотанной, ее лицо выглядело опухшим и заплаканным. Они с Донной замерли в объятии, уткнувшись друг другу в плечо. Когда они отпустили друг друга, я обнял Джун, неумело пробормотал соболезнования, а затем ретировался, потому что к ней подошел следующий гость. Я заметил, насколько лучше справлялись с ситуацией женщины. Они легко вступали в беседу с Джун, а мужчины повторяли мои неуклюжие действия – короткое объятие, несколько слов и отступление в угол, где они чувствовали себя неуютно.

Остаток дня запомнился смутно: плачущие женщины и дети – мы объезжали остальных вдов. Лорна Онизука совершенно расклеилась. Она отказалась кого-либо принимать, и ходил слух, что она не теряла надежды, что астронавтов еще найдут где-то живыми.

Через несколько дней после трагедии наш «зооэкипаж» полетел в Акрон, штат Огайо, чтобы почтить память Джуди. Вместе с нами были Салли Райд и Кэти Салливан. Другие астронавты остались на службе в Хьюстоне, где ожидалось выступление президента Рейгана. Мы были в полете, когда Майк Коутс вышел на связь и ошеломил нас новостью о причине катастрофы: «Это был отказ кольцевых уплотнений в нижнем стыке правого ускорителя. Есть видео, как из ускорителя вырывается огонь». Его назначили в комиссию по расследованию аварии, и он уже посмотрел пленки, отснятые в Центре Кеннеди. Случилось так, что сигнал камеры, заснявшей пламя, не шел в телевизионную трансляцию. Ни в Центре управления пуском, ни в Центре управления полетом никто не знал об утечке. Мы все были поражены. Никогда ускорители не казались нам главной проблемой. «А я-то был уверен, что отказал SSME», – думал я.

Майк выразил также недовольство тем, как обошлись с семьями непосредственно после катастрофы. Он встретил их в гостинице астронавтов через три часа после того, как «Челленджер» разрушился в небе. Они требовали отправки в Хьюстон, но NASA держало их в Центре Кеннеди под тем предлогом, что перед обратным рейсом нужно забрать их багаж из квартир, в которых они остановились. Майк не поверил этому: «Женщины говорили, что им не нужен багаж и что они хотят улететь немедленно. Но их держали там, чтобы вице-президент Буш успел прилететь на мыс и принести соболезнования от имени народа». Он саркастически добавил: «Женщинам пришлось умерить свой пыл, чтобы вице-президент мог чувствовать себя лучше». Я не винил Буша – его намерения были благородны. Однако этот инцидент был еще одним примером того, насколько бесполезной оказывалась штаб-квартира NASA, когда требовалось противостоять политикам. Нашим боссам следовало объяснить ситуацию Белому дому и немедленно отправить жен в Хьюстон. Вице-президент мог принести свои соболезнования и там.

В родном городе Джуди, Акроне, в храме Израиля отслужили панихиду. Вместо гроба стояла фотография: смерть в полете на предельных режимах часто после себя только это и оставляла – память. Джуди и остальные навсегда остались юными и полными жизни.

Джудит Арлен Резник, умершую в 36 лет, превозносили так, что трудно было узнать: и героическая, как Жанна д'Арк, и безупречная, как Дева Мария. На многочисленных церемониях в Хьюстоне я слышал те же напыщенные речи в адрес остальных астронавтов. Их чрезмерность казалась мне простительной – то было совершенство, которое живые всегда приписывают своим павшим героям и героиням.

Я слушал, как читают еврейские молитвы для моих друзей, и чувство вины росло в моей душе. Каждый из астронавтов нес ответственность за эту трагедию. Мы соглашались с вещами, о которых точно знали, что так быть не должно: нельзя летать без системы спасения и нельзя возить пассажиров. Тот факт, что наше молчание было продиктовано страхом за карьеру, выглядел теперь неубедительной отговоркой. Осталось 11 детей, которым отныне не суждено увидеть отца или мать.

Новость о том, как отвратительно NASA и Thiokol отработали проблему с кольцевыми уплотнениями, быстро достигла Отдела астронавтов и произвела предсказуемый эффект. Мы кипели от возмущения нашим руководством. Как могли они игнорировать предупреждения? В своей критике мы легко забыли о том, как сами бешено желали полета. Если бы руководство NASA отреагировало на предупреждения должным образом и остановило полеты на 32 месяца, чтобы заново спроектировать и испытать ускорители (а именно столько потребовалось для возобновления полетов после «Челленджера»), начались бы жалобы со стороны астронавтов. В том, что сама система была настроена на необходимость продолжать полеты шаттла, мы были так же виноваты, как и тот менеджер NASA, который ответил разработчикам фразой: «О боже, Thiokol, когда вы хотите, чтобы я его запустил – в апреле?» В NASA лишь санитары и официантки не были причастны к гибели семи астронавтов «Челленджера».

После того как в Белом доме узнали об истории с кольцевыми уплотнениями, там решили, что NASA нельзя доверить непредвзятое расследование в отношении самого себя. Президент Рейган распорядился образовать Комиссию Роджерса и поручить расследование ей. (Комиссия была названа по имени ее председателя, бывшего генерального прокурора и государственного секретаря Уильяма Роджерса.) Читая ее отчеты, я узнал, что мой первый полет 41-D был в числе тех 14, которые едва не закончились катастрофой из-за кольцевых уплотнений. Более того, он был первым, в котором горячие газы не просто достигли основного уплотнения, а прорвали его. Не зря сказал Боб Криппен: «Что бы там ни было, мы все летали на этом». Я пытался понять, отчего погиб 51-L, а не 41-D. Мог ли толчок от еще одной ударной волны при прохождении «Дискавери» через зону максимального скоростного напора вскрыть уплотнение стыка двух секций SRB в достаточной степени для того, чтобы уплотнение полностью отказало и принесло нам гибель? Только Бог знает ответ на этот вопрос. Но 30 августа 1984 года дыхание смерти коснулось и моей щеки.

Неделями после «Челленджера» я каждое утро приходил на работу, не понимая, собственно, зачем. Делать мне было нечего. Нескольких астронавтов назначили помогать работе Комиссии Роджерса, но я не был в их числе. Мой телефон звонил редко. Не было ни совещаний по полезному грузу, на которых надо присутствовать, ни тренировок, которые могли бы заполнить служебное время. В сейфе Отдела астронавтов лежал предварительный вариант описания полезного груза на 62-A, который я жадно изучал в той жизни, что была до «Челленджера». Теперь документ лежал без движения. Я не видел смысла в том, чтобы продолжать подготовку к полету с Ванденберга. Было очевидно, что шаттлы не полетят еще очень долго, а когда полетят, то не из Калифорнии. Пронесся слух, что ВВС США собираются вообще отделаться от программы шаттлов и вернуться к своим одноразовым ракетам. Они и не были никогда большими фанатами запуска своих спутников на шаттле – это конгресс вынудил их. Воздушные силы справедливо возражали, что если взорвется одноразовая ракета, то проблему можно устранить и возобновить пуски за несколько месяцев, в то время как вопрос о жизни людей на пилотируемой системе может отсрочить возобновление полетов на годы. А из-за такой продолжительной задержки может пострадать национальная безопасность. Именно с этим и столкнулись ВВС после «Челленджера», поэтому было легко поверить слухам о том, что ВВС собираются отказаться от вложений в площадку для шаттлов на Ванденберге.

Была помимо этого и существенная техническая причина застоя на Ванденберге. Поскольку ракета, запускаемая на полярную орбиту, теряет прибавку к скорости от вращения Земли к востоку, она не может нести такой же груз, как ракета, запускаемая на восток из Центра Кеннеди. Чтобы до некоторой степени компенсировать эту недостачу, NASA разработало легкие корпуса ускорителей из углеродных волокон для использования на Ванденберге. Но если Thiokol не в состоянии сделать герметичной стальную секцию ускорителя, думал я, насколько же будет сложнее добиться этого от конструкции из мотаного волокна с клеем? Теперь уже никто не верил, что легкие ускорители для Ванденберга удастся сертифицировать. Значит, шаттл никогда не увидит полярной орбиты, и не увижу ее я. Я снял фотографию Ванденберга со стены и положил на дно ящика в столе. Я не хотел, чтобы она напоминала мне о том, что ушло.

И невозможно было отделаться от боли, которую причинял «Челленджер». Проходя по коридору, я читал на дверях таблички с именами членов экипажа 51-L. В почтовой экспедиции сотрудницы убирали фотографии астронавтов «Челленджера» в шкаф с биркой «Умершие астронавты». Мне хотелось плакать. Хотелось встать и просто зарыдать, но кровь Петтигрю лишала меня такой разрядки.

Отдел летных врачей уведомил всех, что можно посоветоваться с д-ром Макгуайром – психиатром, который беседовал с нами во время медицинского отбора в группу TFNG во времена, казавшиеся теперь другой жизнью. Некоторые жены искали у него помощи, в том числе и Донна. Большинство людей в таком психическом состоянии, в каком находился я, ухватились бы за возможность получить помощь. Но большинство людей – не астронавты. Я был насквозь пропитан представлениями военных летчиков о том, что психиатры – для слабых. Я же был астронавтом. Я был железным. Поэтому я все держал в себе. Если я способен держать клизму 15 минут, то все могу выдержать и справлюсь сам. Я вылечу себя сам от депрессии, от чувства вины оставшегося в живых, от посттравматического стресса, от всего остального, что доставляет мне боль… пожалуй, от всего перечисленного.

Через шесть недель после «Челленджера» NASA объявило, что на дне океана на глубине 25 метров найдены обломки кабины экипажа. А в ней – человеческие останки. Я надеялся, что их никогда не найдут, что кабину и экипаж при ударе о воду разнесло в пыль. Если бы дело касалось меня, я бы желал, чтобы все произошло именно так. Пусть Атлантика стала бы моей могилой. Но поскольку обломки были обнаружены, причем на малой глубине, у NASA не было иного варианта, кроме как поднять их на поверхность. В противном случае их в конце концов зацепили бы рыболовной сетью или на них наткнулись бы дайверы-любители.

Побывав в своей жизни не раз на месте гибели самолета, я подозревал, что останки в ужасном состоянии. Кабину оторвало от остальной части «Челленджера», и после падения с высоты 18 километров она врезалась в воду на скорости около 400 километров в час. На такой скорости Атлантика была столь же неподатлива, как твердая земля. Я не мог себе представить, что патологоанатомы смогут что-то узнать из останков. Точно так же я был уверен, что ничего имеющего отношения к трагедии не будет найдено на устройстве голосовой записи, даже если оно окажется в достаточно хорошем состоянии, чтобы с него можно было что-то считать. Фраза командира Дика Скоби «Принято, набор тяги»{60} была произнесена всего за пару секунд до разрушения, и в этой фразе не было ничего из ряда вон выходящего. Очевидно, он и остальные члены экипажа ничего не знали о проблеме. И ничего не могло быть записано после разрушения, так как голосовой регистратор лишился электропитания и в то же мгновение перестал работать. Впрочем, ему было бы нечего записывать. Я был по-прежнему убежден, что все погибли или по крайней мере потеряли сознание в тот момент, когда «Челленджер» развалился на куски.

После того как кабину подняли и из нее убрали останки, Майк Коутс из нашей группы и еще несколько астронавтов исследовали обломки. Майк вернулся в Хьюстон и рассказал, что «кабина выглядит так, будто алюминиевую фольгу смяли в комок». Ее было трудно опознать как кабину, и это меня не удивило. «Я видел несколько прядей волос Джуди среди обломков… и нашел ее ожерелье», – добавил Коутс. Он мог ничего больше не говорить. Я знал это ожерелье. Джуди носила его всегда… Это была золотая цепочка с кулоном, изображающим комбинацию из мизинца, большого и указательного пальцев, означающую на языке жестов: «Я тебя люблю». Она и ее приемные сестры носили одинаковые кулоны, напоминающие об их единстве. Образ, созданный словами Майка, остался со мной. Словно вспыхнувший кадр, который я продолжал видеть, куда бы ни смотрел: искореженная кабина, волосы Джуди и ее ожерелье.

Останки астронавтов доставили на базу ВВС на мысе Канаверал, где их идентифицировали патологоанатомы. Через несколько недель я наблюдал по телеканалу NASA, как процессия катафалков выехала на взлетно-посадочную полосу Космического центра имени Кеннеди и из этих автомашин выгрузили семь гробов, задрапированных американскими флагами. Каждый из них сопровождал астронавт. Военный почетный караул благоговейно занес останки внутрь транспортного самолета C-141 Военно-воздушных сил США. Трансляция шла без сопровождающего текста, и эта тишина делала кадры еще более душераздирающими. Камера проследила, как самолет побежал по полосе и ушел в небо, превратившись в точку. Экипаж «Челленджера» возвращался к своим семьям.

19 мая запряженный лошадьми катафалк медленно доставил останки Дика Скоби к месту погребения на Арлингтонском национальном кладбище. Был знойный день, и воздух пропитался запахом лошадиного помета и свежескошенной травы. Военный оркестр, играющий попурри из патриотических песен, возглавлял нашу процессию. Гроб несла группа бритоголовых десантников, одетых в вычищенные до блеска ливреи. Другая группа коротко стриженных солдат несла американский флаг и штандарты с синими и красными боевыми лентами. Струйки пота стекали им в глаза из-под фуражек, но они не нарушали торжественности марша, чтобы вытереть их. Отряд астронавтов и несколько жен шли следом. Между музыкальными номерами барабанщик исполнял стаккато соло. Цоканье копыт по булыжнику смешивалось с постукиванием женских каблучков, соревнуясь с барабанной дробью. Симфония других звуков скорби бередила душу: всхлипывания женщин, поскрипывание катафалка, похрустывание кожаных ремней, позвякивание уздечки.

Капеллан произнес надгробное слово. Затем почетный караул дал быстрый тройной залп из карабинов, и каждый выстрел сопровождался металлическим звяканьем упавших гильз. Маленькие дети и часть взрослых явно удивились громкости выстрелов. Другие солдаты сняли с гроба флаг и сложили его с математической точностью. Его передали Джорджу Эбби, который, в свою очередь, преподнес флаг Джун Скоби. В небе показалось звено из четырех T-38 в сомкнутом строю, подобно четырем пальцам на руке. Над могилой пилот № 2 резко взмыл вверх и исчез в облаках, оставив за собой пустоту, символизирующую погибшего. Прозвучал сигнал отбоя, вызвав новую волну рыданий.

Моя скорбь не стала от этого сильнее или острее. Сильнее было некуда – я достиг своего предела. Но когда по воздуху поплыли звуки отбоя, я вновь почувствовал гнев в отношении руководителей NASA. Этого не должно было случиться. Без всякого сомнения, катастрофу можно было предотвратить. Предупреждения о ней поступали в течение четырех лет.

Я думал, чувствует ли кто-нибудь свою вину перед этой могилой. Я подозревал, что те, кто ничего не знал о проблеме с ускорителями, главным образом в Центре Джонсона и в головном офисе агентства, не чувствовали ответственности – они соскочили с крючка. Но только не в моей книге. Не разрушение кольцевых уплотнений привело нас на Арлингтонское кладбище. Это был всего лишь симптом. Настоящая причина провала крылась в руководстве NASA. На протяжении многих лет оно позволяло агентству деградировать в слабо связанную конфедерацию отдельных царств. В доказательство этого Комиссия Роджерса обнаружила, что в Центре Маршалла многие знали о проблеме с кольцевыми уплотнениями, но не довели ее до соответствующих отделов в головном офисе и в Центре Джонсона, в том числе и до подразделений Янга и Эбби. Точно так же инженеры Thiokol слишком поздно обеспокоились по поводу опасности запуска в холодную погоду и не сообщили об этом руководителю пуска в Центре Кеннеди. Наконец, тревога астронавтов в связи с отсутствием системы спасения и программой «пассажиров» шаттла оставалась неизвестной руководству агентства, уж в этом-то я был уверен. В NASA было множество невероятно талантливых людей, некоторые из них считались лучшими специалистами в мире. Однако у агентства не было руководства, необходимого, чтобы связать их всех в эффективную и надежную команду. Администраторы NASA были, главным образом, бюджетными лоббистами, подотчетными Белому дому и конгрессу. Они не руководили агентством. Они совершенно точно не руководили мной. Не могу вспомнить случая, когда хоть один администратор посетил бы Отдел астронавтов, чтобы выслушать наше мнение. Я слышал однажды, как ворчит один из наших TFNG: «Каждого нового администратора NASA надо отправлять в полет на шаттле. Может, когда они обосрутся от страха, они будут больше думать о нас». Такую программу «совместителей» я бы одобрил.

«Кто руководил NASA?» Ответ на этот вопрос был простой: «Никто». Поэтому-то мы и стояли на Арлингтоне, слушая звуки отбоя по Дику Скоби. Для меня оставалось тайной даже то, кто руководит нашей вотчиной. Кто отвечает за Центр Джонсона? Джордж Эбби, казалось, был просто маленьким удельным князьком. Даже сейчас продолжался объявленный ранее набор астронавтов. Шаттл не полетит еще несколько лет – зачем нам лишние астронавты? Мы не могли понять, почему директор Центра Джонсона или штаб-квартира NASA не остановит набор. Для нас это было еще одним доказательством того, что, когда вопрос каким-либо образом касается астронавтов, все, включая директора Центра и администратора NASA, работают на Эбби, он же не подчиняется никому. Сколько еще есть в агентстве таких независимых феодальных вотчин? О чем думают их властители? Что приводит в отчаяние их подданных? Я мог говорить только о своем. Отсутствие лидерства в Центре Джонсона и в Вашингтоне позволило страху воцариться в Отделе астронавтов. Это было видно даже со стороны. Полковник Ларри Гриффин, командир подразделения ВВС США, прикомандированного к NASA, не астронавт, в ядовитой записке на имя Джона Янга от 12 марта 1986 года писал: «Мой личный опыт работы с Отделом астронавтов заключается том, что почти каждый в нем боится высказать любое мнение, которое не совпадает с вашим. Ваши обвинения в адрес кого бы то ни было в „давлении“ нелепы, учитывая, что первая аксиома Отдела астронавтов звучит так: не переходи дорогу Джону, если хочешь полететь. Вот это – действительно давление!» Полковник Гриффин был не совсем прав. Мы боялись выразить любое мнение, если оно не совпадало с мнением Янга или Эбби. И разве директор Центра или администратор NASA имели хоть какое-то представление о том, насколько мы боимся нашего руководства? Если бы им было дело до нашей жизни, они бы это знали и могли исправить ситуацию. Так поступают настоящие лидеры.

Я не мог указать ни на одного конкретного человека и сказать: «Это сделал он!» Но все вместе руководители NASA уложили в могилы Скоби и шестерых остальных. Я хотел, чтобы все они ушли, и со мной было согласно большинство астронавтов. Однако нас так измучил опыт работы в NASA, что мы сомневались в подобной возможности. Прошло уже более трех месяцев после «Челленджера», и еще никого не уволили{61}. Я смотрел в будущее и видел, что оно поразительно похоже на прошлое. Конечно, появились несколько новых надзорных комитетов и новый «акцент на безопасности», но в значительной степени те же самые люди оставались на руководящих постах, а это означало, что ничего на самом деле не изменится. Позднее я услышал, как точно описал ситуацию один из астронавтов группы TFNG: «Можно нарисовать на самом плохом самолете эскадрильи другой бортовой номер, но это будет тот же самый самолет».

Я покидал церемонию на Арлингтонском кладбище, испытывая злость, горечь, депрессию и чувство вины… и думал, что надо сказать Донне, что если я погибну на шаттле, то пусть ни Эбби, ни кто-либо из штаб-квартиры NASA не смеют приближаться к моей могиле. Я определенно не желал, чтобы кто-либо из них передал ей флаг с моего гроба. (Вернувшись в Хьюстон, я сообщил Донне эту просьбу.)

Единственное, что я мог отнести в плюс, состояло в том, что теперь по крайней мере не придется больше бередить рану. Экипаж предан земле. Теперь раны начнут заживать.

Но Господь дал нам лишь короткую передышку. Через неделю после похорон Скоби, 24 мая, астронавт Стив Торн из набора 1985 года погиб в авиакатастрофе во внеслужебном развлекательном полете. Это был еще один сокрушительный удар по Отряду астронавтов.

Глава 27

Дворцовые интриги

Через несколько недель после «Челленджера» мне наконец поручили дело: проанализировать систему безопасности полигона (Range Safety System, RSS). NASA не ограничивалось конструкцией кольцевых уплотнений в ускорителях. Агентство хотело быть уверенным, что и в других компонентах системы Space Shuttle не затаился какой-нибудь опасный симптом. Поэтому астронавтов прикрепляли к группам экспертов по каждой из подсистем, чтобы выявить все проблемы с точки зрения надежности и безопасности. Меня назначили в группу по RSS – системе, предназначенной для прекращения полета шаттла, если он выйдет из-под контроля. Как оказалось, это назначение едва не обернулось крахом моей карьеры.

Большинство астронавтов скрепя сердце признавали, что система безопасности полигона необходима для защиты центров гражданского населения. Однако никто не мог отрицать, что мы ее ненавидим – потому что она прямо угрожала нашим жизням. В течение нескольких месяцев я летал на базу ВВС на мысе Канаверал и встречался с операторами RSS – они не были сотрудниками NASA. По закону, утвержденному конгрессом, защита гражданского населения от аварий ракет была ответственностью Минобороны США, которое поручило эту работу ВВС. При этом единственный способ, которым ВВС могли гарантировать эту самую защиту, состоял в установке заряда для подрыва любой ракеты, будь то носитель NASA, военный или коммерческий. (На шаттле заряды стояли на каждом из ускорителей и на внешнем баке с топливом. Хотя на орбитальной ступени их не было, подрыв имеющихся зарядов все равно разрушил бы корабль и убил экипаж.) При каждом пуске ракеты офицеры ВВС, выполняющие функции операторов службы безопасности полигона, отслеживали траекторию машины. Если ракета уходила с курса, ее подрывали дистанционной командой, чтобы она не упала на какой-нибудь город.

На многочисленных заседаниях я изучил каждый аспект схемы RSS и порядок отбора и тренировки офицеров службы безопасности. (Я узнал, например, что они, как правило, не принимали приглашений на мероприятия в Центре Кеннеди с участием астронавтов. Они не хотели, чтобы на их решение в день старта повлияла дружба с членами экипажа, которых им, возможно, придется убить.) Система была надежна в такой степени, в какой это могли обеспечить люди. На этих же совещаниях я узнал, что Отдел безопасности полигона предлагает внести некоторые изменения в аварийные процедуры для шаттла. Они опасались, что в некоторых аварийных сценариях части сброшенного внешнего бака могут упасть в Африке, и предложили, чтобы в таких случаях астронавты задействовали двигатели орбитального маневрирования корабля. Дополнительная тяга этих двигателей позволила бы направить бак по такой траектории, чтобы он перелетел Африку и упал в Индийский океан.

Когда я представил эту просьбу Джону Янгу, тот разгорячился, как внешний бак при входе в атмосферу, и стал утверждать, что это дурацкая идея. Топливо в баках системы орбитального маневрирования (OMS) использовалось для довыведения корабля на орбиту, для маневров на орбите и для маневра торможения, чтобы сойти с орбиты. Представители же службы безопасности полигона просили сжигать во время выведения топливо, которое нам еще может потребоваться, только для того, чтобы добавить лишний нулик в их и так консервативных оценках вероятности нанесения ущерба африканцам. Я согласился с Янгом. Но после этого баллистики Центра управления полетом провели собственные расчеты и обнаружили, что включение двигателей орбитального маневрирования в процессе выведения еще до отключения маршевых двигателей, то есть параллельная работа тех и других, в действительности улучшает характеристики системы как в номинальном, так и в аварийных сценариях. Иными словами, это решение позволит улучшить шансы экипажа достичь орбиты или посадочной полосы.

Когда я принес эти данные Янгу, то ожидал, что он одобрит их с энтузиазмом, и был просто поражен, что он этого не сделал. Позиция, заявленная Янгом, была проста: мы не будем включать двигатели OMS во время выведения, и точка. Я решил, что не смог четко выразить свою позицию, и попробовал еще раз: «Джон, я же не предлагаю делать это в угоду службе безопасности. Это рекомендует наш собственный Отдел динамики полета. Их расчеты показывают, что можно улучшить характеристики системы при аварийной ситуации». Но Джон не слушал никаких доводов.

В течение нескольких следующих недель на многих совещаниях в кабинете Янга я продолжал выдавать ему результаты различных совещаний по вопросу о включении OMS во время работы SSME. Процесс пошел. Это должно было произойти{62}. Янг был вне себя от ярости из-за этих новостей и вымещал свой гнев на мне. Вновь и вновь я пытался убедить его, что включение системы орбитального маневрирования (OMS) во время выведения – это мера, которую предлагает наш Отдел динамики полета, чтобы защитить экипаж, но он был глух к моей логике. Он продолжал считать, что использовать двигатели OMS предлагают сотрудники RSO для того, чтобы не уронить внешний бак на Африку.

Я призвал на помощь то подразделение Центра Джонсона, которое выступало за изменение в части использования OMS, – Директорат управления полетом, возглавляемый Джеем Грином. Джей получил большой опыт, будучи молодым оператором ЦУП во время программы «Аполлон». Я испытывал к нему глубокое уважение. Он был предан идее безопасности экипажа сердцем и душой. Если он вслед за Отделом динамики полета скажет, что включение OMS при выведении повысит безопасность экипажа при определенных аварийных вариантах, то так и будет. Я попросил его прийти к Янгу со своими инженерами и объяснить Джону свою позицию. Отлично, с радостью, ответил Грин. Я был доволен тем, что смог это организовать. Джей как руководитель полета обладал безупречной репутацией. Джон не мог не прислушаться к его словам.

В назначенный час я встретился с Джеем и его группой, и мы пришли в кабинет к Янгу. Там было пусто. Когда я спросил, где босс, секретарша смущенно ответила: «Он пошел постричься». Мне захотелось завыть: он меня просто отшил. Его мнение сложилось раз и навсегда. Он не хотел выслушивать никаких аргументов ни от кого.

Пытаясь заручиться поддержкой других астронавтов, я представил некоторые данные о ситуации с RSS на планерке в понедельник 15 сентября 1986 года. Но мне с трудом удалось закончить первое предложение. Янг перебивал меня буквально на каждом слове. Я был опозорен. За пивом я сказал о своих проблемах Хуту Гибсону. Хут взорвался: «У меня с ним такая же проблема по вопросам, над которыми я работаю. Я уже перестал его слушать и говорить с ним».

Проходила неделя за неделей, и я все глубже погружался в депрессию, которая началась с гибели «Челленджера». Я потерял друзей. Я потерял будущий полет на полярную орбиту. Теперь же от меня ускользала основа моей профессиональной деятельности, моя рабочая этика. Всю жизнь я прожил с верой в то, что работа должна быть сделана. Когда первый из психологов во время отбора в группу TFNG спросил меня, каковы мои сильные стороны, я совершенно честно ответил: «Я всегда делаю все, что в моих силах». Таково было мое кредо. Я знал, что я не самый блестящий астронавт. Но я был стойким и надежным, и я всегда доводил работу до конца… до этого момента. Я ненавидел свою работу. Я ненавидел своего босса. Когда я спал, а спал я немного, мне снились ожерелье Джуди, и взрывающийся шаттл, и покореженные ускорители, и шаги по кровавому месиву на месте авиакатастрофы.

Донна давно знала о моих страданиях. Каждый вечер я рассказывал ей, как плохо со мной обошлись. Как всегда, она выслушивала меня и поддерживала… и зажигала новые свечки, вознося к небу молитвы об избавлении меня от Янга. Мы говорили о том, не уйти ли из NASA. Я мог вернуться в ВВС, но знал, что не найду там счастья. Все, что ждало меня в ВВС, – это офисный стол. Мне не суждено было вновь увидеть изнутри кабину самолета. Я был слишком стар и имел слишком высокое звание. Теперь мне предстояла смерть в утробе Пентагона. Я не хотел уходить из NASA. Я хотел полететь снова. Мой полет на «Дискавери» не шел в сравнение с тем, что делали некоторые из моих одногодков в своих миссиях. Пинки Нельсон, «Окс» ван Хофтен, Дейл Гарднер и Боб Стюарт совершили выходы в открытый космос без страховочного фала. Они надевали установки реактивного перемещения (Manned Maneuvering Unit, MMU) и, подобно Баку Роджерсу, но в реальной жизни, отлетали от своего корабля в бездну космоса. Кэти Салливан, Дейл Гарднер, Дейв Григгс и Джефф Хоффман провели обычные выходы, оставаясь на фале. Салли Райд использовала манипулятор, чтобы вывести в полет спутник и вернуть его обратно, а Рей Седдон – в попытке активировать неисправный спутник. Я хотел совершить подобные вещи, дающие возможность максимально проявить себя как специалиста полета. Я хотел полететь с выходом в открытый космос. Я хотел миссии, в которой смогу поработать манипулятором. Я хотел подняться на орбиту с высоким наклонением, чтобы увидеть из космоса свой дом в Альбукерке. И было на Земле всего одно место, где я мог сделать все эти вещи, – NASA. И как бы мне ни хотелось войти в кабинет Янга, положить заявление на стол и сказать «возьми и засунь себе…» – я не мог этого сделать. Не было другого места, чтобы сесть на ракету и отправиться в космос. Приходилось терпеть.

19 сентября астронавты впервые после «Челленджера» собрались на вечеринку в местном клубе. Я очень ждал ее. После девяти жестоких месяцев было бы здо́рово выпить и забыться в компании товарищей по TFNG. Мы с Донной сидели за одним столом с Бранденстайнами, Кови и Болденами (из набора 1980 года){63}. После обеда Боб Кабана{64}, лидер последнего набора астронавтов 1985 года, вышел на сцену и пригласил Джорджа Эбби принять подписанное всеми астронавтами групповое фото. Эта картина немедленно напомнила мне наши попытки подлизаться к Эбби в 1978 году. Кэти Кови заулюлюкала – «у-у-у!» Все мы понимали ее сарказм. Каждый набор пытался проституировать перед Эбби в надежде на то, что это им поможет. Набору 1985 года вскоре предстояло узнать то, что все мы уже знали: засунув нос в задницу Эбби, ты все равно ничего не получишь. Через год они будут проклинать его и Янга, как и все остальные.

Другие за столом вскоре начали говорить о своем отвращении к нашему руководству. В ответ Кэти, очень успешная и жесткая бизнесвумен, стала высмеивать нашу импотенцию. «Я слушаю это дерьмо уже много лет. У вас, ребята, настолько кишка тонка, что вы заслужили то, что имеете» – был смысл ее слов. Конечно, она была права, но все это возвращало нас к тому неоспоримому факту, что не было на планете другого места, где мы могли бы найти ракету, чтобы полететь на ней. Если бы сам Сатана был нашим боссом и требовал, чтобы мы получали раскаленными вилами под зад, прежде чем подняться на борт шаттла, все мы давно бы уже стали акробатами по части искусства лезть из кожи вон и угодливо подставлять свои мягкие места.

Я взял еще пива и еще. Я не хотел больше этого слушать. Я был измучен. Однако спасения не было. Когда мы расходились, Рон Грейби из набора 1980 года отозвал меня в сторону и сказал: «Майк, присматривай получше за задней полусферой». Это была фраза из лексикона летчиков – она означала, что у меня на хвосте противник. «На этой неделе я ждал встречи с Янгом и слышал, как он разговаривает по телефону. Не знаю, с кем он говорил, но думаю, что с Эбби. Он сказал, что Майк Маллейн – один из врагов. Он хороший мальчик и все такое, но он на стороне ребят из службы безопасности полигона».

«Хороший мальчик»? Мне было 40 лет! И какое же, спрашивается, преступление я совершил, чтобы называть меня врагом? Моя вина состояла в том, что я делал порученную мне работу.

Я поблагодарил Грейби за предупреждение и добавил: «Думаю, надо поговорить с Пи-Джеем». Пи-Джей Вейц, астронавт эпохи «Скайлэба», работал заместителем Эбби. У него была хорошая репутация, и я видел в нем единственного менеджера во всем NASA, которому могу доверять.

«И пробовать не стоит, – ответил Грейби. – Я уже говорил с ним о Янге. Я сказал ему, что Джон стал невыносим. Никто не может представить объективный доклад ни по одному вопросу. У него есть свое мнение обо всем. Я приводил в качестве примера твою понедельничную презентацию по RSS. Он посочувствовал мне, но сказал, что ничего не может сделать».

Я достиг новой глубины депрессии. Я никогда не понимал, какую роль играет Янг при назначении экипажей. Большинство из нас верили, что он вообще не имеет к этому отношения, но если так, то это абсолютно дико с учетом той должности, что была написана у него на двери: «Командир Отряда астронавтов». Однако точно этого не знал никто. Быть может, Эбби все-таки прислушивается к его советам. Поэтому я не мог просто отбросить предупреждение Грейби. Мне нужно было следить за задней полусферой.

На следующей неделе я записался на прием к Эбби. Я работал в NASA уже восемь лет, но встречался с ним всего несколько раз, и всегда в компании с другими. Я никогда не сталкивался с ним один на один. Я подходил к его столу с таким же трепетом, какой, как я полагал, испытывает заблудшая душа, ведомая серафимом к трону Господню для решения ее судьбы.

Он кивнул, чтобы я сел, и я начал рассказывать о проблеме между мной и Янгом. Эбби не взглянул мне в глаза. Я говорил, а он продолжал перебирать бумаги на столе, будто моя проблема была сущей мелочью. Я успел произнести лишь пару предложений из тщательно отрепетированной речи, как он понял, к чему я клоню, и пробормотал в направлении своего ежедневника: «Не беспокойся об этом. Джон просто расстроен тем, что не может сделать большего». Но я продолжал говорить. Мне нужен был какой-то выход. Я продолжал заниматься вопросом службы RSS об использовании OMS, а тем временем Янг нападал на меня. Я не мог так работать. Эбби прервал меня взмахом руки. «Не беспокойся об этом. В ближайшие полгода ты будешь очень сильно занят делами Минобороны». Эта фраза заставила меня замолчать. Что он имел в виду? Намекал ли он на то, что мне предстоит назначение в экипаж шаттла для полета по военной программе? У них было несколько полезных грузов, готовых к отправке в космос, – спутников, оптимизированных под запуск из грузового отсека шаттла до такой степени, что их было бы нелегко перенести обратно на одноразовые ракеты. А может, Эбби намекал, что мне вскоре дадут новое задание – и вместо работы со службой безопасности полигона поручат ревизию вопросов безопасности полезных грузов Минобороны? Или же это было вежливое предупреждение о том, что моя карьера в NASA заканчивается и мне предстоит вернуться в ВВС? Я не мог предугадать, что имел в виду Эбби.

Из кабинета Джорджа я уходил с чувством некоторого облегчения. Судя по его обращению со мной, моей карьере ничто не угрожало. Но в то же время он, по существу, предложил мне игнорировать Джона Янга, своего главного заместителя. Это распоряжение было лишним доказательством того, что структура руководства в NASA была просто анекдотичной. Как я мог игнорировать Янга? Он был моим непосредственным начальником. Он подписывал мои характеристики, отправляемые в ВВС. Если кто-нибудь из генералов захочет обсуждать мое продвижение по службе, он обратится к Янгу. Наконец, оставались вполне серьезные вопросы по безопасности, которые надо было решать. Или мне «не беспокоиться» и об этом? Была еще, конечно, вероятность, что Янг говорил не с Эбби, когда Рон Грейби подслушал его. Возможно, он дурно отзывался обо мне, беседуя с кем-то из вышестоящего начальства, много выше уровня Эбби, и его собеседник имел право вето по отношению к назначениям в экипаж, которые предложит Эбби? И теперь он по совету Янга вычеркнет меня из любого списка? Мне было крайне неприятно положение, в котором я оказался. Я не мог просто игнорировать Янга. Я молил Бога о том, чтобы Эбби и Янг обсудили ситуацию и чтобы последний более рационально отнесся к вопросу об использовании двигателей OMS. Но все надежды на это были перечеркнуты через пару месяцев, когда я получил второе предупреждение о противнике в задней полусфере. На этот раз вестником беды стал Хэнк Хартсфилд. «Майк, Джон ополчился на тебя из-за того, какой оборот приняла история с использованием двигателей OMS. Я слышал, как он бубнит себе под нос, что тебя, может быть, стоит заменить. Надеюсь, твоя карьера вне опасности».

Я буквально ослеп от ярости. На каждом совещании по этому вопросу я по долгу службы представлял позицию Янга, что он не одобряет сжигание топлива двигателей системы орбитального маневрирования во время активного полета. Но сам Янг никогда не присутствовал на этих совещаниях, чтобы защитить свою точку зрения. Он никогда не использовал высокое положение астронавта, шесть раз летавшего в космос, героя, ходившего по Луне, наконец, командира отряда астронавтов, чтобы формально заявить свою позицию. Когда я в письменном виде изложил просьбу присутствовать на комиссии по технике полета, где Джей Грин собирался настаивать на исполнении предложения [по поводу сжигания топлива OMS до MECO], Джон написал в ответ: «Нет! Мы не будем обсуждать этот вопрос или голосовать по этому поводу!»

Я поблагодарил Хэнка за предупреждение, подавив желание спросить: «И к кому я должен обратиться за справедливостью? Кто руководит этой психбольницей, именуемой Космическим центром имени Джонсона?»

Но предупреждение Хэнка оказалось последней соломинкой. Я сломался. Майк Маллейн, человек, который гордился тем, что может все держать внутри себя, будь то клизма в прямой кишке или эмоциональная буря в душе; человек, который прожил жизнь в унизительном страхе перед врачами, который считал, что психиатрия – это для слабаков и женщин… этот железный человек, Майк Маллейн, позвонил в офис доктора Макгуайра и записался на прием. Я чувствовал, что теряю рассудок.

В день визита я несколько раз хватался за телефонную трубку, чтобы отменить прием. Я был уверен, что, если войду в кабинет Макгуайра, это запишут в книги как очередное «впервые» для астронавтов. Я стану первым астронавтом в истории NASA, который добровольно пошел к психотерапевту. Я признаю свое поражение. Я нарушу заповедь «Лучше смерть, чем позор». Я представлял себе, как в отделе будут обсуждать меня, если эта тайна выплывет наружу. «Джон Янг довел Маллейна до слез. Он побежал к психотерапевту, как плаксивая женщина из шоу Опры». Рука застыла над телефонным аппаратом, в то время как этот образ личного поражения заполнял мой мозг. Я отменю визит, но мне все равно придется вернуться к вопросу – что же мне делать? Я едва не рехнулся. Я клал трубку и снова хватал ее, вновь и вновь задавая себе одни и те же вопросы.

Каким-то чудом моя решимость устояла. Я дождался «часа ноль». Сказав секретарше, что пошел в спортзал, я зигзагом, путая следы, добрался до временного кабинета Макгуайра. Теперь он всего лишь консультировал NASA, а его основным местом работы был Техасский университет в Сан-Антонио. Я нашел его дверь и прошел мимо нее несколько раз, проверяя, не следит ли кто-нибудь за мной. Баптистский проповедник, тайно посещающий проститутку, не мог бы вести себя более осмотрительно. Наконец я схватился за ручку, бросил еще несколько поспешных взглядов по сторонам, ввалился в кабинет и немедленно закрыл за собой дверь. Одного этого было достаточно, чтобы Макгуайр поставил мне диагноз: паранойя.

Как и десять лет назад, д-р Терри Макгуайр встретил меня широкой улыбкой и с энтузиазмом пожал руку. «Заходите, Майк. Садитесь. Чем могу быть полезен?»

Он почти не изменился по сравнению с тем, каким я его запомнил: высокий, опрятный, лысоватый, чисто выбритый. У него был очень подходящий для работы голос – глубокий, мелодичный и успокаивающий.

Хотя я был уверен, что он абсолютно бесполезен для меня, я сразу перешел к сути:

– Янг и Эбби сводят меня с ума.

Макгуайр засмеялся:

– Я уже слышал это от многих ваших коллег.

Уверен, он заметил изумление на моем лице.

– Вы хотите сказать, что я не первый астронавт, который пришел сюда?

– Именно.

Я испытал такое облегчение, словно с моих плеч сняли огромную тяжесть. Страдальцы нуждаются в компании, а теперь я узнал, что нас много. Я вдруг почувствовал желание расспросить его и узнать, что говорили остальные, но он быстро вернул меня к теме:

– Хорошо, расскажите, что у вас происходит с Янгом и Эбби.

В течение следующего часа демоны гнева и отвращения покинули мою душу, как летучие мыши покидают пещеру. Новость о том, что в этом кресле уже посидели другие, придала мне храбрости, и я уже ничего не скрывал. Я рассказал о продолжающихся боданиях с Янгом по вопросам службы безопасности полигона и использования двигателей системы орбитального маневрирования и о предупреждениях других астронавтов, которые говорили, что моя карьера находится в опасности только оттого, что я делаю свою работу.

– Мы все боимся говорить из страха, что это поставит под угрозу наше место в очереди. Нет никакой коммуникации. Никто не понимает, как отбирают экипажи и даже кто их выбирает и кто имеет право вето, а нас интересует только это – назначения на полет. В отделе царит страх.

Я вспомнил, как астронавты недавно пытались предсказать полетные назначения по парковочным местам:

– Хэнк Хартсфилд принес новую карту парковочных мест. Некоторые астронавты набросились на нее, будто это Розеттский камень, который поможет угадать их места в очереди. Они думают, что те, кому отвели парковки поближе к тренажерам, полетят следующими. Но это же безумие. Это лишь показывает, как тщетно мы пытаемся понять процесс назначения на полет.

Я рассказал ему еще об одном деле, к которому имел отношение Хартсфилд:

– Хэнк работает заместителем Эбби, и он сказал мне, что Джордж возражает против проведения компьютерных линий связи в Отдел астронавтов. По мнению Хэнка, Эбби не хочет, чтобы мы имели канал связи, который он не сможет контролировать.

Я сообщил ему о важном инциденте, в котором один из астронавтов предположил: «Если когда-нибудь Эбби умрет насильственной смертью, будет сразу сотня подозреваемых, и все астронавты». Другой астронавт на это ответил: «Нет, никаких 100 подозреваемых не будет, потому что мы увидим, как 100 астронавтов перекрикивают друг друга, спеша взять на себя ответственность: "Я герой!.. Я сделал это!"» Действительно, вся сотня астронавтов находилась на грани бешенства.

Я объяснил, насколько явственным стало противостояние «мы и они» и как оно управляет нашими взаимоотношениями с Янгом и Эбби. Рассказал об астронавтах, которых считают соглядатаями этой пары: «Когда они вступают в разговор, каждый внимательно думает над тем, что сказать, опасаясь, что сказанное еще вернется и будет преследовать их. Как будто мы гуляем по тюремному двору и опасаемся, не подслушают ли осведомители, как мы обсуждаем план побега».

Я рассказал ему, как все мы надеялись, что катастрофа «Челленджера» станет катализатором смены руководства, но прошло уже девять месяцев, и не изменилось ничего, и с каждым новым днем становится все яснее, что ничего и не изменится. Я высказал мнение о том, что никто не управляет NASA: «Янг и Эбби ни перед кем не отвечают. Их ничем не проймешь».

Произнося эту обличительную речь, я не мог отделаться от мысли, что все это совершенно бесполезно. Что, спрашивается, может сделать Макгуайр? Он даже не является сотрудником NASA, он всего лишь консультант. Зря я трачу на это свои силы.

Наконец я остановился и поблагодарил его за то, что он меня выслушал:

– Я знаю, что вы ничего не можете с этим сделать, но вы помогли мне снять груз с души. Мне определенно помогло знание о том, что другие уже приходили к вам, чтобы рассказать о своем отчаянии.

Макгуайр не попытался разубедить меня в том, что у него нет власти, чтобы добиться каких-либо изменений в руководстве. Если бы он и попытался, то, уверен, это было бы ложью. Он посоветовал мне ждать и выживать. Возможно, перемены случатся вот-вот и светлое будущее уже не за горами и так далее. Этого я, конечно, и ожидал. Он был столь же бессилен, как и все мы. Он умел слушать, но у него не было лекарства от того, что мучило меня. Я хотел вновь полететь в космос, а мой босс дважды дал мне понять (если, конечно, он имел к этому какое-либо отношение), что этого не случится. Я давно уже измотал себя мыслями о том, имеет ли мнение Янга какой-либо вес.

Когда я поднялся, чтобы уйти, Макгуайр протянул мне некий документ, отпечатанный на десяти страницах через один интервал. «Почитайте это как-нибудь. Это поможет объяснить положение, в котором вы оказались».

Я хотел сказать: «Мне не нужно ничего читать, чтобы понять ситуацию, в которой я нахожусь. Это называется "по уши в дерьме"», но придержал язык. На титульном листе было написано: «Лидерство в отношении Отряда астронавтов. Теренс Макгуайр, д-р медицины, консультант-психиатр». Даты не было. Заголовок возбудил мое любопытство. Интересно, зачем Макгуайр пишет о лидерстве среди астронавтов? Я мог лишь предположить, что это – частное исследование, написанное по собственной инициативе. Лозунг университетских профессоров в те дни был «Публикуйся или умри». Я свернул документ в трубочку, еще раз поблагодарил Макгуайра за то, что он выслушал меня, и ушел.

Мне не хотелось быть застигнутым на рабочем месте за чтением чего бы то ни было с именем Макгуайра на обложке, так что я положил документ в портфель и унес домой. Вечером я вскрыл банку пива и начал читать. «В одном из наиболее практичных с рабочей точки зрения способе оценки личности популяция делится на шесть основных кластеров характеристик, которые определяют конкретные типы личности…» Я зевнул, почувствовав, что опять попал в школу и читаю «Моби Дика» (а я уверен, что эту книгу никто еще не дочитал до конца). Но когда я продвинулся немного дальше, то осознал, что Макгуайр действительно обладает обширными знаниями о том, что происходит в Отделе астронавтов.

«В последние восемь лет или около того уровень неудовлетворенности в отношении стиля управления существенно увеличился, насколько я могу об этом судить по добровольным комментариям, поступившим от астронавтов и их жен. Степень разлада намного выше, чем я встречал в военной карьере летного врача-психиатра, работающего почти исключительно в среде пилотов и их семей. Подобного мне не приходилось наблюдать ни в элитных пилотажных группах, ни в экипажах специальных проектов, которые я также долгое время консультировал… Хотя они [астронавты] очень осторожны в формулировках, в которых выражают свою неудовлетворенность, нет никаких сомнений в том, что нынешний стиль руководства представляет собой важную проблему для морального климата в сообществе астронавтов и для многих из них подавляет творческую инициативу и открытое обсуждение».

Текст излагался в духе научного мумбо-юмбо, и ни одного имени руководителя в нем не упоминалось. Вводный абзац подразумевал, что это не более чем научный текст. «Это рабочий документ о лидерстве в отношении группы астронавтов, а более конкретно – касательно влияния различных стилей руководства на моральный климат, творческие способности и продуктивность астронавтов». Но основное внимание в работе уделялось конкретному стилю лидерства в отношении астронавтов – автократического властолюбца. Не требовалось быть ученым-ракетчиком, чтобы увидеть сходство между этим стилем, описанным Макгуайром, и тем, как работал Эбби:

«Как хороший психолог школы Павлова, он знает, что не только поощрения и наказания подкрепляют поведение, но бывают времена, когда нерегулярная система незавершенных поощрений может вызвать даже более сильную приверженность желаемому поведению, нежели предсказуемая полноценная система поощрений. Этот второй подход также уменьшает предсказуемость и держит людей в напряжении…Никому из личного состава не позволено знать все части большого плана, который может иметь властолюбец… Непоследовательность, неопределенность, умолчание, увиливание… все они имеют место в его продуманной непредсказуемости».

Далее в документе Макгуайр отмечает: «Автократический стиль руководства категорически несовместим с нуждами отряда астронавтов – людей, которые в большинстве ситуаций склонны выступать в качестве вождей, а не индейцев (так!). Хотя предполагается, что если автократ открыт, прямолинеен и честен, то он менее эффективен, и все же он может быть приемлем для прототипического астронавта. Однако, если он относится к тому типу лидеров, которые ориентированы на аккумуляцию личной власти ради самой власти, а не для благополучия компании, его воздействие на личный состав будет деструктивным. Люди такого склада по своей природе склонны к автократическому стилю. Поэтому я уделю особое внимание описанию ярко выраженного автократического властолюбца, поскольку из всех подходов к лидерству именно этот имеет наибольший потенциал отрицательного влияния не только на кластеры личностей, подобных астронавтам, но и на всю институцию в целом…»

Он продолжал: «Я полагаю, что в течение многих лет моральный климат среди астронавтов был значительно хуже, чем мог быть. Многие замечательные люди, которые покинули отряд и занялись другими делами, говорили мне о негативной роли, которую сыграло руководство астронавтов в их решении уйти. Как это часто бывает, именно самые способные люди, располагающие выбором и уверенные в себе, с наибольшей вероятностью готовы решиться на перемены и покинуть NASA. Обычно они предпочитают уйти по возможности незаметно, не привлекая к себе внимания, из уважения к NASA как организации. За несколько десятилетий, связывающих меня с NASA, я не видел более благоприятного времени для институциональных изменений, равно как и времени, когда улучшение морального климата с помощью реалистических позитивных изменений так необходимо».

Я отложил текст в полном недоумении. Что все это значило? Кто-то в руководстве поручил Макгуайру задокументировать неудовлетворенность астронавтов и научно доказать, что стиль лидерства Эбби был тому непосредственной причиной? Если так, то для чего? Как основание для того, чтобы избавиться от Джорджа? Фраза «не видел более благоприятного времени для институциональных изменений» определенно звучала как рекомендация кому-то. Она явно не была утверждением, которое можно было бы ожидать в специализированной статье, написанной для публикации в медицинском журнале. Но я не планировал вернуться к Макгуайру и спросить, что он имел в виду. Больше, чем когда-либо, я чувствовал себя в каком-то средневековье, где один заговор сменяет другой. У меня была одна цель – чтобы никакие дворцовые интриги не нанесли мне вред. Если кто-нибудь решит убить Джона и / или Джорджа, я пожелаю им удачи, но участвовать не буду. Как крепостной крестьянин в поле, я хотел бы остаться невидимым, когда мимо пронесутся две враждующие армии. Я просто хотел продержаться достаточно долго, чтобы слетать еще раз, – и тогда я уйду из этого безумия.

Глава 28

В падении

В середине октября 1986 года врачи-астронавты Джим Бейджиан и Сонни Картер представили результаты аутопсии погибших на «Челленджере». Мы хотели услышать ответ на вопрос, который мучил нас с момента разрушения «Челленджера»: был ли экипаж жив и в сознании во время падения в воду? Я был убежден, что нет. Я раз сто сказал Донне: «По крайней мере, они умерли или потеряли сознание мгновенно». Эта вера была моей защитой. Слишком страшно было допустить мысль, что они могли находиться в сознании в те две с половиной минуты, которые оставались до удара о воду. Новые находки за время расследования порой давали повод для сомнений, но я всегда находил какой-нибудь новый сценарий, за которым можно спрятаться. Моя теория о том, что взрыв разнес кабину на куски, давно была опровергнута. Огонь из стыка правого ускорителя ослабил его нижнее крепление к внешнему баку. Когда ускоритель оторвался, он пробил бак и аэродинамические нагрузки в сочетании с присутствовавшими в тот момент перегрузками вызвали катастрофическое разрушение системы, однако взрыва с выделением большого количества энергии не было. Огромный «взрыв», который все видели в небе, на самом деле представлял собой тонны жидкого кислорода и жидкого водорода, которые испарялись и горели. Камеры NASA позволили увидеть модуль кабины как один из фрагментов разрушения. За ним тянулись какие-то кабели и трубопроводы, но в остальном кабина казалась целой, давая основания полагать, что она могла нести живых и находящихся в сознании людей. Но я придумал себе сценарий, в котором перегрузки в момент разрушения вырвали кресла астронавтов с мест установки на полу и швырнули их на внутренние части кабины, мгновенно убив или по крайней мере лишив их сознания.

Когда позднее инженеры определили, что нагрузки на кабину не могли вывести человека из строя, а тем более убить, я придумал следующую версию, в которой разбилось одно из окон или каким-то иным способом произошла взрывная разгерметизация кабины, после чего экипаж потерял сознание в течение нескольких секунд.

Первый факт, который обнаружили Бейджиан и Картер, состоял в том, что определить при исследовании останков время смерти оказалось невозможно. Это меня не удивило. Катастрофы летательных аппаратов с высокими характеристиками обычно оставляют патологоанатомам слишком малую часть человеческого тела, чтобы с ней работать. В случае «Челленджера» несколько недель в соленой воде повлекли дополнительное повреждение останков. Поэтому историю о том, что пережили астронавты и находились ли они в сознании, должны были рассказать обломки машины, а не останки экипажа. И Бейджиан и Картер начали эту историю.

У них было доказательство – в виде прибора-самоспасателя Майка Смита, – что экипаж пережил разрушение системы. Самоспасатели (Personal Emergency Air Pack, PEAP) представляли собой переносные контейнеры, обеспечивающие аварийный запас воздуха члену экипажа, покидающему корабль сквозь ядовитый дым в случае аварийной ситуации на старте. Они не предназначались для использования в полете. Однако прибор Майка Смита, хранившийся на задней стороне его кресла, к которому в полете имели доступ специалисты полета MS1 и MS2, был найден во включенном состоянии. Кто-то из них, или Эл Онизука (MS1), или Джуди (MS2), должен был щелкнуть тумблером, и была только одна причина сделать это – они задыхались. Разрушение корабля лишило их единственного источника кислорода в баках под грузовым отсеком. После пары вздохов должен был закончиться остаток кислорода в шлемах и в подводящих шлангах. Острая потребность в дыхании должна была немедленно заставить весь экипаж включить самоспасатели или поднять щитки шлемов. Кто-то, Джуди или Эл, включил прибор Майка Смита, зная, что сам он не имеет доступа к тумблеру. (Онизука, который сидел прямо позади Майка, имел самый непосредственный доступ к тумблеру, но и Джуди, сидевшая слева от Эла, могла дотянуться до него с некоторым трудом.) Было найдено достаточное количество частей еще одного PEAP, чтобы заключить, что и он был активирован, но в результате повреждений от удара не было возможности установить, с чьего кресла был этот самоспасатель. Тот факт, что два прибора были включены, был твердым доказательством того, что экипаж пережил разрушение «Челленджера». Потом я узнал, что некоторые переключатели электрической системы на панели справа от Майка оказались не в нормальном полетном положении. Эти тумблеры имели защитные крышки, и нужно было сначала преодолеть упругость пружины и открыть крышку, чтобы затем перевести тумблер в другое положение. Испытания показали, что ударные нагрузки в момент катастрофы не могли их сдвинуть; следовательно, тумблеры переключил Майк Смит – без сомнения, в попытке восстановить электропитание кабины. Это было еще одним доказательством того, что экипаж находился в сознании и функционировал уже после разрушения. Самоспасатель Майка также стал свидетельством того, что экипаж был жив все время до удара о воду. Из него был израсходован воздух примерно на две с половиной минуты дыхания, и как раз столько продолжалось падение.

Еще один вопрос состоял в том, оставался ли экипаж в сознании более чем несколько секунд, которые потребовались для активации приборов PEAP и для переключения нескольких тумблеров на пульте Смита. Они не могли оставаться в сознании, если кабина быстро разгерметизировалась и давление в ней сравнялось с внешним. Разрушение произошло на высоте 14 километров, на пять с лишним километров выше горы Эверест, и направленная вверх скорость порядка двух Махов (свыше 200 километров в час) заставила кабину продолжать подъем до апогея примерно на высоте 18 километров. Чтобы оставаться в сознании при низком атмосферном давлении, характерном для этих высот, экипажу нужно было получать чистый кислород под давлением, в то время как самоспасатели PEAP выдавали лишь воздух с давлением на уровне моря, состоящий из 80 % азота и всего лишь 20 % кислорода. Однако была ли разгерметизация кабины?

Взрывная разгерметизация – вследствие разрушения какого-нибудь окна, например, – была бы подарком судьбы, и я исступленно молился, чтобы так оно и было. Однако обломки «Челленджера» рассказали, что и этого не произошло. Если бы так случилось, то пол кабины вздулся бы из-за быстрого расширения газа в ее нижней части. Но обломки не показали такого. Эта новость была для меня кинжалом в сердце.

Бейджиан и Картер пояснили, что оставалась еще возможность не взрывной, но все же достаточно быстрой разгерметизации, приводящей к скорой потере сознания. Подобная утечка воздуха могла быть вызвана многочисленными технологическими отверстиями в задней переборке кабины. Через них проходили связки кабелей бортовой сети и жидкостные магистрали, соединяющие кабину с остальной частью корабля. При разрушении орбитальной ступени они были оборваны, и вполне вероятно, что уплотнения, обеспечивающие герметичность этих вводов, также не выдержали. Кроме того, имелись доказательства ударов по кабине образовавшихся при катастрофе обломков. Например, один стальной фрагмент был найден застрявшим в раме одного из окон. Хотя тот конкретный обломок не проник в кабину, причиной достаточно быстрой для потери сознания разгерметизации могли стать другие осколки{65}.

Однако это были всего лишь догадки. Способа узнать, сохранила ли кабина герметичность, а следовательно, оставались ли астронавты в сознании, не существовало. Бейджиан и Картер привели некоторые косвенные признаки отсутствия активности экипажа, что могло говорить о его «отключке». Был исследован каждый клочок бумаги, извлеченный из обломков кабины, в попытке узнать, не оставил ли кто-нибудь из членов экипажа записку, однако ничего найти не удалось. Кроме того, не был подорван верхний люк для аварийного покидания корабля. Некоторые астронавты предположили, что они отстрелили бы его при приближении к воде, чтобы облегчить спасательные операции, если падение удастся пережить. Состояние прибора Смита также намекало на отсутствие активности. Из бачка был израсходован воздух лишь на две с половиной минуты дыхания. Это означало, что смотровой щиток шлема был закрыт во время падения. Если бы он был открыт, через него ушел бы весь пятиминутный запас воздуха. Но если экипаж оставался в сознании, разве астронавты не подняли бы щитки, чтобы иметь возможность говорить друг с другом в этой критической ситуации? Такова была гипотеза Бейджиана и Картера. В конце концов, нас учили реагировать на аварийные ситуации как единая команда, а это требовало общения. Поскольку интерком перестал работать с момента разрушения, единственным средством коммуникации оставался разговор с поднятыми щитками. (От удара о воду утратили целостность все шлемы и все самоспасатели, за исключением прибора Смита, и нельзя было установить, находились ли щитки в поднятом (открытом) или опущенном положении.)

После того как доклад закончился, кто-то задал Бейджиану и Картеру вопрос о теоретической возможности спасения: «Как вы считаете, если бы это произошло в испытательных полетах (Orbital Flight Test, OFT) [первых четырех полетах шаттла, в которых команды из двух человек имели катапультируемые кресла], могли астронавты спастись?» Ответ был – «определенно да». Экипажи OFT носили герметичные скафандры. Даже если бы давление в кабине было потеряно, эти скафандры позволили бы астронавтам сохранить сознание, так что они смогли бы потянуть за рукоять катапультирования.

Картер также сообщил всем, что Отдел летных врачей намерен собрать пряди наших волос и отпечатки ног, чтобы облегчить идентификацию в случае потери еще одного шаттла. Это замечание показывало, насколько сложной оказалась идентификация останков экипажа «Челленджера». Даже стоматологических карт было недостаточно. Джон Янг глубокомысленно заметил: «Если предпринимаются экстраординарные меры для того, чтобы гарантировать ваше опознание после смерти, каждому стоит дважды подумать о работе, которую он выполняет». И он был прав.

Он также был прав, когда добавил: «Мы не должны идти в полет снова, пока у нас не будет системы аварийного спасения». Некоторые менеджеры NASA уже предлагали возобновить полеты как можно скорее, а модификацию системы спасения провести «вдогонку». Хотя я и чувствовал неприязнь к Янгу за попытки торпедировать мою карьеру астронавта, должен признать, что по некоторым вопросам он занимал совершенно правильные позиции.

Картер напомнил всем нам, чтобы мы держали только что услышанное при себе. Дик Ричардс из набора 1980 года выразил негодование:

– И кого NASA собирается этим защитить? Семьи? Для них не будет существенно, если эта информация будет опубликована.

Джон Янг ответил:

– NASA защищает NASA.

И опять он был прав.

Когда совещание закончилось, я отправился на пробежку. Она быстро превратилась в спринт. Я хотел измучить себя. Я хотел, чтобы агония обожженных легких, сердце, готовое выскочить из груди, и боль в ногах переполнили меня настолько, чтобы мне не приходилось думать о реальности всего того, что я только что услышал. Пот заливал мне глаза, но я не пытался стереть его. Я превратился в истязающего себя кающегося грешника. Боль была нужна мне. Я расслабил до предела челюсть и откинул голову назад, пытаясь сделать как можно более прямым путь в легкие. Ручейки слюны стекали из уголков рта и разлетались в стороны в такт движениям ног. Дыхание стало похожим на хрип больного эмфиземой, началась одышка. Мимо меня прошло несколько сотрудников NASA, и я видел удивление в их глазах: «От чего он убегает?»

Я пытался убежать от своих мыслей… и предсказуемо проигрывал. Джуди или Эл активировали прибор Майка, включили его. Пол кабины не вздулся, следовательно, взрывной декомпрессии не было. Эти два факта позволяли предположить, что кабина сохранила давление подобно батисфере и что все время падения экипаж оставался в сознании. Изо всех сил я пытался найти убежище в свидетельствах о неактивности экипажа. Что бы стал делать я? Написал записку? Едва ли. Отстрелил верхний люк? Нет, в этом я был уверен. Будь я на месте Скоби или Смита, я бы боролся за то, чтобы восстановить управление кораблем все остающееся до падения в воду время, зная, что если я не буду этого делать, то смерть придет неизбежно. Наличие или отсутствие верхнего люка не имело значения с точки зрения выживания. Также я видел натяжку в допущении, что экипаж почувствовал бы необходимость поднять щитки шлемов и говорить друг с другом непосредственно. Когда в моих полетах на заднем кресле F-4 отказывало самолетное переговорное устройство, сигналов руками оказывалось вполне достаточно. Помимо этого, Скоби и Смит сидели бок о бок и имели то преимущество, что каждый из них точно видел, что делает другой. Если бы я был на их месте и в сознании, с закрытым шлемом, стал бы я рисковать, открывая его ради общения? Сделать это означало бы пойти против многолетней подготовки и опыта членов экипажа реактивного самолета, которые требовали наличия воздушной маски на лице во время полета, особенно если есть подозрения, что герметичность кабины может быть нарушена. В данном случае в роли маски выступал щиток гермошлема. Я бы оставил его закрытым.

Как и все остальные, я хотел верить, что члены экипажа потеряли сознание, но твердых доказательств не было. Я продолжал видеть другую возможность – что они летели вниз в «Челленджере», подобно рабам на галере, прикованным к скамьям своего тонущего судна, и сознавали это каждую мучительную секунду. Они находились в ловушке. У них не было системы спасения. Они летели на эксплуатационном космическом шаттле.

Я был не в силах продолжать. Я словно наткнулся на стену. Я перешел на шаг, сошел с дорожки, нашел дерево и повалился на него. Я не мог избавиться от проектора в своей голове, прокручивающего кадры, как могли выглядеть последние мгновения «Челленджера».

– «Челленджер», подъем тяги.

– Принято, Хьюстон, подъем тяги, – ответил Скоби.

Майк Смит наблюдал, как указатели тяги поднимаются к отметке 104 %. И именно в эту секунду шло разрушение системы.

Прорвавшееся пламя ослабило нижнюю опорную стойку SRB. Правый ускоритель оторвался и пробил внешний бак. Тонны топлива начали вытекать из него. Левый ускоритель также сорвался с опор и присоединился к правому в хаотическом, неуправляемом полете. Фюзеляж и крылья «Челленджера» развалились на несколько частей. Кабину сорвало с креплений.

В момент разрушения корабля членов экипажа мотало из стороны в сторону в привязных системах, которыми они прижаты к креслам. Книги бортовых инструкций слетели с «липучек» и задергались на страховочных шнурах. Карандаши и бутылочки с питьем сорвались с мест и начали летать по всему объему кабины. Шум от обломков, бомбардирующих кабину снаружи, добавил хаоса. Возгласы удивления вырвались у некоторых членов экипажа, но их никто не услышал, потому что микрофоны уже не работали. Все электропитание пропало в момент отрыва кабины от остальной части фюзеляжа.

Хаос длился всего мгновение, а затем наступила столь же поразительная тишина свободного падения. Хотя кабина и другие обломки все еще двигались вверх со скоростью около 1000 миль в час, они летели свободно, замедляясь под действием силы тяжести. Подобно человеку, которым выстрелили в цирке из пушки, экипаж испытал мгновенную перегрузку, после чего гравитация отпустила свою хватку. Люди парили под привязными ремнями. Карандаши и ручки закувыркались в воздухе вокруг них. Книги бортовых инструкций плавали на страховочных шнурах.

Астронавты были живы, но задыхались. Они включили аварийные аппараты подачи воздуха. Джуди или Эл активировали прибор Майка Смита.

Скоби и Смит были летчиками-испытателями, и они реагировали так, как их учили. Даже короткий беспорядочный полет в процессе разрушения корабля не лишил их дееспособности. В своей летной карьере они сталкивались с бесчисленными серьезными аварийными ситуациями. Они сознавали опасность, но они находились в кабине, оснащенной ручкой управления, и до взлетно-посадочной полосы было всего 20 миль. Они полагали, что у них есть шанс.

Они сосредоточили все внимание на приборах, надеясь понять проблему, но кабина была обесточена. Каждый экран компьютера выглядел, как черная дыра. Не горел ни один предупреждающий сигнал. Не было трелей аварийных сирен. Все индикаторы показывали красно-белое поле – признак отсутствия питания. Указатели пространственного положения, скорости, ускорения, высоты полета не двигались, в их окошках был флажок Off – «выключено». У пилотов не осталось ничего, с чем можно работать. В то время как они пытались разобраться в ситуации, рука Скоби не отпускала ручку управления. Он боролся за контроль над аппаратом невзирая на то, что аппарата, который можно было бы контролировать, уже не существовало.

– Хьюстон, «Челленджер»? – он и Майк Смит раз за разом вызывали ЦУП по радио, не подающему признаков жизни.

Приборы ни на что не реагировали, ручка управления, судя по всему, была мертва, но Скоби и Смит давили на аварийные кнопки ручки, чтобы запустить запасной управляющий компьютер. Это штатная аварийная процедура на случай отсутствия управления. Если проблема возникла из-за отказа основной компьютерной системы или вследствие ошибки в программном обеспечении, запасной компьютер должен был взять управление на себя и вдохнуть жизнь в кабину. Снова и снова большие пальцы правой руки каждого из пилотов вдавливали подпружиненные красные кнопки. Снова и снова они вглядывались в приборы, надеясь увидеть в них жизнь, надеясь увидеть хоть что-то, с чем можно работать. Но «Челленджер» был теперь красочным облаком обломков, и не было такого тумблера, который мог бы снова собрать корабль воедино.

Очень быстро экипаж понял тщетность своих действий. Члены экипажа на летной палубе – Дик, Майк, Эл и Джуди – могли видеть катастрофу через окна. По мере того как кувыркающаяся кабина поднималась все выше, виды становились панорамнее… Они смотрели вниз и видели бело-оранжевое облако, обозначающее место гибели их «Челленджера». Они видели неровные шлейфы за ушедшими в самостоятельный полет твердотопливными ускорителями…

Члены экипажа, сидевшие на нижней палубе, – Рон Макнейр, Криста Маколифф и Грег Джарвис – в этих страшных обстоятельствах оказались запертыми. У них не было ни окон, ни приборов. Они полностью зависели от астронавтов на летной палубе, которые должны держать их в курсе хода полета. Но от них не было слышно ни слова. В момент разрушения корабля интерком замолчал, свет на нижней палубе погас. Рон, Криста и Грег находились в ловушке – в кувыркающейся, темной и безмолвной комнате.

Когда кабина проходила апогей своей траектории, экипаж на верхней палубе мог видеть, как небо стало черным: это был космос, недостигнутая цель «Челленджера». Тишина была почти полная, за исключением едва слышного шепота ветра. Затем началось двухминутное падение в океан. Голубая рябь Атлантики заполнила окна. Шум ветра усилился – кабина быстро набрала установившуюся скорость падения, почти 400 километров в час. Сидящие наверху астронавты видели всё более тонкие детали морской поверхности: рябь от ветра, барашки пены, яркие брызги, отмечающие падение других обломков погибшей крылатой машины… Горизонт в окнах поднимался все выше и выше, голубизна надвигалась на них… и наступило блаженное небытие.

Глава 29

Перемены

9 января 1987 года Эбби позволил себе редкое и неожиданное появление в Отделе астронавтов. Так как его предыдущие визиты почти всегда включали объявление составов новых экипажей, по дороге в конференц-зал все делились слухами. Я не надеялся, что мое имя когда-либо появится в пресс-релизе. Я сильно сомневался, что вообще увижу вновь свое имя в списке экипажей. Но надежда в душе астронавта умирает последней. Тот факт, что встреча была внеплановой, да к тому же во второй половине дня пятницы, наводил на мысль, что нас ждет что-то необычное.

Как всегда, Эбби говорил очень тихим голосом, и все тянули шеи, чтобы расслышать его. Десять минут он рассказывал о некоторых изменениях в структуре управления в головном офисе – но никто из нас не верил, что это и было поводом для встречи. Мы оказались правы. Он закончил свои замечания по штаб-квартире, а затем почти небрежно пробормотал: «Экипажем STS-26 будут Рик Хаук в качестве командира, Дик Кови – в качестве пилота, Дейв Хилмерс, Пинки Нельсон и Майк Лаундж – в качестве специалистов полета»{66}.

Повисла пауза – под стать тишине, царящей в глубоком космосе. Мы надеялись, что Эбби продолжит объявлять экипажи или, по крайней мере, скажет нам, когда они последуют, но ничего такого не произошло. Пятеро счастливчиков смущенно улыбались, остальные же испытали жестокое разочарование. Почему Эбби не понимал этого? Если он действительно был властолюбив – а так считали многие, – как он не мог понять, какую власть сулят ему 100 преданных до гроба астронавтов? Для этого ему нужно быть всего лишь немного более контактным. Но он даже намеком не дал понять, каков будет график следующих назначений. В повисшей тишине я заметил на лицах некоторых соседей взгляды, выражающие нечто большее, нежели гнев. На месте Эбби я бы нанял слугу-дегустатора.

Встреча закончилась, и я вновь побрел к себе в кабинет. Несколько других TFNG отправились выразить друг другу сочувствие. Астронавты из ВВС злились из-за того, что военно-морской астронавт Рик Хаук будет командовать миссией, знаменующей возобновление полетов шаттла. Для Рика это будет уже второй полет в качестве командира, притом что его пилоту и коллеге по TFNG полковнику ВВС Дику Кови еще предстояло стать командиром в первый раз. Другие были в ярости оттого, что на этот полет назначен Пинки Нельсон. Хотя Пинки все очень любили, после «Челленджера» он позволил себе взять длительный академический отпуск для работы в Университете Вашингтона. Остальным же приходилось заниматься рутиной и подвергаться жестокому обращению со стороны Янга. В нашем сознании Пинки не заслужил такого приза, как первая миссия после «Челленджера». Болезненным моментом было и то, что его последний старт состоялся как раз перед «Челленджером», так что теперь у него получалось два полета подряд. Норм Тагард был уверен, что Эбби выбрал Нельсона просто для того, чтобы показать остальным, насколько несправедливым и капризным он может быть. Я вспомнил строку из документа д-ра Макгуайра о руководстве астронавтами: «Непоследовательность, неопределенность, умолчание, увиливание… все они имеют место в его продуманной непредсказуемости».

Были и другие аспекты этого назначения, которые разозлили бы еще больше, если бы мы о них знали. Годы спустя, на встрече в честь 20-летия группы 35-ти, Рик Хаук рассказал мне, что Эбби позволил ему выбрать Дика Кови в качестве пилота. Никакой другой командир из числа TFNG никогда не получал такой привилегии. Эбби всегда лично назначал и командира, и пилота, и специалистов полета – всех. Хаук также признался, что еще за шесть месяцев до пресс-релиза ему сказали, что он будет командовать первым полетом после катастрофы, но Эбби взял с него клятву хранить это в тайне. Я подумал, сколько же раз в течение этих шести месяцев другие питавшие надежды командиры, будучи в компании Рика, вслух гадали, кто возглавит STS-26, а Рик делал вид, что гадает вместе с ними. Глубокая тайна. Это было стилем Эбби, и это деморализовало астронавтов.

А тем временем моя «зима неудовлетворенности» продолжалась. Как мы и ожидали, программа создания легких ускорителей была отменена, и вместе с ней был положен конец всей затее эксплуатации шаттла на базе Ванденберг. Мне не было суждено увидеть полярную орбиту.

Обломки «Челленджера» – все – были замурованы в двух заброшенных ракетных шахтах на мысе Канаверал. Для меня это была еще одна головная боль. Фрагменты корабля надо было сохранить для постоянной экспозиции в ключевых центрах NASA в качестве напоминания о цене ошибок руководства и всей команды. Как минимум обломки следовало выставить в штаб-квартире NASA и в главных зданиях каждого полевого центра NASA. Это было необходимо в отношении как Центра управления пуском, так и Центра управления полетом. Даже в Отделе астронавтов стоило бы сделать такую экспозицию. Другие астронавты были того же мнения. Я слышал, как Боб Криппен заметил, что каждого астронавта нужно было обязать посмотреть на обломки, прежде чем их захоронили, и добавил: «Не думаю, что все гражданские космонавты даже сейчас правильно оценивают риск, на который идут, поднимаясь в кабину шаттла». Но такие экспозиции не были организованы. Растерзанное тело «Челленджера» спрятали, как будто сам вид его был чем-то непристойным.

Джон Янг продолжал третировать меня всякий раз, когда я что-либо говорил о безопасности полигона или о возможности использования двигателей системы орбитального маневрирования при выведении. Каждый понедельник по нашему отделу, подобно северному ветру над «ручкой» штата Флорида, где находилась моя база Эглин, проносились слухи о неминуемом увольнении его и Эбби. Но наступала пятница, и ничего не менялось. Крепкий ночной сон давно ушел в область воспоминаний. Я вставал среди ночи и уходил на прогулку или предпринимал пробежку. Мы с Донной до посинения обсуждали возможность ухода из NASA. Я уже прослужил 20 лет в ВВС[150] и мог уйти в отставку со службы и из агентства, вернуться в Альбукерке и найти там работу. Но всякий раз, когда я думал о расставании с T-38 или о том, что никогда больше не услышу фразы «Разрешаю запуск маршевых двигателей», или о том, что не увижу больше Землю из космоса, меня охватывал гнев. Я делал свою работу. Я хорошо ее делал. Почему же мне нужно уходить?

Весной 1987 года я получил временную передышку. Шаттлу предстояло оставаться на приколе еще по крайней мере год, и ВВС США решили, что это подходящее время познакомить своих астронавтов с космическими операциями Военно-воздушных сил. ВМС собирались сделать то же самое со своими астронавтами. Оба вида Вооруженных сил называли эту программу «подсиниванием», имея в виду, что мы наденем вновь, по крайней мере на время, свои синие мундиры[151]. Нам предстояли командировки на различные базы в США и за рубежом для получения информации о том, как военные космические средства используются для противодействия советской угрозе.

Когда известие об этой программе дошло до гражданских лиц в Отделе астронавтов, один особенно оторванный от жизни ученый поставил под сомнение ее честность: «Если ВВС и ВМС отправляют астронавтов "подсинить", что NASA собирается делать для нас, гражданских?» Марк Ли, боевой летчик ВВС, посмотрел на нытика и ответил: «А вас, ребята, придется подучить».

Западный Берлин был лучшим местом, где можно было встретиться «лицом к лицу с врагом». Это был 1987 год, и печально известной Берлинской стене оставалось еще два года жизни. Мы посетили несколько закрытых совещаний и совершили вертолетную экскурсию вдоль «железного занавеса», пролетев над «полосой смерти», охраняемой сторожевыми вышками и колючей проволокой.

Однажды вечером мы надели военную форму, прошли через пограничный контрольно-пропускной пункт и вышли в Восточный Берлин, намереваясь поужинать. Город все еще считался оккупированным, и военнослужащие стран-оккупантов имели право заходить в зоны друг друга, хотя фактически оно действовало лишь в одну сторону. Восток не позволял своим военным входить в Западный сектор, зная, что они не вернутся обратно.

Перейдя с Запада на Восток, мы очутились в 1945 году. Цвета еще не пришли в эту часть мира. Все выглядело серым и унылым, даже одежда женщин. Дистанционно управляемые телекамеры, установленные на зданиях, наблюдали за нами и за другими пешеходами. Улицы усиленно патрулировались восточногерманскими и советскими солдатами, вооруженными калашниковыми. На нас они смотрели, как на врагов, – кем, собственно, мы и были. Проходя мимо одной пары часовых, я показал на медаль на своей груди и сказал своему спутнику астронавту Джону Блахе (набор 1980 года) нарочито громким голосом: «А эту я получил за то, что убил десять коммуняк». Враждебное выражение лиц патрульных не изменилось. Очевидно, они не понимали по-английски – и, вероятно, к счастью для меня.

Наш сопровождающий из ВВС США привел нас в свой любимый восточноберлинский ресторан. Я был готов к разочарованию, но место оказалось чистым, ярко освещенным и укомплектованным молодыми и красивыми восточногерманскими фройляйн. Когда мы вошли, остальные посетители – сплошь восточногерманские и советские офицеры – явно напряглись. Мы проигнорировали их. Для нашей компании сдвинули вместе несколько столов, и мы приступили к выпивке. Cразу же мы стали для остальных возмутителями спокойствия. Они смотрели на нас неодобрительно, будто смех и улыбки были запрещены в этом раю для рабочего класса.

Чуть позже вечером поднабравшийся Джон Блаха схватил вазу с нарциссами и начал всматриваться в каждый цветок с вниманием настоящего садовода. Я подумал, что он чрезмерно пьян, но Джон прошептал мне: «Держу пари, что КГБ поместил "жучки" в эту вазу. Вероятно, в задней комнате они слышат все, что мы говорим. Ну так я дам им пищу для размышлений». Он поднял цветы ко рту, как микрофон, и начал громко говорить в бутоны: «Майк, не правда ли, брифинг о нашем новом 7-маховом истребителе F-99 был действительно интересным?» Затем он передал вазу мне.

Я присоединился к веселью: «Да, и подумать только, он делает семь Махов всего на одном двигателе».

Остальные за столом поддержали нашу кампанию дезинформации, и ваза с цветами пошла по рукам, чтобы остальные члены нашей группы сделали еще более дикие заявления о секретных системах оружия, которые мы недавно «видели» и на которых даже «летали». Между тем лишенные юмора посетители-коммунисты смотрели на нас, как на безумных. Могу понять их изумление, учитывая, что мы разговаривали с нарциссами в вазе.

Когда, наконец, ваза добралась до Блахи, он завершил шоу, проорав в бутоны: «А почему советские баскетбольные команды никогда не играют с "Селтиком" или с "Лейкерс"? Всякий раз, когда они приезжают в США, они всегда играют с этими недоделанными университетскими командами! Они чего… зассали, что ли?» Нам стало интересно, как такую инвективу переведут для Кремля.

Представьте себе мое потрясение, когда несколько месяцев спустя Блаха прибежал в мой офис с газетной статьей, описывающей, как Советы впервые в истории собираются позволить своей команде сыграть товарищеский матч с командой из Национальной баскетбольной ассоциации NBA. «Я же говорил вам, что эта ваза прослушивается!» – кричал Блаха. Мы посмеялись, представляя, как армия шпионов КГБ теперь охотится за «истребителем F-99»{67}.

Наша вылазка в логово врага не была вершиной этого вечера. Вернувшись в отель, четверо из нас надели плавки и отправились в сауну. Там мы встретили фройляйн средних лет с физическими данными мистера Ти[152], которая выдала нам полотенца и тапочки для душа, а затем показала на плавки и сказала: «Nein». В одежде в сауну заходить было нельзя – это был нудистский спа-салон. Мы обменялись понимающими взглядами. Однако других женщин вокруг не было, а пол администраторши можно было определить разве что по анализу слюны. Мы разделись. Эх, какую фотографию можно было бы сделать: четверо американских героев маршируют в сауну, будто к космическому кораблю, только при этом все мы были с голыми задницами. Мы открыли дверь и вошли в парную. Когда глаза освоились в тусклом свете, мы обнаружили, что сидим с полудюжиной обнаженных женщин. Наш спа-салон оказался заведением совместного типа. Ну что же, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Позже, когда я вылезал из маленького бассейна, ко мне подошла очень привлекательная и совершенно голая немка. Видимо, кто-то из нашей группы неосторожно произнес слово «астронавт», и она захотела задать несколько вопросов о полетах в космос. Я с трудом мог понять, о чем она толкует, и отнюдь не потому, что у нее было плохо с английским. Напротив, говорила она прекрасно. Просто мои скромные интеллектуальные возможности на 99 % расходовались на то, чтобы я смотрел ей в лицо. Она болтала, а мой мозг кричал мне: «Не смотри вниз! Не смотри вниз!» Я полагал, что грубо нарушу этикет, если буду разговаривать с ее грудями, хотя именно это мы, обитатели Планеты ЗР, часто проделывали с одетыми женщинами. С учетом этих усилий было чудом, что я вообще смог сформулировать связное предложение.

Тем временем, изображая изо всех сил обнаженного джентльмена, я вдруг заметил, что у нее как раз нет никаких проблем с тем, чтобы разглядывать мое тело. Она говорила, а глаза ее сновали вверх и вниз, словно она оценивала кусок мяса. Я чувствовал себя очень неуютно.

Но даже обнаженные леди не стали самым запоминающимся в этой «подсинивающей» командировке. Мы получили весть из Хьюстона о том, что срок работы Джона Янга в должности командира отряда закончился. Его перевели на должность заместителя директора Космического центра имени Джонсона по техническим вопросам и безопасности – должность техническую, а не руководящую{68}. Ликование было безмерным: большинство из нас ждали этого дня очень и очень долго. Я, наверно, праздновал случившееся наиболее несдержанно. В течение последнего года Джон превратил мою жизнь в кошмар. Я слышал только о двух случаях, когда он говорил, что я не справляюсь со своими обязанностями астронавта и что меня нужно заменить. Но сколько еще раз он это говорил – и кому? И хотя Эбби посоветовал мне забыть об этом, я не мог поверить, что моя репутация осталась незапятнанной. Янг был моим мучителем, и мою радость при его уходе ничто не омрачало. Это не значит, что я не восхищался его работой в кабине космического корабля и его достижениями. Он шесть раз летал в космос, и среди этих полетов были путешествие на Луну и первый старт шаттла, причем последний был, вероятно, самым опасным полетом, который когда-либо выполнял какой бы то ни было астронавт. В то время как многие из нас ставили под сомнение лидерские качества Джона, никто не сомневался ни в его летном мастерстве, ни в храбрости.

27 апреля 1987 года член группы TFNG Дэн Бранденстайн был выбран на место Янга. Я знал, что он отлично справится с работой командира отряда астронавтов. Однако я был зол на Эбби, который опять обошел вниманием ВВС. По слухам, критериями для назначения была принадлежность к набору 1978 года и выполненный полет в должности командира шаттла. Им соответствовали три TFNG из ВМС – Бранденстайн, Хаук и Хут Гибсон – и лишь один представитель ВВС, Брюстер Шоу. Но как сложилось такое неравенство? Причиной было долгое предпочтение летчикам ВМС, которое оказывал Эбби. Если бы под его креслом взорвалась бомба, то представители ВВС в наборе 1978 года заняли бы верхние строчки в списке подозреваемых.

Глава 30

Назначение в полет

С Бранденстайном во главе Отдела астронавтов лето 1987 года прошло значительно более приятным образом. На понедельничных планерках появился реальный обмен идеями. Астронавты, в том числе и я, могли теперь встать и сделать доклад, не получив в ответ залп критики. Дэн даже упомянул об одном из критериев назначения в экипаж – впервые за мои девять лет в NASA. «Экипажи будут отбираться не только исходя из того, как астронавты работают на тренажерах и как они показали себя в предыдущих полетах, но и с учетом того, насколько хорошо они выполняют свои обязанности в отделе». Подумать только, кто-то в NASA из числа руководителей сказал что-то конкретное о процессе отбора в экипаж! Мне сразу захотелось выйти на улицу и посмотреть, не пролетает ли над нами косяк свиней. На самом деле в том, что нам дал Дэн, не было чего-то грандиозного – да и не могло быть, поскольку Эбби все еще был божеством. Однако он делал все от него зависящее, чтобы стать настоящим руководителем.

Эти дни были не слишком радужными. Вместе с остальными сотрудниками отдела я оставался в неведении относительно назначения в экипаж. Кроме того, старт STS-26 сдвинулся на лето 1988 года, то есть до него все еще оставался год. Соответственно, сдвигались сроки, когда я мог получить назначение на полет.

В этот период восстановления после «Челленджера» Эбби продавил новый набор в астронавты, запланированный ранее. Каждый астронавт и вообще, наверно, любой думающий человек в NASA полагал, что глупо отбирать очередную группу астронавтов, когда стало очевидно, что в будущем частота полетов шаттлов окажется в несколько раз меньше, чем была[153]. Зачем привлекать еще одну группу выдающихся профессионалов, которые будут испытывать затем неудовлетворенность? Астронавты предполагали, что Эбби хотел иметь в подчинении больше людей, чтобы расширить свою империю. Какими бы ни были его мотивы, но отбор был проведен, и еще одна группа из 15 астронавтов летом 1987 года переступила порог NASA.

На приветственном вечере этого набора в таверне «Аутпост» я встретился с Джорджем лицом к лицу. Я поднял глаза от кружки с пивом и увидел, как он целенаправленно приближается ко мне. «Ого, – подумал я. – Надеюсь, он не собирается задавать мне вопросы относительно некоего документа, подписанного д-ром Терри Макгуайром?» Я все еще опасался, что у Эбби есть скрытые камеры по всему Центру Джонсона или какие-то еще средства для наблюдения, с помощью которых он узнаёт, где мы бываем и с кем разговариваем. Быть может, он установил подслушивающие устройства в каждом кабинете, в том числе и в том, который использовал Макгуайр? Я даже пожалел, что просто видел этот документ о лидерстве среди астронавтов. Хочу я или нет, а уже это делало меня причастным к любому потенциальному заговору против Эбби.

В его бормотании мне послышалось:

– Как поживаешь, Майк?

– Отлично, Джордж.

Сердце у меня билось так сильно, будто я на старте и включены маршевые двигатели (что неудивительно, когда с тобой разговаривает Бог, а ты скрываешь смертный грех).

– На этой неделе будешь на месте?

«Ну вот», – подумал я. Он хочет вызвать меня к себе… по поводу трактата Макгуайра. Я готов был закричать: «Я невиновен! Я не имею к этому никакого отношения! Макгуайр написал его еще до того, как я говорил с ним. Грешны остальные, но не я. Убейте их. Пощады, мой сеньор, пощады!» Но вместо этого я прохрипел: «На этой неделе? Ну да… Буду». В этот момент я очень радовался, что Джордж никогда не смотрит в глаза собеседникам. Даже если разговор продолжится в том направлении, которого я опасался, мне не придется бояться, что он увидит ложь в моих глазах. В общем, мы разговаривали, опустив глаза в пол.

– Это хорошо. Надо кое-что обсудить.

О боже. Я погиб.

Эбби продолжил: «Испытания SRB идут хорошо{69}. Нужно будет сделать еще несколько назначений экипажей. Нам нужно поговорить об этом». Я едва не уронил пиво. Не Макгуайр будет темой беседы! Хотя я не был ни в чем уверен (в отношении Эбби никто не мог быть ни в чем уверенным), я почувствовал, что он дразнит меня предстоящим назначением в полет. Я посмотрел на него – и увидел, вне всякого сомнения, застенчивую улыбку на его лице. На самом деле он исполнял свою божественную роль глашатая добрых вестей.

Я тут же отправился к Донне, чтобы пересказать ей наш разговор, который она восприняла со смешанными чувствами. Она была счастлива, что я, возможно, нахожусь на пороге назначения во второй космический полет, но боялась, что я в нем погибну. Несколько вдов астронавтов «Челленджера» присутствовали на вечеринке, и все жены, в том числе и Донна, смотрели на них и думали: «Это могло произойти и со мной».

Всю следующую неделю я просидел в офисе, хватаясь за телефонную трубку после первого же гудка и надеясь услышать голос Эбби, но он так и не позвонил. Моя паранойя нарастала. Может быть, я придал чрезмерное значение словам Эбби? Может быть, то, что я принял за застенчивую улыбку, было гримасой от боли в животе? А может, Джордж знал о моем предательском походе к Макгуайру и просто играл со мной?

Прошла еще неделя, а звонка все не было, и я был уже уверен, что со мной играли. Если теперь под его машиной взорвется бомба, я буду возглавлять список подозреваемых в гордом одиночестве.

Наконец, 10 сентября – в день моего 42-летия – я вернулся из полета на T-38 и обнаружил на двери раздевалки записку, в которой содержалась просьба Эбби позвонить ему… домой. Я был уверен, что это и есть тот самый звонок: мне предстоит узнать о своем назначении во второй полет. Иначе зачем Эбби могло потребоваться, чтобы я беспокоил его в 10:15 вечера? Это будет прекрасным подарком на день рождения! Я набрал номер.

Но меня ждало очередное разочарование. Джордж сделал вид, что вовсе не было необходимости звонить ему домой. Все, что он хотел знать, – это видел ли я письмо некоего конгрессмена от штата Нью-Мексико по поводу программы Space Shuttle. Теперь я не сомневался, что Эбби – кот, а я – несчастная мышь. Он играл со мной, и никакое назначение мне не светило.

В субботу вечером я сумел ненадолго забыть о назначении в полет. Набор 1987 года проводил свою первую вечеринку и отлично развлек нас скетчем по мотивам телевизионного шоу «Свидание». Дэн Бранденстайн играл роль холостяка, выбирающего невесту. Он сидел на сцене и знакомился с кандидатками – одетыми в женские платья мужчинами из набора 1987 года – соперницами в борьбе за его внимание. Единственной настоящей женщиной, которая участвовала в представлении, была Мей Джемисон, первая чернокожая астронавтка. Ее представили как «знаменитую ведущую Ванну Уайт». Уверен, адвокат Джонни Кокран нашел бы тут повод для судебного иска. Одним из мужчин в дамском наряде был астронавт-новичок Марио Рунко. Представьте себе высокого, мускулистого Клингера из сериала «Чертова служба в госпитале МЭШ», и вы получите портрет Марио. У него был классический римский нос, вечная легкая щетина и местный нью-йоркский акцент – Марио говорил на бронксском диалекте. Для представления он втиснулся в черные сетчатые чулки, надел короткое платье и туфли на высоких каблуках. Ансамбль позволял выставить на всеобщее обозрение волосатость, в которой Марио не уступал снежному человеку. Без сомнения, он был самым безобразным трансвеститом среди всех, кто когда-либо пользовался губной помадой.

Набор 1987 года выдал Дэну список вопросов, которые тот должен был задавать претенденткам на свидание. Поскольку военнослужащие нового набора также прибыли с Планеты ЗР, многие вопросы содержали прямой намек на секс, а один был явной пародией на любимый вопрос «психов» во время отбора. Очевидно, за последние десять лет программа ничуть не изменилась: «Допустим, вы умерли, но можете воскреснуть в виде любого животного. Что вы выберете?»

Марио, казалось, такой сложный вопрос поверг в глубокие раздумья. Наконец он ответил: «Я бы хотела вернуться… бобром». Словно желая подчеркнуть двусмысленность ответа[154], он небрежно раздвинул ноги. Через много лет этот жест сделала знаменитым Шерон Стоун в фильме «Основной инстинкт», но Марио был первым. Это движение навсегда впечаталось в синапсы моего мозга в разделе «самые ужасные зрелища». Даже сегодня, когда я гляжу на пустую белую стену, я вижу эти волосы у него под юбкой и содрогаюсь от ужаса.

Остальные вопросы и ответы были построены так, чтобы Дэн пригласил на свидание персонажа Марио. Когда Марио вышел из-за кулис, он подошел к Дэну, обхватил его, повернулся спиной к аудитории и поцеловал Дэна в губы… по крайней мере так казалось. На самом деле он положил ладонь на рот Дэна и поцеловал ее тыльную часть. Марио был настоящим актером!

Скетч продолжился «словом от наших спонсоров». Два астронавта из набора 1987 года вышли на сцену, одетые как «представители народа», рекламирующие газированные напитки компании Bartle & James. Настоящая реклама B & J была чертовски смешна. Там один персонаж монотонно бубнил, какими еще странными и безумными способами можно использовать их продукцию помимо основной функции – как напиток. И пока он зачитывал список, второй персонаж, молчаливый и придурковатый Эд, демонстрировал эти способы на заднем плане.

Реклама в стиле B & J, которую представил набор 1987 года, определенно не годилась для прайм-тайма. Один астронавт, имитирующий бесстрастный голос и манеры своего прототипа, объяснял, как эти напитки можно использовать для предотвращения распространения заболеваний, передающихся половым путем. Молчаливый Эд надевал презерватив на бутылку B & J и энергично встряхивал ее. Выделяющиеся газы надували резиновое изделие в форме сосиски. Эд внимательно осматривал фаллос в поисках утечек. На тот случай, если демонстрация была недостаточно наглядной, рекламщик вещал: «Алкоголь в составе прохладительных напитков Bartle & James можно также использовать для дезинфекции тех частей тела, которые могут быть оказаться незащищенными во время интимных отношений». Эд использовал это как подсказку – он вылил немного B & J на ладонь и промыл им лицо, как будто после бритья. Может быть, политкорректность и выхолостила офисные вечеринки в других организациях США, но отравить атмосферу на встречах астронавтов ей пока еще не удалось.

В следующий понедельник я вошел в офис, все еще вспоминая этот скетч. Мы отлично посидели, и я намеревался сказать вновь прибывшим, как мне понравилась их буффонада. Однако эти мысли испарились, когда я подошел к своему столу. На нем секретарша оставила записку: «Пожалуйста, прибудьте к Дэну Бранденстайну в 08:15». Такая же лежала у Гая Гарднера, с которым мы работали в одном офисе, и я быстро выяснил, кого еще предупредили о предстоящей встрече: это были Хут Гибсон, Джерри Росс и Билл Шеперд. Уведомления для двух пилотов и трех эмэсов определенно заставляли предполагать, что нам объявят о назначении на полет. Однако я не собирался торжествовать раньше времени. Джон Янг никогда не объявлял экипажи. Это было исключительной прерогативой Джорджа Эбби. Тот факт, что приглашение исходило от канцелярии Бранденстайна, а не Эбби, говорил о том, что губы раскатывать рано. Разумеется, были и другие вопросы, по которым Дэн мог нас вызвать. Опять же я молился, чтобы это не было связано с д-ром Макгуайром. Ведь вопрос мог звучать и так: «Кто из вас, идиоты, разговаривал с психиатром?»

Мы вошли в кабинет Дэна. Все же странно было видеть члена TFNG, добившегося успеха. Будучи морским летчиком, Дэн находился в гравитационном поле Планеты ЗР. Но не сейчас… Его новая должность придала ему вторую космическую скорость. Нам всем его не хватало.

Дэн приветствовал нас улыбкой, которую я немедленно истолковал как добрый знак. «Эбби хочет видеть вас, мужики. Я пойду с вами». Ничего не поделаешь, человек Эбби. Похоже, день 14 сентября должен был стать для меня особым. Мое сердце трепетало, когда мы шли к главному зданию Центра Джонсона. Прошло три года с того дня, когда я покинул борт «Дискавери», а последние 20 месяцев были, без сомнения, худшими в моей жизни. Я похоронил четверых друзей из набора TFNG, погибших в катастрофе, которую можно было предотвратить, и подвергся поношению со стороны Джона Янга. «Прошу тебя, Господи, – молился я, – чтобы это было то, о чем я думаю».

Эбби также встретил нас улыбкой. После нескольких дежурных фраз он избавил нас от напряжения: «Ну что, ребята, хотите полететь на STS-27?»

С тем же успехом он мог спросить, правда ли, что дважды два четыре. «Да, черт подери!» – ответ на оба вопроса.

Нашу группу немедленно пробило на шутки и легкомысленный смех. По существу на вопрос Эбби никто даже не ответил, но, разумеется, нам и не надо было на него отвечать. Он предлагал нам золото, а от такого предложения никто и никогда не отказывался. Теперь я официально стал членом экипажа второго полета после «Челленджера». Это был засекреченный полет Минобороны, так что никто еще не знал, что именно нам предстоит, но это было неважно. Мы были назначенным экипажем. Только это имело значение!

Пока я, не чувствуя под собой ног от радости, возвращался в наш отдел, в миллиардный раз задумался о том, какой все-таки странный человек этот Джордж Вашингтон Шерман Эбби. Он не поддавался анализу. Говоря словами Уинстона Черчилля, Джордж был «тайной за семью печатями». Казалось, он из шкуры лез вон, чтобы астронавты ненавидели его все сильнее. Даже назначение на STS-27 принесло некоторым оправданное чувство горечи. Билл Шеперд принадлежал к набору 1984 года и должен был уйти в первый полет раньше, чем два эмэса из набора 1980 года, Боб Спрингер и Джим Бейджиан. Кроме того, Хуту Гибсону предстояло выполнить второй полет в качестве командира – притом что восемь других пилотов из нашей группы еще не командовали своим первым экипажем. Пресс-релиз о назначении экипажа STS-27 должен был стать горькой пилюлей для многих в Отделе астронавтов{70}.

Как Хут рассказал мне позже, Эбби проинформировал его, что он будет командиром STS-27, за несколько недель до официального объявления. «Джордж, сейчас не моя очередь», – сказал ему Хут. «Очередность тут ни при чем», – ответил Эбби. С тем же успехом он мог сказать: «Плевать мне на моральный климат среди астронавтов». Эти два заявления были вполне идентичны.

Тем не менее, сидя в кабинете Эбби, я понимал, что никогда еще не видел его таким веселым, как в момент объявления о нашем назначении. Было такое впечатление, что Эбби сам в восторге от нашего счастья. Почему же он не понимал, что так могло быть все 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, 365 дней в году? Все, что ему нужно было усвоить: необходимо понимание процедуры назначения, необходимо открытое общение, время от времени нужны положительные подкрепления… Черт подери, иногда нужны отрицательные подкрепления – любая обратная связь с оценкой работы имеет значение. За эти десять минут в его офисе я полюбил Джорджа Эбби, но ненадолго. Теперь, если бы где-то в иерархии NASA созрел заговор против Эбби, я пожелал бы его участникам всяческой удачи.

Вечером, когда я рассказал детям о предстоящем полете, моя 16-летняя дочь Лаура спросила: «Ты же не собираешься умирать, а?» Она сказала это с улыбкой, стараясь сделать из этого шутку, будучи вся в отца, но я понял, что она встревожена. Донне, Пэту и Эми также было не по себе. И я знал, что, как только STS-26 вернется на Землю, терзаться буду уже я. Я знал, что перед STS-27, как и перед 41-D, меня ждут ночные кошмары, типичные для членов основного экипажа. Но я должен был сделать это. Я не мог остановиться, не мог развернуться и уйти от полета в космос – не более, чем перелетная птица может игнорировать наступление весны или осени. Это было прошито в моей ДНК и не подлежало рациональному пониманию.

Глава 31

Низвержение бога

Мы были последним экипажем, который узнал новость о назначении в полет от Джорджа Эбби. 30 октября 1987 года его перевели в головной офис NASA в Вашингтоне на должность заместителя начальника Отдела космических полетов. Позже Хут рассказал мне о намеках Эбби на то, что он не хотел этого «повышения по службе». В это было легко поверить. В течение 10 лет Джордж имел в своем распоряжении огромную власть в Центре Джонсона, и теперь ее у него отбирали. К новой же, громко звучащей должности в головном офисе прилагалось примерно столько же власти, как к титулу одного из 20 вице-президентов в штате местного банка. Все астронавты придерживались мнения, что это политическое убийство. Но кто приговорил Эбби? Многие подозревали контр-адмирала Дика Трули. Он теперь был третьим человеком в штаб-квартире агентства, и его прочили на должность директора NASA (он им и стал в 1989 году)[155]. Как бывший астронавт он, разумеется, хорошо знал стиль лидерства Джорджа, а значит, имел мотив. Мне не хотелось спрашивать д-ра Макгуайра, участвовал ли в этом и он. Сомневаюсь, что он сказал бы мне правду, а кроме того, я не хотел более иметь никакого отношения к этому делу. Такие интриги могут только повредить карьере.

Я не пытался сдерживать свои эмоции, когда убрали Янга, но в отношении Эбби я испытывал иные чувства. Эбби выделил меня из общей массы, и я стал астронавтом. Он выбрал меня участником двух космических полетов. Помимо отца, ни один мужчина не повлиял на мою жизнь в такой степени, как Джордж Эбби, и любой непредвзятый внешний наблюдатель сказал бы, что он относился ко мне справедливо. Он назначил меня в основной экипаж до того, как семь других эмэсов из нашей группы получили свои первые назначения. Он выбрал меня во второй раз до того, как восемь равных мне астронавтов получили шанс на второй полет. Что касается STS-27, то я получил важное задание, включавшее работу с манипулятором. Да, я испытывал двойственные чувства по поводу бюрократической кончины Эбби. Это беспокоило меня настолько, что я задумался о том, что, возможно, все дело было во мне. Быть может, более сильный духом человек смог бы приспособиться к макиавеллиевскому стилю руководства Эбби. Однако в глубине души я знал, что это не так. Макгуайр сказал мне, что я был не единственным астронавтом, который пришел к нему, и, учитывая, что для сбора данных и написания документа о лидерстве среди астронавтов требовалось время, он наверняка говорил с людьми, которые потеряли ориентиры задолго до меня. И пока я задавался вопросом, не моя ли горячность была причиной проблемы, другие астронавты праздновали избавление. Один из них предложил: «Давайте возьмем все абажуры, какие есть у нас в кабинетах, и будем бегать вверх и вниз по лестнице, надев их на головы!» Другой на радостях распевал в коридоре: «Злая ведьма умерла! Злая ведьма умерла!» Третий пошел вразнос и выразил надежду, что однажды «увидит Эбби авиамехаником на стоянке в аэропорту Амарильо, так как это все, на что он годен». Сомневаюсь, что нашелся хотя бы один астронавт, включая тех, кто больше всех вкусил от его щедрот, который бы сожалел об уходе Эбби.

Нет, проблема заключалась не во мне. И все же мне было неуютно. Я хотел любить этого человека бескорыстно. Он, как и Донна, были неотделимы от исполнения моей мечты. Если бы в октябре 1977 года кто-то другой возглавлял комиссию по отбору астронавтов и беседовал с нами, смог бы я попасть в отряд? Я в этом сомневался. Другая жена – другая жизнь, точно так же и другой шеф Директората операций летных экипажей имел бы другие критерии отбора астронавтов (скорее всего, такие, которым я бы не соответствовал). Я хотел оставаться преданным вассалом Эбби всю свою жизнь. В день нашего приема в Центр Джонсона в 1978 году на сцене не было более лояльного ему астронавта. Однако за прошедшие годы его сталинистская секретность, его безразличие к страху, который царил в Отделе астронавтов, его несправедливое отношение к летчикам из ВВС, вопиющий произвол в полетных назначениях и, наконец, полное отсутствие обратной связи полностью исчерпали мою верность.

В то время как в отделе царила атмосфера праздника, один из астронавтов заметил: «Пока кто-нибудь не вонзит в его сердце осиновый кол, я не поверю, что он ушел навсегда». Эта реплика оказалась пророческой: дни Эбби в Центре Джонсона еще не были сочтены. За время работы в штаб-квартире он сделался союзником Дэна Голдина, который в 1992 году стал администратором NASA. В 1996 году Голдин назначил Джорджа директором Космического центра имени Джонсона[156], то есть дал ему должность с наибольшими полномочиями во всем NASA. В конечном итоге Джордж получил все и доказал то, во что каждый из TFNG верил так много лет: никто не мог сравниться с Эбби в способности манипулировать организацией, полной византийских интриг, подобной NASA. Его таланты могло бы с успехом использовать ЦРУ. Если бы в самые мрачные годы холодной войны оно сбросило Джорджа Эбби с парашютом на Красную площадь, голого и без копейки денег, через год он стал бы членом Политбюро, а через два – советским премьер-министром. И тогда холодная война закончилась бы на несколько десятилетий раньше.

5 декабря 1987 года Отдел астронавтов устроил прощание с Эбби в заведении «Пи-Тиз – французское барбекю». Официально мероприятие называлось «торжественный вечер в честь Джорджа Эбби». Примерно треть отдела сочла уместным не явиться, а два астронавта прямо сказали мне, что бойкотируют мероприятие. Полагаю, что некоторые из отсутствующих предпочли бы выполнить ночную трансатлантическую посадку в Тимбукту, лишь бы не выражать признательность Джорджу. Я пришел, главным образом, отпраздновать тот факт, что он уходит из нашей жизни. Никто не собирался в этот вечер петь сентиментальными голосами «Старое доброе время» Роберта Бёрнса. Вечер вел Марк Ли из набора 1984 года, и вел его прекрасно, в парике с короткой стрижкой, подражая Эбби. Марк явно придерживался мнения, что Джордж навсегда утратил власть над астронавтами, потому что его кислотный юмор явно был из серии «Я никогда больше не увижу этого человека». Он упомянул о приверженности Эбби к морским летчикам, о предполагаемой роли Дика Трули в его смещении с должности (примечательно, что Дик Трули и новый директор JSC Аарон Коэн на вечеринке отсутствовали) и о характерных для Джорджа приступах нарколепсии, во время которых он не хотел слушать мнения, отличающиеся от его собственного. Затем, к изумлению всех собравшихся, Марк снял парик и сделался сентиментальным: «Невозможно работать с боссом в течение стольких лет и не почувствовать комок в горле при его уходе». Я не мог поверить своим ушам, да и другие вокруг меня переглянулись столь же изумленно. Комок в горле при уходе Эбби? Разве что кость от здешнего барбекю застрянет у меня в глотке! Однако Марк продолжил свою полную любви речь, бойко двигаясь к финалу: «Но тем из вас, кто, быть может, чувствует комок в горле и у кого слезы наворачиваются на глаза при мысли об уходе Эбби… просто стоит вспомнить, каким засранцем он может быть!» Марк явно вышел за пределы допустимых режимов пилотирования. Все заулюлюкали и зааплодировали. Эбби изобразил ухмылку. «Что кроется за нею?» – думал я. Она могла означать все что угодно, от «я горжусь этими ребятами» до «я рассчитаюсь с этими вероломными козлами, даже если это будет последнее дело в моей жизни».

Эбби для меня умер. Другой важный для меня человек, мой отец, внезапно умер во сне несколькими месяцами позже – 10 февраля 1988 года. Ему было 66 лет, и он прожил ровно половину жизни с ногами и половину – без них. Мне смутно припоминается, как он стоит около меня, восьми– или девятилетнего, на прочных, как камень, ногах и показывает, как закрутить подачу или нанести удар. Но эти воспоминания почти вытеснены его образом в те три десятилетия, которые прошли после полиомиелита. В те годы я всегда видел его в инвалидном кресле, словно оно было частью его живого тела. И в этих сценах я видел человека, который стоял выше, чем большинство из нас могут стоять на двух ногах. Отец был героем для меня.

Я решил проехать 800 миль до Альбукерке на машине, чтобы никто не мешал мне думать и вспоминать отца, прежде чем на меня свалятся заботы, связанные с его смертью. Двое моих братьев жили в Альбукерке, так что было кому помочь маме в этой ситуации, но я знал, что помощь ей не потребуется. В схватке с моей матерью горе не имело никаких шансов. Когда я вошел в дом через два дня, она отозвала меня в сторону и сказала: «Майк, я очень любила твоего отца, но ты не увидишь, как я плачу. Это не пристало Петтигрю». И она не плакала.

Как и многие люди, пережившие внезапную смерть отца, я сожалел обо всех тех вещах, которые не сказал ему, пока он был жив и мог меня слышать. Я хотел бы сказать ему, как было важно для меня, что он оставался участником наших детских игр даже после полиомиелита. Мы с братьями выносили отца на пригорок, и он был нашим постоянным питчером во время игры в бейсбол. Он судил наши баскетбольные баталии в переулке на асфальте. Он играл с нами в водное поло, и его усохшие ноги плыли за ним, как две ленточки из плоти.

Он одарил меня чувством легкого и непринужденного юмора, и я хотел, чтобы отец вернулся и услышал: «Спасибо, папа». Я вспоминал, как он сидел в кресле, полностью одетый, курил трубку и думал, не искупаться ли. Затем с криком «банзай!» катил в кресле прямо к бассейну. Кресло уходило на дно, и отец сидел в нем еще несколько секунд, по-прежнему с трубкой в зубах. Мы с братьями смеялись над его подводной позой. Вытащив его и кресло из воды, мы подбивали отца повторить этот номер еще раз, и он повторял.

Я хотел бы сказать ему, какую радость испытывал, когда мои планеры с резиномотором поднимались над пустыней. Отец показал мне, как их делать, и я все еще видел, как его руки, огромные и огрубевшие из-за использования костылей и кресла, направляют мои при ошкуривании пропеллера из бальсового дерева.

Я хотел вернуть отца и сказать, как важно было для меня, что он забрал меня из школы домой, чтобы показать по телевизору, как Алан Шепард поднимается на своей «свече» в космос. Я хотел поблагодарить его за поездку на авиабазу Кёртланд, где я увидел, как офицер метеослужбы запускает свой радиозонд. Отец затем поспешил со мной домой, чтобы я мог пронаблюдать за гелиевым баллоном в телескоп. Я надеялся, хотя и совершенно напрасно, что приборный контейнер, висящий под баллоном, опустится на парашюте к нам во двор. При мысли, что можно притронуться к чему-то, что побывало в стратосфере, мое сердце бешено колотилось.

Я вспоминал, как отец купил мне первую ракету – пластмассовое устройство, приводимое в движение уксусом и пищевой содой. А потом он дарил мне наборы Tinkertoy, химические лаборатории, конструкторы, однокристальный приемник Heathkit и, наконец, книгу «Покорение космоса». Мне до боли хотелось сказать ему, как все это вдохновляло мои мечты.

Смерть отца всколыхнула давно забытые воспоминания детства. Каждый отдельный эпизод, казалось, не имел особого значения, но, взятые вместе, они проложили мне дорогу в космос. Джордж Эбби, может, и выбрал меня в астронавты, но сделал меня им отец.

В военной форме, с медалями и «крылышками» летчика на груди, отца похоронили на кладбище для ветеранов в Санта-Фе. Раздались залпы салюта, и почетный караул снял с гроба американский флаг, сложил его и передал моей маме. Зазвучал сигнал «отбой», и я встал по стойке «смирно» и отдал салют самому великому человеку, которого я знал. Слезы наконец выступили у меня на глазах. Бывают моменты, когда и Петтигрю плачут.

Позже я приеду к нему на могилу и приклею на памятник эмблемы моих полетов – 41-D, STS-27 и STS-36. На каждой из них написано имя Маллейн; это и его полеты тоже.

Глава 32

Свинский экипаж

STS-27 был засекреченным полетом по программе Министерства обороны США. Многим мне нельзя было делиться с Донной. Я вступил в черный мир холодной войны. Мне предстояло ездить в командировки в места, о которых я не имел права говорить. Изучать инструкции полагалось в подземном хранилище. На неформальных встречах Донна не должна была спрашивать у наших подрядчиков, в каком городе они работают. Чтобы сбить с толку русские шпионские судна, дата старта будет объявлена всего за 24 часа до запланированного времени пуска. Эта маленькая деталь серьезно осложнит организацию поездок семьи. Как потом скажет Донна, «это похоже на планирование свадьбы, когда дата церемонии держится в секрете». Сделанные в полете фотографии будут секретными, а снимков, на которых есть я вместе с моим полезным грузом, просто не будет. Если меня станут расспрашивать о задании, мне придется ответить цитатой из «Лучшего стрелка»: «Если я расскажу тебе, мне придется тебя убить». (Через четыре года после полета некоторые его аспекты были рассекречены. Теперь я могу сказать, что использовал роботизированную руку шаттла, чтобы вывести в космос секретный спутник. Однако мне запрещено описывать этот спутник или его предназначение.)

Экипаж очень радовал меня. Хут Гибсон был прирожденным лидером. Он не занимался микроменеджментом, как некоторые другие командиры. (Об одном таком рассказывали, что он тянулся через всю кабину, чтобы переключить тумблер, вместо того чтобы позволить сделать это члену экипажа, сидящему в более удобном для этого месте.) Хут раздал каждому из нас обязанности и предоставил нам свободу творчества для того, чтобы работа была сделана. Он также был нашим братом по крови с Планеты ЗР. Отдельские секретарши сразу же окрестили экипаж STS-27 «свинским» и выдали каждому из нас новенькие маски с пятачками за издаваемое нами «хрюканье» при появлении в поле зрения привлекательной женщины («так бы и обхрюкал ее ляжки»).

Гай Гарднер, Джерри Росс и я уже готовились вместе к отмененной миссии 62-A, так что мы были слаженной командой. Новичок Билл Шеперд по прозвищу Шеп, морской спецназовец крепкого телосложения, специалист по подрыву подводных объектов, отличался учтивыми манерами. Как и мы с Хутом, Билл происходил с Планеты ЗР. Кроме всего прочего, он был холост, и это означало, что он достиг более высокой степени земного блаженства, чем далай-лама.

Все мы радовались возможности выполнить в полете что-то, напоминающее боевую задачу, а не коммерческую или научную. Было приятно вновь надеть военную форму и сфотографироваться в ней всем экипажем. Мы собирались потягаться с безбожниками-коммунистами в космосе. Не было никаких пресс-релизов, посвященных нашей подготовке к полету. ВВС США хотели, чтобы мы были настолько «невидимы», насколько это возможно; как оказалось, этого было несложно добиться. Миссия STS-26 Рика Хаука, первый полет после катастрофы, была настолько разрекламирована NASA, что отбрасывала очень густую тень, в которой мы легко могли спрятаться. Однако всевеликая важность, приписываемая полету STS-26, раздражала и нас, и остальных в Отделе астронавтов. Нам казалось, что Рик и его экипаж выставляли свою славу напоказ, а это было грубейшим нарушением заповеди № 2 – «Не величайся публичным поклонением». В то время как пресса млела оттого, что кто-то настолько смел, что готов лететь на первом корабле после «Челленджера», каждый астронавт знал, что это будет самый безопасный полет шаттла в истории. Не только твердотопливные ускорители были полностью перепроектированы и испытаны заново – каждую из систем шаттла изучили буквально под микроскопом и внесли все необходимые изменения. Кроме того, полетное задание STS-26 было достаточно тривиальным – запустить телекоммуникационный спутник (Tracking and Data Relay Satellite, TDRS), то есть сделать то, что делалось уже несколько раз в прошлом{71}. Хут говорил, что это сплошное удовольствие, а не полет; другой же пилот с Планеты ЗР заметил: «Мы даже разрешаем запускать TDRS женщинам»{72}. В то же время было очевидно, что экипаж STS-26 воспринимает свой полет как самую важную миссию со времен, когда архангел Гавриил спустился с неба к Деве Марии. Мы устали выслушивать на планерках их проповеди об исключительной важности вопросов STS-26. Когда запасы терпения были исчерпаны, прославленная команда, которой предстояло возобновить полеты, стала мишенью для сатиры со стороны невидимого «свинского» экипажа.

Первый акт публичного неповиновения случился на большой встрече астронавтов. Мы с Шепом сидели у стойки, когда вдруг заметили воздушные шарики с гелием, которыми были украшены столы. Мы набрали целую охапку, размотали завязки, приоткрыв резиновые кончики, и стали вдыхать гелий. Мы пошли по залу, представляясь визгливым фальцетом легендарным астронавтам – участникам программы «Аполлон»: «Привет, я Рик Хаук, командир STS-26. Не хотите получить от меня автограф?» Базз Олдрин, Пит Конрад и прочие знаменитости смотрели на нас с таким выражением лица, в котором явно читалось: «Пропал отряд астронавтов, совсем пропал». Снова и снова мы подбегали к стойке, чтобы глотнуть пива и вдохнуть гелия, а затем напасть на следующего ветерана лунных экспедиций. Во время такого забега «на базу» Шеп, судя по всему, хватил лишнего и вспомнил какой-то боевой эпизод. Его глаза остекленели, он как будто сфокусировал взгляд на чем-то в полумиле впереди, а затем, без всякого предупреждения, схватил меня за воротник тенниски и разорвал ее. Я обернулся, чтобы убедиться, что на баре не лежит какой-нибудь нож, и нанес ответный удар – схватился за футболку Шепа и тоже разорвал ее. Небольшая группа TFNG собралась посмотреть, как меня будут убивать, потому что 66-килограммовый хиляк по сути бросил горсть песка в глаза спецназовцу с соответствующими навыками владения холодным оружием. К счастью для меня, посттравматический синдром у Шепа быстро прошел и он лишь засмеялся, увидев обрывки своей футболки. Мы добили наше пиво, глотнули еще гелия и вновь отправились в зал. Я нашел Джима Ловелла и голосом Дональда Дака повторил все ту же ложь: «Привет, я Рик Хаук, командир STS-26. Не хотите получить от меня автограф?» Ловелл посмотрел на меня, как на отверженного.

Наиболее дикое покушение на святость миссии STS-26 с нашей стороны последовало после мероприятия по сбору средств на благотворительные нужды, связанные с «Челленджером». Это было официальное мероприятие, на котором присутствовало большинство астронавтов и их жен. Местом действия был Центр сценических искусств «Уортэм» в самом сердце Хьюстона, так что присутствовали также сотни местных высокопоставленных особ, опять же с женами. Когда программа подходила к концу, распорядитель пригласил на сцену юную девушку, чтобы она спела популярную песню Ли Гринвуда «Я горжусь тем, что я американка». И вот когда она очень громко, на 150 децибел, выдавала эту композицию, распорядитель провопил в микрофон: «Леди и джентльмены, встречайте экипаж STS-26, которому предстоит возобновить полеты шаттлов!» По этому сигналу пол оркестровой ямы начал медленно подниматься вверх. Над ним струился искусственный дым, сквозь который пробивались лучи прожекторов. Там, к изумлению всех астронавтов, находились Рик Хаук и Дик Кови. Они стояли в позах изваяний с горы Рашмор: выступающая челюсть, грудь колесом, руки по швам, прямой взгляд стальных глаз. Публика вокруг нас бесновалась и аплодировала. Можно было подумать, что из ямы воздвигся сам Иисус Христос. В то же время всех астронавтов, как и их жен, выворачивало наизнанку. Шеп посмотрел на меня и изобразил рвотный жест с пальцем, направленным в рот. «Что же будет дальше, – удивлялись мы, – экипаж STS-26 повезут на старт в папамобилях и каждый будет махать над головой соединенными руками, приветствуя сам себя?» Это было уже слишком.

Буквально следующим вечером наш экипаж собрался в баре, и, что неудивительно, главной темой обсуждения было вознесение Рика Хаука к небесам. Шеп спланировал наш ответ под лозунгом «Ну мы им покажем» с тем же тщанием, с каким «морской котик» планирует подрыв вражеских укреплений. Рано утром в понедельник мы с ним притащили в конференц-зал два огнетушителя. Мы обернули их в наши пиджаки и разместили точно позади кресел Хута Гибсона и Гая Гарднера. Джерри Росс принес магнитофон с записью песни Ли Гринвуда. Хут и Гай припасли в карманах черные галстуки-бабочки.

Когда Рик закончил доклад по проблемам STS-26, Бранденстайн спросил Хута, нужно ли обсудить какие-нибудь вопросы по полету STS-27. Это был сигнал, по которому Джерри Росс включил запись Гринвуда. Шеп и я пустили в ход огнетушители, чтобы имитировать дымовую завесу, а Хут и Гай нацепили галстуки и медленно воздвиглись над креслами, повторяя подъем Хаука и Кови из оркестровой ямы в Центре Уортэма. Зал взорвался смехом и аплодисментами. Я посмотрел на Рика. Он улыбался, играя при этом желваками, что ясно говорило о том, что командир STS-26 чувствует на самом деле. Его только что подняли на смех, и ему до смерти хотелось ответить обидчикам, но Рик знал, что не может этого сделать. Это нарушило бы заповедь астронавта № 3: «Не покажи своей слабости». Хромая газель, ковыляющая по парку Серенгети, проживет дольше, чем астронавт, демонстрирующий уязвленное самолюбие в обществе собратьев.

В ходе тренировок перед STS-27 нас ознакомили с новой конструктивной особенностью шаттла – системой аварийного покидания корабля. Это было не то, на что мы надеялись. Лучшее решение – это если бы вся кабина отделялась, чтобы затем приводниться на парашюте. Но такой вариант требовал полной переделки проекта корабля, что слишком затратно. Вторым по приоритету мы считали катапультируемые кресла. Изначально шаттл был спроектирован с двумя такими креслами для экипажей, выполнявших первые испытательные полеты. Однако два кресла – это максимум, их можно было установить в кабине наверху, а на средней палубе не помещалось вообще ни одного. И хотя было сравнительно несложно вернуть два катапультируемых кресла на верхнюю палубу, такой вариант тоже был отвергнут. Ни один эмэс не согласился бы подняться в небо на корабле, в котором только два пилота имеют средства аварийного спасения.

После того как были исключены варианты с отделяемой кабиной и с катапультируемыми креслами, инженеры смогли предложить нам лишь одно средство спасения – ранец с парашютом. Итак, нам придется прыгать из бокового люка, как летчикам бомбардировщика B-17 в годы Второй мировой войны. Охренительная перспектива! Да нас просто разобьет в лепешку о крыло, как какого-нибудь кузнечика о лобовое стекло машины.

Инженеры понимали это и предложили решение, позволяющее уйти от крыла, – тянущую ракету. Предполагалось, что в кабине над выходным люком будет установлено несколько небольших ракет. Отстрелив люк, астронавты должны по очереди ложиться на спину на «стол» в проходе, цеплять привязную систему к ракете и затем выдергивать спусковой шнур, который приведет в действие вышибной заряд. Ракета вылетит за борт, размотает метров на шесть или около того кабель, соединяющий ее с астронавтом, после этого запустится ее двигатель и ракета выдернет астронавта за шиворот через люк, минуя крыло. Когда астронавтам показали видеозаписи испытаний этой системы с антропоморфными манекенами, они лишь угрюмо посмеялись. Картина чем-то напоминала то средство, которое Вайл Койот заказал у Acme Rocket Company для того, чтобы поймать Подорожника из одноименного мультфильма[157]. К счастью, был принят более практичный вариант, который предложил летный врач Джо Бойс, – направляющий скользкий шест. На потолке средней палубы кабины шаттла устанавливается раздвижной шест в форме банана. После отстрела люка астронавты дергают за рычаг и тем самым освобождают пружины, которые выдвигают шест наружу и вниз. Затем астронавты зацепляются привязными системами за кольца на шесте и соскальзывают по нему. К моменту схода с конца шеста они оказываются ниже крыла, в безопасности. Но и этот вариант был не более чем шуткой. Почему на самолетах появились катапультные кресла? Потому что членов экипажа удерживали внутри скоростной напор и перегрузки, не позволяя его покинуть. Катапультные кресла устранили проблему, так как обеспечивали «выстреливание» летчиков из кабины. Идея же о том, что астронавт сможет вылезти из кресла на верхней палубе, таща на себе почти 40 килограммов снаряжения, в тяжелом, наддутом и препятствующем любому движению аварийно-спасательном скафандре, потом спуститься по лестнице на среднюю палубу и добраться до люка, – при условии, что корабль летит под тягой двигателей и / или неуправляемо кувыркается, то есть в двух наиболее обычных ситуациях, в которых на самолете используется катапультное кресло, – эта идея была чистой фантазией. Единственный сценарий, в котором ранец с парашютом мог спасти астронавта, подразумевал управляемый планирующий полет на дозвуковой скорости и на высоте не более 15 километров. Астронавтам было трудно придумать такой вариант аварии, после которого мы оказались бы в описанном положении. Мы все еще жили с последствиями проектирования шаттла как эксплуатационной системы[158].

Многие из нас относили процедуру покидания корабля по шесту к той же категории, что и предписываемая до «Челленджера» процедура аварийного приводнения, считая это совершенно бесполезным занятием в момент гибели. Тем не менее мы добросовестно прошли обучение. На платформе над бассейном гидроневесомости WETF был установлен макет входного люка с шестом, и мы отрабатывали скольжение по шесту до падения в воду.

Хотя бо́льшую часть времени теперь занимала секретная подготовка к полету STS-27, от меня иногда требовали выполнения других краткосрочных поручений. Так, мы с Пинки Нельсоном получили задание опросить жен астронавтов на предмет их отношения к политике семейных эскортов. Одна из жен заявила, что хотела бы спать со своим мужем в ночь перед стартом. Мы с Пинки не дали хода этой рекомендации. Мы не могли себе представить ни одного астронавта, который хотел бы провести эти часы с женой. Я определенно не хотел бы видеть Донну в моей постели. Проводы в Бич-Хаусе и без того были мучительными, и я не мог себе представить прощание, растянувшееся на всю ночь. Если женщина, предложившая это, имела в виду секс перед стартом, то ее супруг был лучше как мужчина, чем я. Даже таблетка виагры размером с пончик не помогла бы мне за 12 часов до старта.

Многие из жен очень критически оценивали то, что произошло с супругами погибших на «Челленджере» в день катастрофы. Джун Скоби и остальных вдов задержали в Центре Кеннеди для того, чтобы вице-президент Буш успел прилететь и выразить им сочувствие. Все жены в один голос заявили, что в случае катастрофы хотели бы немедленно вернуться в Хьюстон вместе с детьми, и к чертям собачьим политиков. Мы с Пинки не могли не согласиться с ними и так и записали в своих рекомендациях.

Жены также жаловались на то, что политикам-совместителям и приятелям Эбби делали исключения из правил – к примеру, относительно количества гостей семьи, допускаемых в автобусы NASA. Одна из жен написала: «У сенатора Гарна не было проблем с приглашениями для гостей на любой обед, в семейный автобус и т. д.». Это был просто еще один пример того, как руководство NASA позволяло политикам навязывать нам свои правила. Мы предлагали, чтобы никаких исключений в политике семейного эскорта не допускалось, независимо от послужного списка того или иного участника полета. Теоретически эта рекомендация не имела значения, так как после «Челленджера» «пассажирская» программа прекратилась. Однако ни я, ни Пинки не верили, что NASA когда-либо сможет отказать политику, если тот все же захочет полететь (и мы оказались правы, когда через несколько лет сенатор Гленн подал заявку на полет и получил его).

Еще одним серьезным источником раздражения было правило, по которому жены имели право прилетать на запуск на принадлежащих NASA самолетах «Гольфстрим» за государственный счет, а дети – нет. Поскольку NASA требовало, чтобы во время запуска жены находились на крыше здания LCC вместе с детьми, многие жены полагали, что Дядя Сэм должен позаботиться и о перевозке детей. Кроме того, они также хотели, чтобы NASA взяло на себя заботы об их размещении. В высокий сезон и в праздники, когда обычными становились таблички «мест нет», любой сдвиг даты старта мог обернуться сложностями в продлении срока проживания, и это влекло за собой серьезную дополнительную нагрузку на семью. Жены хотели, чтобы NASA взяло эти проблемы на себя. Мы с Пинки согласились и вписали этот пункт в рекомендации.

Обновленная политика в отношении семейного эскорта вступила в силу, и начиная с STS-26, агентство стало возить детей на «Гольфстримах». NASA также взяло на себя контроль над всеми вопросами размещения. Что же касается секса с мужем, то любая жена, которая хотела заняться этим в Центре Кеннеди, должна была довольствоваться недолгими часами в Бич-Хаусе или за закрытыми дверьми во время посещения гостиницы астронавтов. И ее счастье, если она не кричит, потому что наши комнаты отнюдь не были звукоизолированными.

Кончалось лето 1988 года, когда в Отдел астронавтов приехал Джон Денвер[159] – сообщить о своих планах полететь в космос с советским экипажем. До «Челленджера» мы часто слышали его имя в качестве кандидата на полет на шаттле в рамках «пассажирской» программы NASA. Она прекратилась после катастрофы, и теперь певец искал возможность отправиться в космос на русской ракете. Будучи в Хьюстоне, он связался с Центром Джонсона и получил приглашение посетить Отдел астронавтов и рассказать о своих планах. Встретили его крайне холодно. Большинство астронавтов-военнослужащих косо смотрели на любое взаимодействие с коммунистами. Русские пули целились в наши самолеты во Вьетнаме. Наших друзей убивали или держали в плену их прислужники-северовьетнамцы. Сама идея о том, что кто-то якшается с этими ублюдками с любой целью, была для нас оскорбительна. Денвер получил обильную порцию критики. Один ветеран Вьетнама сказал ему, что его русские планы – «дерьмо». Денвер возразил, что он сотрудничает с русскими не более, чем другие в прошлом. «Например, Джейн Фонда[160]», – раздалось из задних рядов, и несколько астронавтов зааплодировали. Денвер продолжил речь в свою защиту, объясняя, что всегда оказывал большую поддержку космической программе и что всю жизнь мечтал о полете в космос. Между прочим он сказал: «Именно я первым предложил NASA отправлять в космос пассажиров на шаттле». Эта реплика не добавила ему друзей – многие из присутствующих все еще носили серебряные значки из-за этой самой пассажирской программы и из-за тех мест, которые приглашенные отняли у нас. Раздались новые залпы критики. Один астронавт заметил, что, когда Денвер вернется из полета, пресса и публика будут считать его экспертом просто потому, что он знаменит. Следующие десять лет его станут звать во всяческие комиссии и общественные организации, связанные с космической политикой, в то время как настоящие эксперты – астронавты и специалисты NASA – будут забыты. В общем, на этом собрании Денвер определенно не получил высокой оценки, сравнимой с популярностью его песен. Позднее он отказался от планов полета с русскими из-за высокой цены (по слухам, 20 миллионов долларов) … или, возможно, испугался того, что могут сделать с ним астронавты, если он все-таки полетит.

29 сентября 1988 года полет STS-26 вернул Америку в космос. Через четверо суток «Дискавери» появился в небе над Тихим океаном, чтобы приземлиться на авиабазе Эдвардс. Полет прошел практически безупречно. Когда Рик Хаук доложил об остановке колес в конце пробега, я вновь стал членом основного экипажа. К этому званию прилагались зарезервированные места для парковки, эйфорическая радость и завязывающий кишки в узел страх.

Глава 33

Секретная работа

2 декабря 1988 года застало меня и остальных членов экипажа STS-27 зафиксированными в креслах «Атлантиса» и пережидающими задержку по погоде, объявленную на отметке T-31 секунда. Мы уже перенесли отмену старта накануне из-за слишком сильных высотных ветров. Нам грозила вторая отмена, и настроение в кабине было мрачное. Я начинал думать, что надо мной довлеет проклятье. Это было шестое ожидание на стартовой площадке всего лишь второго полета. Сегодня наша проблема заключалась в погоде на заатлантических посадочных площадках в Африке. Показатели были ниже минимальных. Руководитель пуска находился на связи с астронавтом – разведчиком погоды в Марокко. У нас уже были запущены вспомогательные силовые установки, так что решение следовало принять быстро.

Я услышал, как по внутренней связи Центра управления пуском (LCC) разговаривает офицер безопасности полигона, и не упустил случая пошутить: «А его мать опускается в позу молящегося мусульманина». (При этом на языке Планеты ЗР «опускаться» означало оральный секс.) Меня не беспокоило, что офицер может услышать это, – у него не было доступа к нашему интеркому.

Экипаж притих… и заржал. Я оскорбил мать человека, который мог двумя щелчками тумблеров убить нас. Хут заорал: «Маллейн, не шути про мать офицера RSO! Можешь поносить матушку папы римского, или даже Божью мать, кого угодно, но не ее!»

Смех смолк, в интеркоме воцарилось молчание. Я подумал о Донне на крыше Центра управления пуском. Я знал, что задержка медленно убивает ее. Каждая жена и мать говорили одно и то же: «Ждать, когда он взлетит в космос, – это все равно что муки родов, длящиеся вечность, причем без обезболивания». Моя мама определенно думала именно так. Она встретила меня после первого полета табличкой с надписью: «10 сентября 1945 года было легче». Мой страх зашкаливал – у астронавтов это слово имеет вполне конкретное значение и используется, если указатель прибора в кабине ушел за верхнюю границу шкалы и уперся в физическую преграду. В то же время он не был больше, чем во время первого старта. «Челленджер» в этом отношении ничего не изменил – я и до 51-L знал, что полет на шаттле может закончиться смертью. По дороге на старт мы проехали мимо тех же самых аварийных машин, что и на пути к «Дискавери» четырьмя годами раньше, и я вновь подумал, что в них лежат на всякий случай и мешки для тел. Я подумал о зубоврачебном снимке всей челюсти, о пряди волос и отпечатке ноги, которые сделал и поместил в архив летный врач в Хьюстоне. Быть может, через десять минут кто-нибудь достанет их из моей истории болезни, чтобы отправить патологоанатому во Флориду? Если этому суждено случиться, я молился о том, чтобы смело встретить любую смерть, которую приготовит мне «Атлантис». «Челленджер» убедил меня в том, что шаттлы не дают своим экипажам шанса на милосердную, мгновенную смерть. Кабина корабля – это крепость, по крайней мере до падения на Землю. Если астронавты «Челленджера» оставались в живых во время разрушения системы, то и мне придется продолжать жить, пока разваливается «Атлантис». Инженеры, которые проектировали шаттл, хорошо знали свою работу… они построили машину в соответствии с заданными требованиями и добавили еще запас прочности от себя лично. Кресло, в котором я зафиксирован, выдерживает перегрузку вдвое большую, чем сможет перенести мое тело. Стены и окна (каждое тройное!) останутся целыми до тех пор, пока их не сокрушит Земля. Я был заключен в крепость, которая сохранит мне жизнь достаточно долго, чтобы я смог увидеть приближение смерти. Если мне предстоит погибнуть от огня, то я успею увидеть языки пламени. Если меня убьет падение с многокилометровой высоты, то я увижу, как Земля летит мне в лицо. И даже разгерметизация кабины не принесет нам милосердной потери чувств, как могло быть с экипажем «Челленджера». Теперь на нас были аварийно-спасательные скафандры, благодаря которым мы останемся живы и будем в сознании даже при проломах кабины.

Я смотрел на часы обратного отсчета, застывшие на отметке Т-31 секунда, и молился о многих вещах сразу. «Прошу тебя, Господи, пусть погода в Африке наладится, чтобы мы могли стартовать… Сделай так, чтобы наш полет прошел благополучно… Боже, не дай мне облажаться… Прошу тебя, если мне суждено умереть, пусть я умру сражаясь, шутя, помогая командиру и пилоту с документацией, пытаясь дотянуться до тумблера. Боже, позволь мне умереть так, как умерли Джуди и остальные… как астронавты, в работе до самого конца».

С тех пор, когда я в первый раз услышал от Бейджиана и Картера, что прибор с аварийным запасом воздуха Майка Смита включили либо Джуди, либо Эл, я думал: а хватило бы у меня присутствия духа, чтобы сделать в кабине «Челленджера» то же самое? Или меня парализовал бы страх? Во время нашей подготовки не шла речь о включении прибора в аварийной ситуации в полете, и то, что Джуди или Эл смогли сделать это, в моих глазах превращало их в героев. Ведь они должны были, невзирая на все ужасы, которые видели и слышали, на толчки и удары при разрушении «Челленджера», дотянуться до этого тумблера. Именно так и должен вести себя настоящий астронавт – сохраняя хладнокровие даже в самых страшных обстоятельствах. «Лучше смерть, чем позор». Больше всего я боялся, что не смогу сделать необходимое, если придется столкнуться с подобной катастрофой, что умру как рыдающий, скулящий, бесполезный трус, став позором для моих товарищей, и хуже того – что все это запишет «черный ящик» и все это услышат на понедельничной планерке.

Голос руководителя пуска положил конец моим депрессивным мыслям и молитвам: «"Атлантис", погода в районе аварийной посадки приемлема. Мы возобновляем отсчет».

В переговорном устройстве послышался явственный вздох облегчения. Теперь… лишь бы только «Атлантис» не взбрыкнул и работал без проблем.

Центр управления пуском дал короткий отсчет, и время пошло{73}.

– 30 секунд.

Хут напомнил всем сосредоточиться на приборах. В этом указании не было необходимости. Если бы среди нас вдруг появилась обнаженная женщина божественной красоты, никто бы даже не поднял глаз от дисплеев. Хотя… я бы, пожалуй, взглянул украдкой.

– Десять секунд. Разрешаю запуск маршевых двигателей.

«Интересно, – подумал я, – сколько раз мне нужно через это пройти, чтобы пульс был ниже 350 ударов в минуту?»

Давление в трубопроводах подскочило. Горючее двинулось в сторону насосов.

Старт двигателей. Знакомые уже вибрации от миллиона с лишним фунтов обуздываемой тяги сотрясли меня. Я увидел, как тени двинулись через кабину – «Атлантис» вздрогнул от пускового импульса[161]. Когда корабль восстановил вертикальное положение, были даны команды на включение ускорителей SRB и подрыв пироболтов стартовых креплений. Теперь уже 7 миллионов фунтов тяги вдавили меня в кресло. Началось мое второе путешествие в космос.

– Проходим 2600 метров, скорость 1,5 Маха.

Мы ушли из зоны максимального скоростного напора, и вибрации значительно снизились.

– «Атлантис», набор тяги.

– Хьюстон, принято, набор тяги.

Я знал, что при этих словах Хута все подумали об одном и том же: это было последнее, что услышали с «Челленджера».

– 27 400 метров, 3,2 Маха. – Хут озвучивал текущие данные.

– PC менее 50.

Вспышка и удар просигналили об отделении ускорителей, и все мы издали радостный крик, а кто-то добавил: «Ну и слава Богу!» Мы еще не знали – мы узнаем об этом, лишь поднявшись в космос, – что правый ускоритель уже приготовил нам смертельную угрозу… и не потому, что в нем не сработало кольцевое уплотнение, а потому что верхушка его передней конической части оторвалась и ударила по «Атлантису». В двигателе № 3 также возникла неисправность, но об этом мы узнали лишь после полета: на внутренней части подшипника турбонасоса окислителя появилась трещина. Мы оставались в счастливом неведении об этих двух рисках для жизни: приборы в кабине показывали все «зеленым»[162].

Остальная часть выведения прошла гладко. Небо почернело, а в кабине сияло солнце. Мы слушали череду докладов о границах разных аварийных участков. С каждым из них дышать становилось все легче.

«Так, новички, подходим… 40, 45, 50 миль. Поздравляю, Гай и Шеп. Вы теперь астронавты». Они радостно закричали, а мы с Джерри присоединились к поздравлениям. Я вновь подумал о бессмысленности этого 50-мильного критерия. Гай и Шеп заработали свои «крылья», как и все мы, уже в момент подрыва пироболтов стартового крепления.

Хут продолжал комментировать происходящее: «61 миля, 16 Махов… чуть более 2 g». Мы шли параллельно Восточному побережью США. Не сомневаюсь, что «Атлантис» стал причиной немалого числа сообщений об НЛО. Хотя солнце уже взошло, бело-голубое свечение наших двигателей должно было быть видно вдоль всей траектории вплоть до Бостона. Мы шли на орбиту, наклоненную на 57° к экватору. До запуска это была секретная информация, однако после старта скрыть параметры нашей орбиты было невозможно. Русские корабли-шпионы, скорее всего, уже передали в Москву наши траекторные данные, чтобы их радиолокаторы могли принять нас с появлением над горизонтом.

– 6100 метров в секунду и 3 g. – Под действием перегрузки голос Хута стал похож на мычание.

– Дросселирование двигателей.

Гай наблюдал, как индикаторы на его пульте медленно спустились к отметке 65 % от номинальной тяги, чтобы вплоть до отсечки ускорение «Атлантиса» не превышало трех единиц. Если бы двигатели не снизили тягу, Гай был готов выключить один из них, чтобы уберечь «Атлантис» от слишком высоких перегрузок. К этому моменту корабль шел уже почти параллельно поверхности Земли, к северо-востоку, с почти пустым внешним баком, быстро добирая скорость. «7000… 7300… 7600… еще немного… отсечка!» На скорости чуть выше 7600 метров в секунду, примерно в восемь раз выше, чем у пули, компьютеры «Атлантиса» выдали команду на отключение SSME. Глухой звук отделившегося внешнего бака, гул передних двигателей реактивной системы управления, бесшумная работа OMS – и мы оказались на орбите. Я вновь начал дышать.

Мой желудок трепыхался, будто форель на крючке. Это была не космическая болезнь – я все еще не сталкивался с такой бедой, – скорее, мандраж перед публичным выступлением. Настал час, когда я должен был отчитаться за миллионы долларов, вложенные NASA и ВВС США в мою подготовку. Мне предстояло управлять манипулятором, чтобы вывести в полет наш полезный груз, наш спутник.

Хут и я смотрели назад, в грузовой отсек: он – через окно по правому борту, где находились органы управления кораблем, а я – через левое, c ручками управления дистанционным манипулятором (RMS). Мы зафиксировали ноги в полотняных петлях, освободив руки для работы. Многие авторы научной фантастики предполагали, что астронавты будут носить магнитные ботинки или прикрепляться липучками или вакуумными присосками во время работы. В действительности все намного проще: матерчатые петли, приклеенные изолентой к стальному полу перед пультами управления.

Я открыл замки, которые удерживали манипулятор на левом краю грузового отсека, и мысленно произнес еще раз молитву астронавта «Боже, не дай мне облажаться», а затем схватил две ручки управления, используемые для «пилотирования» манипулятора, – ручку вращения (Rotational Hand Controller, RHC) и ручку направленного перемещения (Translational Hand Controller, THC). С этого момента меня не интересовала невероятная красота Земли, проплывающей под нами. Мои глаза видели только полезный груз, «Атлантис» и манипулятор. Я сосредоточился на них, словно хирург, делающий операцию на открытом сердце. Протянув конец манипулятора к такелажному узлу на спутнике, я активировал захват, который жестко соединил полезный груз с «рукой». После этого Джерри Росс освободил защелки, удерживавшие спутник в грузовом отсеке. Мои глаза перебегали с картинки за окном на изображения на двух телевизионных экранах в кабине и обратно. Камеры были установлены в каждом углу грузового отсека, а также на конце манипулятора и на его «локтевом» сочленении. Я мог в любой момент выбрать изображения с двух из этих шести камер, чтобы лучше оценить величину просвета между спутником и конструкцией корабля. Помимо этого Шеп находился в шлюзовой камере ниже меня и наблюдал за процессом через иллюминатор в ее внешнем люке, а Джерри отслеживал телевизионные картинки из-за моего плеча, и оба были готовы закричать «Стоп!», если бы касание показалось неминуемым. Просветы были узкими, и я работал очень аккуратно, с осторожностью солдата, прощупывающего грязь на предмет отсутствия мин-ловушек. Полезный груз, как и всякий спутник, представлял собой хрупкую конструкцию. Любая ошибка, повлекшая соударение спутника с «Атлантисом», могла повредить какой-нибудь важный компонент, превратить объект стоимостью в миллиард долларов в космический обломок и обеспечить мне командировку на неопределенный срок на авиабазу Туле́, в Гренландии[163], где я бы осваивал навыки мойщика унитазов. Кроме того, такой удар угрожал повредить створки грузового отсека или их замки – что могло убить нас всех. Нужно ли говорить, что остальные члены экипажа были столь же внимательны, как и я?

Все прошло хорошо. Сделанный канадцами манипулятор подчинялся моим командам, как по волшебству. В течение часа я поднял полезный груз из грузового отсека и перевел его в положение для отделения. «Мы на месте», – сказал я Хуту. Он расплылся в улыбке, и я знал, что у остальной части команды, работающей с нашим спутником и наблюдающей за ним с Земли, были такие же улыбки. Я сделал для них свою работу. Ни один квотербек, выигравший Суперкубок, не чувствовал себя более удовлетворенным.

Хут дважды убедился, что его ручки управления кораблем активны, и получил от ЦУП разрешение на отделение. По его сигналу я сжал рукоятку снятия захвата и отвел манипулятор от полезного груза. Теперь спутник летел свободно в одном строю с «Атлантисом» со скоростью 7650 метров в секунду. Хут быстро выполнил маневры расхождения с ним, и мы наблюдали, как спутник медленно отступает вдаль, пока он не превратился в самую яркую звезду за окном{74}. Я запарковал манипулятор на место, полагая, что больше в этом полете его использовать не придется. Но я ошибался.

Настало время праздновать. Наша миссия была во всех смыслах выполнена. Как любят говорить астронавты, «отсюда под горочку». Мы залезли в кладовую и, игнорируя обезвоженную брокколи, которую заложили диетологи NASA, достали драже M&M's и сдобное печенье. Вскоре на борту началась игра в бейсбол. Я подавал «эмэндэмку» Гаю, а тот отбивал ее через всю среднюю палубу битой из кухонного набора. Джерри и я затем «приземляли» ее себе в рот. (Астронавты никогда не играют в такие игры с едой, если кого-то из коллег тошнит.) Хут снимал наше веселье, которое NASA вряд ли одобрило бы. Головной офис агентства уже указывал Отделу астронавтов на растущее недовольство по поводу съемок экипажами игр в невесомости. Они считали, что пресса не заметит ничего, кроме этого, и тем самым опошлит нашу работу. Действительно, пресса проигнорировала снятое экипажем STS-26 видео отделения их четвертьмиллиардного телекоммуникационного спутника, но показала вместо этого, как астронавты кувыркаются в невесомости в гавайских рубашках.

После этого Хут достал футбольный мяч. В январе NASA предстояло чествование в перерыве Суперкубка, и головной офис хотел преподнести летавший на шаттле футбольный мяч председателю Национальной футбольной лиги Питу Розеллу. Мяч привезли сдутым, чтобы он занимал меньший объем, но Хут, используя шприц для подачи воды в пакеты с обезвоженной пищей, сумел вкачать в него достаточно воздуха, чтобы мяч приобрел приличную форму, и мы разделились на пары и устроили шикарную игру в невесомости. Как и в случае бейсбола, мы отсняли наш скромный суперкубок. Агентству придется дать нам послабление – ведь секретный характер полета не позволял показать публике что-либо из нашей реальной работы с полезным грузом. Все, что мы имели право показать, – это записи наших игр.

Остальную часть дня мы были поглощены экспериментом по наблюдению Земли из космоса, делая фотографии для геологов, метеорологов и океанографов. Для каждого из нас, однако, было на Земле что-то важное, что хотелось заснять, чего не было в списках ученых… наши родные места. Ни я, ни другие ветераны – Джерри Росс и Хут Гибсон – не имели прежде возможности увидеть из космоса дом, где прошло их детство. Орбиты наших предыдущих кораблей проходили слишком близко к экватору, а вот «Атлантис» пересекал всю Америку.

Альбукерке было найти несложно. Темная, дремлющая зимой флора долины Рио-Гранде отчетливо контрастировала с окружающими пустынями, а западную границу Альбукерке образовывала река. Оставалось определить несколько других ориентиров, чтобы понять, что я приближаюсь к родному городу. Вот уже показались заснеженные вершины Сандийских гор на востоке и одинокая гора Тейлора на западе. Город появился в поле зрения как серое пятно, заполняющее область между рекой и горами. Увидеть отдельные дома или даже районы было невозможно, но я мог примерно определить, где находится дом моего детства. Теперь он уже стоял не на границе города, а скорее в глубине пригородной застройки. Как и остальные города южных штатов, Альбукерке здорово разросся. Тем не менее моя мама все еще жила в том же самом доме, и я мог представить, какое потрясение она бы испытала, увидев, как «Атлантис» проходит в небе над нею. Увы, на это не было шансов: солнце стояло слишком высоко.

Я сделал несколько снимков и после этого прикрепил камеру липучкой к стене. Это был еще один священный момент в моей жизни, и я не хотел отвлекаться на подбор диафрагмы. Я смотрел на колыбель моей мечты стать астронавтом. Не существовало на планете ни одного места, которому я был обязан столькими воспоминаниями. Там, в 240 морских милях подо мной, лежали пустыни, из которых я запускал свои ракеты. А вот Скалистые горы, пленявшие мое воображение своим бесконечным горизонтом. Вот небо, по которому я летал на «сессне», лелея планы стать летчиком-испытателем и астронавтом. Здесь Господь свел нас с Донной. И вот теперь я несся над всем этим на космическом корабле.

Позже мы собрались у окна, чтобы увидеть, как под нами проплывают вечерние огни Хьюстона. Последние лучи заходящего солнца еще освещали «Атлантис», так что мы были видны как яркая звезда любому в городе, кто догадается поднять голову к небу. Мне было интересно, побеспокоился ли кто-нибудь предупредить наших жен, чтобы они посмотрели на нас. Позже я узнал, что Дейв Листма из нашего семейного эскорта сделал это. В тот самый момент, когда я вглядывался вниз, Донна стояла на лужайке возле нашего дома и смотрела вверх на пролетающую над городом звезду. Когда я вернулся, она сказала, что это зрелище ошеломило ее: «Майк, ты можешь себе представить, какое это было чудо? Ты был там, в этой светящейся точке. Мне пришлось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что я не сплю». Я понимал ее изумление. Каждый миг полета и мне казался сном.

«Свинский экипаж» отправился спать с чувством, что ему море по колено – или, если угодно, весь мир. Опасности выведения были позади. Мы уже получили галочку в графе «успешность полета». Единственной проблемой была медленная утечка из пневматика левого внутреннего колеса, но это была мелочь. Центр управления полетом пометил в своих данных и указал нам запрограммировать автопилот так, чтобы он держал «Атлантис» донной частью к Солнцу. Его тепло передавалось шине, и давление в ней росло. Мы надеялись, что повышенное давление перекроет место утечки. Но, даже если пневматик сдуется, нам предстояла посадка на дне сухого озера на базе Эдвардс, и этой бесконечной полосы хватило бы, чтобы справиться с любой проблемой с выдерживанием направления на пробеге после касания.

Я заснул, будучи уверенным в машине, внутри которой находился. Это был последний момент в том полете, когда кто-либо из нас чувствовал себя в безопасности.

Глава 34

«Перед смертью не надышишься»

Сообщение из ЦУП было тревожным. Во время просмотра видеозаписи запуска инженеры в Центре Кеннеди увидели, как что-то сорвалось с носовой части правого ускорителя и ударило по «Атлантису». Возникло опасение, что повреждена наша донная теплозащита – мозаика из тысяч кремниевых плиток. Как раз из-за этой особенности конструкции шаттл прозвали «стеклянной ракетой». Капком спросил, не заметил ли кто-либо из нас во время выведения какого-либо удара или повреждения. Мы все ответили «нет», но у нас был инструмент, который мог стать нашими глазами при рассматривании «брюха» шаттла, – телекамера на конце дистанционного манипулятора. В течение нескольких часов ЦУП утвердил процедуру осмотра тепловой защиты, используя модели в Хьюстоне, и передал мне ее по телетайпу. Мне досталось незапланированное время работы с дистанционным манипулятором.

Сердце снова билось учащенно. Меня беспокоило не только возможное повреждение теплозащиты, но и сам маневр манипулятором, который предстояло выполнить. Ведь мне понадобится подвести его «руку» на очень близкое расстояние к внутренней части правого крыла и к фюзеляжу «Атлантиса». Я определенно не приобрету новых друзей, если причиню ущерб кораблю только ради того, чтобы выяснить, что до моих манипуляций его не было.

Я расположил верхнюю, плечевую, часть манипулятора поперек грузового отсека от места крепления в его левой передней части и опустил нижнюю, локтевую, под нос «Атлантису» с правой передней стороны. Я повел камеру вдоль корпуса, слыша краем уха, как чертыхается Хут. Внешние камеры шаттла давно уже были источником раздражения для астронавтов. Они легко засвечивались и «слепли» при осмотре областей, ярко освещенных солнцем. Блики от черных плиток особенно сильно слепили оптику камеры, и Хут возился с диафрагмой, пытаясь получить приличное изображение. Наконец ему это удалось, и наш телевизионный монитор показал «шахматную доску» из черных плиток. Она выглядела так, как и должна выглядеть неповрежденная теплозащита. Но, когда я подвинул манипулятор немного ниже, камера уловила белые штрихи на ней. Не было никаких сомнений в том, что это такое. Поверхность каждой донной плитки в норме – угольно-черная. Любая белизна свидетельствует о повреждении; это признак того, что на данном участке поверхность ободрана кинетическим воздействием. Я повел камеру вниз, и мы увидели, что по крайней мере одна плитка выдрана полностью, а белая полоса становилась все шире и постепенно расплывалась, уходя за пределы поля зрения камеры. Впечатление было такое, что повреждены сотни плиток и «шрамы» тянутся наружу в направлении углеродных композитных панелей на передней кромке крыла. Что, если хотя бы одна из них пробита? Если так, то все мы – живые трупы. Поврежденные черные плитки все-таки могут защищать корабль. Даже отсутствие одной плитки мы должны перенести. Но отверстие в передней кромке крыла – это гарантированная смерть, а мы не имели возможности обследовать ее всю: манипулятор не доставал так далеко. (Именно ударное повреждение углеродной панели на левом крыле обрекло на смерть «Колумбию» и ее экипаж 1 февраля 2003 года.)

В кабине шоковая тишина сменилась возгласами ужаса. Я вызвал ЦУП: «Хьюстон, мы видим большие повреждения. Похоже, одна плитка полностью отсутствует». Капком принял мое сообщение и пообещал: «Скоро свяжемся с вами». Наши телекадры одновременно шли и в ЦУП, так что они видели то же самое, что и мы, – по крайней мере, мы так считали. Я подумал, не произносит ли прямо сейчас там, внизу, руководитель полета знаменитый лозунг «Неудача – это не вариант», организуя наземную команду для помощи нам в сложившейся ситуации. С нашей точки зрения, положение выглядело скверным.

Через несколько минут капком вышел на связь с результатами наземного анализа: «Мы посмотрели на ваши изображения, и "механики" говорят, что это не проблема. Повреждения не настолько серьезны».

Что-что?! Мы не могли поверить услышанному. ЦУП решил забить на проблему. Они не обсуждали вопрос о том, чтобы с помощью наземных телескопов отснять «Атлантис» и, возможно, получить более качественную картину повреждений. Они не говорили, что следует сократить до минимума энергопотребление на борту – это позволило бы нам максимально задержаться на орбите для решения проблемы. Не было вообще никаких признаков того, что ЦУП считал, что у нас серьезная проблема.

Хут сразу взялся за микрофон: «Хьюстон, Майк прав. Мы видим большие повреждения».

После короткой задержки капком повторил свою равнодушную оценку: «Это не проблема».

Мы переглянулись, все еще не веря. Они что, ослепли? Или думают, что эти белые следы – помет морских чаек? Нам было очевидно, что нас зацепило всерьез. Может, приходившая в ЦУП картинка была более плохого качества, чем то, что видели мы? Я попытался сделать изображение резче, но с тем же успехом, что и Хут.

Хут еще раз попытался донести до Земли серьезность того, что мы видели, но ЦУП вновь отмахнулся от его опасений. Мы будто угодили в сумеречную зону. «Кто, черт возьми, говорит все это и что вы сделали с настоящим ЦУП?» Быть может, подумал я, ЦУП знает, что мы получили серьезные повреждения, и скрывает этот факт от нас? Такое однажды уже было. В полете Джона Гленна на «Меркурии» ЦУП получил информацию от датчиков о том, что его теплозащитный экран отстыковался от днища капсулы, и скрыл эту информацию от пилота. Все равно ничего сделать было невозможно, а если экран действительно отвалился, Гленну предстояло умереть, и они решили, что нет смысла говорить ему правду. Без объяснения причин они распорядились, чтобы Гленн не отстреливал после использования три тормозные твердотопливные ракеты в надежде на то, что их крепежная лента удержит отделившийся экран на месте. Как потом выяснилось, никакой проблемы с креплением экрана на самом деле не было, и Гленн был очень зол на ЦУП за то, что от него скрыли важную для исхода полета информацию. Могло ли быть так, что и сейчас ЦУП скрывает от нас смертельно опасную ситуацию? Трудно было в это поверить. ЦУП никогда не сдастся. Если у них есть подозрения, что у нас серьезная проблема, они примут любые необходимые меры, чтобы вернуть нас домой, и снова повторится «Аполлон-13». Их пренебрежительное отношение могло означать полную уверенность в том, что мы в безопасности. Однако я бы заподозрил неладное, если бы наутро ЦУП поднял нас гимном «Ближе, Господь, к Тебе», а из телетайпа вылезло сообщение, что нам не придется есть нашу брокколи.

Хут отложил микрофон в сторону, явно разочарованный и злой. Какая разница, что там видели на телеэкране в ЦУП, – он ощущал, что Земля не отнеслась серьезно к тому, что мы видели. В этот момент я порадовался, что наш полет засекречен, – публика и пресса не услышали наших переговоров. Если никто из семейного эскорта не проболтается о наших проблемах женам, они останутся в неведении. Я молился, чтобы так и было. Они ничего не смогли бы сделать, и зачем тогда лишние тревоги?

Я не мог заснуть и воспарил кверху полюбоваться видами. Автопилот держал «Атлантис» донной частью к Солнцу благодаря утечке из шины, и мне приходилось перемещаться от окна к окну, чтобы получить наилучший обзор. Меня раздражало это неудобство… до того момента, когда наша редкая ориентация подарила мне зрелище, какого прежде видеть не приходилось. Я смотрел через верхние окна в направлении точно от Солнца, и в этот момент сработали направленные вверх двигатели системы ориентации. Образовавшиеся из продуктов сгорания миллиарды ледяных кристаллов разошлись облаком над орбитальной ступенью, и на нем появилась четкая тень корабля, которая стала удаляться со скоростью в сотни миль в час. Это потрясающее зрелище напомнило мне, как звездный корабль «Энтерпрайз» капитана Кирка приобретает сверхсветовую скорость. Я продолжал вглядываться, надеясь, что картина повторится еще раз, но этого так и не случилось. Солнце зашло за горизонт, и «Атлантис» стал погружаться в противоестественную тьму. Но на орбите всегда есть уверенность: если одно невероятное зрелище кончилось, это означает лишь, что тебя ждет следующее. Мой взгляд привлекла лимонно-зеленая занавесь полярного сияния, колышущаяся далеко на севере, над Северным Ледовитым океаном. Она становилась то ярче, то слабее в зависимости от того, как менялась интенсивность «дождя» магнитных частиц от Солнца[164]. Я все еще смотрел на это явление, и вдруг длинный след метеора вернул меня к мыслям о проблемах с теплозащитой. Через несколько часов мы сами станем таким метеором – падающей звездой, несущейся над Тихим океаном с хвостом ионизированных газов в тысячу миль длиной. Мы были заключены в алюминиевой машине, которая расплавится уже при 500 °C. Плитки донной теплозащиты будут испытывать нагрев свыше 1000 °C. Носовая часть и передние кромки крыльев подвергнутся действию еще более высоких температур. Всего пара дюймов кремния и углеволокна защищала нас от жертвоприношения, и, как показали наблюдения с помощью камеры, некоторых из этих дюймов уже не было. Тепло наверняка подберется ближе к алюминиевой конструкции. А как насчет отсутствующей плитки? А что, если ветер воспользуется той нишей, которая создалась на ее месте, чтобы поддеть края соседних плиток и выдрать еще несколько, а потом еще – как ураган последовательно, ряд за рядом, сносит черепицу с крыш? Инженеры всегда уверяли нас, что это невозможно, но я был уверен, что и инженеры, отвечавшие за конструкцию ускорителя, никогда бы не признались, что с него может сорвать верхушку…

В одном я был уверен. Если раны «Атлантиса» смертельны, то наша кабина-крепость защитит нас в течение долгого времени – достаточного, чтобы мы увидели приближение смерти. Нам определенно хватит времени, чтобы заметить многочисленные предупреждающие сигналы о том, что на различные системы начинает действовать жара. Вероятно, мы будем живы достаточно долго, чтобы понять и почувствовать потерю ориентации и разрушение корабля. И даже после того, как в нашу крепость проникнет испепеляющий жар, смерть не придет сразу. Скафандры защитят нас от потери кабиной атмосферы, и, лишь когда огонь прожжет их ткань, мы умрем. Возможно, нам повезет и мы потеряем сознание раньше, чем огонь начнет пожирать наши тела{75}.

Я все время возвращался к оценке, данной Хьюстоном, ища в ней успокоения. Трудно было не сдаться и не принять их заключение о том, что у нас все будет в порядке. Я никогда еще не был связан ни с одной командой, которая была бы столь хороша, как команда хьюстонского ЦУП. Но если «Челленджер» и доказал что-то, так это то, что и у самых великих команд бывают неудачи. Множество очень талантливых людей неправильно реагировали на проблему с кольцевыми уплотнениями, которая убила экипаж «Челленджера». А не ошибались ли они сейчас в оценке повреждений нашей теплозащиты? Не получится ли так, что в отчете Президентской комиссии о катастрофе «Атлантиса» будет записано: «Экипаж передал по радио, что повреждения теплозащиты выглядят серьезными, но в Хьюстоне их опасения не были восприняты»?

Тревога изматывала меня, и в конце концов я прибег к рецепту Хута. Накануне, подплыв к окнам, чтобы полюбоваться видами Земли, он заметил: «Перед смертью не надышишься». Я постарался расслабиться и наслаждаться зрелищем.

Глава 35

Верхом на метеоре

«Пятьдесят секунд». Хут давал отсчет времени, оставшегося до выдачи тормозного импульса двигателям системы орбитального маневрирования (Orbital Maneuvering System, OMS). Я плавал позади Джерри Росса и наблюдал за отсчетом на экране дисплея. Когда время подошло к нулю, я покрепче ухватился за кресло Джерри. Ускорение в четверть g при работе OMS было несильным, но достаточным для того, чтобы прижать все незакрепленные предметы, включая меня, к задней стенке.

Астронавты очень доверяли двигателям OMS. Это была квинтэссенция простоты. В них не было никаких вращающихся турбонасосов, вызывающих у нас тревогу, и даже системы зажигания, отказ которой поставил бы наши жизни под угрозу. Горючее и окислитель подавались в камеру сгорания под давлением сжатого гелия, а их химический состав обеспечивал воспламенение в момент контакта. Никакой искры не требовалось. Застрять на орбите – удовольствие ниже среднего, так что наличие тормозного двигателя, в максимальной степени «защищенного от дурака», снимало одну из наших вечных тревог.

По отсчету «0» кабина содрогнулась от толчка двух двигателей. Маленькие крошки еды, не замеченные в процессе уборки, поплыли к задней стенке. Хут и Гай следили на своих дисплеях за давлением гелия, температурами и другими показателями работы двигателей. Все шло по плану.

Действие импульса и соответствующих перегрузок на наши тела закончилось. Мы вновь оказались в невесомости. Хут проверил остаток топлива, который говорил о величине ошибки маневра. Она была пренебрежимо мала. Какая бы судьба ни ожидала нас, она была неизбежна. Импульс схода с орбиты уменьшил нашу скорость на 200 миль в час – около 100 метров в секунду – и изменил орбиту так, чтобы ее перигей оказался в земной атмосфере. Теперь уже не было пути назад, в наше временное убежище на орбите.

Согласно инструкции, на этапе спуска я должен был находиться на средней палубе, зафиксированным в кресле, но там было нечего делать и не на что смотреть, так что я спросил у Хута разрешения задержаться на летной палубе и немного поснимать на видеокамеру начальный этап снижения. Я сказал, что вернусь на свое место до того, как начнутся сильные перегрузки.

В следующие 25 минут мы пересекли в падении Индийский океан, пронеслись над черным в ночи континентом Австралии и вошли в черное небо над гигантским Тихоокеанским бассейном. Двигаясь в направлении перигея, «Атлантис» вновь набрал скорость, потерянную в тормозном импульсе, и добавил еще. Шаттлы достигали максимальной скорости при возвращении, а не при выходе на орбиту{76}. Мы двигались гладко и бесшумно, как капля масла по стеклу. Машина шла на автопилоте, и активны были только хвостовые двигатели системы реактивного управления (RCS). Они удерживали нос «Атлантиса» под углом 40° к горизонту, подставляя его раненое брюхо приближающейся атмосфере{77}. Аэродинамические органы управления корабля – элевоны на крыльях и руль направления, он же воздушный тормоз, на хвосте – не смогут эффективно поддерживать пространственное положение до тех пор, пока мы не погрузимся намного глубже. Если хвостовые двигатели перестанут работать, мы медленно развернемся, начнем кувыркаться и погибнем. Однако угроза отказа двигателей RCS была далеко не первым пунктом в списке наших тревог. Эти двигатели по существу были маленькими копиями двигателей OMS и тоже использовали простейшую вытеснительную систему подачи и компоненты, воспламеняющиеся при встрече друг с другом{78}.

Хут считывал наше состояние на спуске: «25,1 Маха… высота 340 000 футов… управление штатное». Мы летели чуть быстрее, чем 25 скоростей звука, на высоте 104 километра. Маленький зеленый жучок на экране полз точно по средней кривой энергии. Мы шли курсом на авиабазу Эдвардс, до которой оставалось еще 8000 километров.

Атмосфера сгустилась достаточно, чтобы стать препятствием для нашего гиперзвукового движения. Сжатие ее перед брюхом «Атлантиса» нагрело воздух до ярко-белого свечения, которое было видно теперь из передних окон. Я подумал о том, что творится сейчас под нами. Я представил себе, как капли расплавленного алюминия уносятся назад, словно капли дождя с лобового стекла. У нас не было ни приборов, ни компьютерных форматов, которые показывали бы температуру обшивки «Атлантиса». Эти данные поступали только в Хьюстон. Интересно, сообщат ли они нам, если увидят, что она начала расти. Я надеялся, что нет. Такое сообщение, несомненно, заставило бы нас нервничать перед лицом смерти. Даже Хут вряд ли сможет ответить шуткой на подобную информацию из ЦУП. Я взглянул на наши дисплеи и приборы, не зная, какой из них может первым указать на проблему с теплозащитой. Все они были «зелеными». Хут позже сказал мне, что не отрывал надолго взгляд от указателей положения элевонов: заметное различие между левым и правым было бы первым намеком на то, что правое крыло плавится.

Все приборы показывали норму, и я с радостью подумал, что, быть может, наши тревоги напрасны. Может быть, мы зря подняли панику. Может быть, повреждение и в самом деле невелико, как объявил нам ЦУП. Я все еще не мог в это поверить, но молился о том, чтобы это оказалось правдой. Мне бы не было трудно принести руководителю полета, капкому и всем остальным извинения за то, что я поставил под сомнение их суждения.

– 310 000 футов… все еще около 25 Махов… начинает появляться перегрузка.

Хуту не было нужды предупреждать о перегрузках. Аварийно-спасательный скафандр добавил почти 30 килограммов к весу моего тела. Мускулы, приспособившиеся к нулевой тяжести, уже чувствовали, как трудно нести этот вес даже при малой величине ускорения.

Я посмотрел в верхние окна. Как и в полете 41-D, змея плазмы посверкивала над нами и ускользала в черноту. Время от времени она пульсировала яркими вспышками, которые освещали кабину, подобно фотовспышкам. Жаль, что я не уделил больше внимания этой игре света во время полета на «Дискавери». Не была ли эта плазменная лента ярче? А те вспышки чаще? Не испаряющаяся ли шкура «Атлантиса» усугубляет картину? Хут и Гай не сообщали о каких-либо проблемах, радио молчало. Если жар и растворял донную часть «Атлантиса», повреждения еще не достигли ни одного датчика.

На высоте 73 километра и при скорости 24,9 Маха система управления дала «Атлантису» команду развернуться в 75-градусный правый крен. У него было многовато энергии, и автопилот уводил корабль с курса, чтобы увеличить длину пути до места приземления. Это лишнее расстояние дало бы нам больше времени на снижение. Мы доверяли автопилоту, который должен был вывести нас к посадочной полосе базы Эдвардс в правильное время. Пилот шаттла не мог смотреть в окна на лишенный каких-либо деталей океанский ландшафт с высоты 73 километра и, находясь еще в 4800 километрах от полосы, при этом вручную корректировать энергетическое состояние орбитальной ступени. Нам пришлось довериться мудрости акселерометров в инерциальных измерительных устройствах «Атлантиса», чтобы решить эту задачу.

Яркость плазменной воронки увеличилась. Я подумал, много ли землян наблюдает этот небесный спектакль. Хвост перегретого воздуха будет светиться еще много минут после того, как мы пролетим. Мы прорисовывали ярко-белую дугу от горизонта до горизонта, которая способна лишить дара речи любого наблюдателя, будь он шаман на покрытом джунглями острове или капитан супертанкера.

Горизонт показался в окнах Гая. Приближающийся восход окрасил земной лимб в цвет индиго.

– 22 Маха; 220 000 футов; половина g.

Я понял, что не могу дольше оставаться наверху. Мышцы моих ног дрожали. Пора было возвращаться вниз по лестнице на свое место. Однако, прежде чем покинуть летную палубу, я вытянул шею, чтобы увидеть Землю. Солнце уже поднялось и раскрасило рваный слой облаков в цвет розового фламинго. И вот в этот момент, когда я думал, что видел уже все захватывающие дух сцены в космосе, моим глазам открылось новое зрелище. Мы все еще делали несколько километров в секунду, но на высоте всего в 65 километров над облаками, а потому казалось, что мы не замедляемся, а ускоряемся. Облака неслись под нами с такой скоростью, словно это фантастический фильм. Зрелище завораживало, и я не мог оторваться до тех пор, пока ослабленные невесомостью ноги не подкосились и я не рухнул на пол. Время, когда мне нужно было вернуться в кресло, давно прошло. Я подтянул себя к левому краю люка между двумя палубами и взглянул вниз. Черт, я слишком долго дожидался наверху. Испытывая такую нагрузку, я уже не имел шансов преодолеть два метра лестницы и при этом не упасть и не нанести себе серьезных повреждений. Я застрял на летной палубе, и моим креслом стал ее стальной пол – ситуация, о которой я, впрочем, не жалел.

Мне была ненавистна сама мысль о том, чтобы сидеть внизу. Там мне пришлось бы пялиться в стену из ящиков. Там не было ни окон, ни приборов. Я не мог себе представить ничего более ужасного, чем, находясь в этом отсеке, услышать звуки смертельной агонии разрушающегося шаттла, когда одновременно гаснет свет и умолкает интерком – как это произошло с Роном Макнейром, Грегом Джарвисом и Кристой Маколифф на «Челленджере». Если бы моя машина решила развалиться, я бы предпочел находиться наверху, где я, по крайней мере, смогу умереть, глядя в окно. Нет никакого смысла идти к боковому люку и испытывать новую систему аварийного покидания. Если я выпрыгну наружу, то, учитывая аэродинамический нагрев, мое тело испарится быстрее, чем москит, попавший в огненную ловушку.

Я мог слышать рокот вибраций, пронизывающих конструкцию «Атлантиса». И опять я подумал, что надо было уделить этому больше внимания в полете 41-D. Была ли эта вибрация нормальным аэродинамическим шумом?

Мы прошли за последние 50 минут 18 000 километров в планирующем полете, но большая часть торможения еще была впереди. Диалог Хута с самим собой становился все быстрее:

– 20 Махов; 210 000 футов; до цели 2200 километров… 18 Махов; 200 000 футов… одно g… 185 000 футов; 15,5 Махов… 1,4 g.

Мы преодолели самую трудную часть траектории возвращения, и «Атлантис» летел вполне нормально. Без сучка и задоринки он закончил свое превращение из космического корабля в воздушное судно. Я все больше сомневался в нашей оценке повреждений – и все же был счастлив, что жив и способен на сомнения.

Теперь уже был слышен значительный аэродинамический шум в сочетании с тяжелой вибрацией.

– Пошел воздушный тормоз.

До посадки оставалось десять минут.

На пяти Махах Гай щелкнул тумблерами, которые ввели в поток воздушные датчики с двух сторон от носа корабля. Поступающая от них информация о воздушной скорости должна была помочь точнее управлять «Атлантисом».

– 3,7 Маха… 100 000 футов… Вижу дно озера.

Компьютеры «Атлантиса» сделали свое дело. Пройдя в планирующем полете половину окружности Земли, мы оказались в пределах досягаемости от посадочной полосы.

Аэродинамический шум перерос в грохот товарного поезда.

– Один Мах… 49 000 футов.

Скорость «Атлантиса» упала ниже звуковой, и наши ударные волны побежали впереди нас, подхлестывая корабль и сопровождаясь гудящей вибрацией. Вполне вероятно, звуковой удар огласил пустыню и донес до наших жен весть о нашем прибытии.

Мы наконец-то достигли зоны возможного применения нашей неуклюжей системы аварийного покидания. Теперь мы шли на дозвуковой скорости и на высоте ниже 50 000 футов при стабильной перегрузке 1 g. Если бы сейчас потребовалось аварийное покидание, я пробрался бы вниз, потянул ручку аварийной разгерметизации кабины, а затем и ручку отстрела крышки бокового люка. Потом я бы выдвинул закрепленный на потолке шест для скольжения, пристегнулся привязной системой к кольцу и выскользнул наружу. Разумеется, предполагалось, что либо Хут, либо автопилот смогут удерживать «Атлантис» в ровном управляемом снижении. Если корабль начнет кувыркаться, перегрузки пришпилят нас к стенам кабины, как жуков в энтомологической коллекции, и после этого будет уже все равно, находишься ли ты на летной палубе или на средней.

Хут забрал управление у автопилота и ввел «Атлантис» в левый поворот для захода на посадку. Гай с видом аукциониста объявлял скорость и высоту:

– 295 узлов, 800 футов… 290… 500 футов… 400 футов… 290… выпускаю шасси. – Я услышал и почувствовал, как опускается носовая стойка шасси. – Шасси выпущено… 50 футов, 250 узлов… 40… 240… 30 футов… 20 футов… 10… 5… касание на 205 узлах[165].

Мы благополучно вернулись домой. Наша теплозащита выстояла. Теперь я хотел посмотреть на нее и увидеть, в чем мы были неправы

После стандартного посещения кабины летным врачом мы переоделись в синие комбинезоны и спустились вниз по трапу из бокового люка. Нас встречал администратор NASA Джеймс Флетчер. Мы обменялись рукопожатиями и развернулись, чтобы осмотреть «Атлантис». Небольшая группа инженеров уже собралась под правой передней стороной фюзеляжа. Они с недоверием качали головами. Повреждения оказались гораздо сильнее, чем кто-либо из нас мог вообразить. В конечном итоге техники насчитали семь сотен ободранных плиток, протянувшихся на половину длины «Атлантиса». Они намного превосходили любые повреждения теплозащиты, зафиксированные прежде. Некоторые из наиболее пострадавших плиток проплавились до большей глубины, чем в результате первоначального кинетического повреждения. Область вокруг утерянной плитки покалечило особенно сильно, и алюминий здесь имел явные следы воздействия высокой температуры. Однако «эффекта молнии» не произошло, как инженеры и обещали. Если бы кто-нибудь из них присутствовал здесь, у корабля, я бы обнял и расцеловал его.

Нам здорово досталось, но мы уцелели и могли обсуждать случившееся! Повреждение оказалось в том единственном месте, где оно могло существовать и не привести к гибели. Оно начиналось в нескольких метрах позади углеродного композитного носового кока и заканчивалось за пару метров до углеродных панелей передней кромки крыла. Если бы удар пришелся на любую из этих областей, защищенных углеродным композитом, мы бы предвосхитили судьбу экипажа «Колумбии», сгоревшего при приземлении 15 годами позже, с той лишь разницей, что нашей могилой стал бы Тихий океан.

Нам повезло даже с местоположением плитки, которая была утрачена. По счастливой случайности она закрывала участок, где была смонтирована антенна, и под ней алюминиевая конструкция была толще, чем в других местах. Если бы отлетела другая плитка, обшивку могло прожечь насквозь и яростная тысячеградусная плазма ворвалась бы во внутренности «Атлантиса». Господь определенно позаботился о нас. Когда Хут закончил осмотр корабля, я услышал, как он проворчал: «Мне очень интересно, что на все это скажет теперь ЦУП?»

Через несколько дней мы услышали и их рассказ. Качество телевизионных кадров, которые получили в ЦУП от нас, было очень низким. Инженеры были уверены, что повреждения носят локальный характер и невелики. Мне хотелось сказать: «А надо было нас слушать», но они это и так знали. Не было никакого резона тыкать их носом в допущенную ошибку. В конце концов это не имело никакого значения. Даже если бы в ЦУП признали, что повреждения неминуемо приведут к разрушению корабля и нашей гибели, что можно было бы сделать? Да ничего. Билет домой всегда включал полет через доменную печь плотных слоев атмосферы. Мы не могли волшебным образом обойти этот участок – ни сверху, ни снизу, ни сбоку. Мы не смогли бы отремонтировать повреждения. Не было космической станции, на которой можно было бы укрыться. Нашей единственной надеждой мог стать второй шаттл, пришедший к нам на помощь, но у нас не хватило бы кислорода, чтобы дождаться его. Все, что мы могли сделать, – это отстрелить манипулятор и слить за борт всю воду и все излишнее топливо, чтобы свести к минимуму вес корабля и снизить тепловые нагрузки, но и эти усилия были бы напрасны. Избавление от лишнего веса сделало бы возвращение лишь чуть-чуть холоднее. Как и шпаргалки по аварийному приводнению, рекомендации ЦУП в этом случае относились бы к категории «чтобы было что почитать перед смертью».

ЦУП нашел объяснение разрушению носового обтекателя SRB. Они изменили производственный процесс, намереваясь защитить ускорители от аэродинамического нагрева во время запуска. На послеполетном отчете о происшествии на планерке в понедельник другие с подозрением спрашивали, сколько еще раз эти операторы логарифмической линейки нарушили первое правило инженерного ремесла: «Лучшее – враг хорошего». Всем нам хотелось залезть на крышу и орать во весь голос: «Если работает, не трогай!»

Во время того же послеполетного отчета Хут напомнил постдокам о нездоровом юморе военных летчиков. Во время нашего полета произошло ужасное землетрясение в Армении, приведшее к гибели 25 000 человек. В теленовостях все еще показывали кадры рабочих в масках, извлекающих трупы из-под развалин. «Я знаю, что большинству из вас очень любопытно узнать насчет нашего секретного полезного груза. – Хут сделал паузу, пока в аудитории не воцарилась заинтересованная тишина. – Хотя я не могу пока вдаваться в детали конструкции, могу сказать, что Армения была нашей первой целью». Военные астронавты засмеялись. Немногочисленные постдоки скорчили брезгливые гримасы, а Хут добил их, добавив: «И наше оружие могло только глушить!» Этот комментарий вновь вызвал смех и несколько укоризненных женских взглядов: «И когда вы только повзрослеете, парни?»

Глава 36

Кристи и Аннетт

Через несколько дней после приземления Рей Седдон наградила наш «свинский экипаж» другим прозвищем. Мы стали «экипажем Гриссома». Название обыгрывало эпизод известного фильма «Парни что надо!». После того как Алан Шепард вернулся из своего полета с титулом «первого американца в космосе», его с женой приняли в Белом доме Джон и Джеки Кеннеди. Фильм описывает, как Гас Гриссом и его жена ожидали аналогичных почестей, когда он вернулся из космоса, совершив второй американский суборбитальный полет, но этого не случилось. Вторые лица в Белом доме не ночуют. Так что ярлык «экипаж Гриссома», приклеенный Рей к команде STS-27, намекал на то, что мы не нашли в своих почтовых ящиках приглашений в Белый дом, в то время как экипаж STS-26 был принят президентом и Нэнси Рейган. В превосходной пародии на эпизод, где миссис Гриссом сетует на «дискриминацию», Рей, утрируя свой и без того сильный теннессийский акцент, произносила: «Ты хочешь сказать, что я не встречусь с Нэнси и Рональдом?!»

Хотя казалось, что мы останемся невидимками в гражданской жизни, в качестве «призраков» мы все-таки совершили послеполетный тур по стране. Мы посетили секретный Центр управления полетом нашего полезного груза. Мы продемонстрировали фильм об отделении спутника и поблагодарили всех, кто внес вклад в выполнение этой миссии. Все было честь по чести, пока Хут не преподнес командиру войсковой части фото, подписанное всем «свинским экипажем». На фото был изображен наш полезный груз в свободном полете с надписью Шепа: «Утритесь, собаки-коммуняки!» Группа военных столпилась вокруг, чтобы разглядеть снимок. Они не могли дождаться, пока картинку повесят на стену. Шеп дал им почувствовать себя воинами – каковыми они и были.

Во время нашего визита в Вашингтон мы были приглашены в Пентагон рассказать членам Объединенного комитета начальников штабов о нашей миссии. При входе в кабинет мое сердце билось столь же часто, как в момент посадки в кабину шаттла. В зале сияло достойное созвездие, включая пять четырехзвездных генералов и адмиралов. Но, когда мимо прошла миловидная женщина-лейтенант, Хут тихо издал свое характерное «хрюканье» мне в ухо. «Господи, – подумал я, – он что, так никогда и не успокоится?» Председатель Объединенного комитета начальников штабов адмирал Уильям Кроуи сидел не более чем в пяти метрах от нас, а Хут похрюкивал при виде его адъютанта! В зависимости от точки зрения это можно было рассматривать как падение, но и как новые высоты полета «свинского экипажа». Я незаметно ткнул его локтем в бок. Если я сейчас заржу от его выходок, должность мойщика унитазов на базе Туле́ может вновь встать на повестку дня.

В духе своего стиля лидерства Хут попросил каждого из членов экипажа произнести несколько слов о задачах полета. Я знал многих эгоцентричных командиров, которые паслись на сцене сами, но Хут был не таков. После того как мы произнесли свои речи и уселись на место, адмирал Кроуи попросил всех встать и сказал: «Я думаю, что весь экипаж заслужил аплодисменты за выдающуюся работу».

Пять флаг-офицеров сердечно его поддержали. Я просто онемел. Комитет начальников штабов Вооруженных сил США во главе со своим председателем – в общей сложности 20 звезд на погонах – стоя аплодировал Майку Маллейну. Я был бы, пожалуй, меньше потрясен, если бы Хут встал и объявил, что они с Шепом – геи-любовники.

Но необычное в этот день лишь начиналось. Нас повезли в секретное место для церемонии награждения. Следуя за сопровождающими через многочисленные КПП и посты охраны, я прошептал Хуту: «Может, мы встретим тут Пусси Галор?[166]» Он хрюкнул в ответ.

Наконец мы прибыли в бункер, где нас приветствовал высокий правительственный чин. Он поблагодарил нас за работу и приколол каждому на грудь медаль «За достижения в национальной разведке». Про себя я посмеялся над этим титулом[167]. Это походило на награду безмозглому пугалу из «Волшебника страны Оз». Но все же меня переполняла гордость, превосходящая даже то, что я пережил в кабинете адмирала Кроуи. Я чувствовал, что имею прямое отношение к обороне Америки, чего не испытывал в такой мере ни во Вьетнаме, ни во время моей командировки в силы NATO в Европе. В полете STS-27, управляя дистанционным манипулятором, я был настоящим первопроходцем.

Выписка из приказа по случаю награждения звучала так:

…в знак признания отличного выполнения служебного долга, имеющего высокое значение для Соединенных Штатов, в качестве специалиста полета на космическом шаттле «Атлантис» со 2 по 5 декабря 1988 года. В указанное время полковник Маллейн успешно осуществил развертывание в космосе критически важного спутника США. Полковник Маллейн мастерски управлял дистанционным манипулятором, чтобы поднять спутник со стартовой платформы и подготовить его для развертывания подсистем. Отвод манипулятора был выполнен настолько безупречно, что космический аппарат остался в надлежащем и стабильном состоянии. Это позволило программе активации продолжаться быстрым темпом. Мастерское управление манипулятором полковником Маллейном, равно как и его инициатива и верность долгу, привели к благополучному извлечению и развертыванию критически важной новой спутниковой системы, жизненно необходимой для национальной обороны и для контроля выполнения договоров. Отличная работа полковника Маллейна делает честь и ему лично, и ВВС США, и разведывательному сообществу.

Когда встреча закончилась, я уже воображал, как расскажу Донне о награде. Она была в равной мере ее, как и моей. Она заслужила ее на крыше LCC. Но мои ожидания закончились у двери бункера. Нас попросили вернуть наши медали: «Извините, но это секретная награда. Вы не можете носить ее публично или рассказывать о ней. Она не будет зафиксирована в вашем личном деле. Но если вы будете еще в нашем городе и захотите заехать и поносить ее в нашем бункере, будьте нашими гостями». Поразительно, думал я. Мы получили медаль, которую можно носить только в бункере. Джеймс Бонд, по крайней мере, мог рассказывать д-ру Гудхед (хрюк!) о своих опасных приключениях, мы же не можем никому рассказывать о наших, даже женам. (Медаль была рассекречена спустя несколько лет после полета{79}.)

Звонка из Белого дома мы не дождались, но один подарок «свинский экипаж» все-таки получил – пиар-командировку в гражданский мир. Дэн Бранденстайн решил, что экипаж STS-26 провел слишком много времени в лучах славы по случаю «возвращения к полетам», и решил не посылать их на Суперкубок. Нашей команде надлежало отправиться в Майами и представлять NASA в перерыве XXIII финала.

В сопровождении жен мы прилетели в Майами за день до игры. Этим вечером мы были гостями председателя Национальной футбольной лиги NFL Пита Розелла на вечеринке… собравшей 3000 его ближайших друзей. Мероприятие происходило в зале для съездов. На балконе при входе гнездился выводок арфисток, одетых в стиле девушек-ковбоев в салуне. Хореограф этого действа явно сидел на LSD. Впрочем, позднее я заметил, что и дамы лишь имитировали игру: когда они решили сделать перерыв, арфы продолжали звучать. Их музыка была не единственной фальшивкой. По залу курсировали целые эскадрильи клонов Памелы Андерсон с накачанными силиконом грудями размером с цеппелин. Похоже, все эскорт-агентства штата направили сюда личный состав и запросили еще поддержку из Вегаса.

Горы еды, реки спиртного и живые оркестры в каждом углу занимали внимание присутствующих. Мы с Донной наполнили подносы и стали искать место, чтобы присесть. Я допустил большую ошибку, обнаружив два места за столом с толстой, увешанной драгоценностями трепливой бабой, которая сочла наше появление за повод повспоминать, как она богата и как много путешествовала. На моем бейдже не было сказано, что я астронавт, и она, посмотрев на мой скромный костюм и на типичное для среднего класса платье Донны, решила, что мы какие-то мелкие фанаты NFL, которыми она может повелевать. Ее муж поднял глаза от тарелки и бросил на меня пустой взгляд. Он не сказал ни слова, просто ел и все время ухмылялся, как бы говоря: «Хорошо, что вы заняли ее и я могу не вникать в эти бредни». Наконец мне надоел этот непрерывный отчет о путешествиях, и я прервал его словами: «Я астронавт и поэтому тоже немного повидал мир». После этого мы с Донной встали и ушли, оставив ее – наверняка в первый раз в жизни – не способной произнести ни слова.

Следующий день, 22 января 1989 года, застал нас в VIP-ложе стадиона имени Джо Робби, где мы собирались смотреть игру Сан-Франциско против Цинциннати. Но кое-что нас отвлекало: Билли Джоэл, приехавший, чтобы спеть национальный гимн, привез с собой жену Кристи Бринкли, и их разместили в соседней ложе. Между нами была только стеклянная перегородка. Такая рассадка создала величайшую дилемму в истории мужской половины человечества. Передо мной разворачивалось главное спортивное событие года, где Джо Монтана и Бумер Эсайасон подавали знаки своим командам, а 75 000 болельщиков орали во весь голос. Даже экипажу STS-26 такое было не под силу. Но в нескольких метрах справа от нас сидела Кристи Бринкли, одна из самых красивых женщин на планете. Что же было делать нам, мужикам?

Мы делали то, что делал бы любой на нашем месте. Мы смотрели и туда, и туда. Когда мяч выходил из игры, мы глазели на Кристи, подобно бездомным собакам, надеющимся найти хозяина. Затем наши головы разворачивались, чтобы увидеть следующий розыгрыш. Наши головы вертелись то в одну сторону, то в другую сторону, будто мы смотрели не футбол, а теннисный матч, и этот ритм лишь иногда прерывался на более длительное время, чтобы взять пива. Могло ли быть лучше? Как оказалось, могло. Выяснилось, что Кристи – фанат космической программы, и она пришла к нам в ложу познакомиться. Мы все встали, оказывая ей королевские почести, коих она, безусловно, заслуживала. Она была по-королевски, обалденно красива. Хут, Шеп и я издали, наверно, больше хрюков, чем целая свиноферма.

– Ребята, это вы астронавты?

Все мы были одеты в синие летные костюмы с нашивками NASA и прочими эмблемами с шаттлами на них. На них были «крылья» – золотые морские и серебряные авиационные, нашивки «25 Махов» и американские флаги. Нас можно было принять либо за астронавтов, либо за персонажей Диснейленда в Эпкоте. Ее вопрос явно выдавал в ней блондинку.

Чуть слышно я прошептал Хуту: «Для нее я готов быть кем угодно». Не сомневаюсь, что у Хута роились столь же непристойные мысли, но он сыграл джентльмена и ответил: «Да».

– А вы были на Луне?

Я яростно прошептал Хуту: «Скажи ей да!» Но он, черт бы его побрал, ответил правду. Может, если б мы соврали, она взяла бы нас к себе домой.

Она начала ходить перед нами, улыбаясь и задавая вопросы. Я ждал, что в какой-то момент она спросит: «Так разве вы не знаменитый экипаж STS-26? Как жаль…» Но она не спросила. Похоже, ее устраивало общение со вторыми.

К моему изумлению, я заметил, что все остальные члены экипажа пожимают ей руку! Даже Хут. Наверно, его хватил столбняк, когда она вошла в нашу ложу, иначе его сдержанность объяснить было трудно. «Кучка слабаков, – подумал я. – Вы можете пожимать руку Билли Джоэлу. Вы можете пожимать руку председателю Розеллу. Но пожимать руку Кристи Бринкли?!»

Когда она дошла до меня, я заключил ее в объятия. Ее рука обхватила мою спину – она обняла меня в ответ! И после этого она даже не указала телохранителю, чтобы он встал между нами, и не пришло потом по почте предписание об ограничении свободы… Пусть у меня была медаль, о которой я не имел права говорить, но я точно знал, что расскажу всем и каждому мужчине в Отделе астронавтов, каково это – обнимать Кристи Бринкли. А остальные пусть рассказывают, что ощущали, пожимая ей руку.

Она осталась и продолжала задавать вопросы, в то время как игра продолжалась за нашими спинами. Время от времени мы слышали, как болельщики вскрикивают по случаю особенно зрелищной игры, но в компании Кристи – какая нам была к черту разница? Наконец, взмахнув рукой и пообещав «встретиться в перерыве», она покинула ложу. Донна улыбнулась мне: «Как я понимаю, ты попросишь меня никогда больше не стирать этот комбинезон?» Я засмеялся и поцеловал ее. У Билли Джоэла была женщина-мечта, но и у меня тоже.

Через некоторое время, когда я разминал ноги в коридоре позади ложи, туда вышел покурить Билли Джоэл, и мы заговорили. Меня поразило, насколько он казался нервным при встрече один на один. Он ни разу не посмотрел мне в глаза – как будто я разговаривал с Джоном Янгом или Джорджем Эбби. Я спрашивал его о том, как он пишет музыку, а он меня – о полетах в космос. Я уверен, что именно этот разговор вдохновил его на песню «Не мы раздули пожар» (We Didn't Startthe Fire), но ему пришлось уступить и вставить в стихи имя Салли Райд вместо Майка Маллейна. Конечно, мне следовало написать текст самому. Я не задал ему вопрос, который прямо-таки жаждал задать: «А каково это – спать с Кристи Бринкли?» Подозреваю, что его об этом уже спрашивали.

Когда игра подходила к перерыву, нас проводили вниз к выходу на поле и оставили ждать сигнала. Слоняясь там без дела, мы встретили Аннетт Фуничелло и Фрэнки Авалона, которым предстояло выступить в своем представлении, посвященном пляжным фильмам 1950-х о флоридских тинейджерах, в которых они снимались. Я залюбовался Аннетт. В свои 46, будучи матерью нескольких детей, она была в форме, которой позавидовали бы женщины на 20 лет моложе. Позже, когда она танцевала на сцене те самые пляжные танцы, которые сделали ее знаменитой, она двигалась так, будто вновь стала школьницей. Я был впечатлен.

Кристи Бринкли сдержала свое обещание и подошла к нам, на этот раз для того, чтобы сфотографироваться. Если бы она знала, какие мы дегенераты – Хут, Шеп и я, – она бы, наверно, угостила нас газом из баллончика. Все трое молились, чтобы у нее впервые в истории шоу в перерывах Суперкубка случился конфуз с одеждой, но, увы, этого не произошло. Я принял меры, чтобы на групповом снимке встать рядом с ней. Она положила руку мне на пояс, причем ее ладонь случайно съехала мне на задницу. Уверен: именно мое крепкое тело и красота Мела Гибсона расстроили ее брак с Билли, но папарацци почему-то не узнали об этих деталях.

Нам наконец-то дали сигнал встать на платформу, которую вывозили на поле. Комментатор сделал короткий обзор истории космической программы в то время, как различные космические сцены появлялись на табло Diamond Vision. Наше участие в программе сводилось к тому, что нас представляли публике в качестве экипажа шаттла, только что побывавшего в космосе. Мы помахали аудитории и тем самым выполнили свою задачу. Но после этого, к моему изумлению, ближайшие к нам болельщики стали тянуться через ограждение и передавать нам листы бумаги для автографов и визитки, чтобы мы им отправили фотографии. Другие пожимали нам руки, делали одобрительные жесты и даже кричали «Вперед, NASA!» Они не были фанатами космоса, которые обычно просят автографы. И это не были сплошь «белые воротнички» – нам аплодировал и приветственно кричал пролетариат. Меня порадовал такой энтузиазм простых людей. По-видимому, «Челленджер» не уменьшил общественную поддержку космической программы, чего многие из нас опасались.

В тот вечер NFL организовала еще один ужин со свободной рассадкой для множества гостей. Ожегшись однажды, я решил очень внимательно подойти к поиску компании. Мне повезло: я заметил, что Аннетт Фуничелло и ее муж сидят вдвоем за пустым столом, и направился к ним. Я представил Донну, мы сели и очень приятно провели время за ужином. Аннетт была восхитительна. Я расспрашивал ее о временах, когда она выступала в роли Микки-Мауса, о том, как компания Disney запретила ей сниматься в раздельном купальнике, и о том, как она получала по почте тысячи обручальных колец от «влюбленных до беспамятства» тинейджеров. Я хотел сказать ей, что никто из этих мальчишек не был поражен любовью. Их поражала топография ее свитера. Но я знал, что если выскажу такое вслух, то удар на поражение получу от Донны.

Позднее, когда мы с Донной возвращались в отель, она спросила, которая из двух сегодняшних знаменитостей, Кристи Бринкли или Аннетт Фуничелло, больше очаровала меня. Без малейших колебаний я ответил: «Аннетт».

Донна удивилась: «Я была уверена, что ты ответишь – Кристи Бринкли. Она ведь намного моложе и так красива».

«Да, так и есть. Но сегодня за ужином я вспоминал, как подростком смотрел на Аннетт в телепередаче «Клуб Микки-Мауса», где на ней майка с ее именем на груди, и воображал, что́ у нее под буквами A и E. И вот спустя 30 лет я сижу напротив нее и думаю о том же самом».

Донна засмеялась и произнесла привычную фразу: «Повзрослеешь ли ты когда-нибудь?»

Глава 37

Вдовы

После возвращения из Майами я впал в обычную послеполетную депрессию, которую испытывает любой астронавт. Как сказал однажды Боб Овермайер, «быть астронавтом – все равно что кататься на самых больших в мире американских горках: сегодня ты на орбите и разговариваешь с президентами, а завтра у тебя нет даже личного парковочного места». Я уже готовился потерять право на парковку и был уверен, что пройдет еще несколько лет, прежде чем у меня появится шанс на новый полет. Я был в конце длинной очереди. В нашем отделе была целая сотня астронавтов. В ожидании полета мне оставалось выполнять какие-нибудь вспомогательные функции – работать капкомом в ЦУП, оценивать программное обеспечение в лаборатории SAIL, заниматься разработками в области полезных грузов и т. д. Конечно, я признавал важность этой работы, но в сравнении с тем волнующим миром, в котором живут назначенные на полет экипажи, она была скучна. Я уже дважды чувствовал себя обитателем того мира и знал, что почем. Я не хотел пилотировать офисный стол. Слово «отставка» часто приходило мне на ум. Я знал, что Донна одобрит решение уехать из Хьюстона: каждый подъем на крышу Центра управления запусками убивал ее. Но, будучи хорошей женой-католичкой, она никогда бы не поставила свои чувства на первое место. Это решение должен был принять я. Другие астронавты из числа TFNG его уже приняли. Джим ван Хофтен, Пинки Нельсон, Салли Райд, Дейл Гарднер и Рик Хаук объявили о намерении покинуть NASA или уже сделали это. В отличие от некоторых из них, я не имел предложений высокооплачиваемой работы «на гражданке», требующих безотлагательного решения. Я не занимался поиском работы и не имел планов на дальнейшую жизнь, когда бы мне ни предстояло ее начать, с одним исключением: я знал, что начну ее в Альбукерке. Отец Донны умер и оставил ей дом, в котором она выросла. Этот дом и Скалистые горы были магнитами, которые тянули нас назад.

Хотя у меня не было на примете работы, которая бы заставила принять решение об отставке, некоторые факторы указывали мне направление «на выход». По-прежнему проблемой оставалось руководство NASA. После ухода Эбби на должность директора операций летных экипажей был назначен Дон Падди, и в Отделе астронавтов объявление об этом было встречено изумленным молчанием. Падди начинал свою карьеру в NASA с должности сменного руководителя полета – в данном случае «Аполлона-16». Он также работал сменным руководителем полета во время всех трех экспедиций на «Скайлэб» и в полете «Союз» – «Аполлон», а во время STS-1 – руководителем посадочной смены. Дон был исключительно талантливым инженером и менеджером. Однако он не был летчиком! Мы могли любить или не любить Эбби, но, безусловно, уважали его за многие сотни часов за штурвалом самолета. Он на собственной шкуре испытал все сложности полетов на машинах с высокими характеристиками. Мы опасались, что из-за отсутствия летного опыта Падди не сумеет понять озабоченность астронавтов проблемами ориентации носового колеса шаттла, тормозов, ограждения полосы, тормозных парашютов, системы автоматического приземления и многих других проблем, связанных с эксплуатацией космического аппарата. Если вообще существует какая-нибудь должность, которую должен занимать именно астронавт, то это должность директора операций летных экипажей. Назначение Падди заставило нас подозревать, что высшее руководство агентства по-прежнему не хотело иметь дело с астронавтами напрямую. Дик Кови рассказал нам историю, подкрепившую эти подозрения. Он присутствовал на совещании, на котором директор Аарон Коэн опросил руководящий состав Центра Джонсона, должен ли эту позицию занимать астронавт, и получил единогласное «да». И то, что, несмотря на это, назначен был не астронавт, доказывало: головной офис NASA в Вашингтоне принял решение через голову Коэна. Недовольство этим назначением было настолько явным, что через неделю Аарон Коэн пошел на беспрецедентный шаг – он явился в Отдел астронавтов, чтобы сказать, что решение принял лично он без всякого вмешательства Вашингтона. Никто ему, однако, не поверил. Коэн продолжил похвалой в адрес Падди как прекрасного менеджера, с чем никто и не собирался спорить. Падди обладал исключительными достоинствами, но не он был лучшим кандидатом на эту должность. Ее должен был занимать астронавт.

Я устал от этого противостояния между «нами» и «ими». «Неужели мы не можем договориться?» Неудовольствие было постоянной темой разговоров у кофейного автомата и по внутренней связи на T-38. Когда на доске объявлений появилась газетная статья об ожидаемом уходе администратора NASA Джеймса Флетчера в конце второго срока президентства Рейгана, кто-то из астронавтов написал рядом: «Опоздали на два года»{80}.

Хотя назначение Падди и стало разочарованием для астронавтов, он провел одну критически важную реформу – усилил позицию руководителя Отдела астронавтов. Уже в начале правления Падди Дэн Бранденстайн сообщил нам в недвусмысленных выражениях, что отныне все назначения на полет будет производить он, после чего они подлежат утверждению (или отклонению) Падди, директором Центра Джонсона, Диком Трули и администратором NASA. Потрясающе! Представитель руководства астронавтов контактирует с отрядом астронавтов! Я был убежден, что Луна вошла в седьмой дом, Юпитер вступил в соединение с Марсом, а на деревьях на территории JSC расселась стая крылатых свиней. Если бы при этом присутствовали Эбби и Янг, их бы, наверно, постиг удар. Прошло, блин, 11 лет, прежде чем мы услышали эту жизненно необходимую для нашей карьеры информацию, которую Джон и Джордж должны были дать нам в самый первый день.

Несмотря на плюсы Дэна в качестве лидера, у нас были некоторые тревоги. Я мог инвестировать еще два года жизни в работу, необходимую для назначения в третий полет, а потом обнаружить, что из-под меня выдернули коврик: мой полет отменен из-за изменений в графике, или еще одна катастрофа прервала выполнение программы, или у меня возникли проблемы со здоровьем. На последнем обследовании кардиолог увидел аномальную метку на электрокардиограмме. «В этом нет проблемы, Майк, и мне не нужно ходатайствовать, чтобы тебя допустили в порядке исключения». Но что, если из этого пустяка вырастет нечто серьезное, и я окажусь прикованным к Земле?

Я размышлял о том, какой полет может мне достаться. Я страстно желал выхода в открытый космос, но об этом мечтает каждый эмэс. Вместо полета с выходом я могу оказаться на борту «Спейслэба» и заниматься умерщвлением мышей и удалением дерьма из клетки с обезьянами. Мысль о том, чтобы ждать еще пару лет лишь для того, чтобы закончить свою карьеру уборщиком в космическом зоопарке, казалась не особенно привлекательной.

А помимо этого была цена, которую за мою карьеру платила Донна. Хотя она и не собиралась использовать этот довод против меня, я был не таким плохим мужем, чтобы не задумываться об этом. И я еще не все знал об этом бремени. Как-то на вечеринке я услышал от жены другого астронавта нашего набора слова об одиночестве вдов «Челленджера»: «Немного найдется мужчин, которым захочется носить тапочки мертвого астронавта». Эти слова подействовали на меня, как удар. Я никогда не задумывался о том, насколько отличается ноша, которую несет вдова астронавта. Я знал мужчин. Мало кто из нас согласился бы выступать в тени национального героя – это означало не просто уязвленное самолюбие, но нечто большее. Через много лет на юбилейной встрече астронавтов одна из вдов сказала мне: «У меня бывают свидания, но из этого ничего не получается». Мужчины просто не могут примириться с ее статусом жены погибшего астронавта, сказала она.

Неизвестность, страх, психологический груз для семьи – все это указывало на то, что пришло время покинуть Центр Джонсона. Еще несколько дней – и я бы объявил Бранденстайну о моем решении, как зазвонил телефон. Это был Дон Падди. Меня назначили на очередной военный полет STS-36, который должен был состояться всего через год{81}. Мой срок в качестве неназначенного астронавта продлился всего месяц. Звонок Падди выдернул меня из нижней петли «американских горок» с шестикратной перегрузкой. Теперь я летел вверх! Ушли все сомнения, все страхи касательно продолжения работы в NASA. Через год я снова буду в основном экипаже! Когда я рассказал новость Донне, она улыбнулась, но ее глаза сказали мне много больше. Мои слова стали для нее ударом под дых. Я знал, что она хотела бы иного, но Донна приняла решение как верный присяге солдат. Она будет со мной, чего бы это ни стоило.

Лишь один аспект STS-36 в итоге был рассекречен – наклонение орбиты{82}. «Атлантис» должен был поднять нас на орбиту с наклонением 62°, самым большим из всех, на которых летали американские астронавты (и оно все еще остается рекордным). Это не была полярная орбита, запланированная для 62-A (там наклонение должно было быть 72°), но и она означала, что мы увидим бо́льшую часть земной поверхности, чем любой астронавт в истории. Наша орбита почти достигнет полярных кругов – Северного и Южного.

Я оказался одним из двух представителей TFNG в экипаже. Второй – Джей-Оу Крейтон, владелец катера на гидролыжах Sin Ship («Корабль греха») и машины «корвет», которая так впечатлила моих детей, – стал командиром экипажа. Как и Хут, Джей-Оу был исключительным пилотом и лидером. Джона Каспера из набора 1984 года назначили пилотом. Оставшимися двумя специалистами полета были Дейв Хилмерс из набора 1980 года и Пьер Туот из 1985-го. Невзирая на свою дурацкую французскую фамилию, Пьер был американцем до мозга костей. Астронавты прозвали его Пепе.

Поскольку наш экипаж стоял в хвосте очереди на тренажеры, у нас с Дейвом Хилмерсом было время поработать в семейном эскорте для экипажа STS-30. В первый раз в своей карьере я стал потенциальным «сопровождающим во вдовство». Это назначение дало мне еще одну возможность заглянуть в мир жен астронавтов. На одной из встреч в Бич-Хаусе Кёрби Тагард расплакалась, когда рассказала остальным, что Джун Скоби позвонила ей и просила передать всем пожелания удачи. Одного лишь имени вдовы «Челленджера» было достаточно, чтобы глаза многих из женщин стали мокрыми от слез… по крайней мере, когда их мужьям оставалось несколько часов до старта.

Мы приятно провели наши дни во Флориде с семьями. В отличие от некоторых супруг, которые заработали плохую репутацию, так как воспринимали семейный эскорт в качестве личных слуг, с женами STS-30 работалось легко. Поскольку командир Дейв Уокер и одна из эмэсов, Мэри Клив, не состояли в браке, под нашим покровительством было всего три жены – Кёрби Тагард, Мэри-Джо Грейб и Ди Ли. Они приняли меня и Дейва в их «большие» семьи, так что мы бывали гостями на многочисленных празднествах и в некоторых других случаях.

С экипажем также было приятно работать, а Мэри Клив доставляла нам большое удовольствие. Ей было 42, но на ее комбинезоне красовалась табличка с надписью: «Мэри Клив – принцесса ПМС». Она была очередной женщиной, которая носила мантию феминизма очень непринужденно. Когда штаб-квартира NASA получила от женской организации Демократической партии в штате Калифорния жалобу на снимки, на которых Мэри готовит на шаттле еду во время первого полета (притом что мужчины сняты за работой с техникой), Мэри ее высмеяла, сказав: «А еще я мою окна и туалеты тоже». Когда же старт STS-30 был отложен на шесть суток и экипаж устал от телевизора, она затребовала у видеосалона в Коко-Бич список наличных фильмов и попросила одного из астронавтов забрать заказ. Ради смеха она включила в него такие шедевры, как «Голливудские шлюхи с бензопилами» и «Все звезды: армрестлинг топлесс».

Утром 4 мая 1989 года во время второй попытки старта STS-30 мы с Дейвом встретились с астронавтами Брайаном О'Коннором и Грегом Харбо. Они находились в Центре Кеннеди как часть группы технической поддержки старта, тоже должны были ждать его на крыше Центра управления пуском и в случае гибели «Атлантиса» оказать помощь семьям. За завтраком мы вчетвером перечитали аварийный план и распределили обязанности: кто с кем рядом будет стоять на крыше, где можно собрать семьи в случае катастрофы, кто повезет их на посадочный комплекс шаттлов для отправки самолетом в Хьюстон. Жен предупредили, чтобы они собрали свои вещи и были готовы к отлету, прежде чем их повезут на крышу. Такой порядок гарантировал, что в случае несчастья им не придется возвращаться в арендуемые квартиры сквозь строй алчной прессы. Представитель NASA просто заберет багаж и привезет его семьям к месту отлета. Но принятая процедура означала также, что в случае отмены пуска женам придется все распаковывать, и многим из них уже пришлось пройти этот цикл сборов и распаковки не один раз. Это было болезненно, но все понимали: это необходимо.

Разговоры за завтраком были лишены каких-либо эмоций. Хотя наша миссия была связана с возможной гибелью друзей и вдовством их жен, все держались спокойно и невозмутимо. Можно подумать, мы обсуждаем предстоящий выезд на рыбалку. Изучение процедур семейного эскорта было одним из тысячи дел в ходе подготовки к запуску шаттла. Я потягивал кофе и думал о том, что сказала мне Донна перед 41-D. Действительно, странное это дело, когда тщательно планируется помощь в потенциальном вдовстве.

Когда «Атлантис» вышел из задержки на T-9 минут, Дейв и я сопроводили семьи из кабинета в здании Центра управления пуском на крышу. В вестибюле мы прошли мимо рисунков детей астронавтов, участвовавших в предыдущих полетах. Чтобы занять самых младших во время бесконечного ожидания предстартового отсчета, обычно команда LCC давала детям листы бумаги, на которых они рисовали. После каждого старта разрисованные листы вставляли в рамки и вывешивали в вестибюле. Эти рисунки были еще одной формой послания «вдов и сирот» для стартовой команды, напоминая им, что находится на кону.

Во время выхода на крышу жены оживленно разговаривали, и казалось, что они расслаблены, но достаточно было посмотреть в их глаза, чтобы увидеть обратное. Они были широко распахнуты, а взгляд беспокойно метался. Я не сомневался, что то же самое мог прочесть в глазах Донны эскорт во время 41-D и STS-27.

На крыше были установлены складные металлические кресла, но все слишком нервничали, чтобы сидеть. Стояли переносные динамики, по которым можно было следить за ходом отсчета. Позади нас 150-метровым белым утесом высилось здание для вертикальной сборки (Vertical Assembly Building, VAB). Перед нами простиралась дорога, по которой гусеничные тягачи массой по 3600 тонн вывозят собранный шаттл на стартовый комплекс. Покрытая гравием дорога уходила на восток, рассекая рыжеватой линией равномерную зелень флоридской низины. В пяти километрах от нас торчал молниеотвод площадки 39B, построенный для защиты шаттлов от ударов молний и служащий ориентиром, возле которого нужно было искать «Атлантис».

Рваный слой сухих облаков угрожал задержкой пуска. Они не представляли никакой угрозы для стартующего шаттла, но могли затруднить командиру посадку на местной полосе, если бы пришлось прервать выведение и возвращаться к месту старта. В этом случае отсчет пришлось бы приостановить на отметке T-5 минут и ждать улучшения погоды. Точно так же, как я уже делал много раз в кабине корабля, я изо всех сил молился, чтобы отсчет продолжился. Одно могло нас избавить от страха… пуск.

Дейв, Грег, Брайан и я циркулировали между семьями, переводя им доносящуюся из громкоговорителей техническую тарабарщину. Когда прозвучало сообщение о том, что погода позволяет запуск и отсчет возобновляется, мы отступили в задние ряды. Это был священный семейный момент. Мы оставляли жен и остальных родственников наедине со своими мыслями и молитвами, чтобы они не чувствовали себя обязанными разговаривать с нами.

T-4 минуты. Кёрби Тагард и Мэри-Джо Грейби прижали к себе детей.

T-3 минуты. Некоторые из присутствующих склонили головы и закрыли глаза, прижимая к губам переплетенные пальцы. Я был уверен, что они молятся… как и я.

T-2 минуты. Я представил себе, что происходит в кабине – экипаж закрывает щитки шлемов скафандров, подтягивает привязные системы, обменивается рукопожатиями на удачу.

T-1 минута. Семьи застыли в молчании. Одна из женщин дрожала.

T-30 секунд. Я посмотрел на детей и представил себе, как они будут реагировать на катастрофу. «Боже, храни экипаж!» Это была не молитва, а скорее требование.

Голос NASA произносил столь знакомые последние слова:

– T минус 9… 8… 7… разрешаю запуск маршевых двигателей… 6… маршевые двигатели в норме… 5…

Яркая вспышка просигнализировала о начале работы трех SSME. При виде этого зрелища раздались взволнованные крики. Кто-то захлопал в ладоши. Напряжение отсчета отпустило, и все почувствовали мгновенное, хотя и преждевременное, облегчение.

С включением ускорителей «Атлантис» стал подниматься на прометеевских столбах огня. В этой сцене было что-то похожее на сон. Машина массой 2000 тонн поднималась вверх на двух языках пламени в 300 метров длиной, и все еще не было ни единого звука. Она была отделена от нас дистанцией в 15 секунд. Первым до нас донесся звериный взвизг маршевых двигателей, который вызвал новую волну восклицаний среди семей. Шестью секундами позже пришел звук, созданный ускорителями, – звук, который заставил каждого подумать, уж не разрывается ли само небо. Он начинался как раскаты грома, а затем быстро набрал мощь и превратился в невыносимо резкий треск. Птицы в ужасе дернулись на лету. Звук отразился эхом от стены VAB и вернулся к нашей крыше с другой стороны. Со стоянки внизу донеслись трели автомобильной сигнализации, сработавшей из-за вибрации воздуха.

«Атлантис» вошел в облака, и те придали мгновенную форму ударным волнам от продуктов сгорания ускорителей. Они двинулись вперед подобно звуковым волнам от взрыва. В момент выгорания и отделения ускорителей семьи громко закричали. Трагедия «Челленджера» стала позором для твердотопливных ускорителей, и все были рады видеть, как они сами и угрозы, связанные с ними, уносятся прочь.

Когда два ракетных ускорителя ушли, лишь бело-голубая троица маршевых двигателей отмечала местонахождение несущейся машины. Их огонь медленно угасал вдали, и еще через три минуты «Атлантис» был уже не виден и не слышен, и только дым от ускорителей висел, как свидетельство его старта. Этот выброс так основательно усеял воздух микрочастицами, что из него сформировалось облако и пролилось на старт кислотным дождем.

Теперь все заговорили. Жены вытирали слезы и обнимали друг друга. На фоне поднявшегося шума я продолжал прислушиваться к голосам из динамиков. Я не мог окончательно успокоиться, пока не услышу доклад об отсечке двигателей. Он поступил через восемь с половиной минут после старта, и я закрыл глаза и вознес молитву Богу, благодаря его за то, что он не сделал вдовами женщин на этой крыше.

Вернувшись в здание, я позвонил Донне, чтобы сообщить об успешном пуске, и в шоке услышал, как она рыдает почти в истерике. «Майк, я не могу этого сделать! Я просто не смогу вынести это снова!» Она смотрела старт по телевизору, и он стал страшным напоминанием о том, что еще ожидало ее. Ей придется вновь выходить на крышу по отметке T-9 минут, и, возможно, много раз, судя по тому, что удача меня не жалует. Впервые я слышал, что моя жена поставила себя на первое место. Но я не мог отказаться от STS-36. Это было исключено. Я успокаивал ее: «Все будет хорошо, Донна! Один последний раз – и на этом все». Я был уверен, что она справится с собой. До полета оставалось девять месяцев, и я надеялся посвятить жене достаточно времени, чтобы пополнить ее эмоциональные резервы.

Но прошло всего шесть недель, и по этим резервам был нанесен еще один удар. Проснувшись в День отца, мы узнали, что накануне погиб пилот из нашего набора Дейв Григгс – он разбился на авиашоу на самолете времен Второй мировой войны[168]. Хотя его смерть и не была связана с программой Space Shuttle, она еще раз жестоко напомнила нам об опасности летной профессии. У Дейва осталась жена Карен и две девочки-подростки. И опять мы с Донной поехали навестить женщину, ставшую вдовой в цвете лет. И опять я видел, как Донна рыдает вместе с охваченной горем подругой.

После поминальной службы в католической церкви Св. Павла несколько астронавтов встретились в «Аутпосте», чтобы вспомнить Дейва. Кэти Торнтон, член экипажа STS-33, в котором Дейву предстояло лететь во второй раз, принесла из церкви один из венков и положила его на барную стойку. Слезы катились по ее щекам, когда она пила пиво и вспоминала Дейва, рассказывая разные эпизоды подготовки к полету. Я смотрел на нее и думал, сколько еще слез по погибшим астронавтам прольется в этом дымном баре. Небо стало нашей сиреной, которая всегда готова убить нас, независимо от того, где настиг ее зов – в самолете или в ракете.

Хотя мое назначение в STS-36 заставило отбросить все мысли о немедленной отставке, я продолжал обдумывать свою жизнь после того, как этот полет останется позади. Снова и снова я собирался сказать Майку Коутсу (он замещал Бранденстайна, который сам готовился к полету), что я уйду после STS-36, и всякий раз происходило что-то, отчего моя решимость слабела. Один раз это случилось во время вечеринки в каком-то баре. Кто-то сказал, что большой спутник LDEF (Long Duration Exposure Facility), который был запущен с шаттла еще до «Челленджера» и который предстояло снять с орбиты и вернуть на Землю экипажу STS-32, через несколько секунд пройдет над нашими головами в вечерних сумерках. Мы рванули к дверям. Вышибалы и несколько завсегдатаев решили, что предстоит большая драка на парковке. Представьте себе их изумление, когда они выбежали следом и увидели, как 30 астронавтов стоят, задрав головы, и тычут пальцами в яркую точку, летящую в вышине. Я посмотрел влево на Бонни Данбар. Через месяц она – специалист полета за манипулятором «Колумбии» – будет снимать этот спутник с орбиты{83}. «Господи, какая прекрасная профессия, – подумал я. – Как же я могу уйти из нее?»

Второй раз этот же вопрос я задал себе на другом мероприятии – на встрече с очередной группой претендентов, проходящих отбор в астронавты. В их присутствии я как будто перенесся назад во времени. Более 10 лет назад я был одним из таких нетерпеливых молодых людей, и мои глаза светились надеждой, что я каким-то чудом пройду «сито» и стану называться астронавтом. Они подошли ко мне точно так же, как я подходил к ветеранам в 1977 году, чтобы спросить, на что похож полет на ракете и как выглядит Земля с высоты в 200 миль. Я видел это в их лицах и слышал в голосах. У них была врожденная страсть к полету в космос, как и у меня. Как же я могу заглушить эту страсть? Как я могу уйти из NASA?

Я вступил на этот путь 18 декабря 1989 года. После того как большинство астронавтов разъехались по домам, я вошел в кабинет Коутса и сказал ему, что собираюсь уйти в отставку из NASA и ВВС после STS-36. Это было самое трудное решение в моей жизни. Это не был момент озарения, подтолкнувший меня в конце концов. Скорее, это была кульминация 12 лет таких «моментов». Нервный срыв Донны по телефону висел на мне тяжким грузом. Пребывание на крыше LCC с женами астронавтов STS-30 позволило мне гораздо лучше понять то, что делали с ней мои старты. И дело было не только в страхе Донны. Мой собственный страх стал непосильной ношей. Сколько раз мне удастся проделать путь на орбиту и выжить?

Страх, неясные перспективы, мои сомнения относительно руководства NASA – все вместе навалилось на меня и повлекло к Майку. Но, даже стоя перед ним, я знал, что мое решение отчаянно балансирует. Я был словно цирковой акробат, сидящий в кресле, – а кресло на шесте, и шест на мяче. Достаточно было пылинке сесть на плечо, чтобы опрокинуть меня. Если бы Майк поставил мое решение под сомнение хотя бы в самой слабой степени, если бы он спросил: «Ты уверен?» – подозреваю, я бы тут же взял свои слова назад и ушел. Но он не сделал этого. Продолжая, как обычно, жонглировать ручкой, он доверительно сказал мне, что сам уже принял такое же решение и сообщил Падди, что уйдет после следующего своего полета{84}. Думаю, он услышал мой выдох. Его решение придало силу моему. Он не стал спрашивать о причинах, но я назвал их сам. И когда я признался, что немалую роль в решении сыграл страх, он ответил, что для него это также было очень важно – боялся и он, и Диана: «Эта крыша LCC – она как пыточная камера». «Нужно построить памятник женам астронавтов, – подумал я. – Он должен изображать крышу здания Центра управления пуском с часами предстартового отсчета на отметке T-9 минут».

Я вышел из кабинета Майка и позвонил домой: «Я сделал это, Донна. Я только что сказал Коутсу, что мы уедем после полета». Некоторое время она молчала. Я говорил ей утром о своих намерениях уйти в отставку, но знал, что она мне не поверила. Слишком много раз я менял мнение на этот счет. Она понимала те мучения, через которые мне пришлось пройти. Она видела детские фотографии, на которых я бегу к приземлившейся на парашюте банке из-под кофе. Она понимала значение заляпанной моими пальцами книги «Покорение космоса». У нее лежали целые ящики фотографий, эмблем и значков, собранных мной в юности. Наконец она заговорила: «Майк, я так счастлива! Спасибо! Я знаю, что ты будешь сожалеть об этом решении до смерти, но все будет в порядке. Все к лучшему. У Господа свой план». Вешая трубку, я точно знал, что она делает: она зажигает благодарственную свечу у нашего домашнего алтаря.

Глава 38

«У меня нет планов дальше MECO»

Я в последний раз прилетел в Космический центр имени Кеннеди как член основного экипажа 19 февраля 1990 года. Оставляя две струи голубого огня за форсажными камерами, оглушая ревом взлетно-посадочную полосу Эллингтон-Филд, мы рванули в черноту ночи. На крейсерской высоте 12 500 метров мы скользили над верхушками мощных грозовых облаков, связанных с холодным фронтом над южной частью США. Молнии расцвечивали верхушки дождевых туч белым, серым и голубым. Электрические разряды удивительных форм перепрыгивали с одной на другую. Заряженная атмосфера порождала огни святого Эльма, которые заставляли светиться голубым передние кромки крыльев. И, как будто этого было недостаточно, я мог смотреть вверх, в черную глубину, затянутую звездным туманом. «Боже, как мне будет не хватать этого – красоты и чистоты полета!»

В гостинице для экипажей Олан Бертранд обрисовал нам три следующих дня нашей жизни[169]. Он напомнил, что мы будем все время находиться в карантине и не должны покидать гостиницу, не уведомив его. Мы должны есть только пищу, приготовленную диетологами, и отмечать всю еду в командировочном ваучере как «правительственные поставки». Будучи на службе у Дяди Сэма, мы находились в официальной командировке, причем в предписании значилось: «Откуда: Хьюстон, Техас. Куда: околоземная орбита». Все питание, транспорт и размещение обеспечивало NASA, а нам полагались только обычные командировочные в несколько долларов в сутки. Типичный полет на шаттле приносил астронавту лишь от 30 до 50 долларов.

Нам также напомнили, чтобы мы не проносили на борт никаких личных вещей. Когда мы попадали в «Атлантис», все, что находилось на нас, – от кондома на пенисе до шлема скафандра на голове – было собственностью американского налогоплательщика. Навсегда ушли те дни, когда астронавты набивали карманы роллами с монетами, сэндвичами с ветчиной и мячиками для гольфа, чтобы отправиться с ними в космос. В первые годы космической программы эти контрабандные вещички добавляли человеческого интереса к полету. Теперь они были запрещены, главным образом из-за эпизода аполлоновской эпохи, когда астронавты взяли с собой филателистические материалы, которые затем продали[170]. NASA сочло, что не подобает астронавтам получать прибыль от вещей, перевозимых на оплаченном налогоплательщиками корабле, и установило строгий контроль над всем, что можно иметь с собой на шаттле. Астронавтам было разрешено иметь до 20 предметов суммарным весом не более полутора фунтов (680 граммов). За несколько недель до старта все они передавались в головной офис NASA для утверждения и затем укладывались в один из ящиков на шаттле. В моем личном комплекте для полета STS-36 находились распятие с гроба моего отца, обручальные кольца моей дочери Эми и ее мужа Стива, золотой медальон, на котором после полета предстояло напечатать его эмблему, и еще несколько небольших предметов, имеющих особое значение для остальных членов семьи.

Олан также напомнил нам о необходимости упаковать одежду и бумажник в пакет с пометкой «конец полета», прежде чем выехать на старт. Эти вещи доставят на базу Эдвардс и передадут нам после приземления. «Кроме того, добавьте немного гражданской одежды на случай вынужденного прекращения полета». Это была стандартная просьба, но я знал, что некоторые астронавты отказываются упаковывать гражданскую одежду из суеверного опасения, что, сделав это, они могут вызвать аварийную ситуацию. Я был одним из них. Если бы аварийная посадка случилась, мне пришлось бы ходить по испанской Сарагосе в нижнем белье.

Совещание с группой интеграции системы закончилось, и прибыл семейный эскорт с нашими женами. Им предстояло присоединиться к нам на полуночной трапезе. В отличие от 41-D и STS-27, у которых стартовое окно было в рабочие часы, для STS-36 оно было с полуночи до четырех утра. Это потребовало перевести нас на график сна и бодрствования, характерный для ночных разбойников. Мы отправлялись спать в 11:00 и вставали в 19:00. Завтрак был в восемь вечера, обед в полночь, ужин – в шесть утра. У вампиров и то график удобней.

Жены были измучены. Помимо того, что они были женами астронавтов основного экипажа и хотели использовать несколько оставшихся возможностей увидеть своих мужей, они еще и всю неделю должны были развлекать родню. Родственники и друзья, которые спали и бодрствовали в нормальное время, обращались к ним за помощью в получении информации об экскурсиях по Центру Кеннеди, за прогнозом погоды и расписанием автобусов на день старта. Помимо этого у Черил Туот и Крис Каспер были маленькие дети, которые тоже требовали заботы. Я бы удивился, узнав, что нашим женам удавалось спать больше трех часов в сутки.

Этой ночью им тоже не пришлось долго спать. Мы встретились снова в Бич-Хаусе на традиционном ужине с барбекю за двое суток до старта… в восемь утра. Каждый из нас мог пригласить еще четверых прошедших медобследование гостей, так что собралась немалая толпа. На самом деле нас оказалось даже больше, чем нужно: пока нас представляли друг другу, ушла масса времени. К тому же гости страстно желали сделать фотографии во всех возможных сочетаниях: просто экипаж STS-36, экипаж с женами, экипаж с родителями. Все это делалось на площадке вне помещения, и не меньше миллиарда невидимых насекомых также хотели быть запечатленными на снимках. Фотографирование приходилось прерывать, пока мы хлопали друг друга и приплясывали, смахивая их. Ну и с неизбежностью возникали ситуации, когда мы позируем для одного снимка, перестраиваемся для следующего, и в этот момент какая-нибудь бабуля кричит: «Ой, я забыла снять крышку с объектива. Надо повторить!» Или: «Мне нужно сменить пленку, подождите!» Или: «Ой, я забыла камеру тети Бетти внутри. Подождите, я ее сейчас принесу!» Все это время я думал: «Какая же ерунда!» Чужая родня выводила меня из терпения, и, не сомневаюсь, другие астронавты думали то же самое, когда моя мама выходила на огневую позицию и начинала шарашить своей камерой. Я хотел просто остаться наедине с мамой, детьми и Донной. Я не хотел тратить это время на разговоры ни о чем с людьми, которых никогда не видел прежде.

В перерыве между фотосъемками я увел своих на берег. С Донной мне еще предстояло встретиться, так что я посвятил это время матери и детям. Они были уже достаточно взрослыми, чтобы их допустили в Бич-Хаус после осмотра у летного врача. Как и в два прошлых раза, я был с ними честен в том, что касалось рисков. Я не говорил об опасностях, но и не рисовал потемкинских деревень. После гибели «Челленджера» я был еще более уверен в том, что должен держать их в курсе. Я слышал о том, что один из старших детей, наблюдавших с крыши LCC за гибелью «Челленджера», закричал: «Папочка, ты же говорил, что этого не может случиться никогда!» Я хотел, чтобы мои дети и мама знали, что это может случиться, и были, насколько это возможно, готовы.

Глядя на детей, я испытывал отцовскую гордость. Пэту оставалось отучиться всего несколько недель в Университете Нотр-Дам. Он получал военную стипендию и после выпуска должен был пойти служить в ВВС в звании второго лейтенанта. Он вырос настоящим лидером и к тому же был очень остроумен. Друзья, которые знали Пэта и меня, часто шутили: «Яблоко от яблони недалеко падает». Они были правы. Во многих отношениях Пэт был моим клоном, за исключением того, что был очень хорош собой. Зато у нас одинаковый дефект зрения. Как и меня, его не допустили к пилотской подготовке. Я пытался звонить нескольким знакомым генералам, надеясь, что они знают способ сделать для Пэта исключение, но к этому моменту Берлинская стена пала, наступил вечный мир, в ВВС оказалось слишком много пилотов и т. д. и т. п. Все, что я слышал, – отговорки. Но я не остановился на этом. Катастрофа «Челленджера» показала мне, что мертвые астронавты пользуются большим престижем, чем живые. Вдов астронавтов утешали президенты и предлагали звонить, когда им что-нибудь потребуется. Если мне суждено погибнуть в этом полете, я попытаюсь использовать свою посмертную известность, чтобы все-таки пробить Пэту дорогу к подготовке на летчика. Поэтому до отлета из Хьюстона я написал письмо на эту тему одному из коллег по набору TFNG, полковнику ВВС США Дику Кови: «…Я хочу поблагодарить тебя за заботу о Донне и о детях. Я всегда ненавидел бумаги и думаю, что в случае смерти их требуется больше, чем когда-либо… Я попросил Донну передать лично президенту желание Пэта служить своей стране в качестве летчика. Ты можешь передать генералу Уэлчу[171], что он получит указание сверху и, быть может, захочет сыграть на опережение и подписать рапорт Пэта прямо сейчас…» Я оставил письмо Донне с инструкцией передать Кови в случае моей смерти. (Исправляемые дефекты зрения не влияют на безопасность полета – многие военные летчики носят очки, – и в прошлом для офицеров, носящих очки, делались исключения и их допускали к летной подготовке.) А до этого я уже попросил Кови еще об одной услуге: «Если я погибну в этом полете и от моего тела останется хоть что-нибудь, я не хочу, чтобы аутопсию делала женщина-врач из нашего отдела. Я боюсь, что они отплатят мне за все мои сексистские шуточки и расскажут всем, что у меня был маленький пенис». (Наглая ложь!) Кови от души посмеялся над этой просьбой, но пообещал принять мое желание к сведению.

Эми, сестра-двойняшка Пэта, была уже замужем и жила в Хантсвилле, в Алабаме. Мне не нужно было писать никаких прошений в ее пользу. Эми была счастливой женой и мечтала заниматься домом и детьми. Я лишь недавно научился принимать ее такой, какая она есть. Как это обычно бывает у склонных к навязчивым идеям отцов-астронавтов из Вест-Пойнта, я пытался слепить из нее собственное подобие, и многочисленные неудачи разочаровывали меня. Я хотел, чтобы Эми окончила колледж, но она ушла оттуда после первого же семестра. Я хотел, чтобы Эми имела профессию, делающую ее финансово независимой, если вдруг потребуется, но она ее так и не получила. Донна внушала мне: «Она милая, добросердечная молодая женщина. Эми не хочет быть тем, чего хочешь от нее ты. Тебе просто нужно это признать». В конце концов я согласился и радовался за нее.

Лауре было уже 19. Она училась на первом курсе Университета Де Пола в Чикаго, выбрав ту самую специальность, от которой отец-астронавт из Вест-Пойнта должен был прийти в бешенство: театральное искусство. Лаура хотела стать актрисой. Но теперь у меня уже был опыт борьбы со старшей дочерью, и я принял мечту Лауры и с энтузиазмом поддерживал ее. Я знал, что в большинстве случаев театральное образование оборачивается должностью официантки, но это была ее мечта – и как человек, прошедший сходный путь за почти недосягаемым призом, я не хотел разубеждать ее.

Гуляя с детьми по берегу, я остро почувствовал скоротечность жизни. На память пришли строчки из арии «Восход, закат» в мюзикле «Скрипач на крыше». «Это и есть та девочка, которую я носил на руках? Это и есть тот мальчик, с которым я играл?» Казалось, еще вчера я бежал рядом с велосипедом, когда дети впервые катались на нем без дополнительных боковых колес. Теперь рядом со мной шли взрослые люди, которым совсем в недалеком будущем предстояло делать то же самое уже со своими детьми. Как же быстро летят годы…

Я многое пропустил за это время, и все во имя карьеры. Сколько раз я уходил на службу, когда дети еще спали, и возвращался, когда они уже были в кроватях? Сколько прошло вечеров, когда у меня не было времени поиграть с ними, потому что нужно было срочно делать домашние задания? Сколько дней рождения мне пришлось пропустить? Даже считать не хотелось. Я был хорошим отцом, но не лучшим в мире. Я пропустил многое, чего уже нельзя вернуть. Эти мысли усиливали мою решимость покинуть NASA. Не так уж много лет было впереди, чтобы остаться в памяти детей и будущих внуков. Мне было уже 45 – я входил в средний возраст, достаточно было взглянуть в зеркало. На поясе намечалось «запасное колесо»», а ниже все выглядело, как в период полового созревания, а может, просто волосы поредели; я подозревал последнее. Мне оставался всего 21 год до того возраста, в котором умер отец, и 30 – до средней продолжительности жизни. Конечно, с учетом предстоящего старта шаттла все эти годы впереди были лишь гипотетическими. Два дня до старта могли обернуться и двумя днями до смерти. Поэтому теперь я старался запомнить своих детей, когда они стали взрослыми – сильными, здоровыми, привлекательными, когда их глаза и сердца устремлены в далекое будущее.

Наконец отведенное нам время вышло. Я обнял и поцеловал детей. Когда же я заключил в объятья маму, она передала мне записочку. Это был псалом 91: «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится… Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…» Мне не были страшны ни мрак, ни язвы. «Стрела, летящая днем» – вот чего я боялся.

Мама также передала мне карточку, которую она приготовила и размножила и отдавала гостям, приехавшим посмотреть на запуск. Это была молитва Богоматери космической. «Радуйся, Мария Благодатная, Матерь Божия и всего человечества. Храни наших мужей и жен в космосе; заступничеством Твоим дай им защиту от всякого зла и бедствия, и милость поступить по воле Божьей, и смелость и силу выполнить их миссию в честь и славу Господню. Храни экипаж STS-36. Аминь».

Такова была моя мать – ее веры хватило бы на десятерых. С двумя молитвами, ее и Донны, я должен был обрести неуязвимость. Я лишь надеялся, что она, будучи католичкой, не займется обращением в истинную веру отдельных протестантов в нашем семействе непосредственно в семейном секторе зрительских трибун, а то ведь и до кулачного боя может дойти.

Когда они садились в микроавтобус, чтобы вернуться по квартирам, Донна и Эми вытирали слезы, а мама, Пэт и Лаура держались, как настоящие Петтигрю. Их лица выдавали тревогу, но глаза были сухими.

Вернувшись в гостиницу для экипажей, я пришел в конференц-зал и обнаружил, что он уже превратился в настоящую холостяцкую берлогу. Джей-Оу, Джон и Пепе внесли деньги в кассу, принесли пива и изучали документацию, посматривая параллельно канал Playboy. Интересно, подумал я, как это совместить с Богоматерью космической. На столе перед Пепе стоял аппарат, записывающий электрокардиограмму. В соответствии с программой одного из биомедицинских экспериментов он уже целую неделю носил датчики, фиксирующие работу сердца. Я был рад, что это задание досталось не мне. Могу себе представить, что сказали бы доктора, если бы увидели график частоты сердечных сокращений во время одного из моих ночных кошмаров… Твою мать! Они бы не позволили мне и приблизиться к ракете. А еще я был очень счастлив, что не носил датчик для записи шумов в желудке. Пытаясь раскрыть тайну космической болезни, экспериментаторы потребовали, чтобы некоторые астронавты носили микрофон на желудке и магнитофон на бедре, чтобы записать все хрипы, хлопки, бурчание и бульканье в кишечнике. Когда эти приборы использовались в секретных военных полетах, пленки не передавались NASA до тех пор, пока служба безопасности ВВС не прослушает их и не убедится, что на них не записаны дискуссии относительно секретной орбиты корабля. Прекрасная была бы запись в послужном списке – анализатор звуков желудка.

Пепе показал нам записи своих действий. Врачи потребовали, чтобы он фиксировал каждый момент, оказавший воздействие на сердце: поход в туалет, еда, половое сношение. Я заметил, что в последней графе было пусто: «Ха, Черил не дала тебе?»

Дейв Хилмерс вошел в зал в тот момент, когда на экране студентка из Айовы в голом виде делала стойку на голове на лодочном причале в фильме под названием «Дочь фермера». Он явно был не в восторге. «Мужики… Вам не стоит это смотреть». Я был удивлен жалобой Дейва. До того как меня изгнали из кружка по изучению Библии, я узнал, что он один из наиболее консервативных и религиозных астронавтов. Он был не из тех парней, которые смотрят канал Playboy, но я никогда не слышал, чтобы Дейв открыто критиковал тех, кто не разделял его веру. Может, подействовала явственная перспектива встречи со святым Петром, в ходе которой придется отчитываться и за просмотр видео с 19-летней обнаженной девицей. Я знал, что Дейв боится не меньше моего. Во время совместной пробежки он цитировал отрывок из Писания, который помогал ему успокаивать страх, а когда на одной из посиделок экипажа его спросили о каких-то послеполетных делах, отрезал: «У меня нет планов дальше MECO». Эти несколько слов стоили многих томов. Угроза нашим жизням во время восьмиминутного путешествия на орбиту была настолько реальной и конкретной, что не имело смысла тратить время на планирование жизни после момента отсечки маршевых двигателей (MECO). Жизнь после этой точки была лишь гипотетической.

Критическое замечание Дейва о выбранном нами телеканале повисло в воздухе. У нас был выбор – умиротворить его или посмотреть, как обнаженная студентка оттолкнется руками от причала и спрыгнет в озеро. Несложно было догадаться, что мы выберем. Пепе запротестовал: «Дейв, женское тело прекрасно».

Хилмерс сделал ответный ход: «Да, если не смеяться над ним».

Я выступил в защиту Пепе: «Мы не смеемся. Мы предаемся похоти».

Дейв лишь покачал головой, признавая, что наши грешные души уже не спасти. Он взял контрольную карточку и стал изучать ее.

За день до старта мы поехали в Бич-Хаус на полуночный обед с женами и несколькими сотрудниками NASA, обеспечивающими наш полет. К счастью, на этот раз никаких других семейных гостей не было. В дороге я заметил, что кашель Джей-Оу становится сильнее. Он беспокоил его уже несколько дней – интересно, знал ли об этом летный врач? Мой опыт работы с летчиками говорил, что вряд ли. Пилот не пойдет к врачу, пока не выкашляет все легкое.

После еды гости из NASA уехали, и мы остались наедине с женами для прощания. Мы с Донной оделись потеплее и ушли на берег. Раньше, в гостинице, я бегал под серпом новой луны, но она уже зашла, и небо выглядело как изображение зимних созвездий в планетарии. Света звезд хватало, чтобы различить пену прибоя, но ночной воздух был очень холодным, и мы держались подальше от воды. Все время прогулки наши глаза были прикованы к северному горизонту, где ксеноновые лампы площадки 39 A рисовали в соленом воздухе белые столбы. Там готовили «Атлантис».

Мы с Донной были уже умудренными ветеранами шаттловских прощаний, но это не означало, что в ту ночь нам было легче. На самом деле было тяжелее. Мы уже признались друг другу, что боимся этого полета больше, чем других, так как теперь виделся конец. Трудно было не вспомнить все эти голливудские фильмы, в которых герой погибает в последнем вылете, а нам как раз и предстоял последний полет. Для меня это означало еще один раз, когда я подвергну себя ужасам выведения на орбиту. Для Донны – еще один поход на крышу здания LCC на девятиминутной отметке (по крайней мере, мы так думали). Еще один запуск, исчерпывающий запасы адреналина в организме. И после него все будет кончено. Мы наконец-то закроем связанную с NASA главу нашей жизни и начнем писать главу после MECO[172]. Это будет глава, наполненная весельем и красотой жизни на Юго-Западе, среди гор и пустынь нашей юности. Это будет глава, в которой мы будем с радостью наблюдать, как Патрик и Лаура последуют за Эми в страну семейной жизни. И в ней появится самая прекрасная часть жизни – внуки. Пока они были не более чем искорками в глазах детей, но мы знали, что они будут. Да, после MECO нас ждала чудесная жизнь. Однако, чтобы попасть туда, нужно было еще раз услышать слова: «Запуск маршевых двигателей».

Лишь звезды были свидетелями того, как мы с Донной целовались, сжав друг друга в долгом и страстном объятии: мы оба знали, что этот раз может стать последним.

К полудню 21 февраля 1990 года я должен был спать уже час, но вместо этого продолжал вглядываться в темноту комнаты, и даже снотворное не помогало. Я слышал, как где-то открываются и закрываются двери, слышал тихие разговоры и все усиливающийся кашель Джей-Оу. Я не мог себе представить, как он собирается скрыть его от врача, и молился, чтобы это не привело к задержке.

Но не звуки мешали мне заснуть. Налицо был типичный «синдром последнего полета». Я уже переживал подобное во Вьетнаме. Там последний вылет ничем не отличался от 133 предыдущих, но оттого, что он был последним для меня, все мои страхи увеличились десятикратно. Я прокладывал пилоту курс к объекту, который мы должны были разведать, и воображал, что каждый вьетконговский стрелок в Южном Вьетнаме держит мой шлем на прицеле. Теперь я подозревал, что все жучки, глюки и гномы в железе и программах «Атлантиса» в заговоре и хотят лишить меня жизни в полете STS-36. Меня ожидали отказ двигателя SSME, пожар вспомогательной силовой установки APU и турбонасос, готовый разлететься на миллион обломков. Мое сердце содрогалось от мощных глухих взрывов. Адреналин в венах поедал наркотик снотворного, подобно пакману из компьютерной игры, поглощающему свои точки.

Я встал, включил свет и уселся за стол. Я написал письмо Донне и детям:

21 февраля 1990 г., 12:22.

Дорогие мои Донна, Пэт, Эми и Лаура!

…У меня нет никаких предчувствий относительно этого полета. Я рассчитываю вернуться домой, чтобы мы могли отправиться в Нью-Мексико за своей новой мечтой. Но невозможно отрицать опасность. Она очень велика, намного больше, чем в любых других полетах, в которых я участвовал. И все же я верю, что именно для этого я был рожден на свет… Если Господь намерен призвать меня, то, прежде чем я уйду, я хочу сказать тебе, как сильно я тебя любил. Я не всегда показывал это, но я люблю тебя всем сердцем и душой. Ты – первый и самый большой подарок, который Господь дал мне. Дети – второй. Есть и много других – мое и твое здоровье, здоровье детей, мои мечты и крылья, чтобы превратить их в реальность. Я хочу, чтобы ты и дети помнили об этом. Уму непостижимо, сколько счастья выпало на мою долю. Никто не должен думать, что Бог жесток, забрав меня в эту минуту. Большинство людей и близко не подошли к той степени самореализации, как посчастливилось мне.

Затем я написал отдельное письмо маме:

21 февраля 1990 г., 12:47.

Дорогая мама!

Я просто хочу сказать тебе в последний раз, как сильно я любил тебя и папу. Вы были источником моей смертной жизни и наполнили ее великой любовью.

Пожалуйста, не скорби о моей смерти. Мои мечты сбылись тысячекратно, и я умер, делая то, что любил, – летая!

Твой 91-й псалом был прекрасен – спасибо, что ты дала его мне и столь усердно молилась обо мне. Хотя в горе ты можешь подумать, что Господь не выполнил обещаний этого псалма, я думаю, что Он сделал все замечательно точно. Он исполнил каждое его слово.

Пожалуйста, продолжай молиться обо мне, как и я буду о тебе. Надеюсь, Бог позволит мне вновь встретиться с отцом. Я так много хотел бы сказать ему. Скажи также Тиму, Пэту, Чипперу, Кэти и Марку, что я всех их любил и что желаю им всех благ, о которых только знаю. Я люблю тебя, мама!

Я сложил оба письма и засунул в карман комбинезона, в котором летал на T-38. Он был упакован в пакет, оставленный до возвращения из полета на авиабазе Эдвардс. Если я не вернусь и не заберу письма сам, я знал, что они попадут к Донне и маме. Я забрался в постель, и где-то в послеобеденный час неглубокий сон все-таки пришел ко мне.

Проснувшись, я узнал плохую новость: наша миссия отложена на 48 часов. У Крейтона диагностировали инфекцию верхних дыхательных путей. Впервые со времен «Аполлона-13» космический полет был отложен из-за болезни члена экипажа. То, что Джей-Оу заболел, не удивило меня – мы все были измучены. Неделя в карантине в Центре Джонсона со сдвигом фаз суточного цикла была совершенно невыносимой, а таблетки снотворного не давали хорошего, восстанавливающего сна. Я был уверен, что вся наша иммунная система пошла враздрай.

Чтобы инфекция Джей-Оу не перекинулась на остальных, его переселили из апартаментов для экипажа в неиспользуемое помещение по соседству. Он оказался в карантине внутри карантина. В шесть часов утра, когда у нас был ужин, все мы надели маски-респираторы и пошли отнести ему его порцию. Его комната представляла собой бывшее хранилище скафандров эпохи «Аполлона» с ярко-белыми стенами и потолочным освещением из множества ярких люминесцентных ламп. За исключением небольшого стола, кресла и кровати, она была пуста. Джей-Оу сидел за столом в этом ярком свете, подобном излучению сверхновой, сильно напоминая старого астронавта из финала фильма «2001: Космическая одиссея». Мы пожелали ему скорейшего выздоровления, но никто не захотел к нему приблизиться. Мы поставили поднос с едой на пол, с помощью метлы с длинной ручкой подтолкнули его поближе к столу и быстро убрались из комнаты. Джей-Оу хрипло рассмеялся нам вслед.

Болезнь Крейтона оказалась лишь началом. Джон Каспер также почувствовал себя плохо и начал принимать лекарства, и Дейв Хилмерс вскоре последовал за ним. Затем во время совещания один из астронавтов группы поддержки выбежал из комнаты, потому что его тошнило. Гостиница экипажей внезапно стала местом высокой биологической опасности. Санперсонал облачился в закрывающее все тело скафандры, чтобы очистить помещение от вирусов. Врачи потребовали от всех нас образцы мочи и кала. Я попытался проигнорировать этот дурацкий запрос, но не смог ускользнуть. Вернувшись в комнату после совещания, я обнаружил, что доктора Фил Стапаняк и Брэд Бек оставили мне нехилую напоминалку – сладкий батончик внутри контейнера для образцов. В следующий раз мне пришлось воспользоваться баночкой от молочного десерта. Когда я откладывал порцию экскрементов для контейнера поменьше, я просто застонал на пороге ванной комнаты: «Этого в инструкциях не было!»

Я засунул смердящий контейнер в пластиковый пакет и выбросил в мусорный ящик. В нем уже было больше медицинских отходов, чем на пляже в Нью-Джерси: испачканная ткань, другие емкости для сбора кала, упаковки антибиотиков и противоотечных препаратов, а также пустая бутылочка противодиарейного средства. Экипаж STS-36 состоял из ходячих развалин.

Лишь мы с Пепе не заболели, и я молился, чтобы так оно и осталось. Если вирус медленно, но верно подкосит каждого из нас, это может вызвать значительную задержку. А если я получу инфекцию последним, то окажусь в итоге крайним. Я представлял себе, что меня снимают с полета и какой-то запасной эмэс занимает мое место. Ко мне вернулась моя старая паранойя – страх, что за несколько часов до старта меня снимут с полета. Невзирая на то, что для меня это был мой третий полет, что мой значок астронавта не мог стать более золотым и что я до чертиков боялся, я нуждался в полете, как героиновый наркоман – в своей дозе. Чтобы удержать шпателем мой язык при осмотре горла, врачам пришлось потрудиться.

Глава 39

За девять минут до старта

Из-за плохого прогноза погоды попытка старта в ночь на 24 февраля была отменена еще до заправки внешнего бака. Это было весьма кстати, поскольку Крейтон все еще был не на шутку болен. Однако 25 февраля казалось подходящей датой. Прогноз на момент открытия стартового окна в полночь был благоприятным. Джей-Оу выглядел совершенным доходягой, но как-то умудрился убедить врачей, что с ним все в порядке. Мы отправились переодеваться. На этот раз я надел подгузник вместо устройства сбора мочи с кондомом. Я устал опасаться, что он соскочит. Может, в следующей жизни Господь даст мне пенис, более приспособленный для космического полета, но сейчас приходилось работать с тем, что есть. Подгузник был куда более надежным выбором.

Мы носили термобелье, которое выполняло роль лишнего защитного слоя. Теперь, когда у нас была система покидания корабля, скафандры одновременно выполняли функцию гидрокомбинезона, а длинные подштанники предназначались для того, чтобы увеличить продолжительность выживания в случае посадки на воду. Впрочем, к вопросу о выживании в Северном Ледовитом океане в зимнее время мы относились с той же иронией, что и Альфред Нойман, рисованный герой американского комического журнала. Как однажды сказал Хут Гибсон по поводу STS-27, пародируя строку из вестерна о Бутче Кассиди и Сандэнсе Киде: «Какого дьявола – при падении ты все равно помрешь».

Облаченные в комбинезоны техники поджидали нас в комнате для надевания скафандров. Наши ярко-оранжевые скафандры LES были разложены на пяти массивных креслах типа La-Z-Boy. Именные таблички на каждом кресле обозначали, кому из астронавтов какой скафандр принадлежит, причем во всех надписях, кроме имени Пепе, были опечатки. Пепе пробрался в скафандровую раньше нас и разложил поддельные таблички в качестве возмездия: в первой версии нашей экипажной эмблемы в его необычной франко-канадской фамилии Туот переставили две буквы, и она превратилась в Тоут. Мы все рассмеялись: все, что снимало напряжение, было к месту. И я уселся в кресло с табличкой «Моллейн».

Я снял обручальное кольцо и положил его в очечник: кольцо могло за что-нибудь зацепиться при аварийном покидании корабля. Я собирался надеть его после выхода на орбиту. Точно так же я поступил перед 41-D и STS-27 и оба раза вернулся живым. Теперь это действие было ритуальным – как у игрока, который должен перекреститься, встав на позицию отбивающего. Мне нужно было остаться в живых, чтобы вновь надеть это кольцо. Господь знает об этом и позаботится обо мне. Во всяком случае, я на это надеялся.

Техники помогли мне просунуть ноги в штанины скафандра. После этого я встал и застегнул на молнию встроенную противоперегрузочную надувную камеру вокруг живота. Я приспустил нижнюю часть и одновременно всунул руки в рукава и пропихнул голову через шейный «воротник». В последний раз я просовывал голову через столь узкое отверстие в день появления на свет{85}. Кольцо было специально сделано тугим, чтобы резиновый «воротник» плотно прилегал к шее и не позволил скафандру набрать воду при приводнении.

После того как скафандр был застегнут, техники продолжили одевать меня. Они зашнуровали ботинки и закрепили шлемофон со связной гарнитурой на голове. Следующим пунктом были перчатки скафандра. Наконец, на шейное кольцо установили гермошлем. Теперь я был полностью готов к двум вещам, которые совсем не хотел испытать, – к разгерметизации кабины и к покиданию раненого корабля.

Техники подстыковали аппаратуру для проверки герметичности и дали мне инструкции: «Закройте щиток гермошлема, включите подачу кислорода, глубоко вздохните и задержите дыхание». В тишине внутри скафандра мне стало очевидно, как я нервничаю. Я слышал, как бьется сердце. Его удары отдавались у меня в ушах.

Начался тест на полный наддув. Я скрежетал зубами. Когда скафандр наполняется кислородом, он становится твердым, как сталь. Кажется, что от плеч до промежности тело так сильно затянуто подпругой, что простата может расщепиться надвое. К счастью, этот тест продолжается всего 30 секунд. Как справляться с болью на борту шаттла, меня не волновало. Если скафандр придется наддуть в полете, это случится из-за потери атмосферы в кабине. В столь ужасной аварийной ситуации боль от скафандра уже не имеет значения.

Проверка герметичности прошла успешно, и техники сняли с меня перчатки и шлем. Они передали мне поднос с предметами, которые нужно было разложить по карманам. Я сунул космическую ручку с вытеснительной подачей чернил в левый нарукавный карман и убедился, что нож для парашютных строп находится в кармане на внутренней части левого бедра. Если я запутаюсь в парашюте и он потянет меня на дно моря, я смогу этим ножом перерезать стропы и, быть может, спастись.

В карман на правом бедре я положил запасные очки. Помимо обручального кольца я спрятал в очечник мамин 91-й псалом. Формально он был контрабандой, но его найдут только в том случае, если Джим Бейджиан и Сонни Картер станут срезать скафандр с моего мертвого тела, а в этом случае мне будет уже все равно. В этом же кармане я разместил дозиметр, немного аспирина для глушения боли в спине в невесомости, которая меня ожидала, и пакет на молнии, чтобы убрать в него использованный подгузник после выхода на орбиту. Туда же отправился пакет для рвотных масс. Хотя до сих пор я не испытывал ни малейшей тошноты в космосе, эта вещь успела стать еще одним ритуалом, как будто само ее наличие могло предотвратить космическую болезнь.

Зеркало пошло в карман на правой лодыжке. Из-за неподвижности скафандра было невозможно посмотреть на места стыковки шлангов, для этого и требовалось зеркало. Там же нашлось место для правой перчатки скафандра и спасательного радиопередатчика.

В карман на левой лодыжке я поместил левую перчатку и еще несколько приборов из спасательного набора – аварийные факелы, фонарь-стробоскоп и карманный фонарик. «Кого ты пытаешься обдурить? При падении все равно помрешь».

Когда я заканчивал раскладку вещей, в комнату вошли фотографы NASA и сделали несколько снимков. Все мы изобразили улыбки из серии «Не боюсь ничего на свете».

Я посмотрел на часы. К сожалению, мы на 15 минут опережали график, а в нашем деле не стоит иметь лишнее время. Майк Коутс, который наблюдал за одеванием, вытащил колоду карт. Он побывал в нашей шкуре и знал, что люди должны быть заняты постоянно. Мы собрались за столом и сыграли пару раздач в «поссум фарго» – глупую карточную игру военных летчиков, лишенную какой-либо стратегии: в ней выигрывал человек, получивший при раздаче наихудшие карты. Когда мы играли, Пепе отметил, что врачи суетились вокруг него больше, чем вокруг кого-либо: «Они были похожи на двух святых отцов, которые собираются сопровождать меня к виселице. Уж не думали ли они, что я собираюсь запаниковать, упасть в обморок или еще что-нибудь?»

Каспер ответил: «Пепе, да у тебя всегда паника. Как они это узнают?» Он был прав. Пепе жил под напряжением в 27 вольт в 12-вольтовом мире. Своей стремительностью во всем, что он делал, – переворачивал страницы справочника, набирал телефонный номер или переводил в нужное положение тумблеры в кабине – он напоминал мне птичку колибри.

Я добавил: «Если им нужна паника, это по моей части». Я рассказал, как колотилось мое сердце во время проверки герметичности скафандра. Все понимающе кивнули. Все мы были одинаковы. Любой, кого не обращала в ужас перспектива подготовки к полету на шаттле, должно быть, съел пару порций валиума, запив литром водки.

По моему предложению мы взялись за покер. В этой игре требовалось соображать, поэтому она лучше отвлекала от действительности. К изумлению всех присутствующих, я получил два стрейта всего в шести раздачах – невероятная удача! Когда нас позвали на посадку в автобус, я понадеялся, что она не покинет меня.

В лифте я заметил, что Джей-Оу и Каспер несут авоськи с прописанными летным врачом африном, пастилками от горла, антибиотиками и прочими лекарствами. Каспер поднял свою авоську и предложил сделать девизом STS-36 фразу «Просто скажи наркотикам "может быть"». Я думал: интересно, это впервые в истории космической программы командир и пилот, направляясь к своей машине, несут с собой небольшую аптечку? Меня это не беспокоило. Автопилот вывезет нас на орбиту, а если нет и дело дойдет до ручного управления из-за какой-нибудь неисправности, то Крейтон замечательно справится с этим. Угроза смерти заставит сосредоточиться любого, даже больного, командира.

Было 21:45 в ночь с субботы на воскресенье, когда мы вышли на улицу и направились к «астрофургону». Лишь несколько сотрудников NASA приветствовали нас – и это порадовало Пепе: меньше народу смеялось над ним, когда он едва не упал. Нам сказали держаться поближе друг к другу, чтобы фотографы могли сделать групповой снимок в стиле «Великолепной семерки». Пепе был ближе всех к двери здания и, проходя через нее, зацепился кислородным шлангом за ручку и едва не был сбит с ног. Для небольшой группы провожающих это стало неплохим развлечением.

У Центра управления пуском водитель остановил микроавтобус, чтобы выпустить Майка Коутса. Он должен был отправиться отсюда на посадочную полосу шаттлов, чтобы вылететь на самолете-тренажере STA на разведку погоды. Перед тем как выйти, Майк попросил нас соединить руки для коллективной молитвы. Мы склонили головы, и он провозгласил: «Да поможет вам Бог, если вы облажаетесь!» Эту молитву сочинил Дэн Бранденстайн, и она приобрела популярность среди набора 1978 года. Мы все засмеялись, хотя и понимали, что Майк сказал чистую правду. Божья помощь очень бы нам пригодилась, если бы мы действительно напортачили в полете, – начальство поджарило бы наши яйца на шампурах.

«Астрофургон» продолжил движение к старту, а я жадно впитывал все впечатления от этой поездки. Я должен был сохранить воспоминания до конца жизни независимо от того, осталось мне несколько часов или десятилетий. Мы сидели лицом друг к другу, поставив аппараты кондиционирования скафандров в проходе. Во влажном воздухе они создавали пар, который клубился вокруг наших ног. Кто-то из нас запустил палец под шейный «воротник», чтобы дать выход холодному воздуху, поступающему в скафандры. Другие решали проблему, засунув между шеей и «воротником» свои космические ручки.

Я наблюдал за экипажем. Хилмерс был спокоен. Я знал, что он молится, и для меня это было более чем нормально. Если Господь защитит его, Он защитит и всех нас, детей Гоморры, которые смотрят канал Playboy. Крейтон и Каспер, все еще сражавшиеся с проявлениями болезни, выглядели подавленно. Пепе и я мололи языками, стараясь спрятаться за нашими шутками.

«С этим паром, струящимся возле наших ног, – заметил я, – мы похожи на экипаж STS-26. Пора начинать петь "Я горжусь тем, что я американец". Начинай, Дейв, ты знаешь слова». Дейв Хилмерс был участником первого полета после «Челленджера».

Пепе сострил: «Я забыл свой бейдж. Нам придется вернуться за ним». Мы оставили бейджи в пакетах, приготовленных на день посадки в соответствии со стандартным протоколом. Имея по машине сопровождения NASA впереди и позади нашего автобуса, мы не должны были беспокоиться, что охрана на КПП остановит нас и спросит пропуска. Это было бы все равно как если бы швейцарская гвардия в Ватикане остановила папамобиль, чтобы проверить удостоверение у того парня в странном головном уборе.

«Атлантис» возник над затененными пальмами, как сияющий белый обелиск. Я не мог себе представить, чтобы врата рая выглядели более ослепительными и манящими. Все мы изогнулись на сиденьях, чтобы посмотреть на корабль, рискуя утратить способность дышать. Это зрелище мгновенно напомнило мне картину Чесли Боунстелла «За пять часов до нуля» из книги моего детства «Покорение космоса». Его крылатая ракета была сделана из нержавеющей стали, но в остальном он схватил все точно. Он предугадал зрелище готового к старту, освещенного космического корабля на фоне звездного неба.

По мере нашего приближения становились различимыми более тонкие детали стартовой площадки. Ветер относил прочь пламя на башне дожигания паров водорода. Этот же бриз срывал пары кислорода с верхушки внешнего бака. Белые сферические баки подачи жидкого водорода и жидкого кислорода на стальных ногах по обе стороны от старта выглядели подобно инопланетным кораблям. Вознесшийся к небу перст мачты молниеотвода казался художественной деталью, добавленной только для того, чтобы привлечь внимание к небу. Темно-оранжевый цвет бака и американский флаг на левом крыле «Атлантиса» были единственными цветными пятнами; если бы не они, можно было подумать, что мы рассматриваем фотографию Энсела Адамса[173].

Когда мы вышли из автобуса, меня окружили виды и звуки площадки: визгливое шипение продувки двигателей, игра теней на облаках пара, рабочие с желтыми фонарями, подгоняемые объявлениями о ходе отсчета по громкой связи, легкое осыпание снега с множества обмерзших магистралей криогенных компонентов топлива. Все это я старался удержать в памяти.

Я стоял на краю башни обслуживания, ожидая своей очереди на посадку в корабль. Здесь невольно ощущалось присутствие Джуди. На этом самом месте мы с ней ждали нашего входа в «Дискавери»… ждали четыре раза. В полет STS-27 я отправлялся с площадки 39В, так что возращение на башню 39А было для меня своего рода возвращением домой. Перед глазами стоял образ Джуди, ее улыбка, развевающиеся от ветра волосы. Мне чудился ее голос: «Увидимся в космосе, Тарзан». Я тосковал по ней. Я тосковал по всем им.

Подошел Пепе: «Надеюсь, все это работает[174]».

Я уточнил: «Надеюсь, все это работает сегодня. У меня плохой послужной список по части запуска с первой попытки. Я в седьмой раз сажусь в корабль, чтобы в третий раз подняться в космос».

Подойдя к стреле доступа в корабль, я столкнулся с Джоном Каспером, который выходил из туалета и тянул за молнию скафандра, закрывающую его со стороны промежности. Я тут же поддел его: «Мы будем называть тебя Каспер Длинный Член. Ни у кого еще не было "ящерицы" такой длины, чтобы протянуть ее через устройство UCD, вокруг подштанников и наружу из скафандра». Он засмеялся. Я был рад, что помог кому-то расслабиться, пусть даже всего на минуту. Просто мне самому хотелось того же.

Мое желание исполнилось в белой комнате. Кто-то из астронавтов группы поддержки повесил на стене плакат со словами «отпусти ее на свободу». Это была ударная реплика особенно неприличной шутки, имевшей хождение среди контингента Планеты ЗР, в которой фигурировала обнаженная женщина, прикованная к кровати. Я фыркнул и на пять секунд сумел забыть о том, что должно было случиться.

Джинни Александер занялась моей фиксацией в кресле, а после этого проверила, помню ли я, что должен найти в случае аварийной ситуации на Земле или в полете. «Кислородный разъем корабля?» Он был у моего левого бедра. «Отцепка парашюта?» Я дотянулся руками до плеч и коснулся их. «Вытяжной трос?» Еще одно касание. «Датчик барометрического реле?.. Наддув спасательного плота?.. Верхний карабин для эвакуации?» Я нашел их все. Она согнула химическую осветительную палочку, чтобы активировать ее, и прикрепила к моему плечу. Теперь пожарно-спасательная команда сможет найти мое тело. Она наклонилась ко мне и подарила легкий поцелуй в губы. «Хорошего полета!» Джинни – еще один человек, которого я буду вспоминать до конца своих дней. Покидая кабину, она повесила еще одну светящуюся палочку над боковым люком, чтобы мы могли найти выход, даже если выключится электричество. Я услышал, как закрывается люк, и вскоре мои уши начало закладывать – пошла проверка герметичности кабины.

Мы стали ждать. Сердце мое работало на форсаже. Кресло было сплошным мучением. Мой мочевой пузырь надулся и готов был лопнуть, при этом я страдал от жажды после всех предстартовых усилий по выведению воды из организма. К тому же на этот раз запасы моего терпения уменьшились из-за нового испытания – мое место было внизу, на средней палубе. Я ненавидел эту изоляцию – почти как в могиле. Меня злило, что здесь нет ни окна, в которое можно смотреть, ни приборов, чтобы следить за ними. И я так и не смог полностью вытравить из сознания мысль о том, каково было Кристе, Грегу и Рону на средней палубе «Челленджера». Есть вещи, о которых лучше не думать, но, поскольку они были заперты в одном и том же хранилище, я не мог не вспоминать о них.

«Господи, сделай так, чтобы мы улетели», – молился я. Мысль о том, что все это придется проделывать и завтра, была тошнотворной. Быть может, карты дали мне намек? Быть может, семерка – мое счастливое число? По крайней мере меня развлекали жалобы новичка Пепе, которые непрерывным потоком лились в интерком: «О Боже, моя спина убивает меня… Мой мочевой пузырь вот-вот лопнет… Мой желудок уже у меня в глотке… У меня судорога икроножной мышцы… Умираю от жажды… Меня вырвет еще до того, как я окажусь в космосе…» Джей-Оу в шутку спросил его, как он собирается блевать в скафандре, будучи пристегнутым к креслу. Как истинный инженер, Пепе задумался и ответил: «Я разверну голову и стошню в заднюю часть гермошлема».

Возможно, я просто «тормозил» от изнеможения и страха, но постоянные диалоги с Пепе казались мне уморительными. Меня могло стошнить от смеха, а Джей-Оу предупредил его: «Не смеши меня, Пепе, а то я снова закашляюсь». Всякая попытка сказать что-то вызывала у него приступ кашля.

После нескольких волн жалоб Пепе предварял очередной поток словами: «Мужики, я знаю, что я не нытик, но…», после чего продолжал свою литанию. Джон Каспер подхватил эту преамбулу и начал повторять ее каждый раз, когда хотел пожаловаться сам. «Мужики, я знаю, что я не нытик, но…» Вскоре этим занималась уже вся летная палуба. Пепе услышал мой гогот и продолжил комедию, пародируя меня взрывами пронзительных и писклявых «хи-хи-хи». От этого мне еще сильнее хотелось ржать. Если бы руководитель пуска слышал нас, он бы, наверно, решил, что мы все двинулись рассудком.

В конце концов жалобы Пепе затихли, и мы стали искать другие способы убить время и отвлечься от наших страданий. На помощь пришла обычная в таких случаях забава – насмешки над летным врачом. Он невольно слышал нас, поскольку должен был следить за служебной связью, но не имел права общаться с нами без нашей просьбы, а никто из нас не собирался этого делать.

– Я слышал, что у жены доктора роман с хиропрактиком.

– А его дочь спит с адвокатом по делам о врачебных ошибках.

– А его сын учится на адвоката по делам о врачебных ошибках.

Тут раздалось притворное предупреждение: «Ш-ш-ш! Он может нас услышать».

– Он не слушает. Он размышляет над инвестиционным портфелем.

– Он разговаривает с гонконгским брокером относительно цены на золото и курса иены.

– Нет, он разговаривает относительно времени приема.

– Черт, сегодня же воскресенье! Его вообще нет на месте. Доктора не работают по воскресеньям.

– Ну да, они не работают трезвыми по воскресеньям.

Потом мы принялись перечислять привилегии, которыми пользуются летные врачи.

– NASA нанимает их на условиях неограниченной зарплаты.

Это был намек на более высокий уровень оплаты труда с учетом ранга по шкале госслужащих.

– И у них есть постоянные места для парковки.

– И удобные для них часы приема.

– Им достаточно попросить, и любая женщина разденется перед ними.

Наконец насмешки иссякли, и интерком замолчал. Успокоился даже Пепе, и каждый из нас ушел в свой маленький неустроенный мир боли, страха и молитвы. На отметке T-45 минут офицер безопасности полигона первым нарушил прежде беспрепятственный ход предстартового отсчета: «RSO к подрыву не готов». Он имел в виду взрыв шаттла. Находящиеся в распоряжении офицера безопасности полигона (RSO) компьютеры определили, что в данных атмосферных условиях мощь разрушения шаттла усилится, поставив под угрозу безопасность людей вокруг здания LCC. Его доклад о неготовности вызвал в кабине стоны и грязные ругательства. Мы уже достигли той стадии, когда готовы были убить любого, кто будет мешать запуску. Офицер, очевидно, почувствовал всеобщую ярость и тут же прогнал расчеты еще раз, получив более приемлемые результаты: «RSO готов к подрыву». Мы все ликовали… и посмеивались над иронией ситуации. Мы радовались тому, что теперь в случае взрыва шаттл мог убить только нас, и это было хорошо, так как позволяло продолжать отсчет.

На отметке T-5 минут Каспер запустил вспомогательные силовые установки (APU) и провел тест системы управления полетом. Все было штатно, и я начал всерьез думать о том, что принес с собой в кабину удачу за карточным столом.

– «Атлантис», закройте щитки гермошлемов.

Прежде чем выполнить команду Центра управления пуском, я услышал, как Джей-Оу и Джон впрыснули по последней порции африна. Мне придется лететь с командиром и пилотом, которые находятся под воздействием наркоты.

Я проверил систему фиксации в кресле. Больше я все равно ничего не мог сделать – разве что пялиться на стену со шкафчиками. Господи, как я хотел быть наверху, там можно было отвлечься, глядя на приборы! Здесь же мне оставалось только уйти с головой в свой страх. Я чувствовал себя приговоренным в газовой камере, ожидающим, когда упадет и разобьется склянка с ядом.

А потом… «RSO не готов по запасному компьютеру».

Интерком немедленно ожил от красочных эпитетов в адрес офицера безопасности: ублюдок, засранец, сукин сын! Теперь{86} мы были уже готовы убить любого, кто будет мешать запуску, а заодно его жену, детей и мать.

Руководитель пуска остановил отсчет на отметке T-31 секунда в надежде, что RSO сможет разобраться с проблемой и отсчет продолжится. Однако мы не могли ждать долго, потому что вспомогательные силовые установки (Auxiliary Power Unit, APU) работали и сжигали свой запас топлива. Медленно прошла минута. «Давай… давай… почини свой долбаный компьютер и дай добро на старт!» Но, по мере того как мы ждали, температура жидкого кислорода на входе в маршевые двигатели опустилась ниже допустимой, и старт был отменен{87}. Я буквально выпал в осадок. Теперь спецам по экипировке оставалось только отыскивать меня на дне скафандра.

По возвращении в гостиницу нам предложили отправиться в Бич-Хаус и встретиться с женами. Я позвонил Донне, и мы решили, что не хотим очередного прощания на берегу. Я чувствовал, что она полностью вымотана – и умственно, и физически. Я позвонил маме, железной женщине, которая родила и вырастила шестерых детей при муже-инвалиде, и она тоже была уже без сил. Единственное утешение в этой ситуации состояло в том, что упрочилось мое решение уйти в отставку. Если, как говорят врачи, стресс – это убийца, то я убивал этими попытками старта Донну, детей, маму и себя самого.

Когда экипаж вернулся из Бич-Хауса, коллеги обнаружили меня в конференц-зале смотрящим кино. Пепе опрокинул кресло спинкой на пол и улегся в нем смотреть телевизор. Я подумал, что он свихнулся:

– Черт подери, что ты делаешь?

– Пытаюсь приучить себя к лежанию в корабле. Я там едва не сдох.

– Пепе, ты с ума сошел. Это все равно что приучать себя к ударам по яйцам. Ты не сможешь к этому привыкнуть.

Но отговорить Пепе было невозможно. Он просмотрел в опрокинутом положении всего «Лоуренса Аравийского». Не знаю, как ему это удалось. Лишь под дулом пистолета я бы стал тренироваться перед завтрашней попыткой. Сейчас у меня едва хватало сил поднести ко рту кружку пива.

На следующее утро{88} мы пережили все вновь: французская физиономия Олана в двери, фальшивая улыбка фотографам, сдавленные внутренности при испытании скафандра на герметичность, борьба со страхами по дороге к старту, поцелуй и осветительная палочка от Джинни, смешные жалобы Пепе, страх смерти, молитва о жизни – и все это для того, чтобы услышать:

– «Атлантис», нет допуска по погоде на возвращение к месту старта. Мы собираемся высадить вас.

У меня не было сил даже выругаться. На этот раз руководитель пуска решил перенести старт на 48 часов, чтобы дать всем отдохнуть. Наша следующая попытка была назначена в ночь на 28 февраля{89}.

В гостинице экипажей меня извлекли из скафандра. Взяв две банки пива на кухне, я пошел в ванную комнату, стянул подштанники (провонявшие потом и слегка попахивающие мочой), снял подгузник и встал перед зеркалом. В кратерах под глазами можно было спрятать по луноходу. Я попытался представить себе сладкий ночной сон без химии и со сновидениями – такого не было так давно, что я не смог вспомнить, как это бывает. Вокруг шеи горело красное кольцо – его натерло резиновое уплотнение. Скафандр оставил и другие следы – полопавшиеся капилляры на внутренних поверхностях рук и ссадины на бицепсах от попытки двигаться в наддутом состоянии. На груди до сих пор красовалось множество выбритых и раздраженных участков кожи в местах соприкосновения с электродами: еще до карантина мне делали электрокардиограмму в рамках одного из экспериментов. На бедрах и голенях виднелись такие же выбритые и поврежденные отметины – там устанавливались датчики для регистрации мышечных реакций. Конец пениса был вишнево-красным, и мне лишь оставалось надеяться, что это временное раздражение от подгузника. Впрочем, как бы то ни было, я не собирался предлагать увиденное вниманию врачей. Даже если у меня случится инфекция мочеиспускательного тракта, я пойду с нею в полет. Я слишком много вложил в эту миссию, чтобы отказаться от нее теперь. Я вошел в душ, встал под каскадные струи горячей воды и стал пить пиво.

К тому времени, как мы отчитались за попытку пуска, уже взошло солнце, и Джей-Оу предложил встретиться с женами в Бич-Хаусе. Я позвонил Донне, и на этот раз мы оба сочли, что было бы неплохо посидеть вместе.

Когда мы впятером вошли в жилую часть Бич-Хауса, там повсюду валялась одежда – юбки, туфли, носки, колготки, бюстгальтеры. Один лифчик свисал с лопасти вентилятора под потолком. Было понятно, что над нами решили подшутить. И действительно, в спальне мы обнаружили наш семейный эскорт – Хута Гибсона и Марио Рунко – в постели и без рубашек. Рядом с ними кучковались все жены, одетые лишь в нижнее белье и притворяющиеся, что шокированы нашим появлением. Все смеялись – и в этом мы сейчас нуждались не меньше, чем в хорошем ночном сне.

Хут предсказуемо подшучивал над нами: «Вы, мужики, так долго работаете над тем, чтобы этот полет состоялся, что у ваших жен появились кое-какие реальные потребности».

В ответ я бросил: «Меня это не колышет. Вы с Марио морские офицеры. Достаточно быть гетеросексуальным мужчиной, чтобы знать потребности женщин. Удивлен, что вы сами не в спальне».

Мы с Хутом совершенно заслуженно славились отвратительной синергией. Наш обмен уколами продолжился, градус нападок и ответных ударов возрастал, пока Донна не закричала наконец: «Хватит! Когда же вы повзрослеете?!» В своей жизни я слышал эту фразу так много раз от стольких женщин, что счел бы правильным поместить ее на латыни на официальном гербе Планеты Задержки в Развитии – Umquam Idiotum?

В остальном же визит в Бич-Хаус позволил нам расслабиться. Уже не требовалось устраивать прощание в духе сцены Ингрид Бергман с Хамфри Богартом в фильме «Касабланка», и потому мы просто сидели, пили пиво и рассказывали всякие байки. Пепе признался, как страдал в ожидании старта, и Дейв Хилмерс задал ему провокационный вопрос: «Пепе, а если NASA потребуется срочно заменить эмэса в следующем экипаже, ты предложишь свою кандидатуру?» Пепе ответил не раздумывая: «Обязательно». Его готовность сделать это была воплощением дилеммы астронавта. Даже ожидая старта, испытывая непреодолимый страх и физические мучения, никто из нас не мог себе даже представить, как можно отказаться от предложенного полета.

Когда мы вернулись в гостиницу, местные новости «порадовали» нас зрелищем большой беспилотной ракеты «Ариан» французского производства, взорвавшейся вскоре после запуска с космодрома в Южной Америке[175]. Этот сюжет вряд ли показали бы где-либо еще в Америке, но здесь, на «космическом берегу» Флориды, события в конкурирующей с нами французской космической программе были стоящими новостями, и местные станции повторяли взрыв снова и снова. Не было никакой возможности, чтобы Донна и остальные члены семей не смогли его увидеть, и я был уверен, что вид падающей в океан горящей ракеты не добавил им спокойствия. Но на этом дело не кончилось. Тем вечером по кабелю показывали документальную драму о катастрофе «Челленджера», ее рекламой были заполнены газеты и журналы, и сам телеканал постоянно нахваливал эту работу. Женщин надо было успокаивать, чтобы вывести на крышу LCC. Болезнь Джей-Оу, две отмены пуска, взорвавшаяся «Ариан» и фильм о «Челленджере» – как хорошо, что я не верил в приметы…

Вечером 26 февраля наш экипаж вылетел в Хьюстон, чтобы освежить навыки. Прошло уже так много времени после того, как Джей-Оу и Джон отрабатывали аварийные сценарии при выведении, что наши инструкторы сочли хорошей идеей вызвать их и засадить в тренажер. Я полетел тоже, хотя и не имел никаких обязанностей во время выведения на орбиту. Просто для меня была невыносима мысль, что придется просидеть всю ночь в гостинице и ничего не делать. За последние 13 дней карантина я пересмотрел больше фильмов, чем за последние 13 лет жизни, и не мог заставить себя смотреть еще. После приземления на базе Эллингтон я расстался с пилотами, отправившимися на тренировку{90}, приехал домой, полил цветы и вышел на пробежку.

Когда мы летели обратно во Флориду{91}, меня пронзило чувство сожаления о решении уйти из NASA. Боль и страх, служившие оправданием моему плану об отставке, на время забылись. Лежа в теплой кабине под звездным одеялом, я спрашивал себя, смогу ли я найти удовлетворение в другом деле. Впереди была неизвестность, более пугающая, чем космос, и я быстро приближался к ней… это было мое будущее после отсечки маршевых двигателей.

На этот раз я попросил Джинни поместить осветительные палочки над единственной памяткой, висящей на липучке на шкафчике передо мной. Освещение на средней палубе было слабое, и я хотел иметь дополнительный свет, чтобы прочесть ее. В памятке были расписаны процедуры спасения со стартовой площадки, покидания корабля в полете и на случай аварийного приземления. Каждый пункт давно запечатлелся в моей голове, и памятка была мне не нужна, но это было хоть что-то, что можно было читать во время ожидания. Я также попросил ее поместить другой «светлячок» около высотомера рядом со мной. В случае аварийного покидания, вытянув рычаг аварийной разгерметизации кабины, я должен был наблюдать за высотомером, пока он не покажет высоту ниже 15 километров. После этого я должен был отстрелить крышку люка и перевести в рабочее состояние направляющий шест. Я же должен был первым соскользнуть по нему… в черноту зимней ночи над Северной Атлантикой – со всеми прилагающимися к этому рисками.

Когда Джинни перебиралась через меня, чтобы подстыковать все разъемы, я увидел на ее лице бисеринки пота. Кевин Чилтон, один из астронавтов группы поддержки, покинул кабину последним. Он вытащил чеку, которая запирала защитную крышку над рукоятками разгерметизации кабины и отстрела крышки люка. В случае если мы выйдем на орбиту, я должен буду вставить ее обратно. Кевин отдал ее мне: «Удачи, Майк».

– Спасибо, Чилли. До встречи на базе Эдвардс.

Я услышал, как закрыли люк – с металлическим лязгом, в котором прозвучали нотки завершенности. Еще через несколько минут Джей-Оу увидел в свое левое окно, как последние рабочие стартового комплекса торопливо миновали стрелу доступа и вошли в лифт: «Последняя группа только что ушла. Теперь мы одни». Это наблюдение Джей-Оу напомнило нам о том, что мы находимся в эпицентре. Все остальные старались уйти прочь из зоны поражения.

В девятый раз в своей жизни я ждал запуска. Я был уверен, что случится и десятый раз – завтра. Погода в Центре Кеннеди была плохая. Я чувствовал, как судно подрагивает на ветру, а Джей-Оу и Джон докладывали, что сильный дождь от налетевшего шквала бьет по их окнам. И проблемы не ограничивались погодой во Флориде. На двух трансатлантических аварийных посадочных площадках – Сарагоса и Морон в Испании – метеоусловия тоже озадачивали. На отметке T-9 минут руководитель пуска остановил отсчет. Очевидно, Господь хотел еще раз наказать нас за то, что мы проигнорировали просьбу Дейва и не выключили канал Playboy.

Предстартовая тренировка Пепе в конференц-зале оказалась бесполезной с точки зрения подготовки еще к одному ожиданию старта. Не прошло и 30 минут, как он опять начал развлекать нас своими жалобами. Одна из его тирад закончилась фразой «Мои органы загоняют диафрагму мне в глотку».

Я отозвался: «Ты носишь противозачаточную диафрагму?» Все засмеялись так, что инженеры Центра управления пуском могли бы, пожалуй, заметить вибрации «Атлантиса» по данным акселерометров. Джей-Оу буквально выворачивало наизнанку от кашля. Он все еще был нездоров, и это стало темой обсуждения в Houston Chronicle. Газета цитировала неназванный источник, предполагающий, что на самом деле у командира вирусный грипп. Меня бы не удивило, если бы так и оказалось, но я был рад, что он держится. Чем дольше наша задержка, тем выше шанс, что инфекцию подхвачу и я. (И я действительно заболел на следующий день после посадки.) Я всерьез сомневался, что NASA будет задерживать полет ради моего выздоровления или выздоровления любого другого эмэса. Джей-Оу и Джон Каспер, командир и пилот, были, в сущности, незаменимы. Что же касается трех эмэсов, подготовленных к работе с полезным грузом, то любым из нас можно было пожертвовать. Учитывая внимание головного офиса NASA к частоте полетов{92}, я подозревал, что руководство уже дало Центру Джонсона инструкции иметь несколько эмэсов наготове в качестве дублеров как раз на такой случай. Я молился о чуде – о том, чтобы погода улучшилась.

Пепе затмил меня в роли клоуна. Он шутил и жаловался не переставая. Он перечислял все фильмы, которые мы просмотрели за последние две недели: «Лоуренс Аравийский», «Великий побег», «Как был завоеван Запад», «Терминатор», «Хищник», «Чужой», «Лучший стрелок»… Мы повидали больше крови и потрохов, чем иной мясник. Я решил, что следующим моим фильмом будет «Хайди».

Задержка на девятиминутной отметке затягивалась. Прошло 30 минут… час… Пепе предложил нам еще одну тему: «Я тут подсчитал… с тех пор, как мы попали на эту миссию, которая так никогда и не начнется, мы набрали уже более 13 часов лежания на спине. А Джей-Оу даже больше, поскольку он заходит первым и выходит последним. На самом деле, Джей-Оу, ты лежишь уже пять часов только за этот отсчет».

– Спасибо, что развлекаешь меня, Пепе.

В моем теле не было такой части, которая не изнывала бы от боли. Чтобы уменьшить боль в боку, я ослабил привязную систему и выгнул бедра вверх. Восстановившаяся циркуляция крови была даром небесным, но я не мог держать такую позу дольше нескольких мгновений. Когда мой зад плюхнулся на сиденье, из подгузника выдавилась волна холодной мочи, поднялась по расщелине и захлестнула яички. Это было особенно мерзко, учитывая, что если мы все же взлетим, то не видать мне душа еще пять суток. Если придется повторить это завтра, подумал я, лучше я использую мочеприемник с кондомом.

Пока со всех сторон слышались стоны и жалобы, Дейв Хилмерс затянул песенку из мюзикла «Звуки музыки»: «Когда кусает собака, когда жалит пчела, когда мне грустно, я просто вспоминаю все, что люблю, и мне уже не так плохо». Мне оставалось лишь тупо хихикать.

Пепе предложил новую песню для нашего астронавтского ансамбля – «T-9, отсчет пошел, и мы страдаем». Это определенно стало бы хитом. В разное время бо́льшая часть астронавтов прошла через это испытание.

Дожди продолжались и в Центре Кеннеди, и на испанских аэродромах, но и там и там наблюдатели предсказывали кратковременное улучшение условий для старта. Шанс на то, что эти благоприятные минуты совпадут, был микроскопическим, но наше стартовое окно так или иначе подходило к концу, и руководитель пуска решил пойти ва-банк. Он запустил отсчет, довел его до T-5 минут и снова остановил. Теперь наши жены были на крыше LCC; несомненно, дождь сделал их положение еще более жалким.

Ожидание продолжалось. Теперь уже и Пепе было нечего сказать. Слышались только равномерное «дыхание» системы охлаждения «Атлантиса» и раздражающий высокий скулеж вентиляторов в наших скафандрах. От последнего у меня болела голова – в дополнение ко всему остальному. Я перестал смотреть на часы, потому что минуты на них сменялись через четверть часа. Будь хоть толика надежды, что мы стартуем, ожидание не казалось бы столь безысходным. Но все мы были уверены, что наши усилия напрасны и адреналин тратится впустую. Мы будем ждать погоды, пока не закроется стартовое окно, а затем пуск отменят и нам придется проделать все это еще раз завтра.

Я прислушивался к резким голосам операторов. Как и мы, они были измотаны и хотели, чтобы наш старт остался позади и можно было выйти, наконец, из бесчеловечного ночного графика работы. Всех нас охватила опасная «стартовая лихорадка» – безудержное стремление отправить «Атлантис» в полет. Единственным вменяемым человеком оставался наш руководитель пуска Боб Сик. Никто не собирался навязывать ему ошибочное решение. Когда он начал финальный опрос своей команды, его голос звучал спокойно и сосредоточенно. На фоне этого размеренного голоса благодушный мистер Роджерс из детского телесериала показался бы маньяком. Каждый из слушателей с трудом сдерживался, чтобы не вмешаться и не закончить фразу вместо него. Он великолепно подходил к одной из самых стрессовых должностей в NASA – и это еще один человек, которого я буду помнить всегда.

Боб обратился к пилоту-разведчику погоды на STA, и мы услышали, как Майк Коутс ответил: «Годится». Он спросил другого пилота в Сарагосе и второй раз услышал «годится». Благословенное соединение удовлетворительных погодных условий по обе стороны Атлантики все-таки случилось. Мы получили разрешение на старт.

– «Атлантис», мы возобновим отсчет через несколько секунд. С вами было действительно приятно работать, ребята. Удачи вам и с Богом!

Я был поражен. В течение нескольких часов я убеждал себя, что сегодня мы не взлетим, а теперь Каспер уже запускал наши вспомогательные силовые установки. Часы шли{93}. Господь смилостивился над нами. Наверно, это была заслуга Дейва Хилмерса. Остальные нечестивцы не заслуживали никакой пощады от Всевышнего.

Я подтянул ремни привязной системы. Страх, который пошел было на спад от уверенности, что запуск отменят, снова лавиной обрушился на меня. Я чувствовал его металлический привкус во рту, сердце выскакивало из груди, а руки тряслись, как у паралитика, – раньше такого не случалось. Должно быть, синдром последнего полета усугублялся еще и тем, что я находился внизу. Я был рад теперь, что меня никто не видит. Каждый из нас знал, что всех мучит страх, но никто не хотел видеть страх соседа, а дрожащие руки были его верным признаком.

За две минуты до подъема я закрыл стекло гермошлема и включил подачу кислорода. Я опять услышал по интеркому, как Джей-Оу и Каспер втянули носом африн, прежде чем закрыть гермошлемы.

Джей-Оу дал мне отсчет:

– Одна минута, Майк.

– Принято, – выдавил я «беззаботно».

– 30 секунд. Включение автоматики запуска.

– 15 секунд.

– 10 секунд… Разрешаем включение главных двигателей.

За тяжелым грохотом последовала двойная перегрузка. Мы стартовали. До новой главы моей жизни осталось всего 510 секунд…

Глава 40

Последние витки

В момент выключения маршевых двигателей я молча поздравил себя с тем, что остался жив. В первый раз за целую, как мне казалось, вечность у меня возникло ощущение, что я все-таки могу прожить достаточно долго, чтобы умереть от естественных причин.

На орбите мы начали работу, большую часть которой мне запрещено описывать. В секретном характере двух моих последних миссий крылся большой соблазн для меня. Я мог бы снискать богатство и славу много большие, чем любой другой астронавт, если бы сказал миру всю правду… что на самом деле в этих таинственных полетах мы встречались с инопланетянами. Учитывая значительную популяцию сторонников теорий заговора, мои заявления было бы невозможно оспорить. «Конечно, под видом секретных военных операций шаттла правительство скрывает контакты с пришельцами», – кричали бы они. Я стал бы их героем, рассказав о том, что они уже давно подозревали. Книги и фильмы принесли бы мне миллионы. Мне бы только понадобилось в телепередаче у Барбары Уолтерс поубедительнее вещать о том, как пришельцы брали у меня пробы спермы и зондировали анус… и выглядеть достаточно измученным, рассказывая это.

Однажды после ухода из NASA я и правда высказался публично о «контактах с инопланетянами». Я сделал это на церемонии отставки Пепе{94}. «Да, мы контактировали с пришельцами, – сказал я той аудитории, – и у нас был с ними секс. Вообще-то это было не так плохо, когда мы привыкли к щупальцам. Конечно, Пепе, как военный моряк, выбрал себе самую уродливую инопланетянку».

Один несекретный эксперимент на «Атлантисе» доставил нам большое удовольствие – с человеческим черепом, заполненным дозиметрами. После возвращения на Землю дозиметры должны были показать точную меру радиации, которая проникает в мозг астронавта.

Чтобы эксперимент не казался слишком ужасающим, голове с помощью пластика придали человеческий вид. Результат, однако, получился более жутким, чем если бы это был просто голый череп. Лицо узкое и мертвенно-бледное, а из задней стенки черепа торчали два болта, как два рога. Казалось, что с нами летает сам Сатана. Однажды во время паузы в работе с полезным грузом я заплыл в спальный мешок и продел руки через отверстия для них, а голову спрятал внутрь. Пепе и Дейв привязали череп сверху, чтобы казалось, что у нашего приятеля есть тело. (Деньги налогоплательщиков в действии.) Они медленно подняли мешок на летную палубу и поместили позади Джона Каспера, который был занят с приборной доской. Обернувшись и обнаружив перед собой это создание, размахивающее руками, он испуганно вскрикнул. Позднее мы зафиксировали нашего Сатану в туалете. Несомненно, оскверненная мною бедная анонимная душа, которая пожертвовала науке свое тело (и череп), поспособствовала тому, чтобы гореть мне в адском пламени еще пару тысячелетий.

В полете STS-36 я в третий раз сумел избежать космической болезни. Возможно, размышлял я, Бог дал мне бесплатный билет в космос, поскольку в начале своей летной карьеры на заднем сиденье F-4 я наблевал столько, что хватило бы на десятерых. Но, какова бы ни была причина, я был рад убрать подальше неиспользованные гигиенические пакеты. А вот Джон Каспер выглядел так, что ему они могут понадобиться, но, возможно, дело было не в укачивании, а в том, что его меню состояло из баклажанов и помидоров. (Шутка.) Диетологи NASA включили их в меню из-за того, что прочие предпочтения Джона (много сливочного печенья, конфет и шоколадного пудинга) не давали ему достаточно магния. Я бы предпочел сжевать порошок для магниевой вспышки. Джон не ел эти малоаппетитные блюда, но уже при виде процесса добавления в них воды меня тошнило. По этой причине или по другой, но Джон почувствовал себя плохо и призвал Дейва Хилмерса вколоть ему фенерган – средство против укачивания. NASA уже почти отчаялось решить эту проблему пластырями и таблетками и перешло на инъекции в промышленных дозах. Я напомнил Джону предостережение на упаковке этого зелья: «Не водить автомобиль, находясь под воздействием этого лекарства». Он ответил: «К счастью, там ничего не сказано насчет управления космическим шаттлом».

Дейв Хилмерс не был врачом. Он лишь играл эту роль в полете. Предполетные тренировки со шприцами состояли из втыкания иглы во фрукты. Мне нужно было лежать при смерти, чтобы я подпустил к себе морпеха с иглой. Я ожидал увидеть кровь – и не разочаровался. Дейв случайно дернул иглу, воткнутую в задницу Джона, и кровь полилась. Цепочка рубиновых «планет» вылетела из раны наружу подобно мыльным пузырям, придав новый смысл понятию воздушно-капельной инфекции. Мы кинулись ловить кровяные шарики тряпками. (Тот опыт обращения со шприцем, вероятно, вдохновил Дейва Хилмерса. После ухода из NASA он окончил медицинскую школу и стал педиатром. Сейчас Дейв практикует в Хьюстоне.)

Хотя меня не укачало, я испытывал боли в спине от вытягивания позвоночника, так же как и в полетах 41-D и STS-27. К тому же я вновь отметил «эффект виагры». Каждое утро я страдал от жесточайшей эрекции, как старикашки в фильме «Кокон». И не только у меня была такая проблема. Однажды, когда прозвучала побудка и мы еще плавали в наших спальных мешках, Пепе посмотрел на меня и сказал: «Мне, должно быть, приснился классный сон о Черил! (Так он называл свою милую жену.) У меня такой стояк!»

Я улыбнулся и ответил: «И мне, наверно, тоже приснился классный сон про Черил».

Пепе засмеялся: «Черт тебя побери, Маллейн! Держись со своими грязными мыслями подальше от моей жены!»

Придет день, и прилив крови в невесомости сделает счастливым не одного космического колониста.

В то время, когда по графику у нас был последний сон в полете, я остался бодрствовать на летной палубе, чтобы впитывать космические виды – последние в моей земной жизни. Я хотел делать это под музыку и стал искать предоставленный NASA переносной проигрыватель Walkman. На это потребовалось некоторое время. Внутренние поверхности кабины были покрыты «липучками» – текстильными лентами Velcro, а ко всему, что у нас было под рукой, от карандашей до камер, от контейнеров с пищей до фонариков, были прикреплены соответствующие кусочки «репейника», чтобы можно было в любой момент зафиксировать предмет на стене. Единственная проблема состояла в том, чтобы вспомнить, где именно ты это сделал. На Земле нам не приходится искать потерянную вещь на стене или на потолке, а вот в космосе это обычное дело.

Я надел наушники и вставил в проигрыватель одну из моих личных кассет с музыкой (NASA разрешало нам брать в полет по шесть таких кассет), а затем выключил освещение кабины. Зависнув в горизонтальном положении, я развернулся животом вверх и подтянулся вперед, пока моя голова не приблизилась вплотную к переднему окну кабины. Этому трюку научил меня Хэнк Хартсфилд в полете 41-D. Сам «Атлантис» летел в положении потолком к Земле, и принятая мною ориентация позволила смотреть вниз, на Землю. Правда, при этом мое тело терлось о потолочную приборную панель, на которой находились некоторые очень важные для полета шаттла тумблеры, однако мне не приходилось беспокоиться о том, чтобы случайно не щелкнуть одним из них. Все переключатели были оснащены двумя металлическими ограничителями по бокам, так чтобы их можно было сдвинуть, лишь ухватив большим и указательным пальцами.

Прелесть моего положения заключалась в иллюзии, которую оно создавало. Я сумел продвинуть голову настолько далеко вперед, что все элементы кабины шаттла остались позади и ничто не перекрывало вид на Землю. В памяти всплыли воспоминания о плавании с трубкой в Эгейском море и о том, как я наблюдал подводную жизнь через стекло маски. Как и тогда, сейчас мне казалось, что я стал частью той среды, в которую погрузился, а не просто внешним посетителем. Уравновесив тело с помощью кончиков пальцев, я завис на месте, не имея никакого контакта с «Атлантисом», и от этого усиливалось ощущение, что я – космическое существо, а не астронавт, запертый в машине.

Под звуки «Оды к радости» Бетховена я смотрел, как моя планета медленно движется подо мной. Но на этот раз я видел ее так, как никогда прежде. И дело даже не в том, что наша орбита была сильно наклонена по отношению к экватору, она была еще и одной из самых низких в истории шаттлов. Мы шли на высоте всего 210 километров над Землей{95} – это примерное расстояние от центра Нью-Йорка до восточной оконечности Лонг-Айленда или от Лос-Анджелеса до Сан-Диего. На такой высоте планета была чрезвычайно близка, и я мог наслаждаться новыми деталями ее суши, моря и неба.

Я видел патину океанов Земли. Рябь на воде от ветра придавала им текстуру апельсиновой корки, но цвета при этом менялись в зависимости от угла, под которым падали лучи Солнца. При высоком положении светила океан казался ярко-синим; под косыми лучами вода отражала серые, серебристые и даже медные оттенки. В местах исключительной прозрачности воды, таких как Карибы, виднелись похожие на дюны холмы и долины морского дна, и белый песок разбавлял синеву океана, придавая ему удивительный бирюзовый цвет. В солнечном сиянии я мог видеть признаки динамики моря. Там были круговые завихрения, подобные спиралям облаков в зонах низкого давления в атмосфере. Границы между течениями представлялись темными линиями. За мысами течения создавали совершенно другую картину, точно так же менялись очертания облаков, плывущих против ветра от горных хребтов. На стоянках в Персидском заливе я мог различить «точки» супертанкеров и иногда, в отблеске Солнца, V-образный след одного из этих монстров в движении. Позднее, когда «Атлантис» проходил нисходящий участок орбиты далеко в Южном полушарии, я наблюдал многокилометровые голубовато-зеленые ленты «цветущей» из-за развивающегося планктона воды. Нас предупредили, что мы можем увидеть такое в плодородных водах на подходах к Антарктике. Еще дальше к югу целая флотилия айсбергов плыла по течению подобно длинной цепочке кораблей.

В крайней южной точке орбиты «Атлантис» оказался в 500 километрах от берегов Антарктического континента, где был конец лета. Я снял с «липучки» бинокль с гироскопической стабилизацией и навел его в южном направлении. До полюса оставалось примерно 3100 километров, так что его не было видно. Вместо полюса я сфокусировался на остроконечных цепях прибрежных гор. Местами на белой, как бумажный лист, местности чернел краешек обнаженного ветром утеса.

«Атлантис» медленно повернул к северу и начал падение протяженностью 12 000 миль к противоположному концу Земли. Катание на этой божественной карусели нам обеспечивала замечательная физика. Мы падали в самом буквальном смысле слова. Как брошенный мяч описывает кривую, так и «Атлантис» двигался по искривленной траектории, чтобы встретиться с Землей. Однако столкновения не происходило, так как горизонт Земли постоянно отклонялся вниз, уходя с нашего пути. Двигатели «Атлантиса» отправили его на такую кривую падения, которая соответствовала кривизне Земли. На этом месте на летной палубе я не ощущал падения, однако на средней палубе, где не было окон, у меня были короткие мгновения, когда это чувство проявлялось очень сильно. Накануне у меня была иллюзия, будто пол средней палубы сильно наклонен и что я буду скользить по нему, если не ухвачусь за что-нибудь. Мне никак не удавалось убедить себя, что я не упаду. Я ухватился за матерчатые петли для ног, чтобы не скатиться с моего воображаемого утеса. Это ощущение настолько отвлекало, что я покинул среднюю палубу и уплыл наверх. При виде горизонта Земли за окном ощущение падения немедленно пропало.

Теперь под «Атлантисом» был Тихий океан. Заходящее солнце окрасило рассеянные кучевые облака кораллово-розовым цветом. В наступившей темноте я стал смотреть в сторону космоса на незнакомые звезды южного неба. Магеллановы облака виднелись, как туманные кляксы. Взошла четвертинка Луны. Ее серп, наблюдаемый через плотную часть атмосферы, казался сильно искаженным и по форме напоминал бумеранг – таков был эффект искривления света в воздухе. Кончики серпа сжались внутрь, а более толстая часть выгнулась наружу. Только после того, как серп поднялся над слоем атмосферы, он приобрел обычный вид и стал подсвечивать серебристыми лучами воду внизу. Если не задумываться о масштабах картины, она почти не отличалась от наблюдения восхода Луны над морем с пляжа мыса Канаверал.

Всего через 22 минуты после того, как мы покинули моря Антарктики, «Атлантис» прошел над экватором, и передо мной предстало никогда не кончающееся световое шоу зоны конвергенции между тропиками. Здесь пассаты Северного и Южного полушарий смешиваются в условиях экваториального тепла и влажности, порождая постоянные грозы. Дождевые облака становятся похожими на беспорядочно вспыхивающие флуоресцентные лампы, настолько непрерывно видны в них молнии.

Меньше чем за минуту «Атлантис» пересек Центральную Америку, и я стал смотреть вперед, в направлении Восточного побережья США. За шесть минут перед моим окном проплыли огни всего побережья – Ки-Уэст и Джексонвилл во Флориде, среднеатлантические штаты, затем Вашингтон, Филадельфия, Нью-Йорк, Бостон и Портленд. Огни растеклись по ночному континенту, словно множество желтых галактик.

Через 22 минуты после прохождения экватора в сторону севера «Атлантис» проскочил полярный круг. Глубокая зимняя ночь в Северном полушарии создала идеальные условия для наблюдения полярных сияний. Я смотрел, как они поднимаются и опадают в эфемерном призрачном танце, словно транспаранты разных цветов – изумрудной зелени и фуксии – колышутся на ветру. Нижний конец одного полотнища начал светиться так ярко, будто это ядро кометы, а следом тянется шлейф, сходящий на нет, наподобие образуемого солнечным ветром хвоста кометы. Танец света был столь захватывающим, что я наблюдал за ним до момента, когда сияние превратилось в туманный след на удаляющемся горизонте. Я был счастлив, зная, что у меня в руках билет на следующее представление через 90 минут.

Я переместился в заднюю часть кабины, чтобы насладиться другим зрелищем – свечением атомарного кислорода, которое охватило грузовой отсек «Атлантиса». Пространство, через которое шел «Атлантис» на малой высоте, не было пустым. Мы находились в самых верхних слоях атмосферы Земли, которая содержала миллиарды атомов кислорода – ультрафиолетовое излучение расщепило на них молекулы. Они производили ветер – исчезающе слабый, но достаточный, чтобы взаимодействовать с наветренными поверхностями корабля и вызывать свечение, сходное с огнями святого Эльма. Свечение было столь сильным, что казалось, будто мы влетели в мглистый неземной туман. Каждая попавшая под поток поверхность покрылась слоем в несколько футов. Если бы нас не предупредили об этом явлении, я бы испугался, что шаттл попал в сумеречную зону и превратился в корабль-призрак. Над нами довлело проклятье человеческого черепа.

«Атлантис» прошел над Северной Европой, и начался очередной 45-минутный день. Если в природе существует музыкальная композиция, наиболее подходящая для созерцания орбитального восхода, то это «Канон» Пахельбеля. В моем Walkman звучала мелодия скрипки, когда восходящее солнце окрасило горизонт в 20 оттенков индиго, синего, оранжевого и красного. Боже, как я хотел остановить мгновение и просто зависнуть…

Я снял наушники и в тишине смотрел на Землю. Я хотел слышать полет в космосе и запечатлеть воспоминания в своем мозгу. Вентиляторы кабины гоняли воздух, издавая постоянные мягкие «ухи». Снизу раздавались приглушенные звуки телепринтера, печатающего уточнения к нашим картам контрольных проверок и метеопрогноз на завтрашнюю посадку. Кто-то кашлянул. По УКВ-каналу было слышно, как какой-то иностранный пилот переговаривается с диспетчером где-то далеко внизу.

Я вдохнул запахи «Атлантиса». В них не было признаков того, что на борту обитает гуманоидная раса. Не было запаха наших тел, нашей пищи, отходов или рвоты. Инженеры отлично разработали систему фильтрации воздуха. Единственным «запахом» было ощущение неестественной стерильности. Мне не хватало ароматов дождя, пустыни, моря… а я отсутствовал на Земле всего лишь четверо суток. Я подумал: а смогут ли инженеры когда-нибудь «упаковать» запахи родной планеты, чтобы первые поселенцы Марса помнили о своих корнях? Надеюсь, смогут.

Я выбрал момент, чтобы осмотреться в кабине «Атлантиса» и зафиксировать ее в памяти, так как знал, что завтра покину ее в последний раз. Окна и пол были единственными поверхностями, не покрытыми тумблерами, ручками, сетевыми выключателями, компьютерными мониторами и телевизионными экранами. Панели пестрели разными памятками. Переплетенные книги бортовых инструкций висели то там, то тут на липучках. 12 лет назад сложность этой машины ошеломила меня. Сегодня кабина была знакомой и уютной, как моя собственная гостиная.

Я обернулся и посмотрел вперед. Фиксирующий ремень пилота завис в воздухе, как завороженная заклинателем змея. Три компьютерных экрана были отключены – зачем тратить энергию во время сна? Мой взгляд упал на тумблеры, отвечающие за нашу жизнь и смерть, которые, не приведи Господь, могли сыграть свою роль в одном из моих полетов: переключатель сценариев аварийного прекращения полета, клавиши выключения маршевых двигателей, кнопки активирования запасной системы управления. Ни одна из них не потребовалась мне, и я поблагодарил Бога за это.

Я вновь поплыл к передним окнам. Полет продолжался… 40 000 километров за 90 минут, один восход и один заход Солнца, Северный полярный круг, Южный полярный круг. С каждым пересечением экватора «Атлантис» проходил на 2400 километров западнее из-за того, что Земля проворачивалась к востоку внутри нашей орбиты. На следующем витке я мог видеть другое море, другую сушу, другое небо. Я смотрел на североафриканские пустыни, тянущиеся к горизонту и покрытые дюнами столь равномерно, как будто это рябь на поверхности пруда. Я пролетал над заснеженными сибирскими лесами, девственными, как райский сад. Я видел зеленую жилку Нила и белые вершины над хаосом Гималаев и Анд. Я наблюдал идеальные картины аллювиальных выносов на дне пустыни, и каждый из них напоминал о миллионах лет эрозии горного ландшафта. Я радовался падающим звездам, и звездному туману космоса, и мигающим спутникам, и яркому алмазу Юпитера. Я видел космодром Байконур, с которого был запущен первый спутник, а неподалеку Аральское море, черное, как нефть, на фоне зимней белизны казахских степей. Несколькими витками позже показались одинокие огоньки родного Альбукерке, и я поразился тому, как эти два места, столь далекие друг от друга географически, оказались неразрывно связанными в моей жизни. Я пролетел над каждой из тех дорог, по которым когда-то ездили мои родители, над каждой горой, на которую когда-то вскарабкался, над каждым кусочком неба, в котором летал. Под музыку Вангелиса, Баха и Альбиони я смотрел фильм о моей жизни.

Глава 41

Белый дом

Первым делом после посадки надо было просмотреть отснятые видеоматериалы и смонтировать два варианта фильма о полете: один – предназначенный только для зрителей с допуском к секретным сведениям и другой – для публики. Из-за секретности, окружавшей нашу работу на орбите, в последнем мало чего было. Мы хотели включить в него юмористическое видео с нашим сатанинским членом экипажа в прикольных позах, но Дэн Бранденстайн задавил идею в зародыше. «Если мы будем раз за разом показывать орбитальные хохмы, монтажом наших фильмов станет заниматься головной офис. Им порядком надоело, что пресса показывает, как мы валяем дурака в космосе». Мы полагали, что все это чушь собачья, но понимали и позицию Дэна и отнеслись к ней с уважением. Миру не пришлось увидеть Вельзевула, сидящего в туалете шаттла.

Наша послеполетная командировка была похожа на поездку после STS-27. Я посетил места, которые не могу упомянуть, и принял поздравления от лиц, чьи должности не имею права называть. Я получил еще одну медаль «За достижения в национальной разведке» от другого «волшебника из страны Оз» из темного мира, которую можно было носить лишь в бункере. Выписка из приказа, рассекреченная много лет спустя, звучала так:

«…Отличная работа полковника Маллейна привела к благополучному выведению и успешной активации системы, жизненно важной для нашей национальной безопасности. Исключительно успешное выполнение задания полковником Маллейном делает честь ему самому, ВВС США, Национальному управлению по аэронавтике и космосу и разведывательному сообществу».

На одном из объектов некая шпионская организация устроила для нас в своем конспиративном здании ужин при свечах. Обслуживали банкет офисные секретари, так как посторонние не могли входить внутрь здания. Мы показывали наш секретный фильм, а я, будучи под воздействием вина, добавлял собственные комментарии. Во время видеополета над территорией между Бостоном и мысом Кейп-Код я выдал: «В самой Москве нет такого количества коммунистов, как в этом фильме». От смеха сотряслись стены. Хэнк Хартсфилд был бы доволен мной.

Вершиной нашего скромного послеполетного пиара был визит в Белый дом в гости к президенту Джорджу Бушу-старшему. Мы были поражены этим приглашением. Полет STS-36 пресса практически проигнорировала. В нашем экипаже не было ни женщин, ни нацменьшинств, ни каких-либо достижений из разряда «впервые…» – того, что могло заставить прессу освещать встречу с президентом. Так или иначе мы приняли приглашение с благодарностью.

Мы встретились с президентом в Овальном кабинете, заняв места на диванах вокруг кофейного столика. Г-н Буш уселся рядом в кресле. Вопросы, которые он задавал, демонстрировали, что его хорошо проинформировали о нашей миссии, но разговор было поддерживать сложно. Постоянный поток помощников и секретарей не стихал: все время кто-то подходил к нему что-то спросить или получить подпись на документах. Интересно, оставался этот человек когда-нибудь один, хотя бы в туалете?

Я знал, что мой отец, мастер-сержант ВВС США, смотрит на меня с небес, раздуваясь от гордости. Для меня это тоже был счастливый момент. То, что я и мои коллеги сделали в ходе полетов STS-27 и STS-36, вероятно, будет засекречено еще несколько десятилетий{96}. Мы были самыми невидимыми астронавтами. Нас не поднимали на платформе перед аплодирующей публикой, и никто не пел для нас: «Я горжусь тем, что я американка». Наши имена не имели шанса попасть в песню Билли Джоэла. Но было нечто неизмеримо большее. Я стоял в Овальном кабинете, и президент Соединенных Штатов жал мне руку и благодарил за мой вклад в безопасность Америки.

Позже мы встали все вместе позади президентского стола для общего фото. Он был усеян документами с красной полосой и грифом «совершенно секретно». Джон Каспер прошептал: «Майк, взгляни на блокнот». Я посмотрел. Там было написано: «Обед с Горб.?» – видимо, напоминание президента самому себе о чем-то, связанном с предстоящим визитом четы Горбачевых в Вашингтон. В ответ я шепнул Джону: «Может, он ищет шутку, подходящую для речи на государственном обеде? А что, если предложить ему анекдот про гольф и коровью задницу?»

– Нет, – отрезал Джон.

После того как мы закончили секретную часть беседы, миссис Буш пригласила наших жен встретиться со своим мужем. Мы все вместе попозировали для фото с первой семьей. Президент подарил каждому из нас по паре запонок с президентским гербом, а жены получили аналогичные значки.

Стоял прекрасный майский день, и двери в розовый сад были распахнуты. Как раз во время фотографирования к нам присоединился шмель и начал кружить возле яркого галстука президента. Помощник отогнал его, и он нашел другую цель – секретаршу, которая, видимо, панически боялась жужжащих насекомых. Та вскрикнула, бросила пачку документов и начала бегать по кругу с развевающимися волосами, пытаясь убежать от шмеля. Такое я меньше всего ожидал увидеть в Овальном кабинете. «Надеюсь, что она не упадет на кнопку "боеготовность № 1"», – шепнул я Пепе.

Мы оставили президента с его никогда не кончающейся работой и последовали за Барбарой Буш на экскурсию по Белому дому. Если бы я не знал, что перед нами первая леди, никогда бы не догадался об этом по ее поведению. Она была разговорчива, мила и совершенно лишена какого-либо высокомерия. Барбара напомнила мне мою мать. Я мог бы легко представить себе, как она насаживает наживку на крючок, поднимает кружку с пивом или подкладывает очередное полено в костер.

Мы вошли в старинный лифт, чтобы подняться наверх, в жилую часть дома. Пять астронавтов, пять жен, миссис Буш и ее помощник – все мы набились в небольшую кабину, как сельди в бочке. Миссис Буш оказалась непосредственно позади меня, и я изо всех сил старался, чтобы меня не вдавили в ее бюст. Перед тем как двери лифта закрылись, к нам куда-то между ног умудрилась затесаться Милли, первая собака, и стало еще теснее. Пока кабинка кряхтя ползла вверх, царило полное молчание. Несмотря на легкие манеры миссис Буш, мы все время помнили о ее присутствии. Чтобы занять чем-нибудь эти секунды неловкости, мы пялились на индикаторную панель лифта с таким же напряженным вниманием, с каким астронавт наблюдает за своей целью во время встречи в космосе. Некоторые из нас слегка сдвинулись, чтобы дать место собаке. Наконец Крис Каспер, жена Джона, прервала тяжелое молчание: «Ой, он, кажется, у меня между ног». Хотя она явно имела в виду виляющий хвост Милли, в нашей бочке с селедками эти слова возымели такое действие, как если бы кто-нибудь сделал нечто неприличное. Упоминание о некоем предмете между ног у женщины было бы трудно прокомментировать в любой культурной компании, не говоря уже о нашей – с участием первой леди американского народа. Крис быстро поняла свою оплошность и попыталась объясниться. Она нервно добавила: «Я имею в виду, что чувствую собаку между… э-э-э… между ногами».

Это было уже слишком для меня – я не мог промолчать. Она сделала такую подачу, которую грешно было не отбить. Я не удержался. «А ты уверена, что это не рука Джона?» – спросил я. Мой комментарий вызвал несколько сдавленных смешков и удар локтем Донны мне в бок. Как это часто бывало в моей жизни, я тут же пожелал, чтобы шутник внутри меня помалкивал. «Что подумала об этом миссис Буш?» – спросил себя я. Пожалуй, на этот раз я зашел слишком далеко.

Однако можно было не беспокоиться. Едва мысль о раскаянии промелькнула в моем мозгу, я почувствовал, как рука миссис Буш слегка шлепнула меня по заду, а ее хозяйка произнесла: «А вот это от Джона». Потом она подмигнула Донне и сказала: «Я получила то, что хотела, здесь и сейчас». Я был потрясен. Она была клоном Майка Маллейна. Она не могла позволить хорошему мячу упасть на песок – она должна была загнать его в цель.

Наверху Барбара продолжила шутить. Она остановилась перед картиной, на которой были изображены дочери какого-то забытого президента XIX века: «Что вы думаете об этом портрете?»

Мы все молчали. Женщины на портрете сильно напоминали свиноматок в париках и платьях. Они казались созданиями с острова ужасов доктора Моро. Наше общее молчание стремительно становилось неприличным, но миссис Буш решила снизить градус и сама ответила на вопрос: «Это самая безобразная картина, какую я когда-либо видела. Черт побери, эти женщины были частью первой семьи. Они могли потребовать, чтобы художник приукрасил модель. О чем они, интересно, думали? Для работы над своим официальным портретом я собираюсь пригласить художника, у которого буду выглядеть хорошо».

Она привела нас в комнату, откуда была видна группа людей, ожидающих начала экскурсии по Белому дому. Толпа издала радостный возглас и схватилась за фотоаппараты, когда увидела, как миссис Буш машет им рукой. Она была королевой, которая во всем вела себя, как обычный человек.

Она также была гордой матерью и бабушкой. На каждом столе или каминной полке стояли фотографии членов ее семьи. Я не увидел ни одного снимка самой миссис Буш в компании с какими-нибудь звездами, с которыми ей наверняка приходилось множество раз встречаться. Очевидно, для нее важнее были дети и внуки. Она поделилась своей жизненной философией: «В старости не бывает сожалений о неподписанных контрактах, о несостоявшихся путешествиях, о незаработанных деньгах. А вот если ваши дети пойдут по плохой дорожке из-за вашего недосмотра, об этом точно придется сожалеть». Она привела в пример Рональда Рейгана: «Он отличный человек, но его четверо детей с ним не разговаривают». Возможно, ей хотелось дать нам добрый совет, потому что она видела по нашим глазам, насколько мы одержимы. Если есть на свете категория мужчин, склонных пренебрегать своими семьями, то это астронавты.

Мы сели пить чай с печеньем, а она рассказывала нам истории о людях, с которыми ей пришлось встретиться, и о необычных местах, где пришлось побывать. Она поделилась мыслями о конфликтах, в которые оказалась втянута и которые широко освещались в прессе. Так, ее пригласили выступить в Уэллсли-колледже, но, когда она согласилась, какие-то студентки организовали движение за то, чтобы отозвать приглашение. Они сочли ее плохой ролевой моделью, так как Барбара не была известна ничем, кроме своего мужа. Им, очевидно, роль жены и матери казалась недостаточной для выступления на вечере по случаю вручения дипломов. Миссис Буш была снисходительна к ним и понимала их несогласие, но Донна, едва увидев эту историю в газете, пришла в ярость. Донна всю жизнь была просто женой и матерью и не считала себя из-за этого женщиной второго сорта. Я опасался, что она выскажет миссис Буш свое мнение об этих студентках из Уэллсли – что они просто тупые незрелые сучки, но Донна сохраняла самообладание. К счастью, в отличие от меня она умела держать язык за зубами.

После чая в завершение нашей экскурсии по дому миссис Буш повела нас вниз, комментируя историю комнат, которые мы осматривали. Одну историю из тех, что я знал, она, однако, пропустила. Астронавт из числа тех, кто побывал в Белом доме раньше, рассказывал нам, как, войдя в какую-то комнату в сопровождении миссис Буш, буквально застыл, сраженный невыносимым запахом собачьего дерьма. Нетрудно было догадаться о его источнике – тут побывала Милли. Тот астронавт припоминал, как молчание, столь же тяжелое, как и запах, повисло над группой. Никто не хотел признать очевидное, что Милли осквернила ковер. Однако Барбара Буш не пропустила удара. Повернувшись к гостям, она сделала шутливое предостережение: «Если завтра я прочитаю об этом в Washington Post, считайте себя покойниками».

Миссис Буш прекрасно вписалась бы в нашу банду по имени TFNG. Я легко мог представить ее в «Аутпосте» и в «Пи-Тиз – французское барбекю», да и на крыше LCC тоже. Есть вещи, которые неподвластны ловушкам богатства, власти и высоких государственных постов. Среди них – узы военной семьи. Барбара Буш, жена морского летчика Второй мировой, давным-давно испытала все то, чем жили мы и чем продолжали жить… страх, сердечная боль от траурной музыки над могилами друзей, сострадание рыдающим вдовам и детям, оставшимся без отца.

Когда мы уходили, я думал об этих студентках-диссидентках из Уэллсли. Они были правы в одном – не следовало приглашать на церемонию миссис Буш только потому, что она первая леди. Ею могла оказаться любая женщина. Но ее стоило позвать потому, что она принадлежала к великому поколению, потому что она провожала мужа в бой и не знала, увидит ли его снова, потому что – как любящая жена и опора морского летчика Второй мировой – она сделала свою часть работы, чтобы спасти мир. Этого достаточно для приглашения на торжество в любом колледже, даже если это Уэллсли.

Глава 42

Конец пути

В мае 1990 года я вышел в отставку из ВВС и из NASA, и Отдел астронавтов устроил церемонию, на которой присутствовало порядка 30 моих коллег. Она проходила в том самом большом конференц-зале, где 12 лет назад я впервые услышал «добро пожаловать» от Джона Янга. Одетый в синюю форму Военно-воздушных сил со всеми планками медалей и «крыльями астронавта» на груди, с которыми я летал в космос, я принял медаль «Легион почета»{97} из рук генерал-майора ВВС Нейта Линдси. Мы подружились с Нейтом за время двух моих миссий по программе Министерства обороны, и для меня было честью, что он и его жена Ширли нашли время прилететь в Хьюстон и принять участие в торжестве. Донна, моя мама и наш сын Пэт тоже были тут. Даже гены Петтигрю во мне не могли полностью подавить эмоции, которые рождал в моей душе вид Пэта. Я чувствовал, что у меня перехватывает горло, а на глаза наворачиваются слезы. Я начал карьеру в ВВС на плацу Вест-Пойнта в 1967 году. Тогда Донна и моя мама прикололи мне на погоны планки второго лейтенанта. Теперь мой 22-летний сын, одетый в летную форму ВВС с такими же знаками различия первого офицерского звания, жал мне руку и обнимал меня{98}.

Я говорил недолго, зная, что всем нужно вернуться к работе. Где-то там тикали часы, отсчитывающие недели до очередного запуска{99}. Я поблагодарил всех за многолетнюю поддержку и особенно выделил Пэт, Эми и Лауру (девочки не смогли присутствовать) и маму. Самые добрые слова я приберег для Донны – и слезы едва не потекли по ее щекам. В завершение я сказал, что принадлежу к уже третьему поколению участников войны. Мой дед со стороны матери воевал во Франции в Первую мировую, а отец – во Вто рую. У меня была командировка во Вьетнам. Я выразил надежду на то, что поколение моих детей никогда не увидит войны. В тот момент это казалось естественным. Советский Союз прекратил свое существование[176]. Откуда еще могла прийти угроза величию Америки?

Этим же вечером Отдел астронавтов устроил прощальную вечеринку для меня и Донны в местном ресторане. Бет Тёрнер, одна из секретарш Отдела, притащила картонную фигуру сексуального бодибилдера в натуральную величину и поставила в центре сцены. На его лицо она наклеила мою фотографию, а к промежности был приделан балетный бандаж с блестками, набитый до весьма лестного размера. На этом фоне Хут Гибсон высмеивал меня, рассказывая о моем прошлом: об аварийной посадке на заднем сиденье T-38 с Брюстером Шоу, о полетах на сопровождение STS-1 с Дейвом Уокером по прозвищу Красная Вспышка, когда мы едва не угробились; о моем комментарии по внутренней связи перед запуском STS-27 касательно офицера безопасности полигона: «Его мать опускается в позу молящегося мусульманина». Он также припомнил, как секретчицы из Минобороны, которым дали задание рассекретить аудиозаписи STS-27, зашли в тупик из-за слова «анаконда», которое я часто использовал. Они предположили, что это может быть секретный код для нашего полезного груза, и я был вынужден объяснить им, что в нашем «свинском экипаже» этот эвфемизм означал пенис. Аудитория смеялась над рассказами Хута (ему удавалось все), а я думал о том, как стремятся астронавты оставить незабываемое и героическое наследие. Хут описывал, как я облажался при попытке посадить T-38 с управлением из задней кабины, отпуская непристойности в адрес матери человека, которому стоило щелкнуть двумя тумблерами, чтобы убить весь наш «свинский экипаж», смущая юные души непристойным юмором Планеты ЗР. Впрочем, подумал я, могло быть и хуже.

Хут наконец закончил свои насмешки и обнял меня, прижавшись щекой к щеке. Меня немного удивили такие «телячьи нежности», но это было понятно. Как воины, вернувшиеся из боя, мы были связаны кровными узами нашего поединка со смертью через непередаваемый опыт космических полетов.

Зрители аплодировали, и с особым восторгом – самые молодые астронавты, новички. Так же было и в те дни, когда я был новичком сам. «Ну почему все эти старые пердуны не уволятся, или не умрут, или еще куда-нибудь не денутся?» Теперь я сам был старым пердуном, и мой уход освобождал еще одно место в космосе для этих ребят. Им, обладателям серебряных значков, было чему аплодировать.

Дома мы с Донной проговорили далеко за полночь. Я пытался выразить свою бесконечную признательность за жизнь, которую она подарила мне, но как благодарить за мечту? Я попробовал сделать это, сказав: «Как здорово, что ты тогда, в 1965-м, вышла с той вечеринки, чтобы поцеловать меня». Не думаю, что я мог передать свою мысль лучше, чем в этих нескольких словах. Если бы не тот поцелуй, моя жизнь сложилась бы иначе.

Засыпая, я подумал, что нужно сделать еще одну вещь, прежде чем я выйду за ворота NASA. Мне нужно было слетать в Центр Кеннеди.

Я остановился около ограды стартовой площадки, где паркуются туристические автобусы, и вышел из машины. Экскурсионный центр был уже закрыт, посетителей увезли, и я знал, что меня никто не побеспокоит. «Колумбия» готовилась к своему десятому полету; она была почти полностью скрыта поворотной башней обслуживания. Видны были лишь ее правое крыло, нос и верхушки стартовых ускорителей. Мне хотелось подъехать к площадке и подняться на лифте к кабине, но я знал, какую жуткую бюрократию для этого нужно пройти. Даже астронавты не могли беспрепятственно проходить через контрольно-пропускные пункты. Поэтому я в последний раз увидел «Колумбию» так, как ее видят туристы: с расстояния в 400 метров, одетой в стальной «кокон» и почти не похожей на космический корабль.

Солнце недавно село, на площадке зажглись ксеноновые лампы. Ветер доносил до моего уха приглушенные звуки объявлений по громкой связи, и эти технические переговоры возвращали меня в лето 1984 года, полное страхов, разочарований и радости. Но ярче всего виделись образы радости 30 августа. Мое сердце забилось чаще, когда я вспомнил запуск двигателей. Я чувствовал тряску при прохождении зоны максимального скоростного напора и видел, как чернеет небо, пока «Дискавери» поднимался на орбиту. Голос Хэнка в моем мозгу звучал так же ясно, как и шестью годами раньше: «Поздравляем новичков. Вы теперь официально астронавты». Я слышал радостные крики Джуди, Майка и Стива – в этот момент мы осознали, что наши серебряные значки претерпели на высоте 50 миль алхимическое превращение в золото.

Я сел в машину и направился в Бич-Хаус. Мои последние минуты в качестве астронавта должны были подойти к концу именно здесь. Никакое другое место не пробуждало во мне столько воспоминаний и эмоций, как пески этого побережья. Тихое одиночество и близость к бесконечности моря и неба давали моей душе свободу, недостижимую где-либо еще.

Я подъехал, поднялся по ступеням и открыл дверь. В доме было пусто – я знал, что так оно и будет. За исключением предстартовых пикников и прощаний с женами, мало кто из астронавтов или чиновников NASA появлялся здесь.

Ничто не изменилось с момента моих приездов во время подготовки к STS-36. Более того, ничто не изменилось с моего первого приезда сюда 12 лет назад. На стене по-прежнему висело в рамке абстрактное полотно, в котором угадывалось столкновение нескольких яхт. Наверно, его выбрал тот же специалист-декоратор, что повесил в гостинице астронавтов фотографию извергающегося вулкана. (В конце концов, мы были астронавтами! Чем же плохи фото космоса и ракет?) На каминной полке по-прежнему теснились многочисленные бутылки из-под ликеров и вина. Некоторые из них, вероятно, опустошили Алан Шепард, Нил Армстронг, Джим Ловелл и другие легендарные астронавты. В оконных проемах и на приставных столиках лежали раковины, морские ежи и прочие дары моря, собранные многими поколениями астронавтов и их жен. Я был уверен, что они, как и мы с Донной, разыскивали их на песке только для того, чтобы отвлечься от приближающегося окончательного прощания. В небольшом кабинете по-прежнему стояла мебель времен Оззи и Харриет – оранжевые виниловые кресла, оранжевый виниловый диван, кофейный столик из искусственного дерева и керамические выключатели, украшенные, разумеется, вкраплениями оранжевой краски. Маленький телевизор, настолько старый, что наверняка застал запуски «Джемини» в 1960-е годы, стоял на подставке также из искусственного дерева.

Я прошел на кухню, проигнорировав увиденный на столешнице высохший труп таракана, сунул несколько долларов в кассу самообслуживания и вытащил бутылку Coors из холодильника. Посасывая пиво, я двинулся в дальнюю спальню. Здесь располагался еще один артефакт – складной диван, на котором Хут и Марио разыграли комедию с женами STS-36. Я знал, что это лежбище было местом не только для той хохмы – на вечеринке в Хьюстоне одна захмелевшая жена астронавта из TFNG в шутку пожаловалась: «Мне дико не нравилось делать это в Бич-Хаусе на голом матрасе». Я заглянул в шкаф – белья там по-прежнему не было. Если бы Хут и жены задумались об особом назначении этого предмета мебели в течение многих десятилетий, сомневаюсь, что они стали бы на него залезать. Даже в аварийно-спасательном скафандре мне бы не захотелось и присесть на него.

По другую сторону от кабинета была столовая, служившая одновременно конференц-залом, я зашел и туда. Почти всю комнату занимал огромный стол. На одном его конце на подставке высилась доска. Она была испещрена загадочными записями мелом – технические данные с предстартового брифинга к прошедшему запуску шаттла. Нетрудно было представить астронавтов в креслах вокруг стола, внимающих каждому слову представителя команды интеграции шаттла и молящихся о том, чтобы не услышать: «отсрочка». Мне никогда не удавалось избежать этих волнений.

Наконец я подошел к двери и остановился на мгновение, чтобы впечатления улеглись и осели в моем мозгу. Как и на каждом шагу этого пути, я видел часть своей жизни, которая никогда больше не повторится. Всего через несколько недель я стану обычным посторонним гражданским лицом, и у меня будет не больше прав посетить Бич-Хаус, чем у любого туриста на автобусной экскурсии по Центру Кеннеди. С комком в горле я погасил свет, закрыл дверь и пошел по крошащейся бетонной дорожке на берег.

Дул холодный бриз, так что я застегнул куртку и присел на песок. Казалось, я единственное живое существо на всей планете. Даже чайки спрятались на ночь в свои тайные гнезда. Единственным звуком было дыхание прибоя.

У меня не было никаких планов. Я просто хотел остаться на некоторое время со своими мыслями, куда бы они ни завели меня. И они немедленно потянули меня в страну сомнений. В миллионный раз я спрашивал себя, правильно ли делаю, что ухожу из NASA. Даже в этот момент я знал, что могу изменить свое решение. Я могу войти в Бич-Хаус, позвонить Бранденстайну и сказать, что передумал и хочу остаться в Центре Джонсона в качестве гражданского лица – специалиста полета. Я знал, что он сумеет это провернуть. После церемонии отставки я столкнулся с ним в уборной, и он сказал: «Майк, остался бы ты лучше. У меня кончаются эмэсы». Но я знал, что, если вернусь в Хьюстон с известием о том, что передумал, это убьет Донну. Мое решение было твердым. Пришло время уходить. Моя карьера астронавта закончилась.

А потом меня охватила радость. Я трижды летал в космос и ношу золотой значок. Русский спутник отправил меня в путь длиной в жизнь к заветному призу космического полета, и я выиграл этот приз. Это было непросто. Я начал свой путь без «крыльев» летчика в то время, когда только пилоты становились астронавтами. Я сделал это, не имея гениальных способностей. Однако Господь благословил меня через своих земных заместителей: мою маму, моего отца и Донну. На каждом шагу этого пути они были рядом со мной, физически и душевно, давая мне все, в чем я нуждался, чтобы в конечном итоге услышать мое имя в книге истории как имя астронавта.

Мама и папа наделили меня даром исследования. Они подняли мою голову к небу. Они поддержали мое детское увлечение космосом и ракетами. В борьбе с полиомиелитом отца они были живым примером упорства перед лицом серьезных испытаний. Бесчисленное множество раз мне был нужен этот пример, чтобы оставаться на выбранном пути. Он был нужен мне, чтобы перенести тяготы Вест-Пойнта, чтобы пережить тошноту на заднем кресле F-4, чтобы получить высшее образование и чтобы дойти до выпуска в школе летных инженеров-испытателей.

Донна была еще одним великим человеком в моей жизни, умеющим воплотить мечту в реальность. Она ни разу не дрогнула и не лишила меня поддержки… никогда… даже когда мой путь был трудным и страшным. Она приняла на себя роль матери-одиночки для троих наших детей, чтобы позволить мне сосредоточиться на моем пути. Она ждала моего возвращения с войны. Она хоронила друзей и утешала их вдов и детей. Она принимала меня таким, как есть: далеко не лучшим мужем, порой не замечающим никого вокруг в борьбе за главный приз. Она пережила ужасы девяти предстартовых отсчетов шаттла, шести прощаний в Бич-Хаусе, шести выходов на крышу LCC, одной отмены полета после запуска двигателей и трех стартов. На всем пути она была моей тенью… всегда рядом со мной.

Я думал о команде NASA, на чьих плечах поднялся в космос. Хотя у меня были серьезные претензии к некоторым руководителям агентства, я испытывал огромное уважение и восхищение по отношению к легионам, из которых формировалась объединенная команда NASA, подрядчиков и госслужащих. Это были планировщики, инструкторы на тренажерах, персонал Центра управления полетом, представители ВВС и других ведомств, занятые в моих двух военных полетах, служба управления воздушным движением на Эллингтон-Филд, административные работники, летные врачи, техники по скафандрам, команда Центра управления пуском и тысячи других.

Я думал о том, как мой опыт работы в NASA изменил меня. Я пришел в Центр Джонсона в 1978 году как самоуверенный военный летчик и ветеран войны, убежденный в своем превосходстве над гражданскими. Однако вид Пинки Нельсона, преодолевающего на индивидуальном реактивном летательном аппарате пространство между кораблем и неисправным спутником Solar Max, заставил меня присмиреть. Шутка Стивена Хаули в первые ужасные моменты после прерванного запуска 41-D («Я думал, мы окажемся повыше в момент отключения двигателей») была еще одним уроком. Я понял, что постдоки и прочие гражданские имеют в избытке и квалификацию, и смелость, и я научился восхищаться ими и уважать их.

Но самая большая перемена во мне за годы в NASA произошла в восприятии женщин. Я узнал, что они – настоящие люди, с мечтами и стремлениями и им нужна возможность проявить себя. И женщины из нашей группы TFNG смогли сделать это. Наблюдение за Рей Седдон, которая на девятом месяце беременности отрабатывала посадки на тренажере шаттла, стало уроком для всех. Ее незапланированная и опасная попытка с помощью манипулятора активировать неисправный спутник[177], которую я наблюдал на экране, тоже была уроком. И вид Джуди, выполняющей свои обязанности в полете 41-D, был уроком. И то, что именно она могла включить спасательный прибор Майкла Смита в том аду, которым была кабина «Челленджера», было уроком. Постоянной демонстрацией профессионализма, мастерства и смелости женщины из группы TFNG заставили Майкла Маллейна вернуться к школьным истинам и изменили его.

Невозможно было сидеть на этом берегу и не думать о «Челленджере». Океан, который шумел у моих ног, с бо́льшим основанием мог называться могилой его экипажа, чем камни с фамилиями на Арлингтонском кладбище. Почему погибли они, а не я? По мере того как 28 января 1986 года отступало дальше в прошлое, этот вопрос все больше и больше занимал мое сознание. В группе TFNG было 20 человек с одинаковой должностью – специалист полета. Погиб один из семи. Любой из нас мог оказаться на «Челленджере». Почему же атомы не моего тела выносил на берег океанский прибой? Это был вопрос, который всегда задают выжившие и на который нет ответа: солдат, у которого на глазах сосед принял пулю, пожарный, который видит, как обрушился дом на его команду, пассажир, который не успел на пересадку, и самолет разбился без него. По какой-то причине, известной только Богу, всем нам дали вторую жизнь.

И куда же мне идти с билетом во вторую жизнь? Я все еще не знал этого. Мне предстояло искать новую работу. У меня не было тяги ни к чему в гражданском мире. Передо мной была та же реальность, что и перед каждым астронавтом, вышедшим в отставку: реальность, в которой мы достигли пика своих жизней. Мы пытались нащупать следующую ступеньку лестницы жизни – наверху, а ее просто не было. Что еще может сделать человек, который летал на ракете? Что бы это ни было, нам придется спуститься по этой лестнице. И неважно, сколько мы заработаем денег в новой жизни и чем прославимся, мы уже никогда не будем основным экипажем. Мы никогда не услышим грохота запускающихся двигателей, не почувствуем перегрузки и не увидим, как впереди чернеет небо, превращаясь в космос. Теперь мы навсегда – земляне. Это была отрезвляющая мысль, но я знал, что смогу привыкнуть. Я найду себе достойное занятие. Если отец и мать чему-то и научили меня, так это тому, что на Земле есть множество горизонтов, за которые мне еще предстоит заглянуть.

Я сделал последний глоток пива и встал с песка. Обернувшись, я увидел ксеноновое сияние над «Колумбией». На фоне черных пальм просоленный воздух светился белым светом. Она ожидала свой основной экипаж. Я завидовал им до чертиков.

Эпилог

В жизни после MECO я обнаружил неожиданные для себя перспективы – я стал профессиональным спикером. С учетом моих первых приключений на подиумах Америки могло показаться, что это неизбежно приведет к катастрофе, но я научился сдерживать свои наклонности с Планеты ЗР и имитировать нормальность. С микрофоном в руке я – модель политической корректности. Хут никогда не узнал бы меня. Я выдаю вдохновляющие, мотивирующие и юмористические программы на темы командной работы и лидерства. По этой теме я узнал в NASA много хорошего, плохого и безобразного.

Эта книга стала еще одним горизонтом, к которому я пустился в плавание. В моей душе всегда был тайный уголок, где мерцал огонек литературного творчества. В средней школе я любил, когда учителя задавали мне семестровую работу, – но держал это в тайне, понимая, что одноклассники убьют меня, если узнают об этом. Иногда моя проза была не к месту, как в случае, когда в докладе для ярмарки научных проектов учащихся я посвятил целый абзац прекрасному закату, на фоне которого запускал свои самодельные ракеты. Мои юные собратья по науке осмеяли меня за это. Конечно, самолюбие сыграло свою роль в моем литературном проекте – я хотел рассказать свою историю. Но у меня были и благородные цели. Я хотел, чтобы мир узнал о радостях и страхах, которые испытывают астронавты и их жены. Я знаю, что и другие авторы-астронавты пытались донести эти же вопросы до читателя, и, без сомнения, многие попытаются сделать это в будущем. Я старался сделать все, что в моих силах. Наконец, я хотел немного рассказать миру о маме и папе. Герои, подобные им, встречаются редко, они заслужили некоторую долю бессмертия – пусть и в пределах книжного переплета.

Моя мама не дожила до того дня, когда могла увидеть себя на этих страницах. В 2004 году в День поминовения у нее диагностировали запущенную стадию рака поджелудочной железы, и в праздник Четвертого июля того же года она умерла в возрасте 79 лет. Именно я сообщил ей прогноз врачей – что ей осталось лишь несколько недель жизни. Она приняла это известие с обычной смелостью. Она не проронила ни слова огорчения и не пролила ни единой слезы. Она просто пожала плечами, как будто я только что сказал ей, что это всего лишь желудочный вирус, и произнесла: «Что ж, я прожила прекрасную жизнь». Это сказала женщина, которая знала страх за мужа, воевавшего во Вторую мировую, которая вырастила шестерых детей от этого же человека в инвалидной коляске, и которую судьба обманула еще раз, оставив вдовой в 64 года. Вряд ли это можно было назвать «прекрасной жизнью». Но моя мама всегда видела стакан наполовину полным и улыбалась и смеялась до самого последнего момента, пока оставалась в сознании. Как сказал один из моих братьев, «мама установила чертовски высокую планку в жизни и в смерти». Так оно и было. Когда я был рядом с ней в дни угасания, случайные картины из жизни вспыхивали в моем мозгу. Я видел, как она сидит у костра и печет блины с беконом. Видел, как она выливает мочу отца из молочного пакета в туалет мотеля. Видел, как отдает мне трубку из нержавеющей стали от шланга пылесоса, чтобы я мог сделать из нее ракету. Я видел ее с камерой во время ожидания запуска STS-36. Она вышила этот номер «на удачу» на задней стороне своих зеленых шорт и, будучи в Бич-Хаусе, демонстрировала этот уникальный знак группы поддержки на «доске объявлений» своего 64-летнего зада.

Мы с двумя братьями держали ее за руки, когда она умирала в своем доме, а потом похоронили на кладбище ветеранов в Санта-Фе в той же могиле, где покоился и наш отец. Я поместил еще один комплект эмблем моих полетов на новый могильный камень – это были и ее полеты тоже.

Сейчас, когда я пишу эти строки, лишь пятеро из нашей группы 35 новичков остаются в активном статусе в NASA: Фред Грегори, Стив Хаули, Шеннон Люсид, Анна Фишер и Стивен Нейгел. Все они находятся на административных должностях и, скорее всего, больше не полетят в космос{100}. История космических полетов TFNG завершена. Но наша группа оставила в ней немало славных страниц.

Первая американка в космосе: Салли Райд.

Первый афроамериканец в космосе: Гай Блуфорд.

Первый американец азиатского происхождения в космосе: Эл Онизука.

Первая американка в открытом космосе: Кэти Салливан.

Женщина с наибольшим в мире опытом космических полетов – Шеннон Люсид[178], которая провела в космосе 223 дня, в том числе шесть месяцев на борту российской орбитальной станции «Мир».

Находясь на MMU, Боб Стюарт, Пинки Нельсон, Дейл Гарднер и Джим ван Хофтен вошли в очень узкий круг астронавтов, которые совершали космический полет совершенно отдельно от своего корабля.

В полете 41-C астронавты группы TFNG были частью экипажа, который впервые в мире сняли с орбиты неисправный спутник, отремонтировали его и вернули в полет. В полете 51-A наши ребята сыграли ключевую роль в захвате и возвращении на Землю двух неисправных спутников.

Рик Хаук командовал первым экипажем после «Челленджера», а Хут Гибсон – первой стыковкой шаттла к космической станции «Мир». Норм Тагард стал первым американцем, который стартовал в космос на русской ракете в полет на станцию «Мир». Дик Кови командовал первым ремонтным полетом к космическому телескопу имени Хаббла с целью восстановить его зрение. Дэн Бранденстайн был командиром STS-49 – первого полета «Индевора», имевшего целью захват и ремонт тяжелого связного спутника, оставшегося на бесполезной орбите. Этот полет включал экстренный выход в космос трех астронавтов сразу – единственный в своем роде – и был одним из самых трудных в истории.

Астронавты группы TFNG набрали в общей сложности почти 1000 человеко-дней в космосе и 16 выходов в открытый космос. Пятеро стали ветеранами пяти космических полетов (Гибсон, Хаули, Хоффман, Люсид и Тагард). Первые из нас поднялись в космос в 1983 году на STS-7. Стив Хаули стал последним из TFNG в космосе 16 годами позже, в 1999 году, когда отправился в свой пятый полет на STS-93. Астронавты набора 1978 года были представлены в экипажах 50 шаттлов и командовали 28 из них. Не будет преувеличением сказать, что именно TFNG были астронавтами, которые приложили наибольшие усилия, чтобы прервать паузу после программы «Аполлон» и подвести NASA к порогу Международной космической станции.

29 из 35 астронавтов группы TFNG еще живы. Помимо четверых погибших на «Челленджере» и разбившегося Дейва Григгса от естественных причин в возрасте 57 лет умер ветеран четырех космических полетов Дейв Уокер по прозвищу Красная Вспышка[179]. Дейв был пилотом, который напугал меня до смерти во время подготовки к сопровождению полета STS-1 в 1981 году. Он так часто дразнил смерть, что я пришел к выводу о его неуязвимости. Я не догадался подумать о раке.

Мы едва не похоронили Хута Гибсона в 1990-м, когда он оказался участником столкновения в воздухе, пилотируя самолет собственной постройки. Второй участник погиб, а Хут сумел посадить свою серьезно поврежденную машину и вылезти из нее{101}. Если когда-либо существовал пилот, у которого была целая эскадрилья ангелов-хранителей, то это был Хут. Сейчас они с Рей Седдон живут в Теннесси с тремя детьми. Хут работает летчиком в компании Southwest Airlines, а Рей – помощник главного врача медицинского комплекса имени Вандербильта при Университете Нэшвилла.

Уйдя в отставку, я следил за тем, как умирали астронавты, пути которых пересекались с моими. Гибель Сонни Картера потрясла меня особенно. Он был одним из астронавтов семейного эскорта во время STS-27, и Донна полагалась на его спокойное присутствие, ожидая старта на крыше здания LCC. Он всегда светился улыбкой и имел наготове доброе слово. 5 апреля 1991 года он летел в командировку, чтобы произнести речь от имени NASA, и погиб в коммерческом авиарейсе. Такая смерть была вопиющим нарушением естественного порядка – считалось, что если астронавт разбился на самолете, то как член экипажа, а не как пассажир. Судьба обманула его дважды – позволила погибнуть в 43 года и будучи пристегнутым к пассажирскому креслу.

Боб Овермайер погиб, будучи в отставке, испытывая в полете небольшой самолет. Я был одним из капкомов во время его полета 51-B. Во время этой миссии случился сбой связи, в результате которого внутренние переговоры по интеркому между кабиной и лабораторией «Спейслэб» некоторое время транслировались в эфир для всего мира. Среди прочего они включали паническое сообщение Боба ученым в лаборатории: «Тут обезьяньи какашки свободно летают в кабине!» Потом я подначивал его, говоря, что он, наверно, был первым в истории морским пехотинцем, использовавшим слово «какашки». Он посмеивался в ответ. Боб погиб в 59 лет.

Астронавт-ученый Карл Хенице, с которым я сотрудничал, когда впервые был назначен на работу в группу поддержки астронавтов – проклятый «Спейслэб», – умер, будучи в отставке, в 66 лет от нарушения дыхания при восхождении на Эверест. Его похоронили на склоне этой горы на высоте 6700 метров над уровнем моря.

Помимо астронавтов я отметил и еще несколько смертей. Дон Падди, который заменил Джорджа Эбби в должности главы Директората операций летных экипажей и который назначил меня в полет STS-36, скончался от рака в 2004 году в возрасте 67 лет. Ричард, сын Джона и Бренды Макбрайд, погиб в авиакатастрофе, проходя летную подготовку в морской авиации. Страшная потеря выпала на долю Брюстера и Кэти Шоу – одного из их сыновей в студенческие годы убили при угоне автомобиля. Если душа может плакать в голос, то моя плакала от этой новости. Никакая смерть – даже тех, кто погибли на «Челленджере» и на «Колумбии», – не подействовала на меня так сильно. Любой родитель меня поймет.

Джин Росс, неизменный и всегда дружелюбный владелец таверны «Аутпост», умер в 1995 году. Он не дожил до того дня, когда его бар обрел бессмертие на киноэкране. Компания Disney использовала его как фон в одной из сцен фильма «Ракетчик» (Rocket Man) в 1997 году, а часть фильма «Космические ковбои» снималась внутри этой тесной, прокуренной пещеры.

При новом управляющем «Аутпост» изменился мало. Выровняли засыпанную гравием автостоянку, убрав выбоины, похожие на кратеры от разрывов тяжелых авиабомб. На стене здания появилась небольшая красная неоновая надпись The Outpost Tavern. Но если не считать этого, то здание все еще выглядит запущенным и ожидающим сноса. Внутри единственным усовершенствованием стал современный туалет. Старые – кабинки с дырой в покатом полу и покрытым ржавчиной фаянсом – выглядели настолько устрашающе, что Донна однажды заметила: «Я скорее пойду пописать в кусты, чем сяду на сиденье в "Аутпосте"». Внутри бар по-прежнему выглядит как капсула времени из безмятежной молодости TFNG: фотографии и постеры с улыбающимися астронавтами и экипажами все еще украшают его стены и потолок. Висит там и мое фото из NASA. Демонстрируя гордость за родной Техас, Джин Росс поместил фотографии всех астронавтов из этого штата на первом плане, сразу после дверей салуна, стилизованных под пару девушек в бикини. Многие десятилетия сигаретного дыма и жира оставили желтую патину на этих снимках, но все же меня можно разглядеть в облике тощего темноволосого 32-летнего кандидата в астронавты, каковым я был в 1978 году. Когда дела заносят меня в Хьюстон, я всегда стараюсь посетить «Аутпост». Я сажусь, заказываю пиво и слушаю, как тени астронавтов нашего набора нашептывают истории о том, как здесь радовались и как разбивались сердца[180].

Джон Янг ушел из NASA 31 декабря 2004 года по окончании 42-летней карьеры, которая включала шесть космических полетов на кораблях «Джемини» и «Аполлон» и на системе Space Shuttle. Он дважды летал к Луне и высаживался на нее в полете «Аполлон-16». В пресс-релизе, посвященном уходу Янга, NASA назвало его «астронавтом, которому нет равных». Вы никогда не услышите и от меня иной оценки.

Джордж Эбби был назначен директором Космического центра имени Джонсона 23 января 1996 года администратором NASA Дэниелом Голдином (несомненно, с целью внушить страх Божий тем, кто слишком радостно отмечал его уход из JSC в 1987 году). Пятью годами позже Голдин вновь перевел его в головной офис NASA и сделал своим старшим помощником по международным вопросам. Пресса отметила, что объявление о прекращении полномочий Эбби в Центре Джонсона появилось в пятницу вечером и содержало очень мало информации о его обязанностях в новой должности, что свидетельствовало скорее об увольнении, чем о переводе. Некоторые говорили, что Голдин был вынужден убрать Джорджа из-за перерасхода средств на программу МКС. Эбби вышел в отставку 3 января 2003 года после почти 40 лет работы в агентстве.

В последний раз я встречался лицом к лицу с Джоном и Джорджем в 1998 году по случаю 20-й годовщины нашего набора. Мы обменялись холодными приветствиями и разошлись. Я не был больше их заложником и не был обязан изображать дружбу.

Уже со стороны я наблюдал, как программа Space Shuttle окончательно восстановилась после «Челленджера». Хотя система STS и не сумела повторить свой золотой век, она все же смогла поддерживать в среднем по семь полетов в год на протяжении большей части 1990-х. Среди самых значительных миссий после «Челленджера» были запуск космического телескопа имени Хаббла, девять полетов к российской космической станции «Мир» и многочисленные экспедиции с целью сборки и снабжения Международной космической станции. Последнюю строили в партнерстве с русскими. Безбожники-коммунисты стали нашими друзьями, и сам Билл Шеперд, написавший на фотографии нашего спутника из STS-27 фразу «Утритесь, собаки-коммуняки!», превратился в товарища Шеперда и отлетал пять месяцев на МКС с двумя русскими[181].

Шаттлы не раз находились на волосок от катастрофы, давая все больше оснований считать, что эту систему нельзя признать действительно рабочей. Одна из опаснейших ситуаций возникла в полете STS-93. На начальном этапе выведения небольшая деталь, оставленная после ремонта в камере сгорания одного из двигателей SSME, вылетела и ударила изнутри по соплу, пробив его рубашку охлаждения. Как пробоина в радиаторе автомобиля вызывает утечку охлаждающей жидкости, так и повреждение сопла «Колумбии» имело такие же последствия. Однако в случае «Колумбии» охлаждающая жидкость одновременно служила топливом для двигателя. Трубопроводы жидкого водорода в SSME устроены таким образом, что сверххолодная горючая жидкость омывает сопла двигателей, прежде чем поступает в камеру сгорания. «Колумбию» выводили на орбиту с риском, что не хватит топлива. К счастью, повреждение и ставшая его следствием утечка были невелики. Из-за потери горючего двигатели выключились раньше расчетного времени, но «Колумбия» все же достигла устойчивой орбиты всего на 12 километров ниже расчетной{102}.

Но повреждение сопла оказалось лишь одним из моментов, когда экипаж STS-93 был на волосок от гибели. Всего через пять секунд после старта короткое замыкание в электрической системе вызвало отключение нескольких блоков, управляющих двумя из трех маршевых двигателей. Запасные контроллеры, получающие питание от другой электрической системы, взяли управление этими двигателями на себя, и на их работу отказ не повлиял. Однако на протяжении восьми с половиной минут два двигателя из трех находились на расстоянии всего одной неисправности от отключения, что заставило бы экипаж пойти на аварийную посадку. Причиной короткого замыкания, как потом выяснилось, был оголенный провод{103}.

Еще одна катастрофа едва не случилась при запуске STS-112, когда из-за сбоя в электрической цепи прошел сигнал только на один комплект инициаторов подрыва пироболтов стартовых креплений системы. В циклограмме пуска эти пироболты подрываются за несколько миллисекунд до запуска твердотопливных ускорителей, с тем чтобы система была полностью свободна в момент их включения. Если бы не сработал и запасной комплект инициаторов, «Атлантис» остался бы зафиксированным на старте в момент запуска ускорителей. Машина неминуемо разрушила бы себя, пытаясь освободиться от болтов и оторваться от старта.

Полеты STS-93 и STS-112 спасло системное резервирование, но при запусках шаттлов постоянно возникала еще одна проблема, против которой никакого резервирования и никакой защиты не было. С внешнего бака опадала пеноизоляция и ударяла по орбитальному кораблю. Это явление впервые было отмечено еще на STS-1 и с тех пор задокументировано на фотоснимках еще в 64 полетах. Хэнк Хартсфилд и Майк Коутс заметили его при запуске нашего «зооэкипажа» в 1984 году. Отрыв пеноизоляции был таким же нарушением проектных требований к системе, как и эрозия кольцевых уплотнений между секциями ускорителей SRB до «Челленджера». Предполагалось, что ничто не должно попадать в нашу «стеклянную ракету», даже кажущаяся столь безобидной пеноизоляция с бака. Однако, по мере того как подвергшиеся ударам шаттлы благополучно возвращались на Землю, инженерам становилось все проще признать нарушение проектных требований всего лишь малозначительным вопросом межполетного обслуживания – ведь перед новым стартом приходилось лишь переклеить несколько поврежденных плиток. Явление «нормализации отклонений», которое обрекло в 1986 году на гибель «Челленджер», вернулось: NASA и руководство в упор не видели серьезной проблемы потери пеноизоляции. 16 января 2003 года на 82-й секунде полета «Колумбии» кусок пены размером с портфель, весивший около 700 граммов, сорвался с внешнего бака и нанес удар в ахиллесову пяту теплозащиты орбитальной ступени – в одну из углеродных панелей передней кромки левого крыла. От удара в этой панели образовалась пробоина неустановленного размера. При выведении на орбиту это не имело значения, так что «Колумбия» благополучно справилась с задачей. Место удара не было видно из окон кабины, и экипаж оставался в неведении о том, что корабль смертельно ранен. Он не мог пережить возвращения.

На Земле инженеры NASA знали об ударе пеноизоляции – камеры Центра Кеннеди засняли это событие. Но эти же самые инженеры не знали, какое повреждение получила «Колумбия» и получила ли вообще. А поскольку корабль совершал полет без манипулятора, они не могли дать экипажу задание осмотреть место удара с его помощью (как удалось сделать нам в полете STS-27). Небольшая группа инженеров вышла к руководству с просьбой обратиться в Министерство обороны, чтобы военные использовали свои фотографические средства и отсняли место удара. Если бы по этим снимкам или в результате выхода астронавтов в открытый космос стало ясно, что «Колумбия» не переживет возвращения, был еще разумный шанс срочно подготовить «Атлантис» к спасательному полету. Экипаж «Колумбии» надел бы скафандры и перешел на «Атлантис», а «Колумбию» пришлось бы бросить на орбите. Однако ключевые менеджеры отклонили запрос на фотографирование и не одобрили выход в космос. 1 февраля 2013 года «Колумбия» сгорела при спуске, погубив экипаж из семи человек[182].

Я был во время этой катастрофы в северной части Нью-Мексико, в гостях у дочери и ее семьи. Если бы я знал траекторию, по которой пройдет спуск, я мог бы выйти из дома и наблюдать «Колумбию», пролетающую практически над нашими головами. Однако мне не пришлось быть свидетелем этой картины, и я узнал новость по телевизору: «Космический шаттл "Колумбия" запаздывает с приземлением в Космическом центре имени Кеннеди». Вскоре после этого появились фотографии огненного разрушения «Колумбии». Я смотрел на них и силился представить себе, что испытал экипаж. Я не сомневался, что кабина-крепость сохранила им жизнь в момент, когда корабль развалился на части. Как и на «Челленджере», они были в ловушке. На этой огромной высоте и скорости их средства спасения в виде парашютных ранцев были бесполезны. И я не мог не представить себе их семьи. Они должны были ждать на посадочном комплексе шаттлов в Центре Кеннеди, предвкушая, что вот-вот их любимые будут в безопасности на Земле и в их руках. Они, должно быть, радостно обсуждали вечерники и путешествия, которые запланировали после полета. А потом к ним подошли астронавты из «эскорта во вдовство» и сообщили новость о том, что их мужья и жена, их братья и мать не вернутся домой.

Потеря «Колумбии» не стала для меня таким тяжелым ударом, каким была гибель «Челленджера». Я был едва знаком с некоторыми членами экипажа. И все же я испытал потрясение. Выйдя из дома дочери, я дошел до ближайших холмов в пустыне и стал молиться. Я возносил молитвы, и в это самое время атомы «Колумбии» и ее экипажа тихо и незаметно оседали вокруг меня на землю.

Заключительный отчет комиссии по расследованию катастрофы «Колумбии» оказался очень похожим на написанный 17 годами раньше отчет по «Челленджеру». Некоторые ключевые абзацы документа новая комиссия могла бы переписать из отчета комиссии Роджерса почти слово в слово. Пришлось бы лишь заменить в них «твердотопливные ускорители» на «внешний бак» и «эрозию кольцевых уплотнений» на «отрыв пены». Проблемы с корпоративной культурой, включая мощное давление с целью проводить запуски шаттлов по графику, вновь привели к тому, что NASA не смогло правильно отреагировать на повторяющиеся свидетельства пагубного несовершенства конструкции.

К этому времени я уже слишком долго находился вне NASA, чтобы знать изнутри и комментировать эти вопросы культуры и провалы руководства, на которые они указывали. Не мог я предвидеть и то, сумеет ли агентство справиться с ними… хотя причины надеяться у меня были. Крайне дотошная реакция команды шаттла на повреждение теплозащиты, которое получил «Дискавери» в первом после «Колумбии» полете STS-114, ясно выраженное намерение агентства держать шаттлы на приколе до тех пор, пока эти сводящие с ума постоянные проблемы с отрывом пеноизоляции не будут решены, позволяют верить, что NASA сделало наконец безопасность своим высшим приоритетом. Вопрос в том, сможет ли повышенное внимание к безопасности сохраниться до конца программы Space Shuttle. Оно не продлилось слишком долго после «Челленджера», как свидетельствует гибель «Колумбии». Быть может, новый администратор NASA д-р Майкл Гриффин станет тем лидером, который заставит агентство сфокусироваться на безопасности. Я молюсь об этом. Эта профессия обездолила достаточно семей, не говоря уже о катастрофическом ударе по пилотируемой программе США, который бы нанесла потеря еще одного шаттла.

Выступая в сенате, д-р Гриффин заявил, что намерен отправить шаттлы в отставку к 2010 году, сказав при этом: «Шаттл – это система, дефектная по своей сути». Он прав. Это чрезвычайно дорогая машина, которая по-прежнему лишена работоспособной системы аварийного спасения экипажа. При хорошем руководстве и адекватном финансировании можно было бы безопасно эксплуатировать и эту «дефектную систему», но прежнему NASA не хватало ни лидеров, ни денег.

«Все мы знаем, что человеческое совершенство недостижимо, – продолжил Гриффин. – Рано или поздно случится еще одна катастрофа шаттла. Я хочу завершить полеты до того, как она произойдет». Его план состоит в том, чтобы шаттл слетал еще максимум 19 раз – 18 для обеспечения программы МКС и один раз для ремонта «Хаббла». Я сочувствую наиболее молодым астронавтам – NASA предупредило их, что они, вероятно, не смогут получить свои золотые значки на шаттле из-за малого количества оставшихся полетов. Они живут с тем, что было моим самым большим страхом – что я останусь астронавтом только по должности.

Скорее всего, корабль, который заменит шаттл, будет представлять собой капсулу, запускаемую на какой-нибудь ракете-носителе – возможно, на многоразовом твердотопливном ускорителе шаттла со второй жидкостной ступенью{104}. Что называется, «назад в будущее». Эта капсула, вероятно, будет вмещать экипаж из шести человек и будет более сложной, чем корабли программы «Аполлон», но она будет оснащена такой же тянущей спасательной ракетой, которая должна унести астронавтов к спасению в случае аварии носителя. Будущие астронавты станут возвращаться на Землю под парашютами.

Если все пойдет по плану Гриффина, то где-то в конце 2010 года возвращающийся шаттл в последний раз огласит окрестности Центра Кеннеди грохотом сверхзвукового хлопка. В последний раз пилот возьмет в руки штурвал крылатого космического корабля и приведет его на посадочную полосу. В последний раз мы услышим доклад: «Хьюстон, остановка колес». Шаттл станет историей, уйдя в отставку в 30 лет{105}. Думаю, каждый из TFNG будет смотреть посадку… и вспоминать. Я точно буду.

Политкорректность наконец наложила свою лапу на отряд астронавтов… или, может, вымерли мужчины с Планеты ЗР. Несколько давно работающих в NASA секретарш поведали мне, что вечеринки астронавтов стали скучными. Могу поверить. Одна претендентка, позвонившая мне недавно, чтобы посоветоваться по поводу собеседования, сказала, что некий действующий астронавт уже предупредил ее: «На употребление алкоголя смотрят косо». (Я уж молчу о том, что сказали бы в отряде о всасывании гелия.) Хотя я никогда не относился к тем, кто считает алкоголь необходимым для веселья, этот комментарий подразумевал, что появился новый астронавт – столь же искусный в управлении штурвалом и рычагом газа, как любой из прежних, но менее экстравагантный и более правильный, чем мы, TFNG. Это тоже не удивляет меня. Нынешние гражданские астронавты родились в предельно политкорректной Америке, а пилоты приходят теперь из Вооруженных сил, которые отличаются большей трезвостью и религиозностью. Похоже, помимо мужчин с Планеты ЗР вымерли, подобно птице додо, и дикие, необузданные астронавты из фильма «Парни что надо!» – те, что жили на грани допустимого, будь это в баре в часы скидок или в кабине.

Последний раз наша группа собралась вместе в 1998 году по случаю 20-летия TFNG. Присутствовали бо́льшая часть мужчин и все оставшиеся в живых женщины. Казалось, они почти не изменились, хотя уверен, что макияж и краска для волос немало тому поспособствовали. У мужчин, в том числе у меня, возраст давал о себе знать – в поясе мы стали шире, волосы отступили, появились темные пятна на лбу. Некоторые щеголяли новыми женами, хотя ни одна из них не выглядела «трофеем». Они были зрелыми и приятными. Остальные жены красиво старели, но те дни, когда они могли устроить нам, мужчинам, шоу с «шестью сосками за стеклом», увы, ушли в прошлое.

Перед обедом Рик Хаук попросил нас почтить минутой молчания наших павших товарищей, а затем произнес короткую речь, вспомнив важные события, вписанные в историю нашим набором. Каждый получил футболку TFNG с 35 небольшими карикатурами, похожими на нас. На них также была надпись «Мы работали» (We delivered). Это был модернизированный вариант оригинальной футболки нашей группы 1979 года – «Мы работаем» (We deliver), только надпись теперь была в прошедшем времени. Действительно, группа TFNG хорошо поработала на благо NASA и Америки.

Прежде чем разъехаться по отелям, мы сфотографировались все вместе, и я почувствовал новую близость между собравшимися. Это не было братство рыцарей Круглого стола, с которого мы начинали, – тот уровень товарищества остался в прошлом после того, как первые экипажные назначения Эбби разделили нас. Но накал страстей с годами ослабел. Все мы были теперь астронавтами с золотыми значками, а многие позолотили их по несколько раз. Всех нас связывал уникальный в истории человечества опыт – опыт космического полета. К моменту, когда мы позировали для группового снимка, в космос успело слетать менее 400 землян. Даже братство тех, кто покорил вершину Эвереста, было в пять раз больше. Эксклюзивность опыта астронавта всегда будет силой, связывающей TFNG вместе.

Иногда в командировках я сталкиваюсь с нашими ребятами. Однажды пересеклись наши пути с Хутом Гибсоном, пилотом Southwest Airlines, и у меня есть причины сожалеть об этом. В конце 1990-х я оказался пассажиром на самолете, который он вел. Когда лайнер набрал крейсерскую высоту, он объявил по громкой связи, что «на борту находится всемирно известный астронавт Майк Маллейн, который с радостью даст всем желающим автографы». И чтобы допечь меня, он назвал мой ряд и место. Тут же образовалась очередь, а несколько старушек достали фотоаппараты. Мне хотелось выпрыгнуть за борт, чтобы избежать этого безобразия. Лучше смерть, чем позор.

Три вдовы «Челленджера» сумели успешно построить свою жизнь. Как сказала мне Лорна Онизука, «нам пришлось забыть о своих чувствах, но, как мне кажется, мы все преодолели эту трагедию, став счастливыми, гармоничными и успешными женщинами и матерями». Лорна думает, что именно материнский инстинкт позволил им пережить самые тяжелые дни – каждой из них пришлось поставить детей на первое место, и у них не было времени предаваться эмоциям. «Мои дети спасли мне жизнь», – считает Лорна.

Эффект «отпугивания» мужчин, свойственный вдовам астронавтов, к счастью, оказался не вечным. Джун Скоби и Джейн Смит вышли замуж во второй раз. Лорна и Черил Макнейр остались одинокими, но Лорна говорит, что обе они живут полной жизнью. «Я делила свою жизнь с особым человеком более десяти лет», – сказала Лорна. Она посмеялась, вспоминая некоторые проблемы, возникавшие у нее как у матери двоих детей, когда она пыталась выстроить новые отношения. «Когда меня не было дома и звонил какой-нибудь мужчина, моя старшая дочь спрашивала его, а не лысый ли он». По каким-то причинам дочь считала, что «лысые не подходят». Младшая дочь Лорны спрашивал этого мужчину, не курит ли он сигары – это был ее критерий для отклонения кандидатуры. Наконец, обе они говорили звонившим, что мама должна вернуться домой к десятичасовым новостям. Если счастливое, жизнерадостное отношение Лорны характерно и для остальных вдов «Челленджера», как она считает, то дела у них идут неплохо.

Мне и Донне скоро по 60. Оба больше весим, больше сутулимся и больше забываем, чем в эйфорические, опьяняющие ранние дни истории TFNG. Но мы живем хорошо – на самом деле отлично, потому что у нас шесть прекрасных здоровых внуков. Пэт и Венди, Эми и Стив, Лаура и Дейв – каждая пара подарила нам по двое внучат: Шон и Кейти, Ханна и Меган, Ной и Гвинет. Взяв на руки первого из них, я спросил у Донны: «Думала ли ты когда-нибудь, что мы будем советовать нашим детям больше секса?» И, как говорит пословица, «если бы я знал, как весело с внуками, я бы сначала завел их».

Только что у нас было 40-летие… нет, не свадьбы, а того судьбоносного поцелуя 3 января 1965 года. Мы отметили его, выпив по бокалу вина, и отправились спать в 21:30. Каждый из нас, вступая в брак, руководствовался неправильными соображениями, но мы сумели прожить вместе достаточно долго, чтобы полюбить друг друга.

Бич-Хаус по-прежнему на месте, и я надеюсь, что его сохранят навсегда для будущих поколений астронавтов. Он построен на священной земле. Супруги погибших на «Челленджере» и «Колумбии» в последний раз обняли своих любимых на его песках. Не сомневаюсь, что будут и новые супруги, бережно хранящие память о последнем посещении Бич-Хауса, потому что именно там они в последний раз обнялись с любимыми. Погибнет еще не один экипаж – это неотъемлемая часть космических полетов. Даже если NASA сумеет наладить свою корпоративную культуру, сложность летательных аппаратов и не прощающая ошибок космическая среда не могут не потребовать новых жертв.

Еще одно священное для астронавтов место появилось уже после того, как я вышел в отставку. В 1991 году у экскурсионного центра в Космическом центре имени Кеннеди был открыт Мемориал астронавтов, построенный на средства, собранные главным образом с помощью продажи во Флориде специальных автомобильных номеров «Челленджер». Приезжая в Центр Кеннеди, я всегда стараюсь подойти к этому мемориалу. Он представляет собой большую матрицу, составленную из гранитных плит, на которых высечены имена астронавтов, погибших при исполнении служебных обязанностей. Их имена прорезаны насквозь, так что установленные за плитами зеркала отражают солнечные лучи. Вся конструкция поворачивается вслед за солнцем, постоянно ловя его свет. Сейчас на ее гранитных панелях выписаны 24 имени – первым идет имя Теодора Фримана, погибшего в 1964-м на T-38, а последними – имена семи астронавтов «Колумбии».

Приходя к мемориалу, я сажусь на скамейку и смотрю на четыре имени астронавтов TFNG на этих панелях… Фрэнсис «Дик» Скоби, Джудит Резник, Эллисон Онизука и Рональд Макнейр… и вспоминаю последние минуты, когда видел их[183]. Они шли на тренировку, неся улыбки основного экипажа. Такими я и буду помнить их всегда… молодыми, счастливыми, парящими от сознания, что они полетят следующими. В молитвах я буду вспоминать каждого из них. Я буду также молиться за их вдов и за семью Джуди. Та жизнь, которую знали эти супруги и родители, кончилась 28 января 1986 года, но никто не напишет их имена на памятнике.

От мемориала я иду к полномасштабному макету шаттла. Вокруг него установлены металлические платформы, чтобы туристы могли подняться и войти в кабину. Я потихоньку присоединяюсь к какой-нибудь группе семейных экскурсий и смотрю, как они фотографируют кабину, и слушаю, как они удивляются сложности пультов управления и тесноте. Мое внимание неизменно привлекают дети. Их юные изумленные лица переносят меня в 1957 год. Я стоял на лужайке с таким же точно видом, наблюдая, как мигает, проходя через терминатор, спутник-1.

7 сентября 2005 г.

Альбукерке, Нью-Мексико, США

www.mikemullane.com

Глоссарий

[184]

AB (Afterburner) – положение рычага газа, которое увеличивает тягу реактивного двигателя за счет сжигания дополнительного топлива в его задней части. В русскоязычной литературе принято говорить о форсажной камере и форсаже двигателя.

AD (Arrested Development) – замедленное развитие (ЗР), состояние многих военных летчиков, включая автора.

ADI (Attitude Director Indicator) – директорный авиагоризонт, инструмент, который показывает ориентацию самолета или космического аппарата относительно земного горизонта.

AFB (Air Force Base) – база ВВС США.

AOA (Abort Once Around) – возвращение после первого витка, аварийный режим полета системы Space Shuttle, в котором орбитальная ступень делает один виток вокруг Земли и совершает посадку на территории США.

AOS (Acquisition of Signal) – начало приема, сообщение экипажу о том, что поток данных с шаттла начал поступать в Центр управления полетом, и сам факт такого приема.

APU (Auxiliary Power Unit) – вспомогательная силовая установка, гидравлический насос орбитальной ступени. На борту имеется три APU, создающие рабочее давление в трех гидросистемах. Ничего «вспомогательного» в них на самом деле нет, они являются основным источником мощности для работы гидросистем, и без хотя бы одной работающей APU орбитальная ступень мертва. Название перешло в неизменном виде из авиации, где оно обозначало сходное по назначению устройство, которое дублировало основной гидронасос с приводом от двигателя реактивного самолета.

ASP (Astronaut Support Personnel) – астронавты, которые помогают экипажу сесть и зафиксироваться в креслах корабля и которые принимают кабину орбитальной ступени у экипажа сразу после приземления.

ATC (Air Traffic Control) – служба управления воздушным движением. Наземные средства, которые отслеживают самолеты в полете.

ATO (Abort to Orbit) – аварийный выход на орбиту, аварийный режим полета системы Space Shuttle, в котором после отказа двигателя орбитальная ступень выходит на орбиту безопасной высоты.

BFS (Backup Flight System) – запасная система управления полетом, запасной компьютер с отдельно разработанным программным обеспечением, который берет на себя управление шаттлом в случае невозможности использования комплекса из четырех основных компьютеров. BFS может быть активирован нажатием кнопки на верхней части штурвала командира или пилота.

CAIB (Columbia Accident Investigation Board) – комиссия, сформированная для расследования обстоятельств и причин катастрофы шаттла «Колумбия».

CAP (Crew Activity Plan) – план действий экипажа, контрольный перечень действий, которые должен выполнять экипаж на определенных этапах полета.

CAPCOM (Capsule Communicator) – оператор связи, астронавт в Центре управления полетом, который ведет переговоры с астронавтами в космосе.

CDR (Commander) – командир, астронавт, который занимает переднее левое кресло в кабине шаттла при запуске и посадке и который несет общую ответственность за выполнение полетного задания.

CNO (Chief of Naval Operations) – начальник штаба ВМС США, четырехзвездный адмирал, который несет общую ответственность за ВМС США.

DEFCON (Defense Condition) – степень боеготовности, показатель состояния Вооруженных сил США – от мирного времени (DEFCON 5) до полной готовности к войне (DEFCON 1).

DOD (Department of Defense) – Министерство обороны США.

DPS (Data Processing System) – система обработки данных, компьютерное «сердце» орбитальной ступени шаттла.

EMU (Extravehicular Mobility Unit) – скафандр для выхода в открытый космос.

EOM (End of Mission) маркирует конец космического полета шаттла.

ESA (European Space Agency) – Европейское космическое агентство, аналог NASA в Европе.

ET (External Tank) – внешний бак, оранжевый бак компонентов топлива, стыкуемый к нижней части орбитальной ступени. Бак содержит 590 тонн жидкого кислорода и 103 тонны жидкого водорода для трех жидкостных двигателей SSME в хвостовой части орбитальной ступени.

EVA (Extra-vehicular Activity) – выход в открытый космос.

FCOD (Flight Crew Operations Directorate) – директорат операций летных экипажей, организация в составе Космического центра имени Джонсона, несущая общую ответственность за экипажи, участвующие в полетах, включая T-38 и самолет для полетов на невесомость. Отдел астронавтов находится в составе FCOD.

FDO (Flight Dynamics Officer) – оператор по динамике полета, сотрудник Центра управления полетом, который контролирует все аспекты траектории шаттла и маневры корабля от старта и до посадки.

GIB (Guy-in-Back) – парень сзади, сленговый термин для человека, занимающего заднее кресло в двухместном боевом самолете.

GLS (Ground Launch Sequencer) – компьютер в Центре управления пуском Космического центра имени Кеннеди, который управляет предстартовым отсчетом до момента T-31 секунда (31 секунда до старта), когда эти функции берут на себя бортовые компьютеры шаттла.

GPC (General Purpose Computer) – компьютер общего назначения, один из пяти компьютеров фирмы IBM, которые образуют электронное «сердце» шаттла. Четыре GPC работают по общей программе, а пятый работает как запасной компьютер BFS (см.).

GS (Government Servant) – правительственный служащий, статус гражданского лица, работающего на правительство. Дополнительный цифровой индекс, например GS-9, указывает на ранг служащего и величину причитающегося ему жалованья.

GWSA (George Washington Sherman Abbey) – Джордж Вашингтон Шерман Эбби, глава FCOD и гроза астронавтов.

HQ (Headquarters) – штаб-квартира, головной офис NASA.

HST (Hubble Space Telescope) – космический телескоп имени Хаббла.

ICOM (Intercom) – переговорное устройство, система, используемая астронавтами для переговоров друг с другом, когда на них надеты аварийно-спасательные костюмы LES, когда они распределены между летной и нижней палубами или между кабиной орбитальной ступени и модулем «Спейслэб».

IFR (Instrument Flight Rules) – правила полета по приборам; используемый в авиации термин по отношению к пилоту, совершающему полет под контролем и по указаниям диспетчерской службы на Земле.

INCO (Instrumentation and Communication Officer) – оператор средств индикациии связи, сотрудник Центра управления полетом, который отвечает за каналы передачи команд и приема данных между ЦУП и шаттлом.

ISS (International Space Station) – международная космическая станция, МКС.

IUS (Inertial Upper Stage) – инерциальная верхняя ступень. Большая твердотопливная ракетная ступень фирмы Boeing, используемая для перевода спутников на конечные орбиты и для отправки межпланетных зондов с околоземной орбиты к месту назначения.

IVA (Intravehicular Activity) – антоним к EVA, часто сокращается до IV. Обычно используется как обозначение астронавта, который помогает выходящим в открытый космос (EV) членам экипажа подготовиться к выходу и следит за их работой вне корабля.

JSC (Johnson Space Center) – космический центр имени Джонсона в Хьюстоне, штат Техас.

KSC (Kennedy Space Center) – космический центр имени Кеннеди во Флориде.

LCC (Launch Control Center) – Центр управления пуском, команда KSC, которая управляет предстартовым отсчетом и пуском системы Space Shuttle.

LCG (Liquid Cooling Garment) – костюм с жидкостным охлаждением, длинная сетчатая нижняя одежда, надеваемая под скафандр. Содержит сложную систему небольших трубочек, по которым циркулирует холодная вода, не позволяя астронавту перегреваться при работе в открытом космосе.

LDEF (Long Duration Exposure Facility) – спутник размером с автобус, запущенный с шаттла в полете 41-C в 1984 году и возвращенный на Землю экипажем STS-32 в январе 1990 года. На LDEF осуществлялось несколько сотен пассивных экспериментов с целью понять воздействие условий космического пространства на различные материалы.

LES (Launch / Entry Suit) – аварийно-спасательный костюм оранжевого цвета, который астронавты надевают перед стартом и посадкой. В случае разгерметизации кабины костюм автоматически наддувается, сохраняя человеку жизнь.

LOS (Loss of Signal) – конец приема, предупреждение экипажу о том, что шаттл скоро выйдет из зоны связи с Центром управления полетом. Обычно дается с указанием оставшегося времени, например: «"Атлантис", у вас LOS через две минуты». Также обозначает сам факт потери связи.

LOX (Liquid Oxygen) – жидкий кислород.

Mach (Мах, число Маха) – техническое обозначение скорости звука (по имени физика Эрнста Маха). Астронавты носят нашивки Mach 25, чтобы показать, что они летали со скоростью в 25 раз выше скорости звука.

Max-Q – техническое обозначение момента полета, когда самолет или космический аппарат испытывает максимальное аэродинамическое давление Q. Такое же наименование носит вокально-инструментальная группа Отдела астронавтов. В ней уже успело смениться несколько поколений участников, но название сохраняется в неизменности.

MCC (Mission Control Center) – Центр управления полетом, команда Космического центра имени Джонсона, которая управляет полетом шаттла от момента, когда при старте он поднимается выше башни обслуживания, и до момента остановки колес после окончания пробега на посадке. В этот момент управление вновь передается Космическому центру имени Кеннеди.

MDF (Manipulator Development Facility) – полномасштабный имитатор канадского дистанционного манипулятора и грузового отсека шаттла в Космическом центре имени Джонсона.

MEC (Master Events Controller) – главный контроллер. «Черный ящик» на шаттле, который управляет критическими событиями, такими как выдача команд на отделение твердотопливных ускорителей и пустого внешнего бака.

MECO (Main Engine Cutoff) – отсечка маршевых двигателей, момент в полете шаттла, когда выключаются три маршевых двигателя.

MLP (Mobile Launch Pad) – мобильная стартовая платформа, «стартовый стол», на котором система Space Shuttle собирается и вывозится на стартовый комплекс LC-39A или LC-39B с помощью массивного гусеничного транспортера.

MMU (Manned Maneuvering Unit) – индивидуальное реактивное устройство перемещения. MMU имеет газовые сопла, использующие запас газа под давлением и позволяющие астронавту без страховочного фала отлетать на короткие расстояния от корабля.

MS (Mission Specialist) – специалист полета, эмэс. Астронавт, подготовленный для работ с полезной нагрузкой, например для использования манипулятора, для выходов в открытый космос, проведения экспериментов и т. п.

MSE (Manned Spaceflight Engineer) – военный инженер-астронавт. Представители Министерства обороны, участвовавшие в некоторых полетах по заданию этого ведомства.

MSFC (Marshall Space Flight Center) – Центр космических полетов имени Маршалла в Хантсвилле, Алабама.

NASA (National Aeronautics and Space Administration) – Национальное управление по аэронавтике и космосу США.

O2 – газообразный кислород, используемый для дыхания.

OFT (Orbital Flight Test) – орбитальный испытательный полет, обозначение четырех первых полетов шаттла. После их успешного завершения система Space Shuttle была официально принята в эксплуатацию.

OMS (Orbital Maneuvering System) – система орбитального маневрирования. Включает два жидкостных двигателя тягой по 2700 килограмм-сил в хвостовой части орбитальной ступени. Используется для довыведения корабля на орбиту, для схода с орбиты и для больших коррекций.

PAM (Propulsion Assist Module[185]) – твердотопливный ракетный двигатель, подстыкованный к нижней части телекоммуникационного спутника и используемый для доставки его с низкой орбиты шаттла на геопереходную орбиту с апогеем 35 800 километров.

PAO (Public Affairs Officer) – специалист по связям с общественностью, должность в Центре управления полетом, исполняемая представителями NASA по взаимодействию с прессой и обществом.

PEAP (Personal Emergency Air Pack) – личное устройство аварийной подачи воздуха, переносной баллон с воздухом для дыхания, который астронавты должны использовать при аварийном покидании старта через задымленные помещения.

PLBD (Payload Bay Doors) – створки грузового отсека. Эти створки на петлях закрывают во время выведения и возвращения грузовой отсек шаттла.

PLT (Pilot) – пилот, астронавт, который занимает переднее правое кресло в кабине шаттла при запуске и посадке. Как и командир, пилот подготовлен к управлению шаттлом.

PPK (Personal Preference Kit) – набор личных вещей, 20 предметов, имеющих личную ценность для члена экипажа, которые NASA разрешает взять с собой в полет.

PR (Public Relations) – связь с общественностью, пиар. Относится ко всем вопросам, связанным с взаимодействием NASA и публики.

PROP (Propulsion) – оператор двигательной установки, сотрудник Центра управления полетом, который отслеживает работу двигательных систем шаттла – системы орбитального маневрирования (OMS) и системы реактивного управления (RCS).

PS (Payload Specialist) – участник космического полета, подготовленный для выполнения конкретного эксперимента. Пээсы не являются профессиональными астронавтами NASA и проходят лишь подготовку в части безопасности и бытовых условий на борту.

RCS (Reaction Control System) – система реактивного управления, система, включающая 44 малых ракетных двигателя в хвостовой и носовой частях орбитальной ступени, которая управляет ее ориентацией в пространстве, а также используется для небольших коррекций орбиты, например на последних этапах сближения или при уходе от выведенного в полет спутника. Система RCS работает также на этапе торможения корабля в атмосфере до тех пор, когда ее функции берут на себя органы аэродинамического управления.

RHC (Rotational Hand Controller) – ручка, используемая для поворота концевого элемента манипулятора вокруг определенной точки. Такое же название носит штурвал орбитальной ступени, с помощью которого командир или пилот осуществляет развороты корабля.

RMS (Remote Manipulator System) – дистанционный манипулятор, роботизированная «рука» канадского производства, управление которой осуществляется с заднего поста кабины шаттла. Манипулятор используется для захвата и освобождения спутников, астронавтов и грузов во время работы в открытом космосе и для осмотра корабля с помощью камеры, смонтированной на нем.

RSLS (Redundant Set Launch Sequencer) – программный модуль в компьютерах шаттла, который осуществляет управление в последние 31 секунду предстартового отсчета.

RSO (Range Safety Officer) – офицер безопасности полигона. Офицер ВВС США, который отслеживает старт и полет шаттла и готов взорвать корабль в случае, если система вышла из-под контроля и угрожает центрам гражданского населения.

RSS (Range Safety System) – система безопасности полигона; заряды взрывчатого вещества на ускорителях и внешнем баке и обеспечивающая их электроника, которая применяется при необходимости взорвать вышедший из-под контроля шаттл.

RTLS (Return To Launch Site) – возвращение к месту старта; аварийный режим полета системы Space Shuttle, в котором орбитальная ступень возвращается и приземляется в Космическом центре имени Кеннеди.

SAIL (Shuttle Avionics Integration Laboratory) – лаборатория интеграции авионики шаттла, в которой проверяется программное обеспечение компьютеров шаттла. SAIL располагает моделью кабины корабля.

SAS (Space Adaptation Syndrome) – синдром космической адаптации, «космическая болезнь».

SEAL (Sea, Air, Land) – море, воздух, суша – условное наименование элитных подразделений ВМС США, подготовленных для специальных тайных операций против врага.

SimSup (Simulator Supervisor) – главный оператор на тренажере шаттла, симсуп; руководитель команды, которая готовит сценарии неисправностей для тренировки экипажа и операторов ЦУП. Команда симсупа вводит сбои в работе систем и оценивает реакцию астронавтов и ЦУП на имитированные аварийные ситуации.

SLF (Shuttle Landing Facility) – посадочная полоса длиной 4600 метров в Космическом центре имени Кеннеди, которая используется для приземления орбитальных ступеней.

SMS (Shuttle Mission Simulator) – полетный тренажер шаттла, основной тип тренажера в Космическом центре имени Джонсона для подготовки астронавтов к управлению орбитальной ступенью и ее системами и к реагированию на нештатные ситуации.

SRB (Solid Rocket Booster) – твердотопливный ускоритель. Два таких ускорителя пристыковываются по бокам к внешнему топливному баку. Ускоритель называется твердотопливным по типу используемого ракетного топлива, имеющего консистенцию твердой резины.

SSME (Space Shuttle Main Engine) – маршевый двигатель шаттла; три жидкостных ракетных двигателя в хвостовой части орбитальной ступени, сжигающих жидкий водород и жидкий кислород, которые поступают из внешнего бака.

STA (Shuttle Training Aircraft) – самолет – имитатор шаттла; модифицированный бизнес-джет «Гольфстрим», имеющий посадочные характеристики орбитальной ступени. На этих самолетах астронавты-пилоты (командир и пилот) отрабатывают посадку.

STS (Space Transportation System) – космическая транспортная система, модное официальное наименование того, что публика знает просто как Space Shuttle. Система STS состоит из крылатого орбитального корабля, твердотопливных ускорителей и внешнего топливного бака.

TAL (Trans-Atlantic Landing) – трансатлантическая посадка; аварийный режим полета системы Space Shuttle, в котором орбитальная ступень совершает суборбитальный перелет через Атлантический океан и приземляется в Европе или Африке.

TDRS (Tracking and Data Relay Satellite) – спутник слежения и ретрансляции данных. Спутник, используемый NASA для ретрансляции команд и данных между орбитальной ступенью и ЦУП и для ведения переговоров с экипажем.

TFNG (Thirty-Five New Guys) – 35 новичков. Так назвали себя астронавты набора 1978 года. Это имя обыгрывает непристойный акроним FNG (Fucking New Guy), используемый в воинских частях по отношению к салаге-новичку.

THC (Translational Hand Controller) – ручка управления поступательным движением, орган управления квадратной формы, который можно двигать к себе и от себя, вверх и вниз, влево и вправо. Эти движения вызывают соответствующие перемещения концевого элемента роботизированного манипулятора. Такое же название носит ручка управления орбитальной ступени, с помощью которой командир или пилот включают двигатели для придания кораблю движения в определенном направлении.

UCD (Urine Collection Device) – устройство для сбора мочи, конструкция из презерватива и нейлоновой емкости либо памперс для взрослого, который астронавт должен носить в ситуациях, когда недоступен туалет: при запуске, во время выхода в открытый космос, при входе в атмосферу и посадке.

UHF (Ultra-High Frequency) – УКВ, диапазон радиочастот, используемых для связи.

USAF (United States Air Force) – Военно-воздушные силы США.

USMC (United States Marine Corps) – Корпус морской пехоты США.

USN (United States Navy) – Военно-морские силы США.

VAB (Vertical Assembly Building) – здание вертикальной сборки высотой около 150 метров, первоначально построенное для подготовки лунных ракет «Сатурн-5». Здесь комплектуется система Space Shuttle, прежде чем вывозится на старт.

VFR (Visual Flight Rules) – правила визуальных полетов; используемый в авиации термин по отношению к пилоту, совершающему полет по ориентирам, когда он лично отвечает за безопасное расхождение с другими самолетами и с наземными объектами.

VITT (Vehicle Integration Test Team) – команда в Космическом центре имени Кеннеди, которая обеспечивает проверку орбитальной ступени в ходе подготовки к новому полету.

WETF (Weightless Environment Training Facility) – тренажер невесомой среды, большой бассейн, в котором астронавты отрабатывают выходы в открытый космос.

WSO (Weapon Systems Operator) – оператор систем оружия, член экипажа ВВС (обычно на двухместном истребителе типа F-4 или F-111), который отвечает за навигацию, радиоэлектронную борьбу и состояние систем оружия. Термин WSO взаимозаменяем с GIB.

Сноски

1

Национальное управление по аэронавтике и космосу – гражданское аэрокосмическое ведомство США, созданное в 1958 г. (Здесь и далее, если не указано иначе, примечания переводчика.)

2

«Парни что надо!» (англ. The Right Stuff) – фильм 1983 г., снятый по одноименной книге Тома Вулфа о первых американских астронавтах.

3

Астронавты первого набора (1959 г.), совершившие первый суборбитальный и первый в США орбитальный космический полет.

4

В Хьюстоне находится Космический центр имени Джонсона (Johnson Space Center, JSC) – головная организация NASA по пилотируемым программам.

5

Carrying the Fire (англ.) – автобиографическая книга Майкла Коллинза, участника первой лунной экспедиции на «Аполлоне-11».

6

Знаменитая американская модель, которой в момент описываемых событий было 30 лет.

7

Персонаж фантастического сериала «Звездный путь» (Star Trek).

8

Американская певица, актриса и ведущая телешоу.

9

Дик – уменьшительная версия имени Ричард, при этом слово dick среди своих значений имеет достаточно нелестные употребления, такие как «сыщик» или «половой член».

10

Знаменитый американский комик.

11

Небольшие вихри, перемещающиеся по пустыне и видимые с большого расстояния.

12

В середине XIX в. – начальный пункт главных маршрутов американских переселенцев в Калифорнию, Нью-Мексико и Орегон.

13

Группа переселенцев во главе с Джорджем Доннером и Джеймсом Ридом отправилась в Калифорнию в мае 1846 г. и, застряв в пути из-за обильного снегопада, была вынуждена зимовать в горах Сьерра-Невады. В живых остались 48 из 87 человек.

14

Палубный истребитель Mitsubishi A6M.

15

Американский киноактер, снимавшийся во многих вестернах.

16

Первый советский спутник был запущен 4 октября в 22:28 по московскому времени. С учетом разницы во времени об этом успели сообщить утренние выпуски американских газет за субботу 5 октября.

17

МГГ продолжался 18 месяцев, с 1 июля 1957 г. по 31 декабря 1958 г.

18

Вилли Лей – один из основателей германского Общества космических полетов, популяризатор науки, в особенности ракетной техники и космонавтики, в Германии и затем в США. На русском языке издавалась его другая книга – «Ракеты и полеты в космос».

19

Чесли Боунстелл – американский художник, основатель жанра космической живописи, иллюстратор научно-популярных статей Вернера фон Брауна и других пионеров американской космонавтики.

20

Он же Теодор Кливер, восьмилетний герой американского телевизионного сериала о жизни «идеальной» американской семьи.

21

А именно 16 января 1978 г. В Хьюстон для обследования и собеседования в период с августа по ноябрь 1977 г. были вызваны 208 претендентов в 10 группах. Список прошедших отбор планировалось объявить в декабре, однако администратор NASA Роберт Фрош был занят подготовкой очередного бюджета и окончательное решение перенесли на январь.

22

Стандартизированный тест для приема в вузы США.Определяет знание английского языка и математики в объеме средней школы и состоит из двух частей с максимальным числом баллов по каждой – 800.

23

В 1978 г. структура Центра Джонсона отличалась от запомнившейся автору. Джордж Эбби возглавлял Директорат летных операций, в ведении которого находились как подготовка экипажей, так и управление полетом. В апреле 1983 г. в связи с началом регулярных полетов шаттлов этот директорат был разбит на два: отбор астронавтов и их подготовка остались в ведении Эбби как руководителя Директората операций летных экипажей, а параллельно был воссоздан Директорат управления полетом во главе с Юджином Кранцем.

24

Основатель журнала Playboy.

25

NASA было и остается гражданским ведомством. Военнослужащие, зачисленные в отряд астронавтов, прикомандировываются к Центру Джонсона на время пребывания в отряде, сохраняя воинское звание и статус.

26

Напомним соответствие званий военнослужащих ВВС и ВМС США аналогичным российским: капитан ВВС – лейтенант ВМС (капитан-лейтенант); майор – лейтенант-коммандер (капитан 3-го ранга); подполковник – коммандер (капитан 2-го ранга); полковник – кэптен (капитан 1-го ранга).

27

Скорее всего, Маллейн имеет в виду Брайана О'Лири, ученого из шестого набора астронавтов (1967 г.), описавшего свой опыт недолгой работы в NASA в книге «Как стать экс-астронавтом» (The Making of an Ex-Astronaut, 1970).

28

Такое деление по специализациям было введено впервые для набора 1978 г. До этого существовало только два вида астронавтов, набиравшихся и готовившихся отдельно: пилоты (наборы 1959, 1962, 1963, 1966 и 1969 гг.) и научные специалисты (наборы 1965 и 1967 гг.) Из числа последних до 1975 г. успели слетать лишь четверо.

29

Тед (Эдвард) Кеннеди – младший брат Джона и Роберта Кеннеди, сенатор-демократ от штата Массачусетс. Гранитный утес горы Рашмор в Южной Дакоте превращен в скульптурную группу, изображающую четырех великих президентов США: Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Теодора Рузвельта и Авраама Линкольна.

30

Строго говоря, их даже нельзя так называть: до появления шаттла граница между беспилотной ракетой-носителем и установленным на ней пилотируемым кораблем была очевидна.

31

Корабль «Меркурий» как в суборбитальном, так и в орбитальном варианте вмещал одного человека и был настолько мал, что говорили, что астронавт не садится в него, а надевает его на себя. На «Джемини» летало по двое астронавтов, а «Аполлон» имел уже достаточно просторный отсек экипажа на трех человек.

32

Номинальная тяга одного двигателя составляла 375 000 фунтов, то есть 170 тонн силы. Ракетчики по сей день предпочитают эти несистемные единицы «правильным» ньютонам и килоньютонам.

33

Не вдаваясь в теорию многоступенчатых систем, отметим, что проблема не в тяге двигателей, а в формуле Циолковского, связывающей стартовую и конечную массу ракеты для заданной конечной скорости при доступном удельном импульсе двигателя. Создание одноступенчатого носителя на химическом топливе без сбрасываемых в процессе выведения частей физически вполне реально, но весьма сложно технически и катастрофически невыгодно экономически, так как доля массы полезного груза в стартовой массе ракеты будет удручающе низкой. До сих пор ни одна попытка создания такой системы не была доведена до конца.

34

Kennedy Space Center (KSC) – подразделение NASA, базирующееся на мысе Канаверал и острове Мерритт; место сборки носителей и старта всех американских пилотируемых космических кораблей.

35

Речь идет о запуске «Челленджера» с полетным заданием 51-F и лабораторией «Спейслэб-2» 29 июля 1985 г. Этот же корабль погиб шестью месяцами позже, при запуске 28 января 1986 г.

36

На тяжелых ракетах «Титан IIIC» и их последующих вариантах, а также на средних носителях семейства «Дельта».

37

Вопреки математическому значению слова «сегмент» они представляли собой секции цилиндрической формы, устанавливавшиеся друг на друга.

38

«Неуправляемыми» в смысле регулирования тяги и возможности выключения по требованию.

39

Толсторогий баран, обитатель Скалистых гор в США и Канаде.

40

Включая одноименный мюзикл 1934 г.

41

Психологический триллер Альфреда Хичкока (1960).

42

Внимательный читатель заметит нестыковки с официальным списком из главы 5. Ничего удивительного: высокая мобильность населения США привела к тому, что практически у каждого американского астронавта биография начинается со слов «родился в A, но родным городом считает B», а на словах может называться и некое третье место.

43

Шеннон родилась в январе 1943 г. в семье американских миссионеров в Шанхае и с шестинедельного возраста и до конца японской оккупации находилась вместе с родителями в лагере для военнопленных.

44

Американский проповедник-евангелист.

45

Политические соперники, консультанты, работающие на Демократическую и Республиканскую партию соответственно. Несмотря на противоположные политические убеждения, они долгие годы вместе и являют собой икону счастли-вого брака.

46

Знаменитый американский летчик-испытатель, первым в мире преодолевший в 1947 г. звуковой барьер. Встречаются и другие варианты транскрипции его фамилии Yeager – Егер, Йегер, Йигер.

47

Известный американский актер и продюсер.

48

Лидер феминистского движения в США в 1960-е и 1970-е гг.

49

Расстройство центральной нервной системы, проявляется в виде различных тиков – повторяющихся, однообразных, неритмичных движений (моторные тики) и высказываний (звуковые тики).

50

Знаменитый американский автор, композитор и певец.

51

Инженер Дилберт – герой сатирических комиксов Скотта Адамса на тему офисного прозябания.

52

Легендарный американский астронавт из набора 1962 г. Участник полетов на «Джемини-3», «Джемини-10», «Аполлоне-10» и «Аполлоне-16». С января 1974 г. – начальник Отдела астронавтов. В марте 1978 г. официально назначен командиром экипажа STS-1 для первого полета шаттла.

53

Он стал им.

54

Полет «Аполлона-13» 11–17 апреля 1970 г. запомнился тем, что на пути к Луне возникла тяжелая аварийная ситуация, из которой Центр управления полетом в Хьюстоне и экипаж в составе Джеймса Ловелла, Джона Свайгерта и Фреда Хейза смогли выйти победителями.

55

Космическая станция разведывательного назначения, функциональный аналог советских станций ОПС «Алмаз» («Салют-2», «Салют-3», «Салют-5»). Для MOL был отобран отдельный отряд военных астронавтов.

56

В 1965–1967 гг.

57

Астронавты, зачисленные в отряд, носят серебряный значок с изображением падающей звезды с тремя лучами и колечка орбиты. После полета вместо серебряного значка вручают такой же, но золотой.

58

Щадя чувства читателей, приводим расшифровку: «[На тренажере] я делал трансатлантическую посадку [из-за отказа, не позволяющего выйти на орбиту], и в это время главный инструктор вырубил центральный двигатель шаттла и вместе с ним вспомогательную силовую установку № 2. После этого второй специалист полета заметил утечку из системы орбитального маневрирования, а потом у нас разошлись главные бортовые компьютеры [перестали совпадать их результаты]».

59

Героиня одноименного франко-итальянского научно-фантастического фильма.

60

Персонажи комиксов и фильмов о Бэтмене.

61

Сленг, означает «пустое место».

62

На момент написания книги Дональд Трамп был больше известен как американский миллионер и еще не баллотировался на пост президента

63

Аббревиатура SEAL (от Sea, Air and Land, как называют спецназ ВМС США) точно совпадает со словом «seal» – морской котик. – Прим. ред.

64

Известный комик, ведущий вечернего шоу.

65

Outpost – аванпост или передовой наблюдательный пункт.

66

Соответственно: выход в открытый космос, полезный груз, медицина, специалист по связям с общественностью, система обработки данных.

67

На момент описываемых событий – заместитель Джорджа Эбби, с апреля 1983 г. – равный ему по статусу руководитель Директората управления полетом.

68

Тренировки на старте с реальной ракетой делятся на две категории – «сухие» и «мокрые». Во втором случае сценарий включает заправку носителя компонентами топлива.

69

Расследование показало, что астронавты погибли не от ожогов, а от удушья – материалы кабины при горении выделили большое количество ядовитых продуктов.

70

Чернокожий борец за гражданские права и политик, претендовавший на выдвижение кандидатом в президенты от Демократической партии в 1984 и 1988 гг.

71

Первая группа астронавтов NASA, отобранная в 1959 г. для полетов на корабле «Меркурий».

72

Вероятно, их число было бы больше, если бы играли в американский футбол, но в это время в США безуспешно пытались привить интерес к европейскому футболу.

73

Американский размер бюстгалтера 38 соответствует XL. – Прим. ред.

74

Название подобрано так, что начальные буквы его первых трех слов образуют прилагательное wet – «мокрый».

75

Известный ведущий радио– и телевизионных шоу.

76

Культовый американский художник и иллюстратор.

77

Американский писатель-сатирик, комик, телеведущий и музыкант.

78

Бо Дерек – американская актриса, продюсер и модель, получившая известность как исполнительница главной роли в фильме «Десятка».

79

Джерри Росс оставался в отряде астронавтов 32 года и совершил семь космических полетов на шаттлах.

80

Космическую лабораторию «Спейслэб» (Spacelab) разрабатывало Европейское космическое агентство по соглашению с NASA. Она представляла собой своеобразный конструктор из герметичных модулей и открытых платформ для размещения научной аппаратуры и собиралась под программу конкретного полета.

81

При торможении в атмосфере с выходом к аэродрому посадки решается задача управления энергией орбитальной ступени, откуда и соответствующая терминология.

82

На пресс-конференции 14 февраля 1981 г. Джон Янг оценил необходимые расходы на испытательный беспилотный орбитальный полет в $500 млн с задержкой программы на год. «Мы этого не хотели», – сказал он.

83

Скорость звука в воздухе принято называть числом Маха. Скорость шаттла при входе в атмосферу близка к 25 Махам.

84

При катастрофической аварии. Если корабль сохранял способность к управляемому полету, он же обеспечивал и возвращение астронавтов на Землю.

85

Информация для командира корабля о возможных аварийных режимах. «Невозможность возврата» (Negative Return) означает, что дальность и скорость корабля уже слишком велики для разворота и возврата на посадочную полосу Центра Кеннеди. «Трансатлантическая посадка» TAL означает здесь не аварийное прекращение полета, а лишь наступившую возможность долететь до запасных посадочных полос в Испании или в Африке в случае отказа одного из работающих двигателей, а затем и двух. «Выходим на орбиту» (Press to MECO) означает, что корабль уже сможет достичь орбиты в случае отказа одного, а позднее даже двух двигателей. При запуске STS-1 возможность достичь запасной полосы на базе Рота в Испании при отказе одного двигателя возникла примерно через 3 минуты после старта, а возврат к месту старта стал невозможным по истечении четвертой минуты полета. Автор вернется к этим режимам при описании своего первого старта. Дополнительная информация имеется в словаре сокращений.

86

Полет STS-2 состоялся 12–14 ноября 1981 г.

87

Фирма-разработчик и изготовитель ускорителей SRB, осуществлявшая также их восстановление после полета, повторную заливку топлива и использование.

88

Полет проходил с 22 по 30 марта 1982 г.

89

Полет проходил с 27 июня по 4 июля и не был полностью удачным, так как ускорители STS-4 утонули после приводнения и не могли быть ни исследованы, ни использованы вновь.

90

Пол Седдон Гибсон родился 26 июля 1982 г.

91

Первоначально система нумерации полетов была очень проста: STS-1, STS-2, STS-3 и т. д. После STS-9 NASA ввело новую буквенно-цифровую систему с целью сделать обозначение полета более информативным. Однако была и еще одна причина для изменения – суеверие. Астронавты и инженеры не свободны от них, как и остальная часть населения. NASA не хотело, чтобы в графике один из полетов шел под несчастливым числом 13, особенно с учетом полета «Аполлона-13», который едва не завершился катастрофой. Поэтому Джеральд Гриффин, новый директор Космического центра имени Джонсона, придумал новую систему обозначений, в которой номер STS-13 не мог появиться. В ней первая цифра обозначала год, в котором планировался старт. Вторая цифра могла быть единицей или двойкой; 1 означало запуск из Космического центра имени Кеннеди, а 2 – с авиабазы Ванденберг в Калифорнии. Третий символ – латинская буква – указывал на место полета в запланированном графике пусков в течение года: A – первое, B – второе, C – третье, D – четвертое и т. д. Таким образом, например, обозначение 41-G показывало, что это седьмой (G) полет в 1984 году (4) и что запуск состоится в Центре Кеннеди (1). Предполагалось, что такая кодировка будет достаточной, чтобы злой рок не заметил, что 41-G в реальности был 13-м полетом шаттла. Эти обозначения присваивались при внесении новой миссии в план пусков за несколько лет до самого полета. Они не должны были дальше меняться в случае изменения графика пусков из-за проблем с самими шаттлами или с полезными грузами, и поэтому не отражали реального порядка полетов. К примеру, миссия 51-A в момент появления ее в манифесте (графике) полетов была первой из Центра Кеннеди в 1985 г., однако из-за изменений в расписании состоялась последней в 1984 г. Злополучный полет «Челленджера» с номером 51-L должен был стать последним полетом 1985 года, но в действительности был вторым в 1986 г. После «Челленджера» NASA вернулось к последовательному обозначению полетов начиная с STS-26. – Прим. авт.

92

21 декабря 1982 г.

93

Полет проходил с 11 по 16 ноября 1982 г.

94

Экипаж Кена Маттингли, назначенный на STS-10 в октябре 1982 г., в итоге полетел лишь в январе 1985 г. так что зависть к попавшим в него астронавтам вскоре сменилась сочувствием к неудачникам.

95

Крайне консервативная организация в США, выступающая за ограничение прав правительства и известная своими антикоммунистическими взглядами.

96

«Гибрид» актеров Кларка Гейбла и Кента Тейлора, герой довоенных комиксов и современного телесериала Smallville.

97

О назначении Чарлза Уокера в экипаж STS-12 было объявлено 29 июня 1983 г.

98

«Первый полет „Дискавери“» – по-английски Maiden Voyage of Discovery, что можно перевести еще и как «Путешествие девственницы „Дискавери“».

99

Психически больной Дж. Хинкли, поклонник киноактрисы Джоди Фостер, в марте 1981 г. совершил покушение на Рональда Рейгана.

100

В июне и августе 1983 г. соответственно.

101

Обыгрывается созвучие в произношении слов Ayds и AIDS (СПИД).

102

Речь идет о вспомогательной силовой установке APU.

103

Перед неудачей 41-B в феврале 1984 г. в состав полезного груза 41-D входили спутник Syncom IV для связи в интересах ВМС США и канадский телекоммуникационный аппарат Telesat I. Последний должен был использовать твердотопливный разгонный блок PAM-D, надежность которого оказалась под сомнением. В апреле канадский спутник был исключен из манифеста «Дискавери», но NASA согласилось запустить новый корабль с одним лишь КА Syncom IV.

104

Американское Prime Crew первоначально означало основной экипаж для определенного полета в противопоставлении дублирующему (Backup Crew). К моменту описываемых событий, однако, NASA перестало назначать дублирующие экипажи, и значение слова prime сместилось в сторону «первый».

105

Beach House (бук. – «домик на пляже») находится на берегу океана между стартовыми комплексами SLC-40 и SLC-41.

106

Маллейн цитирует научно-фантастический сериал «Затерянные в космосе» (Lost in Space).

107

Фрэнк Ллойд Райт, 1867–1959) – знаменитый американский архитектор.

108

Теодор Качински – американский математик, анархист и террорист, который жил в хижине без электричества и водопровода и посылал бомбы по почте. Приговорен к восьмикратному пожизненному заключению.

109

Сейчас он пишется Тан Сон Нхат (Tan Son Nhat) и читается по-вьетнамски примерно как Таншоннят.

110

I'm leaving on a Jet Plane. Песня Джона Денвера, написанная в 1966 г.

111

Разумеется, это было бы проблемой, и даже не потому, что двум двигателям пришлось бы работать в полтора раза дольше, – увеличившиеся гравитационные потери, скорее всего, не позволили бы кораблю выйти на орбиту.

112

Нет, его не сбросили с моста, как Б. Н. Ельцина. 18 июля 1969 г., когда «Аполлон-11» подлетал к Луне, сенатор Кеннеди не справился с управлением на узком мосту на острове Чаппакиддик. Машина упала в воду, юная спутница Кеннеди по имени Мэри Джо Копекни утонула, а сам Кеннеди выплыл, но эта история разрушила его репутацию, и третий представитель клана Кеннеди не стал бороться за президентский пост.

113

За все 135 полетов шаттлов не было случая замены члена экипажа по болезни в последние дни перед стартом. В подавляющем большинстве случаев готового к полету астронавта-дублера просто не было. Не было его и у экипажа 41-D.

114

Распространяется бесплатно Ассоциацией евангельских христиан.

115

Eврейско-американская принцесса (Jewish American Princess, JAP) – типаж избалованной американской еврейской девушки из богатой семьи. – Прим. ред.

116

Предстартовый отчет к запуску шаттла начинался на отметке T-43 часа и помимо периодов времени, когда часы отсчитывают время до старта, включал плановые, или встроенные, задержки, когда часы стоят. Они были предусмотрены на случай, если те или иные предстартовые операции не удастся выполнить вовремя. Две последние плановые задержки предусматривались на отметках T-20 мин и T-9 мин. Старт «Дискавери» должен был состояться в 08:43 по местному времени.

117

80 467 метров. Общепринятой границы земной атмосферы и космоса не существует, но обычно ее проводят на отметке 100 километров. Эта разница была существенной для ракетного самолета X-15: выше 50 миль он поднимался 13 раз, а за 100-километровую отметку – только дважды.

118

Три маршевых двигателя орбитальной ступени запускаются по командам от компьютера за 6,7 секунды до старта последовательно с интервалами в 0,12 секунды: сначала правый (№ 3), затем левый (№ 2) и последним – центральный (№ 1). При попытке старта 26 июня 1984 г. успели включиться двигатели № 3 и № 2, но перед подачей команды двигателю № 1 компьютер обнаружил серьезную проблему с двигателем SSME № 3 (у него не открылся главный клапан горючего) и немедленно дал отбой. Двигатель тягой в 170 тонн – инерционная штука, так что на остановку двух запускающихся SSME ушла пара секунд, в течение которых астронавты ощущали их работу. Когда все команды были исполнены, индикация точно отразила сложившуюся ситуацию: двигатели № 3 и № 2 были выключены, а № 1 и не включался.

119

RSLS (Redundant Set Launch Sequencer) – программный модуль бортовых компьютеров, управляющих и контролирующих состояние систем шаттла в последние 31 с перед стартом.

120

Соответственно: Катрин Салливан в полете 41-G, планировавшемся на октябрь, и миссия 51-A в ноябре 1984 г.

121

Масса системы уменьшалась по мере выгорания топлива, а тяга двигателей в первом приближении оставалась постоянной.

122

Другой вариант классификации, принятый в России, требует выхода на орбиту, исключая из числа космонавтов лиц, совершивших только суборбитальный полет. Забавно, но при этом все стороны согласны, что продолжительность космического полета должна отсчитываться от момента старта!

123

Abort to Orbit – аварийный выход на низкую орбиту, не гарантирующий выполнения полетного задания.

124

То есть от трехкратной перегрузки к невесомости. Буквой g обозначается ускорение свободного падения на Земле, с которым мы привыкли ассоциировать свой вес.

125

В передней части средней палубы был установлен «шкаф» с выдвижными ящиками стандартной формы и размера для хранения личных вещей астронавтов, аппаратуры для проведения экспериментов и т. п.

126

The Dream Is Alive (1985). Уолтер Кронкайт – американский тележурналист, специализировавшийся на освещении космической программы с 1960-х гг. Он должен был совершить во второй половине 1980-х гг. полет на шаттле и стать первым американским журналистом в космосе.

127

Собирательное название для движущихся в космосе элементарных частиц с высокими энергиями: фотонов (квантов) высокой энергии, электронов, протонов, альфа-частиц и т. п.

128

Вымышленный радиоактивный материал из комиксов о Супермене, негативно влияющий на физическую силу и потенцию.

129

Это был Telstar 3-C.

130

Американский журналист канадского происхождения, ведущий передачи World News Tonight на телеканале Эй-би-си.

131

Расчетная величина тормозного импульса была 87,6 м/с, или 315 км/ч.

132

Большой кусок пеноизоляции пробил защиту передней кромки крыла, набранную из композитных углерод-углеродных панелей. Этот материал одновременно обладал великолепной стойкостью к аэродинамическому нагреву и высокой хрупкостью. Эксперименты на Земле показали, что пеноизоляция легко пробивает его при скорости всего в 250 м/с.

133

Стандартная для NASA граница входа в атмосферу лежит на высоте 400 000 футов, т. е. около 122 км.

134

Разворот влево или вправо относительно вектора скорости не менял величины подъемной силы, менялось лишь ее направление. «Играя» этим и переводя часть вертикальной составляющей подъемной силы в горизонтальную, можно также скомпенсировать отклонения траектории от оптимальной из-за неточного прогноза состояния атмосферы по трассе спуска.

135

Эта установка автономного перемещения была впервые испытана в полете 41-B и использовалась для выполнения целевой задачи в полете 41-C.

136

Были и исключения. Чарли Уокер участвовал в трех полетах, и многие из пээсов для «Спейслэба» также летали не по одному разу. – Прим. авт.

137

Опять же были исключения. Большинство астронавтов считало, что европейские астронавты «Спейслэба» и канадцы, а также Чарли Уокер и несколько других совместителей были ценным дополнением к экипажу. – Прим. авт.

138

Командир «Челленджера» в полете 51-L.

139

Авиационное подразделение Национальной гвардии.

140

Полет 51-E со спутником TDRS-B после серии отсрочек был отменен 1 марта 1985 г. Экипажу Бобко, включая сенатора Гарна, дали следующий по графику полет 51-D, который начался 12 апреля 1985 г.

141

Кроме шуток: в The New York Times за 5 мая 1985 г. цитировался биохимик Пол Каллахан, постановщик эксперимента с двумя обезьянами саймири в проходившем в это время полете 51-B с лабораторией «Спейслэб-3». На вопрос о том, насколько сильна была тошнота у одного из приматов, ученый не моргнув глазом ответил: «Два гарна».

142

Справедливости ради, не Нельсон был автором этой идеи. Еще в мае 1985 г. ее выдвинул сенатор Гордон Хамфри, предложив использовать для этого испытанную в 1984 г. камеру LFC.

143

Экипаж в составе Виктора Савиных, Александра Волкова и Владимира Васютина возвратился на Землю 21 ноября 1985 г. из-за совершенно реальной и серьезной болезни В.В.Васютина.

144

Это произошло 16 января 1998 г. Джон Гленн ушел из NASA вскоре после трехвиткового орбитального полета в феврале 1962 г. В 1974 г. он был избран в сенат и оставался его членом до 1999 г., пытался выдвинуть свою кандидатуру в президенты США. Второй космический полет Гленна состоялся 29 октября – 7 ноября 1998 г.

145

Франклин Стори Масгрейв был зачислен в отряд астронавтов в 1967 г. и был вынужден уйти в отставку в 1997 г. в 62-летнем возрасте. Он участвовал в шести полетах шаттлов в период с 1983 по 1996 г.

146

Примерно так произносил свою фамилию сам Роджер, которую в российской прессе переводят как Бойсджоли или даже на французский манер – Буажоли.

147

В английской транскрипции – Пойнт-Консепшн.

148

Четыре перед полетом 41-D и пять перед 61-C в декабре 1985 г. и январе 1986 г.

149

«Энтерпрайз», самая первая орбитальная ступень, не предназначалась для космического полета. Ее использовали для горизонтальных летных испытаний, сбрасывая «со спины» самолета-носителя «Боинг-747» NASA. – Прим. авт.

150

Заслужив тем самым право на военную пенсию.

151

Разумеется, с прицелом на то, чтобы использовать закончивших космическую карьеру астронавтов в структуре Космического командования ВВС или ВМС.

152

Американский чернокожий киноактер, начинавший свою карьеру с должности охранника и вышибалы.

153

В 1990-е гг. полеты стали достаточно регулярны и проводились, как правило, восемь раз в год – лишь чуть-чуть реже, чем реально продемонстрированная частота 1985 г. Однако их было втрое меньше, чем планировалось до гибели «Челленджера».

154

Вeaver (бобер) – наружные женские половые органы (груб. – прост.).

155

Иными словами, Дик Трули совершил самопожертвование, избавив астронавтов от власти Эбби посредством назначения его своим первым заместителем!

156

Джордж Эбби стал специальным помощником Голдина в апреле 1992 г., был назначен исполняющим обязанности директора JSC в августе 1995 г. и директором Центра с 23 января 1996 г.

157

Примерным аналогом в отечественной мультипликации служит система с арбузом из мультфильма «Лето кота Леопольда».

158

Некоторые из астронавтов верили, что даже ранец с парашютом мог позволить спастись членам экипажа «Челленджера» со средней палубы. Однако астронавтам с летной палубы, скорее всего, не хватило бы времени, чтобы выброситься из люка. – Прим. авт.

159

Знаменитый американский певец и автор песен, летчик-любитель и политический активист, член Совета управляющих Национального космического общества (1943–1997). Посетил с серией концертов СССР (1985, 1987) и КНР (1992).

160

Американская актриса, писатель и политический активист, борец за гражданские права, выступавшая против войны во Вьетнаме.

161

Три маршевых двигателя SSME в хвостовом отсеке установлены со смещением относительно стартовых креплений системы, поэтому при включении их наблюдается «клевок» носом.

162

Стандарт авиационных индикаторов: зеленый цвет означает норму, желтый предупреждает, красный является сигналом отказа.

163

В Туле́ находится одна из радиолокационных станций системы раннего предупреждения о ракетном нападении, эксплуатируемая Космическим командованием ВВС США.

164

Полярное сияние возникает, когда в атмосферу высыпаются заряженные частицы, уже находящиеся в радиационных поясах Земли. «Спусковым крючком» для этого действительно служат потоки частиц, пришедших от Солнца.

165

То есть 380 км/ч. Один узел равен 1,852 км/ч.

166

Одна из девушек Джеймса Бонда.

167

Медали «За достижения» (Achievement Medal) видов Вооруженных сил и правительственных ведомств находятся довольно низко в системе американских наград.

168

Это случилось 17 июня 1989 г. в районе города Эрл в штате Арканзас.

169

До старта, который планировался в ночь с 21 на 22 февраля.

170

На этом был пойман экипаж «Аполлона-15».

171

Начальник Главного штаба ВВС США в 1986–1990 гг.

172

На следующий день после этого ночного свидания, 21 февраля, NASA официально объявило о предстоящем уходе Ричарда Майкла Маллейна из агентства и из ВВС США с 1 июля 1990 г.

173

Фотограф, известный огромными черно-белыми снимками американского Запада.

174

Пьер Туот волновался: для него, как и для Джона Каспера, этот старт был первым.

175

Авария на космодроме Куру произошла в ночь с 22 на 23 февраля.

176

СССР распался полутора годами позже, в декабре 1991 г., но серьезной угрозой уже не считался.

177

В полете 51-D в апреле 1985 г.

178

Сейчас обладательницей женского рекорда является Пегги Уитсон, которая провела на МКС две длительные экспедиции общей продолжительностью 376 суток и готовится к третьей.

179

За десять следующих лет ушли еще трое: Салли Райд, Стивен Нейгел и Дейл Гарднер.

180

Легендарное заведение закрылось в январе 2010 г. по требованию новых владельцев земельного участка и в октябре 2010 г. сгорело.

181

Уильям Шеперд был командиром первой постоянной экспедиции МКС в 2000–2001 гг. Его партнерами были командир «Союза» Юрий Гидзенко и бортинженер Сергей Крикалёв.

182

После схода с орбиты во время торможения «Колумбии» в атмосфере горячая плазма прожгла металлическую конструкцию левого крыла и затекла внутрь. Вследствие повреждения и нагрева конструкция крыла была ослаблена и в конце концов стала разрушаться. Орбитальная ступень утратила возможность поддерживать заданное положение в набегающем потоке и была разорвана им на части на высоте около 60 км.

183

На панели нанесены лишь имена астронавтов, погибших при исполнении служебных обязанностей. Поэтому ни Дейва Григгса, ни Дейва Уокера на ней нет. – Прим. авт.

184

Среди сокращений и их расшифровок, приведенных автором в глоссарии, некоторые в переводе употребляются на латинице, а некоторые даны только на русском языке. – Прим. ред.

185

У автора и в нескольких других источниках сокращение расшифровывается как Propulsion Assist Module. Кроме того, в объяснении было ошибочно указано, что PAM служит для подъема КА на геостационарную – круговую высотой 35 800 км экваториальную – орбиту.

Дополнительные примечания переводчика

1

Объявление об отборе 15 пилотов и 15 специалистов полета было опубликовано 8 июля 1976 г., заявления принимались до 30 июня 1977 г., всего их было 8079.

2

Неформальное название орбитального корабля многоразовой космической системы Space Shuttle (буквально – «космический челнок»).

3

В группе претендентов, прибывших на обследование вместе с Маллейном, было 19 военнослужащих и всего один штатский. Насколько нам известно, он ничем потом не прославился.

4

Строго говоря, автор описывает формирование топливного заряда в цилиндрическом сегменте твердотопливного ракетного двигателя SRM (Solid Rocket Motor), который включает четыре таких сегмента и сопловой блок в нижней части. Ускоритель SRB – это двигатель SRM с некоторыми дополнительными системами, наиболее существенной из которых является система управления вектором тяги с собственной силовой установкой и приводами качания сопла двигателя.

5

Единственный в истории космонавтики случай реального применения системы аварийного спасения аналогичного типа в полете имел место 5 апреля 1975 г. Благодаря ей спускаемый аппарат транспортного корабля «Союз» с Василием Лазаревым и Олегом Макаровым на борту благополучно приземлился на Алтае, космонавты были спасены. Кроме того, 26 сентября 1983 г. аналогичная система была с успехом использована для спасения прямо со старта экипажа корабля «Союз-Т» – Владимира Титова (который, кстати, впоследствии слетал на шаттле) и Геннадия Стрекалова.

6

Конгресс, разумеется, утверждал и утверждает каждый год бюджет NASA и принимает принципиальные решения об одобрении крупных космических программ, однако до этого агентство должно было заручиться поддержкой исполнительной власти. Именно Белый дом нужно было (и к концу 1971 г. удалось) убедить, что многоразовая космическая система – это рациональное вложение тех небольших по сравнению с пиком 1965 г. средств, которые он готов был запрашивать для NASA.

7

Общее число лунных экспедиций ограничивалось количеством заказанных ракет «Сатурн-5». В начале 1970 г. стало окончательно ясно, что вторая партия носителей заказана не будет, а следовательно, вместо экспедиции «Аполлона-20» на одной из имеющихся ракет придется запустить станцию «Скайлэб». Полеты «Аполлона-18» и «Аполлона-19» отменил в сентябре 1970 г. администратор NASA Томас Пейн под предлогом экономии средств без явного давления со стороны конгресса.

8

На T-38 в течение трех лет разбились четыре астронавта NASA. 31 октября 1964 г. в тренировочном полете Теодор Фриман, уходя на второй круг, столкнулся с гусем, и прямо над жилым городком авиабазы Эллингтон у него остановился двигатель. Пилот катапультировался после того, как дома остались позади, и высоты не хватило для раскрытия парашюта. 28 февраля 1966 г. при заходе на посадку в Сент-Луисе Эллиотт Си и Чарлз Бассетт, основной экипаж «Джемини-9», задел за крышу цеха авиазавода. Самолет упал во дворе предприятия, летчики погибли. 5 октября 1967 г. Клифтон Уильямс разбился в полете с мыса Канаверал в Хьюстон из-за внезапного отказа рулевого управления. Он катапультировался слишком поздно.

9

Не могу объяснить этот парадокс, но практически все источники, включая Майкла Кассутта, который в настоящее время заканчивает биографическую книгу об этом человеке, расшифровывают его второе и третье имя более скромно – Джордж Уильям Сэмьюел Эбби. По версии же Маллейна, родители Эбби назвали его в честь первого президента США Джорджа Вашингтона и Уильяма Шермана – знаменитого генерала армии Севера во время Гражданской войны в США.

10

В 1967 году Джордж Эбби был назначен техническим помощником менеджера программы «Аполлон», а с декабря 1969 г. по январь 1976 г. работал в должности технического помощника директора Космического центра имени Джонсона.

11

Так произносится эта фамилия в США. У Джеймса армянские корни, его дед Назарет Кундебагян эмигрировал в США из турецкого Арабкира в 1913 г. Фамилия вновь прибывшего показалась чиновнику американской иммиграционной службы слишком сложной, и он сократил ее до Bagian.

12

Экипажи для четырех первых испытательных полетов были составлены исключительно из пилотов-ветеранов. В первоначальном виде, объявленном 16 марта 1978 г., они выглядели так: STS-1 – Джон Янг и Роберт Криппен; STS-2 – Джо Энгл и Ричард Трули; STS-3 – Фред Хейз и Джек Лаусма; STS-4 – Вэнс Бранд и Гордон Фуллертон.

13

Пять испытательных полетов со сбросом орбитальной ступени «Энтерпрайз» были выполнены в период с 12 августа по 26 октября 1977 г. с экипажами Хейз – Фуллертон и Энгл – Трули.

14

В тот же день назначенные экипажи STS-7 и STS-8 и имена пилотов STS-9 были объявлены официально. Экипажи по STS-6 включительно были укомплектованы астронавтами предыдущих наборов.

15

Автор не вполне точен в этом описании. Во-первых, схема Гриффина, официально объявленная 21 сентября 1983 г., использовалась только в сообщениях пресс-службы NASA и в основанных на них публикациях прессы. В документах внутреннего планирования NASA сохранялась прежняя последовательная нумерация полетов, пусть даже она отличалась от их реальной последовательности. Так как несколько полетов, запланированных на 1983–1985 гг., были отменены, 13-й по счету полет с обозначением 41-G в действительности имел «внутренний» номер STS-17, а двадцать пятый старт (51-L) на самом деле был STS-33. Во-вторых, несмотря на заявленную в сентябре 1983 г. неизменность обозначений, на самом деле полная перенумерация миссий произошла уже в ноябре, да и после этого соответствие между обозначением и полетным заданием многократно нарушалось. В-третьих, первая цифра отражала не календарный год, а финансовый, который начинается 1 октября предыдущего года; поэтому, например, миссия 41-G в октябре 1984 г. «вылезла» в следующий финансовый год, а 51-A в ноябре 1984 г. была как раз на своем месте. Кроме того, запланированный на конец 1983 г. полет STS-10 был отменен в июне 1983 г., еще до того, как была введена новая система обозначений. Обозначение 41-B по новой системе относилось к полету STS-11, экипаж которого был назван 4 февраля 1983 г., одновременно с экипажем Маллейна.

16

Называя его здесь 41-D, Маллейн перескакивает на несколько месяцев вперед. В начале 1983 г. таких обозначений еще просто не существовало, и в пресс-релизе от 4 февраля он официально назывался STS-12.

17

Пресс-релиз о назначении двух новых экипажей был опубликован 4 февраля 1983 г. Пять астронавтов во главе с Вэнсом Брандом были названы экипажем STS-11, а команда Хартсфилда – STS-12. К этому моменту были выполнены первые пять полетов «Колумбии», и к своему первому старту с полетным заданием STS-6 готовился «Челленджер». Таким образом, в очереди перед STS-12 действительно оставалось шесть полетов и шесть экипажей.

18

Ну не то чтобы совсем не светился. Я видел, например, его интервью The New York Times, опубликованное 13 ноября 1982 г., в котором Эбби говорил о ведущей роли эмэсов в будущих полетах и о скором появлении на шаттле платных пассажиров, отправленных работодателем для выполнения некоторых конкретных задач. Но в целом, безусловно, он был малоизвестен.

19

Но не был последним, потому что 18 февраля 1983 г. был назначен экипаж STS-13 во главе с Робертом Криппеном. Да, в официальном пресс-релизе был назван именно этот «несчастливый» номер.

20

В начале 1983 года основным грузом для полетов STS-6, STS-8 и STS-12 были спутники-ретрансляторы TDRS, предназначенные для обеспечения почти постоянной связи ЦУП в Хьюстоне с кораблем на орбите. В полете STS-6 (4–9 апреля 1983 г.) блок IUS доставил TDRS-A на нерасчетную орбиту высотой 21 790 × 35 324 км. С нее за счет собственного запаса топлива аппарат был все-таки переведен на геостационарную орбиту в июне, доставлен в рабочую точку и вступил в строй 17 октября 1983 г.

Следствием этой аварии стала «перетряска» программы полетов шаттлов, которая продолжалась несколько месяцев. 27 мая NASA объявило, что второй аппарат TDRS-B исключен из плана полета STS-8, а 15 июня сообщило, что ближайшая возможность запустить его будет у экипажа STS-12. Военный полет STS-10, планировавшийся на конец 1983 г., был сначала отложен на неопределенное время, а затем и вовсе отменен. 22 августа было объявлено, что STS-12 переносится с марта на май 1984 г. и состоится после STS-13. 21 сентября NASA объявило новую систему обозначений полетов, и именно тогда STS-12 превратился в 41-D, следующий после 41-A (STS-9), 41-B (STS-11) и 41-C (STS-13). В тот же день был назван экипаж для полета 41-E (STS-14 в старой нумерации) в июне 1984 г. во главе с Кэролом Бобко. Вскоре после этого, однако, стало окончательно ясно, что запуск TDRS-B даже в мае 1984 г. невозможен, и тогда полет 41-D (STS-12) был отменен. 17 ноября 1983 г. агентство объявило новый план запусков, в соответствии с которым кораблю и экипажу Хартсфилда было передано следующее полетное задание из очереди, причем его внутреннее обозначение осталось STS-14, а для внешнего использования сохранили имя 41-D. Старт планировался теперь на 4 июня 1984 г.

21

Со стартового комплекса LC-26A в ночь с 31 января на 1 февраля 1958 г. была запущена ракета «Юпитер-C» со спутником «Эксплорер-1».

22

28 мая 1959 г. в головной части ракеты «Юпитер» макак-резус Эйбл и саймири по кличке Мисс Бейкер совершили суборбитальный полет на дальность 2400 км и вернулись живыми. Чучело Эйбла находится в экспозиции Национального аэрокосмического музея в Вашингтоне, подобно тому как чучела Белки и Стрелки – в Мемориальном музее космонавтики в Москве.

23

Вернер фон Браун (Wernher von Braun, 1912–1977) – германский и американский конструктор, организатор и популяризатор работ в области ракетно-космической техники. Под его руководством созданы первая в своем роде германская боевая баллистическая ракета A-4 («Фау-2»), ряд американских боевых ракет, включая «Редстоун» и «Юпитер», космические носители на их основе и семейство ракет-носителей «Сатурн». В общественном сознании фон Браун до сих пор воспринимается как «отец американской космической программы», что довольно далеко от действительности.

24

Ракетный полигон на мысе Канаверал появился еще в 1949 г. Начало космической гонки и в особенности решение президента Кеннеди об экспедиции на Луну повлекли его бурное развитие, причем технические и стартовые комплексы строились уже не только на самом мысу, но и севернее него.

25

Компьютер BFS при проверке памяти выдал две ошибки четности. Эксперты заключили, что проблема не может быть устранена без замены «железа». При последующем осмотре на одной из интегральных схем было найдено загрязнение. Это была лишь третья в истории программы Space Shuttle отмена пуска. Предыдущие две пришлись на два первых полета – STS-1 был запущен 12 апреля 1981 г. вместо 10 апреля по плану, а STS-2 пришлось отложить с 4 на 12 ноября 1981 г. Из девяти следующих полетов семь начались в назначенный день и час, и лишь два стартовали с задержкой: STS-3 – на час, а STS-8 – на 17 мин.

26

Это преувеличение. Даже сейчас аренда одного ретранслятора стоит порядка миллиона долларов в год. Тогдашние спутники, оснащенные 20–25 ретрансляторами, никак не могли приносить нескольких миллионов ежедневно.

27

После них был еще моряк Бранденстайн. Лишь следующий экипаж, 41-F, возглавлял полковник ВВС США Кэрол Бобко.

28

На самом деле Кэрол («Бо») Бобко вышел в отставку из ВВС лишь в 1988 г., и уж если говорить о чувстве вины, то экипаж Хартсфилда подставил коллег уже второй раз – сначала отнял у Бобко полет STS-14, а теперь невольно стал причиной отмены 41-F. Заметим также, что во всех случаях отмены и объединения полетов в «дочелленджеровскую» эпоху преимущество получал экипаж, который должен был стартовать первым.

29

Заменили 2 июля, разумеется, правый двигатель № 3, а вероятная причина его отказа состояла в том, что главный клапан замерз, потому что на него капал жидкий азот, который в свою очередь перешел в жидкое состояние из-за некачественной теплоизоляции водородной магистрали. Что же касается объединения полетов и их задач, то там все было непросто. Во-первых, экипаж Хартсфилда унаследовал всю основную полезную нагрузку 41-F, все три спутника – Syncom IV F2, Telstar 3-C и SBS-D. Из списка грузов 41-D к ним добавили лишь экспериментальную солнечную батарею OAST и электрофоретическую установку Чарли Уокера. Во-вторых, с решением тянули до 12 июля, так как не было ясно, получат ли допуск к старту два меньших спутника с разгонными блоками PAM – D: при испытаниях были проблемы с соплом твердотопливного двигателя Star 48, используемого в его составе. При отсутствии допуска «Дискавери» мог бы еще стартовать 17 июля с первоначальным заданием. Однако разрешение было получено, пуск перенесли на 24 августа, а корабль увезли со старта для загрузки нового комплекта спутников. «Объединенная» миссия с экипажем Хартсфилда сохранила публичное обозначение 41-D, а внутреннее изменилось на STS-14R.

30

Ни один из полетов до 41-D не был отложен из-за нарушителей, а вот в последующие годы это действительно нередко случалось.

31

Этот инцидент повлек задержку старта с 08:35:00 до 08:41:50 по местному времени.

32

Шаттлам ни разу не пришлось выполнить аварийную посадку ни на месте старта, ни за Атлантикой, ни после неполного витка в Калифорнии. Дважды в истории программы выполнялось аварийное довыведение на орбиту.

33

Маллейн описывает свой полет неточно. В то время применялась двухимпульсная схема довыведения орбитальной ступени после отделения внешнего бака. В полете 41-D первое включение OMS действительно было запланировано через 10 мин после старта с продолжительностью работы 150 с и приращением скорости 72,5 м/с. После него корабль выходил на переходную орбиту высотой 94x297 км. Второе включение через 47 мин после старта, в апогее незамкнутой переходной орбиты, продолжалось 122 с. Приращение скорости еще в 59 м/с обеспечивало выход на круговую орбиту высотой 296 × 298 км.

34

Это существенное преувеличение. Компания Rockwell International получила заказ на производство орбитальных ступеней OV-103 («Дискавери») и OV-104 («Атлантис») в феврале 1979 г. Сборка «Дискавери» на заводе в Палмдейле началась в июле 1982 г., немедленно после выкатки «Челленджера» (OV-099), и закончилась в октябре 1983 г. Корабль был доставлен в Центр Кеннеди 9 ноября и немедленно поставлен на подготовку к первому полету.

35

К большому аппарату Syncom IV это не относилось – у него таких крышек просто не было.

36

Первым запущенным в полете 41-D аппаратом стал SBS-D.

37

Топливные элементы, а точнее электрохимические генераторы, предназначались для электропитания систем корабля. В них запасенные в баках кислород и водород соединяются в ходе управляемой реакции, выдавая электрический ток, а образующаяся при этом дистиллированная вода используется для питья и хозяйственных нужд.

38

А мог и дальше идти на автопилоте. Вопреки распространенному ошибочному представлению орбитальная ступень шаттла изначально оснащалась техническими и программными средствами для автоматической посадки, и если в первых испытательных полетах заход на посадку поручался экипажу, то по мере накопления статистики предполагалось перейти к посадкам в автоматическом режиме. Первый такой эксперимент планировался в полете 41-F, который был отменен из-за проблем с первым стартом «Дискавери». Однако пилоты шаттлов всячески саботировали введение автоматической посадки – это лишило бы их возможности в течение хотя бы 3–4 мин управлять гигантским планером, оправдывая тем самым свое название. В итоге эксперимент так и не был проведен, а операция выпуска шасси осталась чисто ручной, без дублирования от автоматики. Говорят, что ее все же автоматизировали уже в 2000-е гг., после гибели «Колумбии».

39

И Майк Маллейн тоже! 17 ноября 1983 г. он был назван членом резервного экипажа Кэрола Бобко, которому, однако, не было дано конкретного полетного задания. В него также вошли пилот Рональд Грейби, специалисты полета Роберт Стюарт и Дэвид Хилмерс.

40

В этот период была довольно популярна орбита с наклонением 57°, обращаясь по которой шаттл временами проходил чуть севернее Москвы.

41

Не все астронавты ЕКА были пээсами. К примеру, из трех специалистов, отобранных для первого полета «Спейслэба», двое были направлены на полноценную общекосмическую подготовку вместе с американскими астронавтами набора 1980 г. Окончив ее, Клод Николлье получил право выполнять на шаттле обязанности специалиста по программе полета. В итоге он ушел из астронавтов лишь в 2007 г., совершив четыре космических полета. Впоследствии практика полноценной подготовки астронавтов Европы, Канады и Японии стала нормой.

42

Это был спутник-ретранслятор TDRS-B, тот самый, который не достался экипажу 41-D из-за проблем с разгонным блоком IUS. Его много раз перебрасывали с одного полета на другой; в последний раз это произошло в начале марта 1985 г., когда из-за неисправности самого спутника был отменен за несколько суток до старта полет 51-E. В итоге аппарат нашел свое место на борту 51-L, который за это время успел «уехать» с июля 1985 г. на январь 1986 г.

43

Сенатор Гарн был первым американским законодателем, изъявившим желание слетать на шаттле, – он подал формальное заявление еще 12 мая 1981 г. В описываемое время он был председателем подкомитета в сенатском комитете по ассигнованиям, который ведал бюджетом NASA. Администратор NASA Джеймс Беггс пригласил Гарна участвовать в полете шаттла в ноябре 1984 г., и уже 20 декабря сенатор прибыл в Центр Джонсона для ознакомления с планом подготовки. Газета The New York Times отреагировала на планы NASA словами «это похоже на взятку». О его назначении в экипаж 51-E было объявлено 17 января, за 34 дня до старта, который планировался на 20 февраля. К этому моменту экипаж Кэрола Бобко тренировался уже 16 месяцев.

44

Джейкоб Гарн после отмены миссии 51-E занял место Грегори Джарвиса в экипаже 51-D. Специалиста фирмы Hughes сначала перевели в экипаж 51-I, а затем в 61-C. Спутник Syncom IV F5 был исключен из числа полезных грузов 61-C в сентябре 1985 г. из-за отказа основной полезной нагрузки на предыдущем аппарате этой серии. Вторым существенным заданием Джарвиса были эксперименты по динамике жидкости FDE. Соответствующая установка находилась на борту «Челленджера» в полете 51-L.

45

NASA сообщило о приглашении Нельсона 6 сентября 1985 г., а 4 октября было объявлено, что он совершит полет в составе экипажа 61-C. Билл Нельсон, демократ от Флориды, в чьем избирательном округе находился Центр Кеннеди, был председателем подкомитета по космической науке и приложениям комитета по науке и технике палаты представителей. Назначая его в полет, NASA публично выразило желание отправить в космос на шаттле еще двух глав подкомитетов, в чьем ведении находился бюджет агентства.

46

Площадка LC-39B переоборудовалась под шаттл с большим отставанием от LC-39A. Ее сдали лишь 14 декабря 1985 г., а уже 23 декабря вывезли на старт первый шаттл. Это был «Челленджер», который погиб при пуске 28 января 1986 г.

47

31 января 1984 г. администратор NASA Джеймс Беггс объявил, что доход от эксплуатации системы в текущем 1984 финансовом году составит примерно $270 млн, а в 1985-м достигнет $675 млн. Одновременно он назвал и годовую сумму расходов – от $1700 до $1800 млн. Чтобы свести концы с концами, NASA объявило, что с 1 октября 1985 г. поднимает стоимость фрахта корабля с $35 млн до $71 млн (в фиксированных ценах 1982 г.).

48

Стоит добавить, что это едва не произошло и у самого Маллейна в момент завершения полета 41-D. У них была потеря давления в системе амортизации правой стойки, из-за чего корабль ощутимо потянуло вправо, но Хэнк Хартсфилд сумел удержать «Дискавери», отклонив руль направления на 25°.

49

После всего описанного отсчет отвели на отметку T-20 мин и стали дозаправлять кислородный бак с целью провести пуск. Он не состоялся лишь потому, что не смогли вписаться в отведенное стартовое окно.

50

Это назначение было объявлено 29 января 1985 г.

51

В июне 1984 г. Смит был назначен пилотом в экипаж 51-H, задачей которого было повторение части экспериментов из первого полета «Спейслэба». Полет планировался в ноябре 1985 г. на «Атлантисе». В декабре 1984 г. стало известно о намерении NASA отменить эту миссию, а в январе соответствующее решение было принято. Место в графике и корабль отдали миссии 51-L, однако уже в апреле она сдвинулась на январь 1986 г. и на «Челленджер». О том, кого и когда дублировал Майкл Смит, достоверно неизвестно.

52

Фредерик Грегори был пилотом 51-B с лабораторией «Спейслэб-3».

53

В ноябре 1983 г. Стивен Нейгел получил назначение вторым специалистом полета в экипаж 51-A, с которым в итоге, после нескольких перестановок, летом 1985 г. отлетал программу 51-G. Параллельно в феврале 1984 года он и еще один летчик ВВС из того же экипажа, Джон Фабиан, были назначены в полеты с лабораториями «Спейслэб» (51-K и 61-D соответственно) на нестандартные должности третьего пилота, которых не было ни до, ни после этого. Для Фабиана, который проходил подготовку в отряде по программе эмэса, это было скорее поощрением, чем наказанием. При окончательном формировании экипажа с новым обозначением 61-A Нейгел был назначен в августе 1984 г. обычным (вторым) пилотом. Фабиан в январе 1985 г. понижен до эмэса; впрочем, этот его полет так и не состоялся.

54

Официальное объявление последовало 15 февраля 1985 г. Кроме Маллейна в экипаж 62-A вошли командир Роберт Криппен, пилот Гай Гарднер, специалисты полета Дейл Гарднер и Джерри Росс. Старт планировался не ранее 29 января 1986 г. на корабле «Дискавери». Полетное задание было засекречено и официально не объявлялось, однако все знали, что оно включает запуск экспериментального спутника AFP-888 с аппаратурой Teal Ruby для отработки технологии наблюдения в инфракрасном диапазоне за полетами советских бомбардировщиков Ту-22М, а также эксперимент CIRRIS по наблюдению в ИК-диапазоне за свечением атмосферы и за некоторыми космическими целями.

55

Расчетное наклонение орбиты 62-A было 72° – все еще довольно далеко от полярной орбиты. Однако в истории космонавтики не было ни до того, ни после того полетов с наклонением больше 65°, которого достиг еще Ю. А. Гагарин.

56

Маллейн почему-то решил не рассказывать предысторию событий. Еще 17 ноября 1983 г. он получил назначение в резервный экипаж Кэрола Бобко для будущего полета по программе Министерства обороны США, пока без конкретного задания. Это был уже второй такой экипаж, так как команда Томаса (Кена) Маттингли после последовательной отмены STS-10 и STS-15 (41-E) также «зависла в пространстве». На военный полет 41-H (тоже отмененный) ее официально не назначали, а 16 июля 1984 г. и вовсе было объявлено, что сам Маттингли уйдет из NASA в начале 1985 года. Все же 17 декабря команду Кена Маттингли поставили на первую полностью военную миссию шаттла с обозначением 51-C, а 15 февраля 1985 г. экипаж Бобко был назначен на полет 51-J с целью выведения двух военных спутников на РБ IUS после рутинного запуска из Центра Кеннеди на орбиту с наклонением 28,5°. Вот в этот-то момент Маллейна и «выдернули» из команды Бобко с ее «скучным» заданием и одного из всей пятерки передали в экипаж Криппена!

57

«Энтерпрайз» (изделие OV-101) и «Колумбия» (OV-102) изначально строились в расчете на использование в космических полетах: «Колумбия» должна была вступить в строй первой, а «Энтерпрайз» – после модернизации. Следом за ними строились корабли второй очереди – «Дискавери» (OV-103) и «Атлантис» (OV-104). Однако в январе 1978 г. было решено довести до летного состояния не «Энтерпрайз», а макет для статических испытаний OV-099, который стал «Челленджером». Мотивация включала два пункта: на доработку OV-099 требовалось на два месяца меньше времени, а ступень получалась примерно на 1800 кг легче с соответствующей прибавкой в грузоподъемности. Впоследствии «Энтерпрайз» хранилась на заводе-изготовителе в Палмдейле и на территории Центра Драйдена NASA на авиабазе Эдвардс, откуда была доставлена на базу Ванденберг 16 ноября 1984 г.

58

При объявлении экипажа годом ранее плановой датой старта 62-A было «29 января 1986 г. или позже». В апреле 1985 г. он был отложен на 20 марта, а в ноябре был отложен на июль 1986 г. с целью наиболее полной и качественной подготовки стартового комплекса и Центра управления пуском.

59

Действительно, двигатель с заводским номером 2021 устанавливался в позицию № 3 как перед второй попыткой запуска «Дискавери» в августе 1984 г., так и на «Челленджере» перед полетом 51-L.

60

Перед прохождением зоны максимального скоростного напора маршевые двигатели SSME дросселируются от полной стартовой тяги до 67 % от номинала, чтобы снизить нагрузки на конструкцию, а после ее прохождения вновь идет набор тяги до 104 %. В последнем сообщении с борта командир подтвердил предупреждение ЦУП о начинающемся наборе тяги.

61

Было бы кого! Администратор NASA Джеймс Беггс с 4 декабря 1985 г. ушел в вынужденный отпуск, чтобы ответить на обвинения в махинациях с бюджетными средствами в бытность свою одним из руководителей корпорации General Dynamics. В этот день стаж Уильяма Грэма в должности первого заместителя администратора составлял девять дней – он принес присягу 25 ноября. Директор Космического центра имени Джонсона Джеральд Гриффин ушел в отставку 14 января 1986 г., его преемник был назначен лишь 23 января. Им оказался Джесс Мур, заместитель администратора NASA и глава программы Space Shuttle, который как раз в это время готовил запуск «Челленджера» и дал разрешение на старт. Что характерно, его предыдущая работа была мало связана с шаттлом – с 1966 по 1978 г. он был сотрудником Лаборатории реактивного движения и занимался межпланетными аппаратами, а в 1978–1983 гг. руководил этим направлением в головном офисе NASA в Вашингтоне. Он не участвовал в создании шаттла, зато хорошо знал, что такое «любой ценой запустить аппарат к назначенному сроку».

62

Это действительно произошло. Сейчас включения двигателей OMS до отсечки маршевых двигателей производятся регулярно при штатном выведении, а также являются частью аварийных процедур. – Прим. авт.

63

Чарлз Болден в 2009 г. дорос до администратора NASA.

64

С октября 2008 г. – директор Космического центра имени Кеннеди.

65

Подобное произошло при посадке первого экипажа советской станции «Салют» на корабле «Союз-11» в ночь на 30 июня 1971 г. От динамических нагрузок при разделении отсеков несанкционированно вскрылся дыхательный клапан спускаемого аппарата, через который воздух стал быстро вытекать наружу. Поскольку это случилось за пределами атмосферы, разгерметизация привела не просто к потере сознания, а к гибели космонавтов. Медицинские датчики зафиксировали прекращение сердцебиения через 110 с от начала аварии, когда давление упало до 50 мм рт. ст. По заключению специалистов по авиационной медицине, космонавты сохраняли сознание в течение 50–60 с.

66

Официальное объявление экипажа STS-26 последовало в тот же день в виде пресс-релиза Центра Джонсона, хотя формально его сделал заместитель администратора NASA контр-адмирал Ричард Трули. По действовавшему тогда графику старт планировался на 18 февраля 1988 г.

67

Учитывая, что нумерация моделей американских истребителей перевалила за сотню еще в 1960-е гг. и вскоре была перезапущена вновь с обозначениями типа F-4, F-5 и F-14, придуманный Блахой номер явно указывал на отрыв оратора от действительности.

68

О новом назначении Янга было объявлено 15 апреля 1987 г.

69

По итогам расследования гибели «Челленджера» был перепроектирован межсегментный стык с целью полностью исключить возможность проникновения через него горячих газов и пламени. Ускорители, изготовленные по новому проекту, проходили огневые испытания на полигоне фирмы Thiokol в Промонтори, штат Юта.

70

Пресс-релиз был выпущен 15 сентября, на следующий день после встречи у Эбби.

71

Запуск с шаттла связки буксира IUS со спутником-ретранслятором TDRS был выполнен лишь однажды в полете STS-6; вторая такая связка погибла вместе с «Челленджером». Что же касается двух десятков спутников связи общего назначения, то и масса груза, и его размещение, и процедура запуска были совершенно иными.

72

Трудно сказать, что имелось в виду. Запуск TDRS с шаттла производился в дистанционном режиме: пусковой стол со связкой поднимался вверх на угол 59°, после чего она отделялась пружинным механизмом. Роль экипажа сводилась к выдаче команд с пульта и контролю состояния спутника и разгонного блока. Ни в полете STS-6, ни на борту STS-26 женщин не было вообще. Если же говорящий намекал, что в полете 51-L соответствующие команды должна была выдавать Джуди Резник, то шутка выглядела крайне неуместной.

73

В день запуска сообщалось, что старт должен состояться между 06:32 и 09:32 местного времени, а необъявленное расчетное время было около 07:00. Запуск был вновь задержан из-за сдвига ветра на высоте около 7600 метров – прохождение через эту зону создало бы недопустимо большие нагрузки на конструкцию корабля. Когда высотные ветры немного ослабли, отсчет был возобновлен в 09:20 с отметки T-9 мин, однако на T-31 с остановлен еще раз для обсуждения погоды на трансатлантической полосе в Сарагосе (Испания). Эта задержка продолжалась лишь 71 с, после чего отсчет возобновили еще раз, и в 9:30:34 местного времени «Атлантис» стартовал.

74

Все меры по засекречиванию полета STS-27 и его задач оказались тщетными. Еще до старта в американской печати господствовала версия о том, что совершенно секретный полезный груз «Атлантиса» представляет собой спутник радиолокационной разведки с кодовым именем Lacrosse стоимостью примерно $500 млн и что он будет выведен в полет в первый день на орбите наклонением 57° и высотой 444 км. В газетах даже сообщали, что вывести спутник с помощью манипулятора должен полковник ВВС США Ричард Маллейн.

После запуска пресса сообщала, что выведение спутника на пятом витке прошло не совсем гладко: он не раскрыл с первой попытки солнечные батареи, и некоторое время рассматривалась возможность возвращения корабля к спутнику, его повторного захвата и выхода Росса и Маллейна в открытый космос в попытке устранить неисправность. Однако со второго раза команды на развертывание солнечных батарей прошли, и кризис миновал. Впрочем, судя по документу, который Маллейн цитирует в главе 36, развертывание солнечных батарей и антенны радиолокатора проводилось еще при нахождении спутника на манипуляторе.

Уже 5 декабря сеть наблюдателей, координируемая канадцем Тедом Молчаном, обнаружила и сфотографировала спутник в совместном полете с «Атлантисом», а ближе к концу декабря отследила его маневр на рабочую высоту 680 км. Этот крупный и яркий, оранжевого оттенка аппарат сопровождался ими – а также средствами контроля космического пространства США и России – на протяжении многих лет, вплоть до сведения с орбиты по окончании срока службы весной 1997 г.

75

Страшный опыт «Колумбии» в 2003 г. показал похожую, хотя и отличающуюся в деталях картину. Вплоть до начала разрушения левого крыла и потери ориентации в потоке ни экипаж, ни ЦУП не получили ни одного четкого предупреждения о протекающем процессе, за исключением сигнала потери давления в левом внешнем пневматике за 52 с до катастрофы. Непосредственными причинами гибели астронавтов стали разгерметизация при открытых щитках скафандров и последующие механические повреждения и тепловые нагрузки в процессе разрушения кабины.

76

При небольших орбитальных маневрах действует следующее правило: если, скажем, вы выдаете тормозной импульс в 120 м/с, то ваша средняя орбитальная скорость увеличивается на столько же, а значит, приращение скорости в перигее оказывается втрое большим.

77

Разумеется, атмосфера существует и на высоте 440 км, но там она оказывает влияние на полет корабля лишь в долгосрочной – многомесячной – перспективе. Космонавты говорят о входе в атмосферу, имея в виду снижение до такой высоты и такого уровня плотности, при которых она начинает всерьез сопротивляться полету и быстро тормозить погрузившееся в нее тело.

78

А кроме того, их было много – до четырех штук на ключевых направлениях тяги. Кстати говоря, отказ в полете одного-двух двигателей RCS из общего числа 44 происходил нередко и не считался опасным.

79

Скорее всего, вместе с Национальным разведывательным управлением, осуществляющим в США космическую разведку и рассекреченным в сентябре 1992 г.

80

Уникальной особенностью Джеймса Флетчера было то, что он занимал пост главы NASA дважды: с апреля 1971 г. по май 1977 г. и вновь с мая 1986 г. по апрель 1989 г. Именно ему было поручено «разгребать» проблемы, приведшие к катастрофе «Челленджера».

81

Экипаж STS-36 был официально объявлен 24 февраля 1989 г. Старт планировался на февраль 1990 г.

82

А также 18 наборов орбитальных элементов за пять дней полета, позволяющие определить положение и высоту корабля в любой момент времени, и список неисправностей, отмеченных в полете.

83

Многоразовый спутник LDEF (что произносилось как «эль-диф») с большим количеством экспериментальных образцов для экспонирования в длительном космическом полете был выведен на орбиту с «Челленджера» в полете 41-C 7 апреля 1984 г. с расчетом на возвращение в полете 51-D в марте 1985 г. Вследствие отмены последнего эта задача была передана в программу 61-I в сентябре 1986 г., где за нее также отвечала Бонни Данбар. В итоге LDEF оставался на орбите все время переделки проекта шаттла после «Челленджера» и был снят лишь 12 января 1990 г., во время полета STS-32. Второй раз его уже не запустили.

84

В сентябре 1989 г. Майкл Коутс был назначен командиром STS-39 – первого в своем роде несекретного полета с военным заданием, похожим на то, что когда-то планировалось для 62-A. Он вернулся из него в мае 1991 г. и в августе уволился из NASA и ВМС США.

85

И еще по крайней мере дважды после того – 1 и 2 декабря 1988 г., перед каждой из двух попыток запуска STS-27.

86

За 1 мин 55 с до расчетного времени старта.

87

В ночь с 24 на 25 февраля около 01:00 по местному времени.

88

В ночь с 25 на 26 февраля предстартовый отсчет был доведен до T-9 мин и остановлен в надежде на улучшение погоды, но плотная облачность и сильный ветер сорвали и эту попытку. Пуск был отменен в 02:32 местного времени.

89

Конечно, система Space Shuttle на порядок сложнее российского «Союза», но нельзя не отметить, что за 50 лет полетов этих кораблей был лишь один случай отмены пуска после посадки экипажа в «Союз» – и было это в январе 1969 г.!

90

Третьим ее участником был Дэвид Хилмерс.

91

Утром 27 февраля.

92

О том, насколько трудно было выдерживать график, свидетельствует последовательность состоявшихся перед этим полетов. Военная миссия STS-28 задержалась до августа 1989 г., пропустив вперед STS-29 и STS-30. В октябре стартовал STS-34 и за ним в обратном порядке STS-33 – в ноябре и STS-32 – в январе. Следующим был февральский STS-36, а за ним в очереди стоял STS-31 с «Хабблом».

93

Задержка на отметке T-9 мин продолжалась 117 мин, а на отметке T-5 мин – всего 2 мин. Старт состоялся 28 февраля в 02:50:22 местного времени за несколько минут до конца стартового окна.

94

Пьер Туот ушел из NASA в июне 1995 г. после десяти лет в отряде и трех полетов на шаттле.

95

«Атлантис» был выведен на орбиту высотой 197 × 209 км, поднялся в первый день полета до 241 × 254 км, а в последующие дни двумя «ступеньками» спустился до 216 × 239 км.

96

Задача STS-36 оказалась крепким орешком. Журнал Aviation Week & Space Technology перед стартом идентифицировал полезный груз «Атлантиса» как первый спутник типа AFP-731 массой 16 900 кг, предназначенный для оптико-электронной и радиотехнической разведки. Он был отделен от «Атлантиса» примерно через 27 часов после старта. Независимые наблюдатели Теда Молчана видели этот очень яркий объект 2 марта на орбите высотой 248 × 260 км и отследили подъем до 271 км в ночь на 3 марта; после этого условий для наблюдений не было. 16 марта ТАСС внезапно объявил, что советские специалисты наблюдают четыре фрагмента спутника, который мог быть запущен с «Атлантиса» 28 февраля и разрушился 7 марта. Удивительно, но американцы не стали возражать: после дежурного заявления о том, что задачи полета выполнены, они признали, что «некоторые элементы, связанные с ним, сойдут с орбиты в течение шести недель». Лишь в октябре 1990 г. великий шотландский наблюдатель Расселл Эберст нашел спутник с официальным наименованием USA-53 на орбите наклонением 65° и высотой 796 × 813 км, но вскоре после этого аппарат сманеврировал еще раз и более не наблюдался в «открытом» мире. Эксперты полагают, что AFP-731 был экспериментальным спутником оптико-электронной разведки, предназначенным для работы на высоте 1000–5000 км, вне зоны поражения существовавших противоспутниковых систем, и созданным с применением «стелс-технологий», понижающих его заметность. Считается, что «разрушение» 7 марта, синхронизированное с уходом на более высокую орбиту, имело целью имитировать отказ USA-53, с тем чтобы советская СККП потеряла к нему интерес. Неизвестно, удалась ли эта попытка США обзавестись неизвестным противнику и потому очень эффективным разведывательным аппаратом.

97

В официальной биографии Маллейна на сайте Центра Джонсона эта награда не значится, однако упоминается в ряде других публикаций NASA.

98

Патрик Маллейн уволился из ВВС в августе 1995 г. в звании капитана; перед увольнением он возглавлял в военной разведывательной структуре группу из 50 человек, управлявшую спутниковой системой в области национальной безопасности. В ноябре 2015 г. стал исполнительным директором инициативы по цифровому обучению в Гарвардской школе бизнеса.

99

Лето 1990 г. оказалось тяжелым для программы Space Shuttle: по различным причинам, в основном связанным с двигателями SSME, два очередных полета на «Колумбии» и «Атлантисе» многократно переносились. В результате после апрельской экспедиции STS-31 на «Дискавери» с выведением космического телескопа имени Хаббла следующий старт состоялся уже в октябре, также на «Дискавери», и имел номер STS-41.

100

За десять следующих лет четверо из пяти покинули NASA. В агентстве на нелетной должности продолжает работать лишь Анна Фишер – она занимается разработкой дисплеев для нового корабля «Орион» и помогает с интеграцией европейской научной аппаратуры на МКС.

101

Эта катастрофа произошла 7 июля 1990 г. в штате Техас. После нее Гибсон был снят с должности командира экипажа STS-46 и отстранен на год от полетов на T-38. В августе 1991 г. ему вернули летный статус и назначили командиром STS-47.

102

Двигатели выключились всего за 0,15 с до расчетного времени, недобор скорости составил 4,5 м/с.

103

В результате замыкания «отвалилась» шина питания A, но шины B и C продолжали работать. После этого на двигателях № 1 и № 3 осталось в работе по одному из двух дублирующих друг друга контроллеров. Интересно отметить, что экипаж STS-93 впервые в истории космонавтики возглавляла женщина – полковник ВВС США Айлин Коллинз, которая блестяще справилась со свалившимися на нее проблемами.

104

Проект описываемого носителя «Арес I» был закрыт весной 2010 г. Предназначенный для него корабль «Орион» капсульного типа выжил и должен запускаться на вновь разрабатываемой сверхтяжелой ракете SLS в полеты к Луне и более далеким объектам.

105

В период с июля 2005 г. по июль 2011 г. состоялось 22 успешных полета системы Space Shuttle, после чего ее эксплуатация была прекращена, а «Энтерпрайз» и три сохранившихся летных корабля заняли свои места в музеях.

Content

Майк Маллейн
Верхом на ракете. Возмутительные истории астронавта шаттла

Предисловие переводчика

Благодарность

Глава 1 Кишки и мозги

Глава 2 Приключения

Глава 3 Полиомиелит

Глава 4 Русский спутник

Глава 5 Отбор

Глава 6 Система Space Shuttle

Глава 7 Замедленное развитие

Глава 8 Добро пожаловать!

Глава 9 Телки и пьянки

Глава 10 Храмы истории

Глава 11 Новички хреновы

Глава 12 Скорость

Глава 13 Обучение

Глава 14 Искусство публичных выступлений

Глава 15 «Колумбия»

Глава 16 Иерархия

Глава 17 Основной экипаж

Глава 18 Донна

Глава 19 Прерванный запуск

Глава 20 Отсечка маршевых двигателей

Глава 21 На орбите

Глава 22 Возвращение в Америку

Глава 23 «Крылышки» астронавта

Глава 24 Астронавты по совместительству

Глава 25 Золотой век

Глава 26 «Челленджер»

Глава 27 Дворцовые интриги

Глава 28 В падении

Глава 29 Перемены

Глава 30 Назначение в полет

Глава 31 Низвержение бога

Глава 32 Свинский экипаж

Глава 33 Секретная работа

Глава 34 «Перед смертью не надышишься»

Глава 35 Верхом на метеоре

Глава 36 Кристи и Аннетт

Глава 37 Вдовы

Глава 38 «У меня нет планов дальше MECO»

Глава 39 За девять минут до старта

Глава 40 Последние витки

Глава 41 Белый дом

Глава 42 Конец пути

Эпилог

Глоссарий

Сноски