Валерий Петков

Камертон (сборник)

Аукцион

Лотереи не люблю. Аукционы.

Азарт затмевает разум.

Оглушительно воздействует на психику.

Люблю определённость. Капризная игра случая – не для меня.

Особенно, если впал в зависимость от игры. Значит, потерялся навсегда в этом лесу дремучем. Заблудился, позабыл дорогу назад. Поэтому отношение у меня к таким людям насторожённое и даже немного брезгливое. Безвольные личности. Пластилин в чьих-то руках.

Впрочем, разве можно осуждать больных? Однако ничего не могу с собой поделать – не считаю их за людей.

Сам-то забрёл случайно – суббота, народ толпится нарядный, громкие разговоры. Праздник! Билет недорогой, думаю, зайду, присмотрюсь вблизи к этим… зависимым.

Захотелось посмотреть фотографию Голой Правды.

Присел на скамью. Огляделся. Вижу, многие тут не в первый раз. Переговариваются как давние знакомые, здороваются, но как-то машинально. Погрязли в мыслях об удачном приобретении – и совсем не здесь находятся.

Клуб зомби по интересам!

Сначала выставили муляжи двух инопланетян. Их снимали в фильме-разоблачении про НЛО и «пришельцев». Примерно по метру в высоту – каждый.

Восемьсот «зелёных» нагнали за двух кукол мерзковатого вида и цвета замшелого камня. Саламандры скукоженные, без хвоста. Прикасаться противно.

Похоже, реальные пришельцы их купили, для смеха.

Палочки деревянные с автографом. Под стеклом, красиво выложены, коллекционные. Ринго Старр долбил ими барабаны. Так я и поверил! А, нет! Вот, пожалуйста – эксперт почерк сличил и подтверждает подлинность.

Надо же, есть и такие эксперты!

Два меломана как сцепились! А тут ещё тип из Германии, по телефону торгуется, «загорелся». Все палочки есть, а вот этих – нет! Жизнь прожита зря!

Две тыщи семьсот «зелёных»! Безумие какое-то! Всё равно, что зубочисткой за штуку баксов в зубе ковырнуть и выкинуть.

Потом вбросили прижизненное издание романа знаменитой писательницы, с автографом. Пять тыщ! Книженция потрёпанная, не сильно толстая. Скорее – повесть. Купоросного оттенка обложка. Покупательница плачет от счастья, в микрофон:

– Если я, хотя бы раз в месяц этот роман не прочитаю, больной себя чувствую.

– Разве она – нормальная?

Как-то я незаметно для себя взвинтился в этом бедламе страстей и денежных несуразиц. Даже слегка в жар вогнало.

Пока размышлял над этой странностью, новый лот выставили.

Койка лакированная. Приземистая, ножки гнутые. Четыре колонны – по углам: массивные, широкие, основательные. Дерево натуральное, красивой текстуры. По периметру нарисованы драконы, как сколопендры витиеватые. По центру спинки, чуть выше изголовья и подушек, на тёмном фоне танцуют журавли.

На вид – яхта без без бортов!

– Кто придумал – драконов с журавлями разместить рядом?

Оказалось не всё так просто – с секретом коечка.

В двух столбиках в изголовье – два ящичка. Выдвижные. Не сразу увидишь, если не знаешь. Так искусно сработано.

Пальцем надо слегка нажать спереди, и ящичек тихо выдвинется навстречу. Добрые восточные лица, улыбаются круглыми тарелками, глазки в прищуре. Прикоснись, слегка – и вот уже плывут коробочки, раскрывают свои тайны!

– Только, чё туда класть? Очки? Презервативы? Беруши на ночь? Глазные капли, перед сном закапать?

Какой-то чудак-мастер придумал.

Сразу предупредили публику – ценности мебель не представляет. Ни исторической, ни антикварной. Так, безделица. Хоть на дрова разбери, а расписные части на стенке развесь.

Засмотрелся, а торг в это время об койку «споткнулся», пошёл вяло. Казалось даже, планку в сто баксов не преодолеют.

Устали, должно быть, искатели шального счастья. Ну, и деньги порастрясли.

Но тут аукционист рассказал, что койка ещё с одним – секретом. В правом ящичке живёт дух умершей подруги хозяйки.

Мол, хозяйка так утверждает. И, как только дух является, тотчас кругом расплывается тонкий аромат сандалового дерева.

Понюхал аукционист ящичек, демонстративно носом поводил, словно на след напал. Сделал загадочное лицо. Глаза в потолок, головой покачал.

Торжище оживилось.

Странные люди – зависимые собиратели всякой всячины. Другая шкала ценностей. Временами ведут себя как дети малые. Ну, какой нормальный человек поверит в эту ерунду?

Они – верят! Радуются. Чему? Что рядом, на твоей заповедной территории, в спальне, поселится чей-то чужой дух. Невидимый, непредсказуемый. Будет бродить, смущать внезапным проявлением въяве без спроса.

Сплошное беспокойство!

Голову добровольно себе заморачивать. По ночам. Вот радость! За свои же деньги.

Пока я так размышлял, кто-то десять, а кто-то двадцать баксов к стартовой цене накуковал.

Я-то спокоен! Наблюдаю, не поддаюсь. Просто рассмеяться хочется им в лицо. Смотрю со стороны на этот разгул глупости. И вижу – словно подменили тех, кто в зал спокойно входил перед началом аукциона. Шутка ли – азарт, кураж!

Цена между тем, резво пошла вверх. Аукционист, видно, тёртый «дядя», так это ловко подбрасывает какие-то замечания, страсти-мордасти подогревает у толпы, знает, куда и как надавить.

Скороговоркой вдруг зачастил, зачастил. На высокой ноте цену озвучил и поёт, малиновкой на ветке заливается. Не сразу я и включился, сколько вещь стоит.

Рядом какой-то мужчина – жмёт, торгуется. Настойчивый. Прямо «вцепился» в койку. Пот градом, морда свёклой варёной набрякла. Галстук-шнурок ослабил на шее. Картонкой с номером пассы делает, а потом как веером ею обмахивается. Душно ему.

Может, и впрямь, у него дом большой, места много? Любит всё кондовое, добротное, чтобы на пять поколений вперёд пригодилось.

Триста долларов – взлетели торги, «мухой». И снова встали.

– Триста – раз… кто больше… триста двадцать? Триста двадцать – кто? Раз… Напоминаю – вырученные деньги пойдут на приют для бездомных собак.

Надавил на жалость аукционист – жонглёр чужих страстей! Ловкач!

В бок меня как чёрт толкнул. Даже привстал:

– Здесь! – громко.

– Триста двадцать – раз…триста двадцать – два, триста двадцать – три-и-и-и-и!

Как закричит. И давай они все вокруг безумствовать с новой силой! То ли рады за меня, то ли сожалеют, что сами не забрали койку?

Пойди их – пойми!

– Продано! Лот восемьсот шестнадцать! Поздравляю с покупкой!

Соседу дурно. Обмяк, съехал со стула. Суета началась. Пустырником завоняло, на спирту.

А меня мутной волной накрыло коротко. Ничё в башку не лезет. Одеревенела. Гадко стало на душе. Как в курятнике наутро.

Хотя, вроде бы и в сознании?

Ненависть к себе затмила всё вокруг, до горизонта и дальше. Всё стало серым, угрюмым.

Почему я в этом ревущем стаде оказался?

Все стулья двигают, впечатлениями делятся, на выход потянулись.

Крупным планом показывают бывшую хозяйку койки. Пожилая дама, высокая причёска, лицо круглое, глуповатое от безмерной радости. Улыбается во весь экран монитора, кастаньетами фарфоровых зубов прищёлкивает:

– Я была бы рада и ста долларам. Просто счастлива, что так сложилось. Отдам все деньги в приют для бездомных собак. Пусть дух моей ушедшей подруги успокоится и не мешает новым хозяевам ни во сне, ни наяву!

Поплёлся, расплатился, а ни уму, ни сердцу от такого приобретения. Будто лопатой штыковой вместо весла, отгребаю на вёртком бревне, чтобы не рухнуть в бурный водопад.

– Эх-х-х! Надо было лучше картину взять! Пейзаж с баранами! Чем мне мой диванчик был плох? – вдруг подумал я. – А, может быть, в следующий раз больше повезёт?

И откуда такая чушь в голову вступила? Под воздействием массового психоза, должно быть. Аукциона этого, будь он трижды неладен!

Затмение. У каждого можно в биографии такое отыскать. Хотя бы несколько минут за всю жизнь. Позорных, не смываемых.

Даже у такого твёрдого парня, как я!

Привезли койку. Места много заняла. Растопырилась во все стороны моих квадратных метров. Только тропинки по стенкам спальни остались.

Матрас заказал. Опять расходы не запланированные.

Застелил. Потоптался вокруг. Немного успокоился – всё-таки солидная вещь. Как-то примирилась койка с остальной обстановкой.

– Нормальный, – думаю, – двухполосный сексодром! Как без секса? Чему я своим появлением обязан? Жизнью своей? Сексу! Надо будет провести ходовые испытания, смело выйти в штормовое море случайных связей.

А уж, когда лёг, тут я амнистию себе объявил! Вольготно. Хочешь – вдоль, а можешь и поперёк – наслаждайся. Хозяин – барин.

Уснул, как в детстве – на руках у мамы. Сразу и с удовольствием.

Ночью приснился сон.

Подползает ко мне женщина с другой стороны койки. Пластается, извивается анакондой ласковой. Коварно. Трётся о кожу. Обольщает искусно, ластится нежно. Электричество по всему моему телу растекается сполохами бутылочного цвета. Верх – вниз. И обратно. Вибрирует тело в последней стадии экстатического напряжения.

Застонал и проснулся. Утро.

Такое сильное возбуждение испытал! Кажется, волосы в разных местах – дыбом.

Тяжесть ударила в самый пах. Хожу с трудом, враскорячку. Так гирю неподъёмную – двумя руками от пола отрывают и перед собой носят.

Мучаются, а опустить боятся. Что делать?

Ну, не рукоблудить же, в самом деле, не в седьмом классе!

Кое-как отмучился денёк. Никуда не пошёл. Под душем постоял. Долго. Кипятком по горячему прошёлся. Вроде отпустило.

Спать лёг. Сразу в сон провалился, как в яму чёрную. И опять эта женщина – лезет с ласками, поцелуями. Кальян красиво раскуриваем, мундштук облизываем по очереди, эротично, смеёмся. Булькает вода, бурлит. Душно. Страстное предощущение захлестнуло. И пахнет тонко сандаловым деревом.

Разомлел я окончательно. Вляпался в липкое.

Просыпаюсь в холодном поту и горячей субстанции!

Вот это фокус! И не вспомню сразу, когда это со мной последний раз было, в каком году?

Пятно на матрасе новом! Неопрятное, мутное, расплылось, немым укором лезет в глаза.

– Взрослый же давно. Стыдоба!

Тут до меня дошло, что, видно, бывшая хозяйка койки деньги, вырученные от аукциона, не отдала в приют для бездомных собак! Слукавила тётка. Обманула. На жалость надавила, да денежки зажала.

А с виду – очаровашка!

– Ах ты, баба-яга! – говорю вслух. – Наобещала, а не сделала, обманщица.

Где её теперь искать? Чтобы перекос этот исправить!

Может, она на вырученные деньги отдыхать улетела? На Багамы! Верхом на метле.

Предположим, схожу в аукционный дом, но кто мне её фамилию раскроет? Найду я этот приют, и, что спрошу? Как дела, бедные собачки? Жизнь ваша – улучшилась, друзья четырёхногие? А они мне в ответ – гав-гав!

Лёг спать с другой стороны койки. Опять сон наехал катком асфальтовым.

Суровое, жёсткое кино – в деталях…

Ночь. Лето. Двери ресторана с шумом распахиваются. Звук убегает в пустоту улиц.

Официанты. Молодой, суетливый и потный. Второй – старый, голова-кегля, сухой и злобный:

– Где эта сволота? Поэт сраный!

Оглядываются, всматриваются пристально в темноту.

С дерева на них валится мужчина. Худощавый, гибкий, с бородкой. Волосы длинные, тёмно-русые, прямые.

Старый взвыл, схватился за голову:

– Ах ты, падаль, нерусская!

Пинает лежачего ногами, что есть сил. Второй радостно присоединяется, дубасит, скалится и постанывает от удовольствия. Хочет угодить старому.

Старикан шарит в карманах у лежащего. Ничего не находит. С остервенением бьёт. Старается побольней, посильнее.

– Сволочи, – бормочет лежащий. – Хамы. Плебеи!

Закрывает голову руками. Руки длинные, тонкие в запястьях. Пальцы белые, нервные.

В доме, напротив, у окна на втором этаже, стоит мужчина. Окно раскрыто. Свет не включен. Наблюдает молча за происходящим. Стоп! Да это же – я!

– Город негодяев! – хмыкает презрительно.

Вдруг понимаю, что забыл название города, хотя родился и всю жизнь прожил здесь.

Человек на тротуаре кажется мне знакомым. Наклоняюсь. Вываливаюсь из окна с глухим стуком тяжёлого манекена.

Официанты на секунду замирают, смотрят в мою сторону, дышат учащённо.

– Ах, ты гнида горбатая! – кричит старый. – А вот и второй, прилетел! Их же двое было! Врёшь, не уйдёшь!

Перебегают на другую сторону. Бьют меня ногами.

Я не сопротивляюсь. Не подаю признаков жизни, только вздрагиваю от каждого удара.

Вдруг – сирена. Звук нарастает. Фиолетовые сполохи. «Скорая» останавливается.

Официанты убегают. Дверь в ресторан захлопывается. Свет гаснет.

Меня кладут на носилки, загружают в машину.

Взвыла сирена, «Скорая» сорвалась с места.

– Апоплексический удар, – бормочет поэт разбитыми губами.

Ползёт к двери ресторана. След за ним кровавым пунктиром. Присматриваюсь. Да, точно! Это – я!

Оказывается, увезли – поэта!

Пытаюсь приподняться, с силой царапаю дубовую дверь. Запах сандалового дерева плывет, возбуждает. В горле пересохло.

Женский голос зовёт тихо, вкрадчивой, зыбкой мелодией. Завораживает.

Просыпаюсь в ужасе. Из-под ногтей, брусничкой, алые капельки крови. Всю спинку кровати исцарапал. Больно – невыносимо.

Журавля танцующего покорябал сильно, хвост ему подпортил.

Всё ясно! Войну мне объявил невидимый дух подруги…

Ящички сложил в пакет, замотал скотчем. Остались два зияющих квадратика в столбиках. Попрыскал внутрь мужским дезодорантом. Потом что-нибудь придумаю с ними.

С трассы свернул в молодой ельник. Ямку вырубил топориком для мяса. Прикопал. Замаскировал. Избавился от беспокойства. Стою, курю.

Лёгкий ветерок оглаживает мой возбуждённый организм. Отпускает медленно. Дышится глубоко. Хорошо!

Впервые за несколько дней улыбаюсь.

Выезжаю на шоссе – женщина стоит. Голосует. Краси-и-и-вая! Волосы до плеч чёрной лавиной. Лицо слегка удлинённое. Глаза крупные, тёмные. Ресницами, как опахалами, взмахнула пару раз. Талия – двумя ладонями обхватить, без напряга, свободно. Бёдра крутые. Что-то восточное в ней просматривается.

Мне такие нравятся.

Едем, разговорились. Смеёмся. Показалось – или где-то её видел?

Испытали койку на прочность, устойчивость, прогиб. Не шелохнулась, не скрипнула, не вскрикнула коечка. Не подвела в ответственный момент.

Скала!

Повернулась ко мне спиной «царица шамаханская». Затихла.

А я лёг на спину. И сразу начался аукцион. Торгуюсь яростно!

Во сне.

Вскочил среди ночи – ни-ко-го!

Дуст

В последнее время начальник отдела снабжения благоволил ко мне.

Я понимал – присматривается.

И я старался, даже задерживался по вечерам, вникал. Хотелось лучше сделать свою работу.

Рад был в городе приткнуться. Чтобы хорошо и надолго. Не сильно пригибался, но и не выпячивался, где не требуется.

Нравилось это дело. Снабжение. Всё лимитировано, фонды, расписано на уровне министерства до гвоздика.

Нет ничего, не достать просто так, а тут прикинул, там переговорил. Поулыбался – разве убудет? Созвонился, встретился с кем-то, и, кажется, из ничего, вдруг, а сдвинулось, закрутилось.

В грудь стучать кулаком не стану. А вот смотрю на новую продукцию, думаю: ведь работяге невдомёк – как это складывалось? У меня свои механизмы, колёсики, пружинки задействованы. Моё дело – вовремя его обеспечить всем необходимым, чтобы не отвлекался, не нервничал. Выдавал «на гора» продукцию, план гнал для страны.

Так вот крутился я, как шпиндель на токарном станке, нравилось, – на людях, опять же, все с тобой норовят подружиться. Про всякий случай.

Не обижал меня начальник и выделил из всего отдела. Хотя нас полтора десятка «бегунов» за всяким снабжением. Заводище-то – ого-го! Эвакуировали в Великую войну промышленный гигант из столицы, потом мощностей добавили.

Начальник был понимающий. С подходцем был, «ласун», как моя бабка говаривала, когда котяру гладила на широкой деревенской печи.

Вскоре и квартирка подоспела, перебрались мы с женой и сыном из общаги семейной в двухкомнатную на втором этаже. Спальня большая, с альковом, потолки высокие. И вид из окна – на широкую реку.

Какой-то генерал оставил. Заболел сильно после испытаний мощного оружия для защиты социалистического лагеря. Съехал тихо.

Только вот отопление печное. Да что уж, не привыкать, дело знакомое. Даже как-то веселее. Присядешь вечером на скамеечку, в щёлке огонёк пляшет, ложится тёплым пятном на пол, веселит ярким сполохом, конфорки малиновые. Глаз не оторвать. Хорошо!

Чайку врежешь с вареньицем из дома, да и что ещё надо? Хорошо, ей-богу!

Премию регулярно выписывали. И начальник улыбался, при встрече здоровался подолгу, а уж когда на Новый год в гости позвал со всей семьёй, тут совсем стало ясно – друзья.

Одно не нравилось – ладошка у него потная, мокрая, склизливая. Как-то меня это настораживало, но особенно я не придавал этому значения. Мало ли у кого какие прорехи есть в организации здоровья.

Да и чего уж роптать – «начальство приходит и уходит, а подчинённые остаются», как выступал на собраниях наш председатель колхоза.

Выпили мы с ним, посидели. Особенно он и не давил на «приём внутрь». Душевно, как родные почти. И жёны наши, нарядные, распрекрасные, в причёсках-кудряшках, даже от этого чужие немного, необычные. Но это не выбирают. Судьба!

Вроде бы друг дружке глянулись жёнки наши, айда разговоры говорить, а это ой как важно, потому что ночная кукушка перепоёт самого принципиального мужика и обротает его под какие-то свои, сложные бабьи соображения. Это не всякому делу во благо. Та ещё материя, для глаз и мужского понимания не чувствительная.

Квартира у начальника большая, с жёлтым, весёлым паркетом. Идёшь по нему, лёгкий хруст, как валенки на морозце. Блестит квартира, золотыми лучиками лакированная.

Мебель, ковры, чтобы от стенок холод не ощущался, обстановка солидная. Хрусталь сверкает колючей искрой, синими иголочками поблескивают через стекло импортные горки. Сервизы, книги. Дефицитом заполнены все метры квадратные.

Тут я и растаял, слабость во мне какая-то возникла. Вот так с холода войдёшь в избу, пригреешься, и нападает ласковая дрёмка. И укачивает неприметно, но окончательно в этой люльке невесомой.

Вышли на балкончик, покурить. Разгорячились. Настроение праздничное, душа шире ворот, когда скот вечером домой загоняют!

Народ повсюду гуляет. Мир во всем мире. Много света, шумно, светло как днём.

– Ты, Пётр, дальше-то как мыслишь? – глянул зорко Геннадий Сергеевич.

Он мужик видный, солидный. Есть такие, кажется, родился – и сразу начальник! Лицо широкое, никакой наглости, довериться можно. Брови кустистые, как у деда моего. Через это доверие меня к нему и прислонило.

Ну, не лезть же к нему с воплями: «Уважаю»! Только улыбнёшься, рюмку приподымешь навстречу его тосту, и айда веселье своё лелеять.

– Трудиться и трудиться. Что уж тут. Под вашим руководством. А как ещё? – отвечаю.

– Ну, это не новость. Надо прежде диспозицию чётко организовать.

И говорит он странную фразу: «Хорошо в тени акации, размышлять о дислокации».

Я не понял, но вида не подал.

Начальник мой бывший сапёр, дослужился в инженерных войсках до капитана, и попал под сокращение. Страшно был зол на «Никитку», что мечты, планы порушил, хорошей пенсии лишил. Просто гневался страшно, когда про это мне рассказывал.

Должно быть, знал, что я никому ни гу-гу! Чувствовал.

Что-то такое в нас было общее. Детство, что ли – деревенское, без затей?

– Ты вот скажи, Петр Иванович, чем металлопрофиль отличается от такого же профиля металла? – спрашивает он меня, бывало. Молчу, слушаю. Это тоже надо уметь, промолчать грамотно и уместно. – Ведь разные сорта металла имеются. Ассортимент просто огромный! – отвечаю. – Как снега в сугробе.

Зачем хорошего человека расстраивать.

– Пересортица – это замечательно! Есть в ней тайна, ведомая немногим, пожалуй, лишь избранным, толковым. Ты парень ухватистый, думаю, потянешь.

И так это глянет строго, куда-то выше моей головы, будто видит запредельное, мне до поры неведомое. На то он и – руководитель.

И с того дня стал он мне на рассмотрение перекидывать разные накладные. Затейливые, при всей внешней простоте.

Затянуло меня это дело, увлекло. А он меня нахваливает и слегка подзуживает:

– Если считаешь, что прав – так и подписывай! Визируй. Чего бумаги туда-сюда гонять? Будь моим «министром, визирем», как говорят на Востоке.

Он служил прежде в Туркестанском военном округе.

Вроде всё совместно, будто отец родной.

Стал я его «визирем». Всё как-то между прочим. Ничего такого опасного.

Даже подпись я отработал ввиду постоянной необходимости – такой росчерк затейливый, вензель залихватский с одного касания закручивал. Другой раз и сам полюбуюсь – нравится! Солидно! Вот сижу за столом, нет никого, а возьму бумаги клочок, раскатаю кудрявым вихрем свою подпись – хорошо! Ей-богу!

Вызвал он меня как-то к себе. Все уж давно ушли. Вечер. Тихо в «конторе». Завод недалеко шумит тихонечко, земля слегка колеблется под заводоуправлением – вторая смена гонит продукцию, станки металл мнут. Я же – часть этого дела. Восторг!

Прервал Геннадий Сергеич задумчивость мою. Кабинет при мне изнутри закрывает на ключ. Достал из ведёрка для бумаг свёрток. Газетка мятая, жёлтая, будто старое сало весной из бочки. С виду неказистая штуковина, разве что не подтёрлись ею.

Развернул. А там – денег пачка. Вот тебе и – да! Столько у дурака махорки не сыщещь! Плотная, видать, немало их там сложил кто-то.

Перебирает их начальник мой, с угла прихватит большим пальцем, тасует, шерстит, словно пряжу прядёт, и ласкает, гладит, и испытывает удовольствие от этого простого действия.

Я наблюдаю со стороны и тоже испытываю приятное движение в груди.

Мне же чудно́, я такого обилия денег враз и не видывал никогда. Смотрю, дивлюсь молча, боюсь спугнуть этот цирк бесплатный. А что же, думаю, дальше-то будет, какие «номера» у него припасены? Только улыбаюсь одними губами, а сам молчу, затаился. А он:

– Чего краснеешь, как девка на завалинке? Молодец! Твоя работа. Видишь, как нам люди благодарны! Столько не пожалели за хорошее дело! Не перевелись благодарные люди, благородные, не всем же свинья’ми быть, в грязи, рыло совать в корыто да про кукурузу хрюкать!

Даёт мне стопочку этих денежек. Счас уж и не упомню, сколько их тогда было. Но до сих пор в глазах рябит. Правда, много их потом прошло через мои руки, чуть не в привычку вошло, а тогда, что ж, взял. Гипноз какой-то, на меня нагнал Геннадий Сергеич. Тишком подкрался ко мне.

Сунул я их в карман. Показал лицом, что не в новинку. В пиджак – мигом, не глядя, скоренько рукою – шмыг. Хруст такой приятный, зажиточный звук. Вот как сухарики в щи крошишь, для сытости. Новые листы, краска не полиняла, запах не растеряла, радостные какие-то. Чёрт его знает, но и глазу и слуху удовольствие. Бешеные они, заводные, что ли, деньги те! Вот счас и выскочат из кармана! Ну-т кось, прижми их сильнее. Толком и не успел подумать.

Геннадий Сергеич себе тоже отложил несколько тех денег шальных, улыбается, не тушуется. Вовсе ясно – совсем уж я не чужой. Неторопливо, ловко, видать, привычна ему эта раскладка денег на стопки.

– А это. – Туда пойдёт, «верховному», – пальцем несколько раз указал в потолок белёный. Многозначительно, соответственно рангу тех, мне не знакомых. Свои разговоры, мнения.

Слово-то какое уважительное, так и захотелось к нему другое приставить – «главнокомандующему». Хотя я его и в глаза не видывал. Может, он и не один вовсе. Штаб, комната целая. Сидят они по-государственному. Столы большие, крепкие, с двумя тумбами. Чувство такое, будто и меня в этот штаб вызвали срочно. А я уж тут и рад стараться, выслуживаться, лакействовать. При генерале. Откуда? С чего это вдруг? Выходит, совсем я себя не знал? Это я счас такой шибко умный.

Тогда же думаю: стало быть, не один я таков, если есть люди «повыше». Вон какая компания! И я – среди них. О как! Зауважал ненадолго.

Но вроде яблоко-то спелое, а с червоточиной оказалось.

Так что полной радости не получилось.

Признаться, не сильно мучила меня тогда совесть. Так, ухмыльнулась косорото. Сбоку-припёку. В такой-то шикарной бедности люди вокруг, крутится каждый, как может, перебивается. Не убил же я никого? Нет! Ну вот и хорошо!

Потом оказалось – убил, да и не одного. Ну, не прямо, а так, через свои делишки.

Страшно стало, да не исправить! Большое наказание. Кто не знает. Пока жив будешь, изведёшься.

Это уж потом, когда похмелье приспело во всём этом загуле.

И карусель завертелась, цветная, пёстрая лента. Жёсткая и очень непростая.

Но с того самого дня-то и пошло.

Неделя кончается – к нему. Как по расписанию. Смеюсь. Вроде сама в руки плывёт эта дармовщинка, вёрткая. Удобно, думать не надо. Всё, как золотая рыбка прошептала навстречу желаниям несусветным, складывается. Бери – не хочу.

Может, это и есть – счастье?

Деньги уже в деньжища стали превращаться. Куда их складывать? Пачки распухшие. Проблема! А расходовать как, грамотно, чтобы не высовываться? Народ-то в основном в фуфаечках, кирзачах. Кепочка-восьмиклиночка. По-простому. Все по одним тропкам топчемся. Убого. Кошки драные вместо шуб. Это уж совсем – бояре, у которых меха натуральные на плечах.

Все сообща, в общественном транспорте. Зыркают, приметливые, бдительные следопыты. И пионэры, и пенсионэры, сразу «стукатнут» куда следует. Хоть и лыбятся во всё лицо. Только высунься. Не спрятаться. И шум повсюду от этого «стука».

А ой как хотелось другой раз. Скинуть эту шкуру суровую, тесную, да размахнуться, загулять по ресторанам. На неделю, может и боле. Раскидать с плеча денежные билеты!

Оберегись! И живи тихонько.

Тут мы с женой надумали дом строить. Вроде как в тень уйти от бабушек на лавочках, у подъезда. Бдительных «рентгенологов».

Участок нам нарезали, на горочке. Всё путём. Официально. Чисто.

Вздохнули. Начали это хлопотное дело. Когда деньги есть, оно и движется быстро, при такой «смазке» колёс и шестерёнок. А пуще того связи, звонки. Это вообще не имеет здравой цены. Когда за деньги толком ничего не купишь.

Домину размахнули, что твоя баржа, с широкими боками. Высокий, тёплый, наличники зелёные, резные. Комнат много. Стёкла в окнах сверкают. Белый пароход на Чёрном море. Красота!

Наметили к «ноябрьским» перебраться, обжиться, Новый год и новоселье сделать разом. В тепле, уюте, радоваться по-тихому. «Поймал мыша и жуй не спеша»!

Тут они и пришли. Нагрянули. Соколы-ястребы!

Я-то спокоен, у меня всё чисто, следов никаких. Так я думал. Оказалось, не прав. Было бы желание. Оно у них было. Очень сильное. Работа такая. Расхитителей соцсобственности к ногтю прижать – насмерть, желательно, чтобы неповадно тем, кто ещё раздумывает. Ведь всегда можно найти, что и сколько в бассейн втекает, а что вытекает. Куда? Через какие трубы, какого диаметра? Всё ведь учтено.

Целая бригада припёрлась. Как с парашютом тихо приземлились. Морды суровые. Без улыбок. Проверенные властью, годами испытаний – не раз! Бессребренники, закалённые бойцы. Сами с голой жопой, а вот им радость великая, ловить расхитителей.

Каждый готов приговор огласить. Посмотрит тебе в глаза, и всё ясно – враг! Счас курок на взвод, и в затылок.

Во главе этой проверяющей кодлы лысый такой, председатель, закопёрщик. Морда клинышком. Очёчки колючие. Усики-«каплесборнички» под носом, как у фюрера, зараза! Жёсткие. Весь он какой-то правильный, отталкивающий в этой стерильности, до неприятного… Скользкий, будто угорь, намыленный. Нет, пожалуй, гладкий, как речной камень-голыш. Такой вот типичный ядовитый ревизор. Из любого вопроса сквозанёт, прихлопнет, и не успеешь глазом моргнуть.

И сразу понятно – не взять мне его ничем! Ни разжалобить, ни склонить на свою сторону.

Все документы затребовали. Отгрузили, четыре человека полдня трудились. Папки, приказы, накладные. Стола не видно.

Все косо посматривают, хожу, как чумной, по родному заводу. Вчера же ещё лыбились, ручкались, обнимались при встрече, за счастье считали задружиться.

Остался я с главным один на один. Наклонился, одеколоном «Шипр» от него гонит. Глазками буровит, тихо, вкрадчиво, почти шепотком так, говорит.

– Я – главный бухгалтер-ревизор. Не смотрите, гражданин, что без высшего образования, только курсы в сорок третьем году, сам дорос до такой должности – Тонко так улыбается, губы-ниточки, будто и нет их, прорезь одна, злобная щёлочка-амбразура. Счас слюнку ядовитую в лицо плеснёт. – А почему? Я вас спрашиваю! – слегка голосок повысил. – Потому что от меня ничто не упрячешь, не скроешь. Лучше сознайтесь сами про своё вредительство народному хозяйству. Бригада погибла на строительстве мартена, не тот металл от вас получили. По накладным тот, а в жизни совсем другой. Хлипкий, хворост ломкий, а не металл. Как вы сотворили эту «химию», я уже понял, мне только документы нужны в подтверждение. Дело времени, откопаем всё, так что не будем время терять. Дорогое оно у нас. Из Москвы мы, командировочные. Чистосердечное признание облегчает вину.

Да, только вот срок удлиняет!

Это уж я потом, в «главном российском университете», на нарах окончательно понял.

Тогда молчал, всё ждал чего-то. Заступника какого-то. В беде же на себя только и можно надеяться.

И руку ревизор на папки возложил.

Белая такая ручечка, мягкая, нежная с бумагами, дамская, к мазям привычная, не к лопате.

А ведь задушит он меня этими нежными ручонками. Так вдруг подумалось.

И тоска прихлопнула, оглушила пыльным мешком. Аж задохнулся я. Предчувствие предательства ощутил. Тошнота, дурнота наползла, слабость и ничего не поделать.

Это, знаешь, как серой от бесов в воздухе завоняло. Тонкое дело. В слова не уложишь. Ощущения.

Геннадий Сергеевич зашёл в тот кабинет, целый день просидел с ревизором столичным, склизким.

Я хожу по коридору, маюсь, жду, когда вызовут, волнуюсь за него. Всё же не чужие, так думалось мне. Надеюсь на что-то, а на что, и не возьму в разумение.

Там смех, разговор. Чай пьют, курят ли? Чёрт их знает! Пойди, пойми.

Вышел он, едва приметно подмигнул мне с высоты своей солидности, мол, держись. Успел только шепнуть, когда приобнял, по-родственному, расставаясь:

– Постараюсь тебя отвоевать. Только на себя всё бери, иначе три года за «группу» нам припаяют. Обоим. Не дрейфь!

Вышел он. Статный, высокий. А в коридор два милиционера вплыли, и меня под белые ручки в автозак.

Опа! Не думал, не гадал. Верил до последнего – отскочим. Держусь, как договорились.

На суде Геннадия Сергеевича похвалили за сотрудничество со следствием.

Зачитали мою характеристику. Получалось, что я конченый гад, но поздно «рассекретили».

Да я и сам себя таким почувствовал, после всех этих «мероприятий».

Дали мне десять лет строгого «прижима». Особо крупный размер хищения. А светила «вышка».

Геннадий Сергеевич укатил вскоре с Урала в Рязань, к Москве поближе. Новый радиозавод строить. Всесоюзная стройка-гигант. Возглавил там отдел снабжения.

Ко мне ни разу на свиданку не пришёл. Про «кабанчиков», передачки на зону, и говорить не стану.

Носу вообще не казал.

Там он и погорел. В Рязани. Видно, кто-то не совсем доверчивый простофиля, как я, ворона деревенская, оказался.

Пересмотрели дело моё. Долго, волокитно, но УДО оформили. Условно-досрочно освободили.

Пять лет. Скостили половину, амнистировали. И на том спасибо. Вернулся. Половину дома оттяпали. Я залупаться не стал. Какая же это ерунда по сравнению с тем, что я пережил, в местах не столь отдалённых.

Вселилась какая-то безумная старуха во вторую половину дома. Пока не умерла, житья не давала. Всё мне тыкала в глаза и за глаза, что урка я поганый. Ну, не будешь же с выжившей из ума пенсионеркой воевать.

Устроился на работу. Простым строителем вкалываю. Мантулю весь день, а хорошо! Сплю крепко, как у бабушки зимой на полке’. В избе деревенской.

И надо же – лето. Едем в отпуск, на юг. Через Москву. Всем семейством. В Рязани стояли долго. Думаю, где-то тут «руками водитель» Геннадий Сергеевич, кудесник снабжения?

И подсел попутчик, тоже в Симферополь ему. Сидим на боковой полке, внизу, никто не мешает. За мутным окном кино мелькает разрозненное, местное наше, российское.

Говорим.

Слово за слово. Что ещё в поезде делать? Чаи гонять, да байки наперегонки, вперебивку, травить.

Разных тем коснулись.

Оказывается, наслышан он, про художества Геннадия Сергеевича. Суд был публичный, да и в газетах много писалось.

Когда пришли его брать, обыск сделали серьёзный. Все щёлочки, закоулочки, плинтуса проверили. Кладку кирпичную простукали тщательно, а лишь потом оставили в покое. Протрясли квартиру добросовестно.

Ничего не нашли. Решительно!

Под батареей пачка дуста была, открытая. Полупустая. Серая, невзрачная. Тогда модно было гадов травить всяких. Влезли и туда, в перчаточках резиновых, Аккуратно. Пусто. Для следствия скучно и не интересно.

Только Геннадий Сергеевич побледнел, когда увидел эту пачку в чужих руках, не выдержал. Сперва и не заметили, всё внимание на коробочку.

Он как закричит – не может быть! Кто похитил! Бурый стал лицом, напрягся.

Вырвался, схватил коробочку. Давай дуст ворошить, пылить отравой. В рот стал её пихать, горстями, горстями, порошок серый, убийственный:

– Куда вы деньги спрятали? Сволочи, ворьё! Там семнадцать тысяч рублей сложено! Трубочкой! Под резиночкой!

Скрутили его. Еле отобрали коробочку ту, и давай откачивать взрослого мужчину.

Так он и не поверил. Пытался в полном раже убедить всех, что именно там деньги спрятаны.

Прописали его с тех пор в дурдоме. Хорошо ему в блаженном сне деньги пересчитывать…

Заулыбался худой мужичонка. Загорелый до черноты, жилистый, перевитый, как корень среди камней.

Тонко так засмеялся. Пасть беззубую раззявил. Глазки зло сверкнули из паутинки морщинок. Потом успокоился. Пивка глотнул:

– Чё там. Сам должен был думать. Как говорится – Бог не фраер, он шельму метит. А так вот, хожу себе, землю топчу, улыбаюсь. Живу!

Гарики

История с криминальным сюжетом и счастливым концом

Сейчас уже он и не вспомнит, где и кто их познакомил.

Кажется, Марк.

Очень может быть.

Друзья называли Марка – «Маркони», «Маркоша».

Мама Марка замечательно солила огурцы. Дом был гостеприимным, и там часто посиживали небольшие компании.

Пили, как правило, водку – многоцветье изысков разведённого спирта, закусывали хрусткими огурчиками.

Родители «Маркони» вежливо здоровались и тактично уходили к себе.

В комнате Марка слушали на хорошей аппаратуре популярную музыку, сейчас бы сказали – «хиты». Он делал качественные записи.

Выпивали, но не напивались. Важно было общение.

Хозяин комнаты мудро улыбался, говорил негромко. Мгновенно откликался на удачную остроту, заразительно смеялся.

Роста чуть ниже среднего, круглоголовый и смешливый. Глаза тёмные, большие, слегка навыкате. Симпатичная «земская бородка», рано подцвеченная изнутри серебристой проседью.

Хороший инженер-электронщик.

Небольшой дружеский круг частенько собирался у него экспромтом. Живо обсуждали разные темы. Особенно политику партии и эмиграцию.

Обилие разговоров и многочисленные отъезжающие создавали иллюзию массовой эвакуации.

В окно, стретьего этажа была видна старая вывеска на фасаде напротив – «Александровские бани».

Пётр служил двухгодичником-лейтенантом, замполитом роты стройбата. После института его призвали, очень этим тяготился поначалу, а потом стало безразлично. Убивал время, стараясь как можно меньше бывать в полку.

До квартиры Марка от казармы была одна остановка.

Обычно он выходил за ворота КПП, снимал фуражку, совал её подмышку и шёл пешком.

Под «командованием» Петра были в основном азербайджанцы из дальних аулов и судимые по одному разу великовозрастные обалдуи.

При встрече они обнимались, тёрлись жгучей щетиной щёк. Петру это не нравилось, но он старался не показывать.

Раз в неделю, по субботам, проводил политзанятия в ленкомнате. Солдаты откровенно спали, он делал вид, что не замечает. Что-то рассказывал, заглядывая в конспект, утверждённый замполитом части.

В разгар занятий влетал капитан Сельников. Лицо птичье, бледное, в каких-то синих крапинках, отмеченное вечной тревогой, нос с горбинкой.

– Встать! Строиться на проходе! Хватит спать, раздолбаи. Я, что ли, за вас буду план выполнять, гнать проценты? Так! Замполит – строй этих оболдуев.

За воротами строй сминался. Солдаты шли гурьбой, горцы гортанно перекрикивалась, вскипали орлиным клёкотом, смехом.

Основное время после развода на работу, проходило на стройке вне расположения части. Стройка называлась – «объект».

В подчинении Петра был грузовик, водителю которого Пётр мог приказать, чтобы он изменил маршрут и поехал по его указанию. Кроме того, он всегда мог взять трёх-пятерых бойцов: куда-то вписать, увести на какие-то немыслимые задания.

Два последних обстоятельства сделали его человеком, известным, в определённых кругах, потому что вещи отъезжающих надо было грузить и вывозить.

Те, кто приходил, как правило, были ему почти не знакомы.

Представлялись – от Фимы. Или – от Изи. Этого было достаточно, и они вместе планировали, как заниматься вещами очередного отьезжанта.

Платой, после погрузки и отправки, был «накрытый стол».

Посиделки и отвальня происходили у «Маркони».

Бывало и так, что сначала шли в баню, а уж потом переходили дорогу, поднимались на третий этаж, и начиналось собственно застолье.

Желчи – не было, даже с похмелья. Пьяных то же, пили много, но не второпях.

Позднее Пётр ругал себя за легкомыслие: зачем не записывал самые замечательные словесные находки этих сборищ.

Философская усталость людей, долго идущих куда-то в полной неясности, при том, что конечный пункт обозначен чётко – вот что такое эмиграция. Слово – «свобода» произносить стеснялись, пафосное очень, но подтекст подразумевался.

Это были странные посиделки. Смешные и пронзительные афоризмы, анекдоты, рождённые тут же, и всеобщее шумное веселье. Отточенные экспромты походили на турнир сказителей.

Смех с грустными глазами.

Много позже Пётр понял, что это было отчаяние, попытка не сойти с ума от резкой перемены.

Формально – свобода, но фактически это были беженцы.

Их скарб – это то, что наскребли они за жизнь. Он не имел ничего общего с обычным имуществом, поэтому здесь шкала ценностей была странная, особенная и далёкая от привычного понятия – ценности.

Уезжающие очень высоко ценили это барахло, которое на новой родине ничего не стоило, выглядело смешно и грузно. Но эмигранты заполняли им контейнеры и пустоту неопределённости где-то там, далеко, на другом конце планеты, диаметрально противоположном во всех смыслах.

Это создавало иллюзию полной готовности к урагану, который быстро, а главное, мягко, вынесет на заветный берег, где много еды, одежды, можно подыскать приличную работу. Пусть и не сразу, но они адаптируются на новом месте, уже свободные. И пусть, они сами вскорее сойдут в могилу, на их косточках вырастут дети и внуки, довольные, обеспеченные деньгами и свободой.

Вот этот-то скарб и надо было перевозить, грузить. Такелажить. Грузовик и несколько солдат были как нельзя кстати.

Пётр был очень востребован.

Он тогда развёлся с первой женой, ночевал в канцелярии роты. В остальное время, свободное от хлопот, связанных с массовой эмиграцией и немного – собственно службой, в расположении части старался бывать как можно реже.

Вот, на очередной пьянке они и познакомились. Стройный, гибкий, тбилисец, выпускник ленинградского Политеха, физик. Ровесник Петра, уже начинающий лысеть. Лицо правильное, слегка вытянутое, интеллигентное.

«Стива», Семён.

Он тоже был разведён. Жил в кабинете ГО на предприятии, спал на столе, рано утром уходил, отдавал ключ приятелю, инженеру.

Они объединили усилия. Друзья помогли снять квартиру в центре, у старого парикмахера.

Дом высокий, облицованный мрамором цвета запёкшейся крови. Угловой, приметный. Вековой давности постройка.

Царские хоромы в состоянии упадка.

Квартира почти пустая, пыльная. Где-то высоко, в полумраке изломанных трещин, терялись потолки. Окна большие, сумеречные от времени и грязи. Звонкий, пересохший паркет ёлочкой, похожий на кривую клавиатуру, выстреливал звуками, будто влажные дрова в горячей печке. Гулкий коридор, почти всегда пустынный, старинная ванная, краны с тонкой коричневой струйкой воды.

В окно утром было видно, как к соседнему подъезду, где был райком, подъезжали служебные авто. Солидно топали инструкторы, и секретари разных уровней, все в некой условной униформе. Их можно было сразу и безошибочно узнавать по какой-то неуловимой похожести.

Потом перебрались в новый микрорайон, в кооперативную «хрущёвку» недалеко от большого озера. Снимали двухкомнатную квартиру с обстановкой.

Оплачивали вдвоём, по квитанции.

Хозяйка, бывшая бестужевка почти всё время проводила с внуками, в Ленинграде. Лишь изредка наезжала проверить порядок.

Соседка снизу знакомила её с «суровыми буднями» их проживания: шумными застольями, песнями под гитару, ночными «заплывами» в тесной ванной вместе с подружками, громкими дискуссиями на самые разные темы.

Панельная пятиэтажка была похожа на музыкальную шкатулку.

«Стива» прекрасно играл на гитаре, с чувством пел романсы и протяжные грузинские песни. К нему наезжали друзья, одноклассники, жили по нескольку дней. Забегали и их общие знакомые.

Двери квартиры почти не закрывались.

Всё это записывалось вредной соседкой, буквально по минутам, в особый гроссбух.

Она положила свою жизнь, чтобы вывести их на чистую воду и уговорить хозяйку продать квартиру ей самой – для дочери на выданье.

– Молодые люди. Мне кажется, вы ведёте легкомысленный образ жизни, – говорила хозяйка, не повышая голоса.

Поправляла седой валик на затылке. Смотрела строго в окно, на кроны деревьев, облокотившись подбородком на руку. В белом свете от окна тонкая старческая кисть становилась почти невидимой, фарфоровой. В глубине благородно просматривались синие прожилки.

Так она сидела несколько минут, думая о своём. Потом молча собиралась, уезжала.

Они сделали вывод, что соседка хозяйке тоже не нравится. И продолжали жить по-прежнему.

К ним забредали компании самого разного сорта. А сами они стали частью какого-то общего, броуновского движения из одной кухни в другую. Там всегда ходило по рукам что-то диссидентское, с притензией на «подпольное». Всё это горячо обсуждалось. Бесшабашные, они легкомысленно не задумывались о возможных последствиях таких посиделок. Это было нормально. Ненормальным считалось, если этого не было. Просто пить водку было неприлично.

«Время, когда модно быть умным».

Вскоре у «Стивы» появилась подружка. Такая же тонкая, гибкая, высокая, почти одного с ним роста, большеротая и смешливая.

Разведёнка с двумя детьми.

Была она из Смоленска, с мужем эмигрировать отказалась. Прибилась к компании.

Звали её Ираида. Она заметно картавила, говорила резко, вскрикивала раненой птицей, сразу же привлекая к себе внимание.

Говорили, что она ждёт вызова из Штатов, от родных.

Вела себя смело, раскованно, даже вызывающе, и казалось иногда, что именно поэтому, никого никуда не вызывают за свободные речи: потому, что она докладывает о нас кому-то в «органах».

Уж очень смела была, провокационно.

Из каких-то неведомых источников добывала копии самиздатовских книжек. Или разрозненные главы, страницы, наспех сброшюрованные. Всё это давалось в лучшем случае на одну ночь.

Приносила тревожные вести о задержаниях инакомыслящих, о подписантах каких-то требований. Одним словом, была в самой гуще «процесса». Ведь в тогдашней прессе найти эти сведения было нельзя, всё передавалось устно.

В компании постоянно, горячо и увлечённо говорили на эти запретные темы.

Аргументы извлекались из самиздата.

Так Пётр впервые прочитал «гарики», стихи Игоря Губермана, больше походившие на эпиграммы. Остроумные, философские, они легко ложились на слух, были очень злободневными, смелыми, вызывающими по отношению к «святыням» официальной идеологии. Всё – про них, советских.

Пётр узнал, что за свои стихи Губерман отбывает срок «на поселях», в далёкой деревне Бородино, в Красноярском крае. Заочно был с ним солидарен и жалел, что не может реально помочь.

Но вдруг тот соберётся выехать, тогда Пётр и придёт на выручку с «личным составом» и грузовиком.

Ему тогда очень хотелось помогать всем угнетённым страны и мира. Он основательно втянулся в процесс.

Листки со стихами были разрозненными, на невесомой папиросной бумаге.

Петру казалось, что он тоже сможет сесть и легко написать что-то подобное. Захотелось попробовать. Однако – не получалось. Но такая «заразительность», по его мнению, говорила об авторе, как о человеке незаурядном. Желание познакомиться глубже с творчеством опального поэта усилилось. А уж чтобы – лично, так это была запредельная мечта.

Однажды Ираида принесла большую стопку страниц с «гариками». Их дали на пару дней, Пётр был занят и не успевал прочесть. Он предложил растиражировать. Очень хотелось, чтобы стихи всегда были у него под рукой.

В «Военпроекте» нёс службу подчинённый, сержант Гриша Лезвин. Под его началом находился большой комод, который назывался «множительный аппарат».

Попасть туда можно было только с ведома начальника «Первого отдела», но иногда Пётр, на правах начальника Гриши, проникал на короткое время.

В комнате резко, до слёз, валялись обрезки бумаги, чёрный порошок и резкий запах уксуса, незримо витали в воздухе. Сам аппарат шумел большой горячей печью, мелькал по бокам полоской света из-под крышки, ездил вперёд-назад.

На нём множились рабочие чертежи строек и техническая документация.

Григорий был местным, и когда Пётр заступал дежурным по части, то отпускал его и ещё несколько человек домой: на ночь, на побывку.

Люди были в основном женатые, с высшим образованием: инженеры, филологи, музыканты. Солдаты и сержанты, призванные на один год, потому что не проходили подготовку на военной кафедре у себя в вузах.

В шесть утра все они стояли в строю и ни разу Петра не подвели.

На следующий день после получения губермановских стихов Пётр вызвал Григория в канцелярию. Выбрал время, когда вся рота отсутствовала.

Поговорили немного. Пётр без обиняков предложил ему сделать две-три копии «гариков». Григорий отказываться не стал, только покраснел слегка и спросил:

– А можно я себе тоже сделаю, товарищ лейтенант? Один экземпляр?

– Только аккуратней, дело тонкое… Если что, скажи, мол – лейтенант приказал, не мог ослушаться, не выполнить приказа. Ну, а… почему не сообщил, кому следует – не успел. Так, на всякий случай. Понял?

Хотел сказать – «дело нелегальное», но передумал.

– За это не волнуйтесь. Двух дней мне хватит. Вполне!

Потом Пётр встречал эти копии на других кухонных посиделках, но не сознавался, что в этом есть и его заслуга. Он узнавал их, потому что края листков обрезал сам, сшивал, как мог и ужасно гордился и радовался, что его любимые стихи так активно идут в народ. Изрядно замусоленные, потемневшие, чуть-чуть пахнущие уксусом, они прошли через многие руки.

Что-то было в них от фронтовых газет, «окопной правды».

Хотя и не он их написал, но сопричастность автору ощущал сильную.

После этого Григорий размножал по просьбе Петра ещё какую-то запрещённую литературу. Но вот эти листки – первые – запомнились особенно.

Потом они оба демобилизовались. Страна развалилась.

Гриня уехал в Америку. По слухам, нормально устроился в Нью-Йорке, женился.

Книги перестали быть дефицитом. При первой возможности Пётр купил шикарный том «гариков» Игоря Губермана. Часто перечитывал, цитировал с удовольствием. И сейчас под настроение их открывает.

И вот, идёт он как-то по городу и вдруг слышит сзади:

– Здравия желаю, товарищ лейтенант!

– Гриня! Привет! Какой я тебе – лейтенант! Отставной козы барабанщик!

Похоже, имя Петра тот подзабыл, а вот звание – запомнил. Это проще.

Оба искренне обрадовались. Зашли в кафе, встречу слегка отметили – А я как-то просыпаюсь ночью, уже в Штатах, – сказал Григорий, – вдруг стихи, «гарики», вспомнил, и так… хорошо стало! Как ломиком по голове.

Мы же тогда могли загреметь очень сильно.

– Я тоже вспоминал, – признался Пётр. – Может, не так остро, как ты. Но страха не было ни тогда, ни потом. Храню как память, где-то лежат дома. Листики с дерева нашей молодости. Кое-что переплёл. Неказистые, но дорогие мне книжечки.

Расстались тепло и больше не встречались.

Пётр устроился на работу в солидную фирму. Как-то в разговоре случайно выяснилось, что бабушка его начальника жила в деревне Бородино, где отбывал наказание Игорь Губерман. Начальник, когда пацаном у бабушки бывал, даже видел его самого, и как жена приезжала проведать ссыльного с большим чемоданом всякого-разного.

В деревне его звали «Мироныч» и уважали, как человека умного и спокойного. Приходили поговорить о жизни.

Тогда Пётр и рассказал ему свою историю.

Оба улыбнулись хорошим воспоминаниям.

Прошло ещё несколько лет. Пару раз Пётр видел по телевизору выступления Игоря Губермана. Всё ходили слухи, что приедет и к ним в город на гастроли.

Но Пётр уехал в командировку, и они разминулись, не удалось попасть на концерт. Даже расстроился Пётр, и долго не мог успокоиться. Тем более, что начальник его побывал на том концерте.

– Сел в первом ряду, – рассказывал он, – и так и сяк, привстану, опять сяду. Думал – может, заметит. Нет. Не заметил. А подойти я постеснялся. Да и людей вокруг него полно, окружили.

Позавидовал тогда Пётр начальнику.

Опять несколько лет пробежало.

Москва. Конец дня. Пётр в командировке. Поднимается на эскалаторе в метро. Подъём длинный, но вот уже и в вестибюль выносит, только успевай, ноги подымай! Соскочил.

И не верит своим глазам – он!

Губерман уже ступил на эскалатор и вниз отъезжает плавно.

Прыгнул Пётр следом за ним, встал рядом и кричит радостно:

– Игорь Мироныч – вы?!

– Да, это я. Вы – сомневаетесь?

– Это просто замечательно! – Пётр смеётся, радуется, словно родного человека встретил в чужой, далёкой стороне.

И пока полз эскалаторе, рассказал историю про «множительный аппарат», Гриню, самиздатовскую кипучую деятельность.

Губерман выслушал внимательно. Стоят они у края эскалатора, а мимо народ снуёт, москвичи и гости столицы.

– Удивительная история! В каком это году было?

– В семьдесят восьмом.

– Да! Могли бы очень даже загреметь. И серьёзно! Вот, что – у меня завтра в ЦДЛ концерт, в девятнадцать часов. Приходите, буду вас ждать! Если вдруг билетов не будет, позовите меня. Я вас проведу.

Пётр задержался в Москве ещё на один день.

Билет в ЦДЛ успел купить. Сидел в кресле, затаив дыхание.

На пустую сцену вышел кудрявый человек, в светлой рубашке и брюках.

Концерт шёл живо, весело! Зал был заполнен до отказа.

Знаменитый зал ЦДЛ.

Было ощущение, что многие знакомы между собой. Временами, после чтения очередного стихотворения вспыхивал живой обмен репликами между зрителями и автором. Из зала просили прочитать одно, другое, и просьбы исполнялись. Записки шли во множестве, с мест выкрикивали что-то, смеялись остроумным комментариям со сцены.

Чужих – не было.

В антракте Пётр подошёл к Губерману. Волновался. Подождал, пока тот раздаст автографы, сфотографируется с многочисленными почитателями.

Рядом с буфетом, в окружении смеющихся людей, на фоне таблички «Служебная зона», которая так необычно смотрелась сейчас, и слово «зона», после всех рассказов и воспоминаний, приобретало особый смысл.

Губерман его заметил.

– Это, вы! А я под впечатлением от вашей истории! Буду рассказывать теперь зрителям. Удивительно!

– Мечтал книжку вашу прикупить здесь, в лавке, да размели всю партию, пока добрался с Юго-Западной до центра, – посетовал Пётр и протянул блокнот.

«Будьте счастливы!» – написал поэт размашисто.

И две буквы – инициалы, вместо подписи. Видно, привык быть кратким и точным.

И дата, конечно – 18.02.2008.

Их знакомству исполнилось ровно тридцать лет.

И один день.

Постараюсь, Игорь Миронович! – засмеялся Пётр.

Карбункул

Часть материального обеспечения есть в любом полку. В ней служат баловни судьбы, приближённые к начальству люди – водители командиров, почтальон, киномеханик, библиотекарь, автослесаря и прочая «интеллигенция в/ч».

Распорядок дня у них относительный. Приём пищи – свободный, пайка отборная. Строевая не утомляет. Противогаз плечо не оттягивает. Кое-какие поблажки, но главное – увольнительная без проблем!

Личный состав не любит их, но завидует избранным, фаворитам армейского счастья. Тихого, потаённого, сонного и ленивого ожидания дембеля.

За глаза их называют – ЧМО. Звучит в меру обидно, плевком вдогонку, а если ещё и расшифруют правильно, то сразу понятна степень презрения к этому сословию.

Вот, например, вариант – Чудим, Мудим, Об…манываем! Есть и круче варианты.

Пожалуй, самое безобидное – Чрезвычайно Мощная Организация. Или топонимическое, нейтральное – «человек Московской области».

Они это понимают, относятся к остальным снисходительно, а с начальством подобострастны. Тонкие психологи.

Зачем «кусать грудь кормилицы», как говорит старшина самовольщикам перед отправкой на гауптвахту.

Таково свойство любого прилипалы.

Удивительным образом они везде и… нигде! И не в казарме, и не на службе, но полная иллюзия, что они в нескольких местах сразу. Эффект присутствия именно там, где надо быть, но в это же самое время, в разгар белого дня они могут спать в казарме, якобы вернулись с полигона, или участвовали в поимке нарушителя.

Они быстро привыкают к такой жизни и службе. Становятся белее лицом, появляется лёгкая задумчивость во взгляде, отрешённость. Мол, не трогайте меня зря! Вы же видите, товарищ боец, или там – младший командир, что у меня особая задача! Вот и идите себе, занимайтесь по распорядку!

Полное, неприкрытое презрение к «бойцам».

В эту касту попадают странные люди. Например – солист балета. Зачем его вообще призвали в строевую часть? И куда его? Какое его место «в боевом строю» товарищей по службе? Солист балета – гений талии! В каптенармусы разве что, портянки и кальсоны после бани считать-выдавать.

И вот он идёт, гимнастёрочку под ремнём разгоняет, ступни вразлёт! Счас как вдарит антраша, взлетит под крышу штаба!

И вся часть – авансцена перед ним. Ух ты!

Был такой. С фамилией Квашин. Спрашиваю в бане – город Квашингтон не в честь тебя назвали? В шутку, конечно. Обиделся, подлец, стал куцые портянки подсовывать на обмен, мозоли замучили. Пока за грудки не взял, не встряхнул чувствительно его сложную внутреннюю организацию, так бы и продолжал он свою тихую партизанщину.

Денис Вавнюк – обычный блатной, должен был остаться в родном Копейске, но что-то там не «срослось», и всё, что смогли сделать для него – выправить документы и «легенду» на квалификацию киномеханика.

По совместительству – помнач клуба.

Военный посёлок одноэтажный, казармы старые, для Первой Конной были построены.

В них снимали фильм «Моабитская тетрадь» – концлагерь, в котором замучили татарского поэта Мусу Джалиля. Нас на полигон вывезли на три дня, пока фашистские изуверы его истязали перед камерой. Некоторых наших бойцов взяли в массовку. Рыжие и наглые эсэсовцев изображали, охрану.

Неспешно ковырялся на огороженной площадке рядом с частью доблестный стройбат, возводил новый городок. В старом скоблили кривобокие деревянные полы и гоняли на кухне полчища старозаветных крыс с седыми мордами.

Раньше всего были построены боксы для техники, спортзал, клуб и пятиэтажка для офицеров. Она называлась – «пентагон». Туда тоже было непросто попасть. И не каждому удавалось.

Неоконченные новые казармы, техклассы белели силикатными стенами и за полтора года моей службы в линейной части не очень-то подросли, стали серыми и скучными на вид. Могучая трава забвения поднялась былинной преградой внутри пустых коробок.

Зима. В клубе установили ёлку. Меня назначили Дедом Морозом. Освободили от работы по обслуживанию техники в парке на целую неделю.

Библиотекарь Зинаида, жена подполковника Голосуева, нач. ПО части, сшила красную «шубу» из старой скатерти президиума, шапку, оторочила ватой. Лаком для волос всё это плотно задымила. Экипировала по полной программе, включая валенки, рукавицы и мешок с призами для лотереи.

После торжественной части и поздравлений отцов-командиров предполагалось убрать стулья, а дальше – мой выход с праздничными репризами, незатейливый конферанс.

Весь вечер на манеже! Спешите видеть!

В боксах шустрые бойцы обнаружили ёмкости для дегазации и дезактивации после прохождения по заражённой местности. Две большие банки аэрозольного вида, примерно литра по два. Каждую надо было растворять в трёх тоннах чистой воды и этим раствором технику обрабатывать. Ёмкость, что с красной крышкой, категорически нельзя было трогать, а вот с чёрной крышкой надо было около кнопки для пуска аккуратно проковырять гвоздиком, стравить воздух. После этого пролить через коробку противогаза с активированным углём.

Называлась эта прозрачная жидкость почему-то – «гомэра». Никто не знал «геникологию» этого странного слова, но название сразу приклеилось, как несмываемая этикетка к бутылке.

В военторге части продавался румынский сироп нескольких видов. Бутылки красивые, матовые, будто только что запотелые, из погреба достали, с крутыми плечиками. Трети бутылки хватало на пол-литра «гомэры», чтобы придать напитку вкусовой букет и тонкий аромат.

Валило с ног неплохо, но самое главное – абсолютно не было запаха! Только блеск в глазах выдавал. Стеклянный, застывший, нездешний.

И вот в тумбочках появились красивые бутылки, якобы к чаю, чтобы вкусней было ужинать. Доппаёк – так «в легале» окрестили.

Прапорщики внутренним, обострённым чутьем, выработанным годами общения с подчинёнными, понимали – что-то такое складывает личный состав! Очень все смирные, исполнительные, ходят-козыряют, – даже приторно-вежливые не могли их разубедить! Да и не может быть Новый год праздником победившей трезвости. Но – увы, конспирация была без проколов.

Вся эта подпольная возня с «коктейлями» была вскрыта много позже, случайно, начхимом полка майором Анцисом Грандансом, невероятной силы человеком.

Но это – другая история.

Как-то в этой предновогодней суете забыли про Снегурочку. Спохватились перед самым началом концерта, часа за два-три.

Жёны офицеров отказались наотрез, боясь будущих пересудов. В маленьком военном городке все на виду, и так опрометчиво рисковать репутацией никто не хотел. Некоторым же должность и звание мужа не позволяли скакать на потребу личного состава.

К капитану Гудыме, командиру восьмой роты, приехала погостить племянница из Запорижжя. Есть Париж, а есть – За-Парижье. Вот оттуда она и приехала.

Как-то скоренько её и сосватали мне в помощницы.

Звали её – Эмма. Тощенькая, чёрная, смазливенькая и вертлявая. Умела играть на аккордеоне. Исчезала за ним полностью, только макушка торчала из-за мехов.

Не сказать, что она мне уж очень, в смысле внешности, но тут было не до особых претензий.

Хотя глаза, конечно, притягивали. Большие, тёмно-карие, бархатистые, в лёгкой влаге, широко раскрытые. Просто – искушение на тоненьких ножках, да и только!

Впрочем, не до лирики было. В комнате Вавнюка переоделись, попа об попу потолкались. Я отвернулся, она накрасилась в меру.

«Вдвоём легче отбиться от этого «мероприятия», – подумал я в жаркой атласной «шубе», старясь не забыть мешок.

Особых видов на Эмму я не имел, можно сказать – воспринял как коллегу. Хотя допускал игривые мыслишки, подзабыв в казарменных условиях самую незатейливую женскую ласку.

Как философски выражался наш старшина – «Хрен глаз не имеет! Природа!»

И вот настал наш час. Я до выхода волновался, сильно потел, но как только вышли в зал, зрители взревели – я сразу успокоился.

И так это мы с ней лихо завертели народ, закружились в танце. Вижу по морде замполита – всё идет нормально.

Личный состав обветренные на полигоне хари накалил докрасна «гомэрой». Со стороны казалось, что бродят люди в парадной форме, предварительно обдолбанные, а прапорщики шныряют между ними, с ног сбились, добросовестно перенюхали-перетрясли всё подряд, но ничего понять не могут – где же источник этой «косой» небывальщины, подрывающей боеготовность?

И меня угостили немного. Улучили момент. Пьяный человек добрее до какого-то момента.

Потом началась самодеятельность. Мы объявляли номера. Я в кулисах ещё пригубил слегка «малиновой гомэры». Весело стало. Стою, смеюсь и начинаю понимать неожиданно – почему такое название! Тянет всё время громко хохотать! Очень кто-то тонко этот момент прочувствовал, прежде чем название озвучил и пошло оно навсегда в народ.

И ещё громче от такой пронзительной мысли ржать начал!

Хорошо, что праздник, а так бы странно всё это выглядело. Стоит молодой мужик – и ржёт! Беспредметно, а потому особенно заразительно.

А со всех сторон – ржачка накатывает волнами, несётся лавиной на сцену, нам навстречу, могучим горным эхом возвращается и самих же – опрокидывает.

Завораживающее зрелище всеобщей, разухабистой весёлости.

Эмма похихикала, смущение слегка обозначила, тоже пригубила глоточек и уже перестала казаться угловатой худышкой. Словно мы раньше в глаза друг другу пристально смотрели, а теперь повернулись и смотрим вместе в одну сторону.

Потеплело внутри, оттаяло по-доброму. Захотелось её защитить и сберечь от кодлы пьяных военных.

После концерта началась беспроигрышная лотерея и танцы.

Мы с Эммой пошли из закулисья переодеваться.

Вернулись в комнатку, а там – мрак. То ли лампочка перегорела, то ли в сети электрические бревно «приплыло» и коротнуло где-то.

Коридор пустой, все на первом этаже беснуются. Дверь приоткрыли, не очень-то стесняемся. Я – особенно.

Она наклоняется, лопатки такие острые, двигаются, шевелятся, будто кто-то верхом на ней ездит. Рёбрышки странные. Не прямые, а скошенные от бока к пупку.

Совсем я её зажалел.

Что-то щёлкнуло во мне вдруг, словно само. Стою в трусах – «семиведёрных», синих, армейских, до колен. Перестал стесняться вдруг, но и не наглею. Особенное состояние вспыхнувшей нежности, доверительности и в тоже время неясности.

Она так на меня скоренько зыркнула пару раз. И поскакали во мне нетерпеливые кони-лошади. Горячо сделалось в груди, растеклось мягкой волной по молодому организму желание. Хотя нет! Конь – символ пахоты, жеребец – вот секс-символ!

Только собрался дверь прикрыть, а тут – Вавнюк на пороге. ЧМОшник! Чума на две наши головы!

Она ойкнула, грудки прикрыла, сжалась тельцем к середине, к чёрному треугольничку. Пташкой такой беззащитной!

– Ты чё, борзо’та! – вскинулся я. – Кабан чмошный!

И на него попёр.

– Извиняюсь! – он на Снегурочку глазами скоренько зыркнул. – Замполит полка вас вызывает, товарищ солдат.

– Чего ему надо-то? Не горит – может и подождать. Праздник же.

– Вот то-то и оно, товарищ боец, что не может! Срочно требует! Ну, ты не волнуйся – порядок гарантируем! – шепнул мне Вавнюк.

Потопал я к замполиту. Командование уже стол накрыло отдельно. Обыскался – ну нет его нигде! Гуляет в своей компании! Новый год ведь, как такое пропустить.

Часа полтора по части вокруг «пентагона» циркулировал. Везде застолья, а замполита нет нигде! Засекретился!

Вернулся я на второй этаж. Постучал в комнату. Тихо.

Стою, чувству – в правой ноге боль непонятная завелась, вялость, и как будто температура поднимается. Устал? Распотелся на сцене, потом бегал нараспашку по морозу. Вот и результат!

Может, натрудил с непривычки?

И мысли вялые, бесформенные, как старые валенки, в которых весь вечер провёл. Прилечь захотелось.

Глянул в окно. Пустынная дорога под горку, вдоль забора части, едва различимые искорки в белом конусе у столба, потом пропадают в темноте, редкими снежинками искрятся в свете фонарей. Лёгкий морозец. Красота! Стоило целый год дожидаться! И год хороший – дембельский!

Новогодняя сказка! Если бы не был я сейчас в форменке солдатской.

Вавнюк идёт в парадке, шапка едва на затылке держится, без шинели. Фраер разухабистый! Рядом – Эмма, в пуховый платок носик прячет, полуперденчик на ней короткий. Парок у них над головами кудрявится, путается легкомысленно в небо. Небось, про черевички ей рассказывает!

Вдруг – вся его хитрость с замполитом мне стала ясна!

– Ах ты, чмошник поганый! – сказал в сердцах. – Ну погоди, разберёмся! Крысятины кусок! Вавнюк – гавнюк!

Покричал! Один, клуб пустой, побился грудью об прозрачную пустоту большого окна.

И ещё прибавил немного…

К утру у меня разнесло мизинец на правой ноге, и подскочила температура. Так в одном сапоге, одном тапке и шерстяном носке приковылял в санчасть.

– Карбункул! – авторитетно сказал медбрат Рома Ковалёв. – Скоротечно развившееся воспаление волосяных мешочков на мизинце правой ноги. Надо будет полежать денька три-четыре. Дважды в день перевязки, антибиотики… в жопендрю мохнатую засандалим, шкуру тебе подпортим, делов-то, и – в строй, товарищ боец! Взамен погибшего товарища встанут двое других. Тока так!

Санчасть по большей части пустовала, и медбрату хотелось пообщаться.

«Ну, вот и у меня праздник! – подумал я. – Вон, уж на дембель пора собираться, а в санчасти так и не повалял дурака!»

– Чем же карбункул отличается от фурункула? – спрашиваю.

– Темнота! У карбункула несколько корней, а у фурункула – один! Вот у тебя – целых пять!

Засмеялся радостно, будто яблоню посадил.

– Теперь ясно! Название такое… где-то мне попадалось – драгоценный камень. О! У Конан Дойля – рождественское приключение! «Голубой карбункул»!

– Скажешь тоже – драгоценность! – засмеялся простодушный медбрат. – Радуйся, что на шее не вылезло, на спине. Или на жопе. Вот уж повыл бы волком! Остряк-самоучка!

Я много спал, отдыхал. И как-то забыл про подлость Вавнюка в прозрачной марле сна, белой тишине санчасти. Словно спал я в сугробе несколько дней подряд, забыл, что было перед этим, очнулся и стал улыбаться свету вокруг.

Подошёл мой праздник к концу, с утра наметили выписать.

Вдруг затеялась в санчасти большая суета. Звонки, шум, топот, срочно вызвали из роты Петра Шеховцова, водителя санитарной «буханки». И уехали все куда-то на ночь глядя.

Потом всё стихло.

Я выспался вдоволь, с запасом, и слонялся по коридору маленькой медсанчасти, откровенно маялся. Сидел на холодном подоконнике, смотрел в льдистую проталинку окна, прикидывал дни до приказа, понимая, что уже соскучился по родной казарме.

Вернулся медбрат Рома.

– Чё у вас тут переполох пошёл до небес? – спросил связист, ефрейтор Витя Сотников. – Ранили, что ли, кого? Или опять на полигоне напились?

У Вити была банальная ангина. В санчасти нас было двое.

– Можно сказать – убили! – засмеялся Рома. – Вавнюк «птичку гонорейку»… словил. Изолировали бойца во избежании повальной эпидемии. Отвезли в окружной госпиталь. Только – тихо! Ты понял!

– Могила! – ужаснулся Витька. – Вот так вот… и…

– Ну да! Реально! На Снегурочке… Это хорошо ещё – не «сифон»! – прозрачным пальцем в потолок. – Начмед так и сказал! Сечёшь?

Я не смог уснуть в ту ночь. Рано утром до подъёма вернулся в роту.

Позже нашёл в энциклопедии:

«В Средние века карбункул носили главным образом мужчины, особенно военные, т. к. этот камень должен был хранить от ран и останавливать кровотечение. Карбункул должен якобы возбуждать в сердцах людей дружеские чувства».

Настоящий «Кюммель»

Перед отбоем сержанта Григория Сизова вызвал для беседы в канцелярию командир роты.

Ротного Григорий уважал. Капитан даже фамилию сменил, чтобы чин отца – генерала не повлиял на его службу. Закончил суворовскую «кадетку», военное училище и честно пахал с утра до вечера.

– Присаживайся, – предложил ротный. – Тут такое дело. Открываются в нашем военном округе курсы по подготовке офицеров запаса. Два месяца. Ты же потом в институт, а там – военная кафедра. Вот и пригодится!

Оставалось служить три месяца, перспектива два из них провести вдали от части Григорию понравилась, и он согласился с мудрым предложением ротного.

Курсы организовали в бывшем Тильзите, а назывался он теперь – Советск.

Там была знаменитая танковая часть, покрывшая себя неувядаемой славой в боях Великой Отечественной войны, при освобождении Польши. Часть была на виду, и в неё постоянно приезжали всякие проверяющие, чтобы удостовериться, что добрые воинские традиции личным составом не утеряны в мирное время. Командование части это нервировало, и ему было не до сержантов, прибывших на курсы из разных подразделений военного округа.

Поселили курсантов в старых немецких казармах. Добротных, из красного кирпича, с высокими сводчатыми потолками, крутыми черепичными крышами. Но угрюмых, в готическом стиле, пропахших насквозь прусским воинственным духом. Он наплывал незаметным туманом, вроде ОВ.

К утру дух усиливался, приводил в лёгкий обморок спящих, вследствие чего сон был тяжёлым, пробуждение трудным, а подъём мучительным и долгим.

Удивительным образом сохранились даже ниши, в которых некогда стояли ружья и автоматы прежних солдат. Это противоречило утверждениям, что когда-то царила в казармах муштра, офицеры солдат не ставили ни во что. Теперешняя же оружейная комната была зарешёчена и опечатана множеством печатей, а получение оружия, даже просто перед заступлением в караул, начиналось с прохождения долгой процедуры доступа к автоматам, пистолетам и патронам, с благословения начальника штаба, и тянулось довольно долго.

Будущих офицеров запаса набралось три взвода по тридцать человек. Старшим приставили сверхсрочника-сержанта, трубача полкового оркестра. Человека пожилого, обременённого чадами и домочадцами, и только форма говорила – но не убеждала – что он военный. Потому что сидела на нём, как плохой наездник, – косвенным образом.

Он приходил утром, зычно командовал: – курсы – пыдъё-ё-ё-ём!

Дембеля и ухом не вели. Тогда он доставал трубу и начинал наяривать соло – бравурные мелодии.

Из глубины рядов двухъярусных кроватей в него кидали сапог или ботинок. Он просовывал трубу в приоткрытую дверь и надеялся разбудить неподконтрольную кодлу. У него была большой стаж, поэтому он знал очень много партий для трубы.

– Трындец! – говорил кто-то с верхнего яруса. – Труба наше дело!

Сна уже не было. Начинался медленный утренний моцион – длительные позевки, кряхтение, потягушки, умывание и изучение прыщей на морде и теле.

Город был странной смесью из уцелевших немецких построек, пустых прогалин от разбомблённых домов и и типовых пятиэтажных железобетонных бараков. Идти было некуда.

Пару раз свозили на уборку картошки и капусты тех, кого смогли отловить. Едва набрали человек двадцать.

Курсы были предоставлены сами себе.

Напротив КПП части была баня. Сержанты переодевались в комбинезоны, клали на плечо длинную лестницу, в каждый пролёт влезал один воин, старший группы рапортовал, что личный состав следует в распоряжение зама по тылу. Миновали благополучно дежурного, оставляли лестницу у входа и устраивались пить пиво.

В углу был неприметный закуток и окошко, где продавали веники в выходные дни. Здесь можно было наслаждаться чудесным берёзовым ароматом и мирно попивать отличное пивко.

– Сдается мне, господа, что это настоящий баварский «кюммель»! – втягивал воздух носом бывший студент физтеха, умница и балагур Витя Васильев.

– «Полегче насчет гусиных шкварок, – сказал больной «раком желудка», – нет ничего лучше гусиных шкварок!» – цитировал Коля Редькин, знавший наизусть «Похождения Швейка».

Потом они возвращались, ставили лестницу на место до следующего раза. Поскольку дежурные по части менялись регулярно, то и ходоки систематически баловались пивком. Светлым, весёлым и искристым, как новая жизнь после дембеля.

Кого-то привлекли к оформлению наглядной агитации, кто-то при штабе околачивался – кому что нравилось.

Молдаванин Вася Яворив подрядился отливать из бетона многочисленные ордена, которыми награждена была часть. Их собирались водрузить возле трибуны комсостава, на плацу, там, где проходили парады и разводы караула. Дело было хлопотное, ответственное, под строгим присмотром начальства, и над ним трудилась от нечего делать целая бригада из восьми человек.

Григорию нравилась тишина библиотеки и хорошая подборка книг.

Некоторые делали задания для офицеров, обучающихся в академиях, выполняли контрольные по математике, теоретической механике, рисовали большущие листы – исторические сражения Александра Македонского, генералиссимуса Суворова и других видных полководцев.

Григорий написал за неделю для майора Ясюка реферат на тему «Общий рынок – этапы формирования и распада».

В ту ночь ему снился гуталин. Он тёк чёрной рекой, приятно пах необычным снадобьем. Григорий фыркал, плескался неторопливо в его жирной, густой, медленной неге и удивлялся – откуда у гуталина такой аромат и обволакивающая мягкость?

Он приписал этот сон тесной немецкой казарме, плохо проветренному помещению и обычным ветрам, пускаемым во сне утомлённым за день личным составом. Но благовоние ещё долго не отпускало, преследовало его, перебивая резкие служебные запахи.

Вдруг среди дня курсантов построили в две шеренги и повели в гарнизонный клуб. Там они рассчитались на первый-второй.

– Первая шеренга будет петь первым голосом, соответственно вторая – вторым, – радостно сообщил сержант-сверхсрочник. – Вы поступаете в полное распоряжение начальника клуба, майора Ежова.

Так Григорий узнал, что обладает вторым голосом. Это было большим потрясением для него!

На сцене стояли ступеньки, хор взгромоздился на них в два ряда.

Литературно-музыкальная композиция называлась незатейливо – «В братской семье народов – едины».

Задача была простой, как мычание: вступать по знаку из-за кулис, и на этом фоне пойдут задушевные стихи в исполнении детишек комсостава части и участников литературного кружка «Залп».

Раздали слова. Вторым голосам было лучше, потому что листочки с текстом прикрепили к спинам первых голосов комсомольскими значками. Начинать пение должны были вторые голоса, а первые – подхватывать, потому что слов они тоже не знали, а петь с листа – не разрешили.

Концерт должен был состояться вечером.

Прорепетировали несколько раз, получилось вроде бы неплохо. Ответственные за мероприятие вдохновились и отпустили всех пообедать.

Кто-то потопал в часть, Григорий спустился в буфет. Поел беляшей, перемигнулся с разбитной «подавальщицей», как её называли, и тихонько попил пивка. Беляши были сочные, ещё теплые. Время пролетело приятно и незаметно.

Надо сказать, что пиво в тех местах – отменное, завод, ещё немецкий, был сделан на совесть и продукцию выдавал качественную. Хорошую организацию трудно испортить, на это надо очень много сил и времени.

Григория слегка сморило, а тут уж и хор на сцену пригласили.

Встали участники хора. Занавес открылся. Пошло всё своим чередом. Дебютную песню одолели сносно, приободрились, появились робкие улыбки.

Занавес то открывался, то закрывался. Григория стало сильно клонить в сон, после пивка, в тепле, потянуло прилечь прямо здесь, в кулисах. Он с большим трудом преодолевал искушение.

До антракта оставалась одна «ария». Вступил баянист, вышла маленькая девочка с огромными белыми бантами. На фоне песни «Едут новосёлы» она должна была прочитать стихотворение.

Баянист заиграл очень тихо. Возникла пауза, очевидно, девочка испугалась большого зала. Строем привели всех свободных от службы, зал был заполнен битком. Солдаты цинично разглядывали и давали нелицеприятные характеристики всему происходящему на сцене и тем, кто там находился.

Было неприятно видеть их морды со сцены.

Бо’льшая же часть – спала, сидя в креслах, перекрестив руки на груди, откинув головы назад, раскрыв рты, как приспособления для ловли насекомых.

Пахло кирзой и гуталином, как известно, тоже изобретённого немцами и замешанным на пиве и уксусе.

Вдруг издалека, словно это было не с ним, встряхивая оцепенение мягкой пивной анестезии, не узнавая себя, вступил – Григорий:

Родины просторы, горы и долины,

В серебро одетый зимний лес грустит.

Едут новосёлы по земле целинной,

Песня молодая далеко летит.

Девочка в ужасе закрыла лицо ладошками, заплакала и убежала. Баянист сдвинул меха. Оглянулся, ничего не понял и вновь заиграл. Хор посмотрел в кулисы, увидел гнев в глазах майора Ежова и выполнил команду «равнение налево» – на меня.

Григорий стал раскланиваться. В зале раздались жидкие аплодисменты, потом они превратились в бурную овацию и ураганный смех.

Занавес задвинули, объявили антракт, Григория с позором сдёрнули со второй ступеньки. Майор Ежов пообещал отправить его утром на гауптвахту.

Кстати, слово это тоже немецкое, означает – главный караул, помещение для содержания военнослужащих под стражей.

Григорий сидел в зале, строил рожи несчастным хоровикам, ему завидовали остальные и мучились ещё одно отделение. Даже показалось в какой-то момент, что отсутствие его окрепшего второго голоса плохо сказалось на общем звучании хора. Такие нахальные мысли лезли в его голову.

Впрочем, вряд ли бы он настаивал, слуха не было и не прибавилось.

Это как красота – она либо есть, либо её нет!

А всё началось со сна в бывшей немецкой казарме и немецкого же светлого пива, которое он трепетно полюбил и мнение своё не меняет по сей день.

Он с наслаждением пьёт пенную радость и видит угрюмые монастырские стены. Монахов с круглыми лакированными тонзурами на макушках, колдующих в пивоварне, и кто-то произносит: «Сохрани, Господи, солод и хмель!»…

Недавно он надумал залезть в поисковик и нашёл: «Если вам приснился гуталин или вы пользовались гуталином – значит, вас подстерегает неожиданное событие, которое полностью изменит ваши планы».

С тех пор он окончательно зауважал хоровое пение, любит его слушать, и телевизор на другие каналы не переключает.

Он достаёт из холодильника бутылочку светлого, вглядывается в лица певцов, пытается представить их жизнь и строит догадки – как они там оказались?

Особенно те, что стоят повыше – вторые голоса…

Иногда поёт сам. Только когда дома, да и то, если один и с бокальчиком нашего, настоящего, светлого – баварского «кюммеля».

Постскриптум.

Автор знает, что «кюммель» не пиво, а крепкая настойка, но отдаёт дань уважения герою рассказа «о солдатчине».

Гвозди

Сны стали навещать редко. На фоне сильной усталости, постоянной ломоты в плечах и всегда – под утро. Сон, не приносящий отдохновения. И повторяется один и тот же…

Возникает огромное существо, как большой кит. Не спит – никогда. Пыхтит, почёсывается обо что-то крепкое, ворочается. И постоянно всасывает в своё нутро огромные объёмы. Воды? Предметов? Всего, что вокруг? Процеживает их, равнодушно и быстро переваривает. И вновь – пасть ворот раззявит. Старый, замшелый. Только светлее там, где должно быть брюхо, а с других сторон – рыжий, помятый, как старые грузовики на свалке.

Потом с одной стороны вываливается из него – фурами, не разглядеть – что, а с другой – в отстойники, во вторичную переработку испражняется нутро. Отвратительно, физиологично.

Вдруг явственно курлычет телефон. Негромко, настойчиво. Привычно выскальзываю из-под одеяла. Кто? Что случилось? Метнулся к столику в прихожей. Скорее, пока не проснулись остальные, а главное – дочь. Кроватка в ногах нашей постели.

Прислушался. Тихо. Опять показалось. Какое-то наваждение. Уже в третий раз за последние несколько дней. Что это? Какой-то знак?

Постоял. И впрямь – тихо.

Вернулся крадучись, вполз под одеяло. Табло светится зелёным – 3: 33. Странное время. И смысл вдруг – тоже странный. Надо срочно загадать что-нибудь. Что? Мысли путаются, не знаю, с чего начать разматывать эту странность.

Пульсирует двоеточие после «тройки». В комнате душновато, но старую фрамугу открыть сложно, тем более сейчас – значит разбудить не только своих, но и соседей.

Открыть бы все окна, вдохнуть во всю грудь! Приласкать жену? Боюсь, меня не хватит. Лежу, и во мне теплятся нежность и благодарность. Она спит. И я вижу – даже во сне всё понимает. Я уверен. Зачем спешить, если рядом – жена, которая всё понимает. Вот, если она сейчас шелохнётся…

Закрываю глаза. Возвращаюсь в недавнее виде’ние. Вот оно! Какие-то детали пропали, но какие? Надо будет спросить у тёщи – что означает этот сон? Она мастерица, от бабушки научилась сны разгадывать.

Так. Что же там было? Вот это огромное существо. Дальше… Явно дополняю своими фантазиями! Настроение портится. А так хочется узнать точно, услышать про что-нибудь хорошее.

Неожиданно мгновенно засыпаю. Вздрагиваю от гудения электронных часов. Оно похоже на подлетающего майского жука. Давлю на кнопку. Встаю. Как ломит плечи. Совсем не отдохнул после вчерашней работы.

И это странное пробуждение ночью.

Шесть часов. Что же мне почудилось? Да! Звонок телефона. Надо собираться на работу. И поточнее вспомнить к вечеру, с тёщей поделиться.

Брожу бестолково по одному и тому же маршруту – кухня-ванная. Эти пробежки примиряют меня со сновидением, перешедшим в явь. Заторможенно ступаю, вкрадчиво. Мне мешает ночное воспоминание. Оно отвлекает от постоянной череды утренних движений и сборов на работу.

Прозевал, и яйца сварились круто. А хотел – всмятку. Запиваю остывшим крепким чаем, глотаю плотную массу. Вкус горький. И не чая, и не яиц – невкусная, разбавленная сухомятка.

Сонная жена появляется в ночнушке. На белом фоне цветочки синие льна.

Целует меня, не открывая глаз, уходит в туалет. Ждать некогда. Выхожу на лестницу. Шум сливаемой воды в туалете – вдогонку.

Бегу на трамвай, надо успеть.

Сажусь у окна, прикрываю глаза, впадаю в забытьё, но свою остановку не проехал. Привычка – великое дело! Выхожу. Здесь почти все выходят.

Разлёгся на большом пространстве окраины – заводище. Вот уже толпа валит к проходной. Работяги по цехам, руководство к столам, офисный планктон просачивается к компам, чертежам. Мимо сонного с ночи охранника. Ослепшего, как сова после ночной охоты.

Сейчас будет восемь часов утра.

Спешу со всеми. С кем-то здороваюсь, что-то говорю приветственно, улыбаясь. Они тоже спешат, чтобы вовремя сделать просечку на карточке. Ну, наконец-то – врываюсь в отдел, плюхаюсь на стул. Повращался немного, устроился удобней.

Сдерживаю дыхание. На целый день.

Восемь утра. Рано-то как! Мучительное, резкое слово, похожее на «рана».

Экран закрывает моё помятое лицо, можно подремать, восполнить трамвайный недосып. Часа через два оживиться, освежиться, даже в лицо плеснуть рыжей водицей из-под крана в курилке. С отвращением и по-прежнему вполвдоха.

Везде носятся рыжие частички окалины, пылинки формовочной глины и песка. Градообразующее предприятие круглосуточно гонит продукцию. Три года не могу привыкнуть. К рыжим цехам, воздуху-горлодёру, грохоту железа.

Ну не на рынок же идти, китайским барахлом торговать! И прятать глаза при виде бывших коллег.

Всякий раз удивляюсь – как это меня не «рассекретили» до сих пор?

А здесь что? Изображать заинтересованность в результатах труда. На самом деле – затаиться. До обеда время пролетает быстро. Потом дрёма, столбняк, бесчувственное оцепенение. После трёх часов время тянется мучительно долго, ждёшь пяти вечера, на часы то и дело смотришь, а они словно все враз, издевательски – остановились.

Поглядишь за окно с высоты седьмого этажа административного корпуса. Лес вдалеке, речка. Тоскливо становится, бросить бы всё, убежать на природу.

По коридорам с папочкой послоняешься.

Нет, всё-таки стрелки чуть-чуть сдвинулись.

Кое-как досидишь до конца «раб. дня». Так мысленно и говорю – «день раба».

Потом встряхнуться и бежать на остановку напротив, боясь опоздать на трамвай, перебирать ногами в толпе.

Мужики посмеиваются, не спешат, собираются ватагой. В рюмочную зайдут, на «бутыльброд» из вареной осклизлой колбасы и сто грамм в стаканчике гранёном. Надкусят, потом только водку заказывают, и колбаса становится серой, словно пылью её припорошило.

В будний день я им не компания. Разве что в канун Великих Праздников. А завтра обычный четверг.

Прорваться в трамвай, к окошку, по дороге покемарить. Уже привык, достаточно десяти-пятнадцати минут, и опять готов к труду! На второй работе. Иногда кажется – основной.

В офисе работа с бумагами, дома – сидячая и физическая вместе.

Прибегаю, щи кисленькие сметанкой забелю, хлебца «кирпичиком» маслицем намажу, картошечки жареной поем с солёным огурчиком, чайку глотну, булочка с корицей. Вкусно!

Жёнку чмокну, ребёнку улыбнусь, а мысли уже о другом.

Скорее – к станку. Тряпку снимаешь, днём-то он закрытый, на кухне в углу стоит. Мало ли кто заглянет, полюбопытствует. Кухня большая, дом сталинской планировки. Живём пока у тёщи. Тесновато, но дружно живём. Общая цель – новая квартира, объединяет.

Сижу, шлёпаю гвозди, живот полный, набил наскоро. Отяжелел от еды. Первые полчаса-час на автомате колошмачу, пока немного легче станет.

Надомный труд. Булавки, скрепки, заколки, кнопки, бижутерия нехитрая. Шурум-бурум всякий, бирюльки простенькие дамские.

Сдельщина-сидельщина. Для слепых, инвалидов, пенсионеров. Я ни к кому из них не принадлежу.

Официально устроена – тёща. Принимает заготовки, отгружает раз в неделю готовую продукцию. Расписывается в ведомостях, в нужной графе. Узнают на моей работе – могут уволить.

Приезжает «каблучок» зелёный, как кастрюлька эмалированная, и увозит гвозди, согретые моими руками.

Я раз в месяц к кассе подхожу. Добираться часа полтора в один конец двумя маршрутами, потом через сосновый лес пешком. В разные времена года, но на эти красоты некогда любоваться.

Зарплату по доверенности получаю. Иногда она случается больше, чем зарплата в офисе. На первый взнос по ипотеке копим.

Для работы такая приспособлена тумбочка на колёсиках – одна сторона открытая. Тесть-умелец построил. Ноги внутрь ставишь, сверху станочек небольшой. В матрицу заправляешь шайбу, в ней, по центру, в отверстие гвоздик уже вставлен, тёща днём постаралась, разложила.

Накрываешь колпачком цвета благородной окислившейся меди. Привод – три рукоятки, справа, как на штурвале, проворачиваешь, пуансон опускаешь с силой и штампуешь мебельный гвоздь. Выпуклый, с ложбинками по поверхности от середины – «под старину».

Потом по ручке маленькой, справа от матрицы, пальцем резко ударишь, щелчок – и гвоздь готовый из матрицы вылетает. Надо только вовремя ладошку подставить. Пуансон в это время на торсионе возвращается в исходное положение. А рукоятку пружина на место тоже возвращает.

Я эту красоту после первой сотни гвоздей перестал замечать.

Жена, тесть с тёщей – телевизор смотрят по-тихому в соседней комнате. Двухкомнатную коммуналку расселили накануне перестройки.

Тесть с тёщей и моей женой четверть века прожили в пятнадцати метрах квадратных. Не успели нарадоваться, а тут замужество, внучка. Опять теснота. Можно ли к ней привыкнуть? Плохое терпишь до поры, это к хорошему чему-то привыкаешь быстро. Но ничего, мы как-то притёрлись.

Дочь маленькая спит уже, телик за стенкой сделали совсем тихо, а я стучу. Двери закрыл на кухню. Хлоп – гвоздь, хлоп – ещё! Щёлк, щёлк. Воробьи чирикают перед сном за окошком – очень похоже.

Начало темнеть.

В темноте за окном дубовая аллея ведёт к усадьбе бывшего хозяина верёвочной фабрики. Красивый был дом, с колоннами. Там теперь детский дом. Мест уже не хватает. При живых родителях. И не рожать нельзя, и растить – не на что! А детей – хочется.

Здание осыпается, давно не было ремонта.

С другой стороны – центральный проспект, машины несутся круглосуточно, но звуки долетают глухо. ДК – колонны толстые.

Мелкая металлическая стружка пальцы ранит. Они чёрные, скользкие от смазки. Пальцы грязные, припухшие, скрюченные от постоянного прихвата-подхвата мелких гвоздей. Заусенцы стали появляться. Раньше не так быстро, а теперь постоянно, зло донимают.

Пустота и одиночество возникают, и пропадает ощущение времени. С одной стороны, торопишь его, а с другой – думаешь, как бы растянуть, чтобы больше наклепать. И тянешь эту гармошку слева направо.

Ссутулился, сижу на стуле, подушку подложил под задницу. В старом тёщином халате на голое тело. Синем, рабочем. Вышито на кармашке гладью – «Аня». Так тёщу зовут. Она тридцать два года отработала на нашем заводе-гиганте.

Захватанный халат, пальцы кое-где отпечатались. Запах масла, производства, хозяйственного мыла, вперемешку с духаном кислых щей, чего-то подгоревшего от плиты. Душно, вспотел. Открыть бы окно, да боюсь – простыну.

Кладовка в углу. Из-под двери тянет землёй, картошкой, лежалый лук пахнет сладковато, тошнотворно, как усталый грузчик. Там припасы, закатки – овощи, грибы, компоты в банках. Разносолы. Всю осень с тестем таскали, заготавливали, как два бурундука – в нору. Иначе не дотянуть до зарплаты, а надо ещё и отложить. Желательно больше.

Часы на стене. Стараюсь на них не смотреть, взгляд же так и тянет магнитом, глаза опустил, а сам прикидываю – сколько ещё до нормы, до минимума? Сдельщина! Можно сделать – сколько сможешь, но не хочется портить отношения с приёмщицей, и гонишь к задуманной норме. Да и премия будет от выработки. Тоже – не помешает нашей задумке с квартирой.

Часы в большом деревянном футляре, блестящую тарелку маятника туда-сюда гоняют. Стучат громче, чем я на станке. Тесть глуховат, доволен часами.

Плафон над головой – жёлтый, будто в него нассали, но шевелится пыль внутри полусферы, и как-то странно. Жёлтая пыль, словно в пустыне песок несётся над головой.

Слева кухонный комплект, шкафчики «под сосновую доску».

Попить водички, что ли? После огурцов ужасно хочется пить. И заодно отлить сбегать. Надо остановиться, встать, распрямиться, руки крепко, с содой постараться отмыть. Нет, пожалуй, ещё с десятка два-три наклепаю. Потерплю до последнего. Может быть, уже до конца «смены». Туалет сразу за дверью. Должен успеть «донести».

Один в большой кухне. В голове пустота, и кажется, что в ней отдаётся глухой стук пуансона о матрицу.

Факир – сижу на гвоздях, показываю сам себе фокус – за те же деньги.

Тошнота ненадолго отпустила. И снова есть захотелось. Всё время чего-то хочется. Как беременная женщина! Почему, когда не сижу за станком – ничего не хочется? А так – свербит всё время.

Тут же кресло-кровать раскладное, напротив. Инструмент тестя сложен – он подрабатывает, починяет всё подряд, в частном порядке, тоже копейку складывает. Умелец! Мне до него далеко. Сорок пять лет на заводе нашем отпахал в механическом цехе!

Столик в углу, стопка бумаг – жена в пятницу делает отчёт, помогает главбуху с балансом. Раз в квартал премию ей дают за это. Одно к одному, копеечка набегает. Стараемся – все! Дружно – не грузно, как говорится. Мои родители тоже подрабатывают – отец в охране, мама – при санчасти. Обещали помочь – «боевые пенсионеры».

Я у них один. Старший брат умер маленьким. Поранился ржавой железякой и скрыл от них. Столбняк, заражение. А я – поскрёбыш, последний. Тёща говорит, что такие, как я, два века живут. За себя и за братика.

Родители мои любят внучку, и жену мою, и её родителей. Робко так, неназойливо и трепетно. Поэтому я не решаюсь их расспрашивать подробнее о смерти брата.

И Любушка моя, Любаша, Любонька – тоже одна у родителей. Какие уж тут дети, если теснота, как в чулане…

Так хочется вытянуться. Руки слегка трясутся. Поднять бы их над головой и лежать, лежать. Спину распрямить, пальцы, всего себя превратить в струну.

Кажется, что руки у меня сейчас стали ниже колен, а ноги от колен и выше – укоротились. Что-то обезьянье во мне такое возникло, согбенное, от приматов, приземлённое, трудно распрямляемое. Главное – ничего другого, никаких желаний, кроме как пожрать и поспать. А – нет! Ещё бы – отлить! Или потерпеть? И попить! Сразу и много, про запас, чтобы потом долго не вставать.

И никуда идти тоже не хочется. Ненавижу дни рождения, юбилеи, свадьбы. Какой там – театр, гастроли. Дорого! Да и вечер – впустую! Ни одного гвоздя не успеешь наклепать! Приходится потом все выходные корпеть, а так хочется с дочкой погулять, поспать подольше.

Убрать этот гулкий звук из головы.

Люблю долгие официальные праздники – тогда и норму можно выполнить, не напрягаясь особенно, и выспаться. И даже с семьёй выйти в парк или на стадион возле школы. По беговым дорожкам пару кружков нарезать не спеша, пивка попить на скамеечке, подремать, лечь спать вовремя.

Шляпка накрывает шайбу, пуансон сминает, подгибает шляпку под края шайбы, и вот он – ещё один гвоздь!

В крышку гроба нашей бедности!

Шайба-матрица-пуансон – пошёл-штамповка-щелчок – ещё один гвоздь – мебельный, декоративный! Готовенький! Новорождённый, тёпленький ещё от всех этих манипуляций!

Вот так – сильнее, ещё сильнее вогнать! Работа хороша тем, что злость можно с толком использовать, направить её на созидание и разрядиться. Представить себе кого угодно – или из едкого начальства, или какого-нибудь раздолбая в трамвае, сволочную морду из очереди… вогнать с лёгким остервенением пуансон в матрицу – загасить это виденье! Да и качество от этого только лучше!

Ведь гвоздь внутри, под шляпкой, должен крепко держаться, не шелохнуться. Иначе брак, а так – маленькую премию подкинут. Есть реальный шанс.

Ээээх-ма! Фирма «Пресссман & Пресссман»! ООО Лимитэд!

Представил этот знак – &, подумал, что похож он на извивающегося червяка на крючке. Засмеялся.

Хорошо, сосед снизу – парализованный. Я долблю, он мычит, благим матом орёт. Показывает на потолок дочери. Дочь его навещает – днём приходит. Он опять что-то сказать ей хочет, силится, она ничего не понимает, волнуется, давление у неё повышается. Говорит – профзаболевание от работы в гальванике.

Стук получается сильный от моего станка. Отдаётся в деревянные перекрытия. Вот сосед силится ей об этом рассказать, а не может. Тайна наша пока не раскрыта. Можно ещё поработать.

Только бы пальцы не подсунуть под пуансон! Задумаешься, устанешь… Беда! Нечем будет работать. А денег надо много – семье-то четыре года, ничего своего, всё – тёщино. И мебель нужна, и посуда, и вилки-ложки, занавески-шторы! Да куда ни глянь – всё надо! И самые большие траты – вот на эти все… вилки-ложки-поварёшки!

А как без них!

Глянул мельком в окно – ветки дубовые раскачиваются. Короб приспособлен на жестяном отливе, зимой меньше холодильник загружать. Коричневой краской половой прокрашен. С краю оконного проёма – термометр толщиной в руку. Тесть с завода приволок, приспособил основательно. Давно. Цифры видно издалека, удобно. Вот сейчас – плюс двенадцать градусов. Весна – пора любви! Ну и что? Ни холодно ни жарко. «Цвела черёмуха, они шли, взявшись за руки»! Какая чушь! Когда цветёт черемуха – всегда жуткий холод. Лучше дома сидеть. Ещё лучше – лежать на диване! И спать, спать. Блаженствовать!

Вытянуться врастяжку на спине и тянуться, тянуться… Как хочется лечь и – спать!

Устал. Плечи ломит, пригибает усталость. Отогнать в угол тумбочку на колёсиках, встать. Отмыть черноту из-под ногтей, убрать «траур». Неприлично у компа сидеть с такими. Нет! Клепать – ещё сто пятьдесят гвоздей надо задолбить. Завтра отдохну. Подремлю, в трамвае покемарю. Всё время тянет спать, но надо работать – никакой поблажки! Ни шагу назад!

Совсем не хочется в субботу догонять до нормы!

Тёща завтра коробочки картонные сложит, склеит. Гвоздики – по десять штук в каждую. Поверх – жёлтая этикеточка, пять коробочек на пять – ряд. Четыре ряда – тыща штук! Коробку большую заклеит, приготовит к отправке.

Чем больше таких коробок-тысяч, тем больше денег!

После с внучкой погуляет, накормит её, спать уложит.

Передник наденет клеёнчатый. И станет шайбы на гвоздики нанизывать. Ловко, умеючи – привычно. Заготовки для меня на вечер раскладывать будет. Кучками – в картонки, по норме. Очень у неё точно, аккуратно – порядок. Молодец!

Только сиди себе, бери, клепай, выгоняй норму!

К нашему приходу с работы ужин состряпает немудрящий, но вкусный. Обязательная женщина, ответственная!

Люблю я её, а друзья не верят! Говорят – подхалим ты, вот и всё!

Чего же мне сейчас больше всего хочется: спать, пожрать или отлить? Всё-таки чего-то ещё хочется! Хорошо бы съесть мороженое… белоснежный пломбир… Если пива выпью, сразу в сон погонит. Сломаюсь быстро.

Тяжко! Плечи-то как ломит!

А что делать, если никто из нас воровать не умеет!

Тёща зашла, письмо принесла, говорит, для меня, было в почтовом ящике. Забыла показать.

Пришлось вставать, мыть руки от чёрной замасленности. Хозяйственным мылом воняют руки, подрагивают. Стоя читаю. Печать войсковой части. Адрес странный, старый ещё – улица Ленина… давно уж переименовали в проспект Независимости. Гуляло письмецо почти три недели, замусолилось. Могло и не дойти вовсе. С таким-то адресом. Кто-то сжалился, всё-таки донёс до адресата.

Тётка моя, сестра отца прислала, Мария Николаевна. Жена смотрителя маяка. На Севере всю жизнь. В пограничной зоне, просто так не навестишь. Читаю:

«Здравствуйте, дорогие наши родные»… всех по именам-отчествам… долгая песня… та-та-та, тра-та-та. Ага – вот! «Савелия похоронила, вас не стала беспокоить. Теперь одна. Не с кем словом перемолвиться, разве что со скотиной, да она безответная, скотинка. И жалко её, а себя жальче. Часто плачу. Сяду у могилки, взгляну на море, и вода из глаз сама, так-то вот и бежит. Трудно со всем управляться, и на маяке присматривать, ступенек-то вот скока! Без счёта, хожу как по минному полю, ноги почти что уж и не ходют. И по хозяйству – накорми всю ораву-прорву, скотину. А как её покормишь, так она и спляшет. Да и на одну пенсию труднее живётся».

– Сколько ж ему было? Савелию-то? – спрашивает тёща.

– Где-то за семьдесят, – отвлекаюсь я, – да. Семьдесят три.

– Не старый ещё! – сожалеет тёща, что-то высчитывает в уме.

Ей-то скоро семьдесят шесть. Примеряет к своим годам чужой возраст.

Я замолкаю, вспоминаю, как был у тётки после восьмого класса, сколько ярких, на всю жизнь впечатлений – от моря, громадных кораблей, проплывающих мимо в какие-то другие моря-страны. Лес, сосны, ягоды, грибы. Заповедная тишина, спокойствие. И воздух… тягучий, как настойка!

Тёща уходит с грустным лицом.

Снова беру письмо в руки, переворачиваю на другую сторону куцый, выдранный тетрадный листок:

«Павлик, приезжайте в отпуск со всею семьёю. Еслиф понравится, можно тут и остаться навовсе, будешь мне помогать, а потом можно и смотрителем на маяке остаться. Парень ты тьверёзый, суриозный. Я похлопочу, меня начальство станут слушать. Чего вам там ржавчиной-то дышать от вашего комбината? Да у вас же девонька растёт».

Ставлю станок в угол, достаю пиво, делаю большой глоток.

Хорошо!

Смотрю в окно. Свет из кухни высветил несколько веток дуба. Нежно-зелёных, две большущие за зиму высохли, надо бы отпилить. Как к ним подобраться? А то некрасиво.

Вытягиваюсь полулёжа, полусидя в раскладном кресле-кровати, блаженствую. Пью холодное пиво. Хорошо!

Улыбаюсь и закрываю глаза, чтобы не видеть проклятый станок.

Хочу слетать в бухару

Опять Мишка и Валентин поцапались. Как обычно в последнее время – из-за ерунды: не в том месте сложили товар. Сухое светлое в бутылках. Мол, ходят, задевают тару, звон стоит на весь склад.

Они теперь частенько орали. Как полоумные бегали друг за другом. А ещё совсем недавно были не разлей вода.

Мишка – хозяин фирмы. Купил всё и вся. Бизнес под себя подмял. И склад – настоящий, купеческий склад. Красного кирпича, три этажа с подъёмниками. Солидно!

Валю пригласил на двадцать процентов от прибыли – наёмником. За одну зиму Валентин контакты с поставщиками наладил. Пошла прибыль. Ходят все, улыбаются. Даже грузчики. А что? Фуры идут, только успевай выгружать. Товар – скоропорт: фрукты-овощи, разбирают быстро. За бананами с пяти утра торговки с базара очередь занимают, скандалят. Тыща сто коробок с фуры, растаскивают – не успеешь глазом моргнуть. На реализацию. Расторгуют – и снова бегут, кричат, мол, давай ещё, народ просит! Соскучились по бананам!

Быстрая реализация – это же самое главное для скоропорта!

Как без бананов раньше обходились? Наравне с хлебом – метёт народ! Будто в одной руке батон, а в другой – кривой стручок банана. Отъедаются, видно, навёрстывают за долгие годы отсутствия этого фрукта.

Вечером отчитываются торговки. Деньги несут, выгребают жменями из карманов халатов. У Валика всё строго, гроссбухи заведены – не надуришь. Учёт! Многое на́ слово тогда делалось, на доверии. Какие мы доверчивые! Учились по ходу. Разборок тоже хватало, куда ни сунься – «крыша» на «крыше», одна круче другой. Изучали рыночные отношения – на рынке.

Есть работа и приличные заработки – чего ещё надо в наше время непростое!

Только Валентина это не устраивало. По слухам, захотел он в компаньоны с Мишкой. А тот, пока Валя занимался поставщиками, грузом, складом и реализацией, наладил тёплые контакты с разными структурами – ментами, таможней, санэпидемстанцией.

Он-то тёртый был парень, «поселя» за спекуляцию за плечами. Правда, срок небольшой. Ну, вы-то в курсе, вам должно быть известно про это.

Они очень разные были. Мишка резкий, мог в глаз дать, если зазевался кто, попал под горячую руку, или не по его приказу сделали. Рисковый, очень спорт любил, всё знал: где, кого, когда, на какой минуте заменили. С каким счётом игра закончилась. Всё в голове держал. Подкован был насчёт этого очень сильно.

Валя – начитанный, немногословный, серьёзный. Семейный. Даже странно было – смотришь на него и понимаешь: случайный он здесь человек, на базаре. Не его это место. Ему бы лекции студентам читать. Да на базарах много всякого люда подъедается.

И пошли скандалы между ними – смотреть неприятно. Даже сердце щемит. Ходишь, думаешь – так всё это выстраивалось, с такими трудами налаживалось, складывалось по крохам – весь рынок завидовал, а похоже, идёт дело к разбегу.

Странно – пока было трудно, понимали друг друга. А когда попёрли денежки-бабульки, стало их немяряно – куда-то это всё пропало.

Собрался Валя уходить. Мишка брата на его место позвал. Стал Валентин дела ему передавать, обучать. Надо сказать, Эдик, не в пример старшему брату, бестолковый такой. Привык на всём готовом за спиной находиться. Ленивый и сонный.

Валю это злило очень, потому что хоть и отрезанный ломоть, но болел за дело. Чуть не до драки доходило. И так всё накалено до предела, а тут ещё Эдик – эта сонная тетеря!

Однажды Мишка на их крик прибежал, сцепился с Валентином, еле растащили, кричит – зарежу! Так и сказал при всех.

В тот день жарко было. Да уж всю неделю пекло ужасно. Но в складе прохладно, стенки, как в крепости, продумано у купца было, и кондиционера не надо. К концу дня сильный ливень хлынул. Гроза гремит! Облегчение! Столпились все под навесом, ворота растопырили – дышим полной грудью, воздух такой… ну, как после газовой сварки – озоном. Домой уж надо тихонько собираться.

А тут – крысак! Их там прорва была. Через дорогу мясной павильон, раздолье! И к нам наладились. Представляешь – ящики с вином, восемь вверх, десять в стороны. Пробку пластмассовую сверху сточил зубами, хвост свой драный опускает в горлышко, внутрь, потом резко так его выдёргивает, в пасть, облизывает и балдеет! Поддаёт! Так-а-аая хитрая тварина! Ну, мы давай в него кидать чем попало, кричим, прогнать пытаемся. А он сидит, как король на аманинах, глазки масленые, хитрые, пьяные, и всё ему до балды!

– Плохая примета, – главбух наша, Светлана Николаевна, говорит, – крысы к людям выходят – это какая-то чума на наши головы! Прости меня, Господи. – Сплюнула трижды.

Что с пенсионерки взять.

Мишка злой стоит, набычился. Спрашивает Валентина:

– Я тебе говорил, чтобы санитаров пригласил на потраву? Насыпать им какого-нибудь говнища. Сплошные убытки от вас от всех – дармоедов.

Валя расстроился, побледнел даже. Приглашал – отвечает. Два дня уж как приезжали.

Тут сбоку откуда-то второй крысак – крупнее первого. Как назло! Выползает и в жёлоб каменный у нас на глазах ползёт еле-еле. Очумелый какой-то, счас, гляди, окочурится. Вода с крыши стекает, несётся по каменному жёлобу вдоль фундамента потоком, а крысак влез в него, в самую середину, пасть навстречу раззявил, словно воду через себя пропускает! И оживает на глазах! Видно, потраву из себя выгоняет. Встряхнулся и в склад – шасть!

Валя говорит Мишке – видишь, какие они хитрые! Управы на них нет! Рэкетиры! В шутку старается всё перевести.

Мишка плюнул в сердцах, ушёл в конторку.

Дождь стал утихать.

Тут Мишка вернулся, говорит – звонили, фура скоро подъедет, надо будет бананы выгрузить. Попросил не расходиться.

Не сильно обрадовались мы, но что делать. Эдик уже слинял под шумок, он после пяти редко когда задерживался. Значит, Валентину надо груз принимать. Он злой, голодный.

Пошли мы с ним в кафе напротив, червячка заморить, чего-нибудь в желудок кинуть. С фурой песня нескорая.

Салатики взяли, рыбку под маринадом. Валя пива две кружки принёс – себе и мне. Жуём, пивко потягиваем не спеша. Нет никого. Только нас двое.

– Помнишь, арбузы привозили узбеки, – спрашивает меня Валентин.

– Конечно. Спокойные такие. Лихо тогда – фуру за четыре дня продали!

– Ну да – дехкане. Крестьяне, значит. Так вот. Мы с ними считали-считали, считали-считали. Ну – вроде бы всё! Рассчитались, ударили по рукам. Здесь вот, в кафешке посидели, обмыли это дело. Разбрелись. Утром прихожу на склад к шести, как обычно, – сидит дедок старенький, в халате полосатом, кушак намотан, тюбетейка. Загорелый, сухой, как чёрная щепка. Ноги скрестил, галоши остроносые на нём. Старший. С узбеками приехал. Неприметный такой, прямо подросток. Но слушались его вся команда – беспрекословно! Тихо так скажет что-то на своём, и тут же кланяются ему, спешат исполнить. И вот он мне говорит – вы вчера ошиблись, когда считали. Не может быть, говорю. Мы же вместе считали несколько раз! Тут достаёт он из-за пазухи тетрадку. Школьную, замусоленную, сложенную пополам. Раскрывает, и давай мне снова рассказывать – приход-расход! Гляжу и не верю собственным глазам – точно ошиблись! Да ещё как! По-крупному! Согласился с ним, спрашиваю, что будем делать, а сам прикидываю – сколько надо «крыше» отдать за то, чтобы разрулили ситуацию, Мишка опять рот разинет, орать начнёт. Тоскливо стало. Тут он кушак снял, размотал и отдаёт мне пачку баксов. Бережно так, уважительно. Здесь пять тысяч, говорит. Я сперва не поверил, потом давай его благодарить, говорю – замечательный вы человек! Мудрый и справедливый. Смеюсь так… глупо и радостно. От таких геморроев меня старик этот избавил! Говорю – с меня ящик коньяка! Не надо, отвечает, пить – плохо, аллах не велит. А он с виду невозмутимый, только по глазам видно – тоже рад. Приезжай, говорит, к нам в Бухару, кок-чай угощу, дыня, пилав будим кушить. Тюбетейку поправил. А под ней кожа розовая, младенческая. Будто родился, надел эту тюбетейку и в ней по сегодняшний день, не снимая… Так забавно. Адрес у него взял. Хочу слетать в Бухару. Представляешь – вот мы с Мишкой вроде бы оба на русском разговариваем, но друг друга не понимаем, а тут – старый узбек, и так всё… по-человечески.

Валя пиво допил залпом, примолк, задумался.

Мишка влетел в кафе, кричать начал – какого хера вы тут жопы к табуреткам приклеили! Фура стоит, все вас ждут, мля! Руками машет, злой, как чёрт.

Валентин встал резко, даже стол сдвинул… Кружкой в висок его ударил. Коротко. Михаил рухнул, обмяк сразу. Кровища… Всё как-то… мгновенно. Валентин говорит мне – иди на склад, я тут один разберусь. Сел, голову руками обхватил. Потом мобильник достал. Руки дрожат. Сам не свой, потерянный… Тётки в кафе – повара, посудомойки – сбежались все, заголосили…

Так всё и было.

А куда мне идти? Я же прохожу как свидетель по этому делу.

Понедельник

Я сейчас встану с койки, но не резко. Спокойно опущу ноги на коврик и встану. Даже настольную лампу включать не буду. Она экономичная, но пока проморгает до ровного белого сияния – глаза опухнут.

Приноровлюсь к новому дню, включу компьютер, напишу письмо – так, мол, и так… разэтак! Очень рад… ну и чего там полагается в таких торжественных случаях. Надо форму заполнить в Интернете. Только выбрать с цветами или кошечками. Или вот – с лирой, музыкальным инструментом. Наверняка гитара в каких-то виньетках-завитках найдётся. Вообще в тему!

Может, стихи. Хорошие. Любые. И подписать – Лермонтов, даже – Пушкин. Замахнуться! Он книжки всё равно не читает. Надеется на мощь собственного интеллекта.

Сейчас вздохну глубоко. Получилось очень глубоко. Шумно. Голова всё-таки отплыла. Слегка подташнивает. Что же я к ночи-то надумал? Ладно! Письмецо накатать к юбилею известного барда.

Творчество его, может быть, не так широко и массово, как глубоко и пронзительно. В узких кругах известен. Есть чем гордиться, наверное. Я не музыковед. Когда-то был редактором информации на радио. Певцом эфира. Привели пьяненького паренька. Кудрявого невообразимо. И с перегаром. Оказалось – «химия» у него на голове. Перегар устойчивый, неистребимый.

В кабаке прирабатывал он тогда. Пару песен было хороших. Афган, суровая романтика. С элементами мылодрамы. Потом ещё несколько написалось у него.

Стал выдавать его в эфир. У меня тогда был широкий доступ. Ввёл его в разные кабинеты, он стал мелькать на каналах. Тогда ещё слова «неформат» не знали. Просто попсу сливали. Мочеиспускательные прямо каналы. «Алые розы, белые розы, беззащитны шипы»… Со всех сторон. Ушещипательные шлягеры!

Он мне как-то и говорит: а что, если ездить и деньги зарабатывать. Концерты устраивать. Деньги пополам. Паритет. Ну и ты – импресарио! Директор, то есть. Чего директор? Двое нас – всего!

Я согласился. Он тогда бросил пить по моей просьбе. Года три не пил. Но «химию» всё-таки долго наводил. Практично, говорит, особенно вдали от дома. А мне как-то странно. Я крашеных да «завитых» мужиков до сегодняшнего дня не приветствую.

Начались совместные поездки.

А когда гастроли начались, стоишь в кулисах, столы ломаные, плакаты скучные, пыль клубится в свете прожектора в несколько культурных слоёв, в зал столбом валит. Волнуешься, как пройдёт, чтобы голос не сорвал исполнитель. Слегка занавес отодвинешь, подглядываешь не дыша. Темно, тихо, слушают зрители. Лиц не видно, только глаз вдруг чей-то блеснёт, зубы…

Нет, не из-за денег, а так – волнуешься по-человечески.

Когда пели для шахтёров, каски нам дарили, стулья – на мебельной фабрике, пилотки солдатские тоже. Цветы – изредка. Где выступаем, то и получаем. Жаль, доильную установку не вручили на заводе. Мы там тоже концертировали. Я бы её вдул за полцены. С концертов навар невеликий.

И уж где мы только не пели-выступали! К Уралу практически подобрались из средней полосы. В отрыве от семьи, цивилизации. Три года отъездили в разные Переплюйски и Мухосрански.

Сумки, узлы, а в них – весь кочевой сервис. И смена белья, и парадный костюм для выхода на сцену – объявлять и кратко вводить в курс дела про менестрелей и бардов, естественно, пока зрители рассаживаются в зале, утихают. И афиши, и кипятильник, и кубики бульонные. Гитара в футляре – кормилица. И мы, два страдальца, навьюченные всем этим добром. Гостинички убогонькие, пахнут хлоркой, котлетами из хлеба, выгребными ямами.

Тоски – не было. Грела перспектива будущей известности, раскрученной популярности – и хороших заработков, не без этого.

Реально по-другому – «Тяжела и неказиста жизнь эстрадного артиста»!

И вот он уехал от своей жены к чужой. В Москву. Из нашей провинции сонной. Купил красную розу, стоял в тамбуре, курил. Волновался. Глаза влажные.

А я – остался. Точнее – вернулся в провинциальное болотце.

Он мелькать начал. Интервью давать наловчился – как шёл по улице, увидел вывеску «Телестудия Останкино», зашёл, спел и стал знаменитым исполнителем собственных песен. Человек-легенда.

Мыкался там по съёмным углам. Женился несколько раз. И так, приживал с гражданками. Но – это его личное!

Надолго мы разбежались. Только слухи долетали – сильно пьёт, бедствует, но как-то крутится. Москва!

А вот надо же – полтинник ему приспел! Фото замелькали, в обнимку с гитарой. Без «химии», улыбается, мол, всё хорошо, и не верю, говорит, что песни от плохой жизни пишутся! Уж года три, наверное, как ни одной не написал. Но я всё равно рад за него.

Всё-таки успел сколько-то песен насочинять, на хлеб видно, хватает…

Что там за окном? Снег разлёгся, как пьяный в луже. Противный, ненужный, но не отмахнёшься, ничего с ним не поделать – терпи. Пока сам не исчезнет. Надо ждать, подлаживаться с одёжкой под капризы весны.

А вроде недавно так хотелось запаха свежести, снежной белизны. До головокружения.

Снег кружится, и голова вместе с ним уносится куда-то, тает снег и что-то отпускает внутри, не так жмёт. Смеёшься стоишь! Потом задумаешься и молчишь. Общее настроение есть, а мыслей особенных – нет. Меланхолия. Молчишь целыми днями, никто не отвлекает. На радостях замарали снег, перемесили в чёрную кашу. Конечно! Столько желающих. Не скоро опять захочется.

Голое всё, сиротливое, одинокое. Тихо. Маячу у окна, тюль спину накрыл саваном, и будто пыль падает на пол, на плечи, подоконник. Щекочет, оседает. Время не течёт – пылится.

Стоянка. Вот сюда он примчался, бард. На арендованной машине. Месяца три тому уже как. На пару дней заскочил в наш обморочный городишко. Созванивались долго, какие-то дела отвлекали заезжего гостя. Вот зеркала сняли во дворе на стоянке, возле дома его детства, а машина в аренду взята. Пока уладил формальности, штраф оплатил.

Дорого получилось, печалился он тогда очень, просто плевался, про ворьё негодовал возмущённо. Будто с Цереры прилетел, а не из столицы. Опять давай созваниваться. Так все дни. Думал – не свидимся. Назавтра уезжать ему. Поездом, вагоном СВ.

Прилягу-ка снова на коечку. Так сподручнее вспоминать.

Я бздобу тогда купил, надеялся чаю с ним попить. Всколыхнуло меня вдруг, завспоминалось. Аж давление вверх попёрло.

Пыльцу серенькую кое-где смахнул. С экрана телика: Липкая она там, цепкая, как скотч. Запыхался даже. Сильно не готовился, но всё же.

Он подниматься не стал ко мне на седьмой этаж. Пришлось спускаться. Иду, как Гагарин по ковру – шнурки хлюпают не завязанные, куртку накинул, налегке.

Они все вышли из машины: сын, уже взрослый, с девушкой своей, родственник жены от того же брака, что и сын. Жена по последнему браку. Пигалица с железной хваткой.

Он сам вышел. Бледность такая в лице. Одет неброско, прилично. Очки, черты лица тонкие, интеллигентные – бард.

Обнялись все, расцеловались. Ручкаемся, громко интересуемся друг про друга. Лыбимся вовсю, а глаза отводим.

Вечер, восемь часов, будний день. Девятиэтажки вокруг обступили. Бесплатное кино, все в кухонные окна выперлись. Нависли тётки корпулентные ядрами грудей над нами, хмурятся строго, ничего не упустят, ничего не простят!

Вороны тогда чего-то заполошили. Чего им опять не так? Всё умничают!

Хорошо, фотоаппарат дома на столе оставил.

Пригласил он меня тогда на юбилейный концерт, в Кремлёвский концертный зал. Так и сказал, торжественно, с пафосом: мол, считай, что это – официальное приглашение! Как бы я без тебя? Не смог бы достичь таких высот! Жду! Обещал мэтр исполнить песни барда. Обе две. Много и других там звёзд и искорок от звёзд. Шоу! Ну – пока старик! Даже Кобзон участвует.

И давай снова – обниматься, по спине чувствительно хлопать друг друга.

Свернули «массовку» очень быстро. И они – за поворот, скрылись стремительно. Будто и не было. Постоял. Чувствую – подмерзаю.

Вернулся домой, и навалилось как-то сразу. Пустота, тишина.

Странно даже немного. Мы же оба этого хотели – тогда, в начале. Что случилось потом? Помог на старте и отошёл. Три первых, может быть, самых трудных года. Дальше он один бился, без меня. Достиг желаемого, но без меня. И пригласил порадоваться вместе. Чего же я ждал? Золочёную карету возле подъезда, пахнущую несвежей тыквой, чтобы отвезла в ВИП-ложу? И он будет представлять меня всем этим звёздам, а я – улыбаться натужно, кланяться. Вот это – зря!

Прийти кстати – наука, а уйти вовремя – искусство. Из спорта, с работы, из гостей. Популярность оставить. Встать и уйти. А уж из жизни – и того сложней! Именно – вовремя!

Почему так грустно? Вершина пройдена, и потащило коварно вниз, на разгон? Что больше удручает – моё «Я» или его успех? Грустно, вот и всё. Пропасть, ущелье, как до крутого перевала. Понял – вдруг сразу и именно – тогда.

Стоял у окна, думал, пылинки невесомые ловил в ладошку.

Ну и потом – виза, дорога в оба конца, спать где-то надо. Кушать. С чего? С пенсии? В долги влезть? А как отдавать?

Дело даже и не в Кобзоне Иосифе Давыдовиче. Хотя он тоже примелькался изрядно. Но – кому что нравится. Что-то вот в тот самый миг окончательно отщёлкнуло меня от истории давешнего закулисья. Будто спрыгнул с лямок, освободился и больше на стропах не зависаю. Оказывается, столько лет из головы не выходило, где-то рядом присутствовало постоянно.

Вороны шумят на крыше напротив. Серые сюртуки, чёрные ермолки нахлобучили. Ходят, крылья распустили, жарко им, орут. Глазки хитрющие поблескивают! Нострадамусы пернатые! Скликают тёмные силы, тревожат, будоражат, пророчат. Воруют прежнее чувство, как колечко золотое.

Кого там чёрт принёс на мобильный телефон? Вздрогнул. А… вдруг! Вот чудо-то будет!

– Вы не передумали? Даже вздрогнул от неожиданности.

Из больницы это. От волнения не сразу понял.

– Нет, что вы. Да, я узнал. К часу в понедельник? Да, помню, корпус пятнадцать.

– Кардиограмму не забудьте, наркоз будет общий. Слабенький такой, в вену, но общий наркоз. Уснёте, а потом проснётесь, и уже всё позади! На коечке полежите недолго. Грубую пищу не ешьте с обеда в воскресенье. Соки, вода. Если стошнит, знаете? Понятно. Я помню, да, в прошлый раз. И за руль потом не садитесь. Нет, руля у меня нет. Желательно, чтобы вы с кем-то пришли, не один, чтобы. Ничего, я сам – один, да. Ну и день к тому же рабочий. Ничего, полежите здесь, да. Отойдёте. Слово тревожное – «отойдёте», подумалось вдруг. Хорошо, полежу. Мне некуда спешить. Не забудьте. Ну, что вы! Всего хорошего, угу, и вам, да. До свидания!

Звонят, волнуются.

Как там, в столице? Переживают участники, уже наверняка репетируют. Волнуются, толпятся, в список заглядывают – кто за кем, каким номером? Красивые! Аппаратура, микрофоны… раз-раз-раз… раз-два-три – даю настройку! Как пройдёт?

Там же Кобзон и другие, тоже уважаемые артисты. Даже есть официально заслуженные. В авторитете!

Мне-то что? Он уехал, барин, три месяца – как один день. Даже с днём рождения не поздравил, с Новым годом. Занят! Конечно, такое шоу соорудить! Не пуп царапать! Исполнителей собрать, зрителей завлечь. Приятно работать, когда зал великолепный, битковый аншлаг, и денег, небось, чемодан на всё это необходим – полный. Алюминиевый, лёгкий и надёжный, как самолёт, охранник наручником прикован, чтобы не выдернули.

Серьёзно всё, без улыбок. Улыбаться потом – когда шоу начнётся. Браво! Бис!

По ящику покажут! Чего уж. Даже лучше. Тахта-Тапочки-Телевизор! Поболеем с помощью – ТТТ. Что ещё делать в палате.

Снег – молоко разбодяжило водой до синевы. Сосед припарковался, ругается, вляпался, не может отскоблиться. Ожесточённо счищает ботинок, ногу выворачивает, стервенеет. Даже ворон перекрикивает, такая страсть обуяла.

Голова у вороны плоская, как подушка утром. Такие затылки есть. Неприятные, мне не нравятся. И сразу переходит в клюв. От как горланит!

Оседлать бы ворону, домчаться до столицы…

Что же я думал с утреца-то сделать? Господи, как койка-то скрипит. Кричит – во весь голос…

В понедельник Виталий Сергеевич Стешин умер на операционном столе, не приходя в сознание.

Один шаг

Он прилетел рейсом из Дублина. Высокий, сухопарый господин в шляпе с узкими полями из итальянской соломки ржаного цвета.

Три часа полёта над Испанией, Францией, морем, горами. Влажная прохлада, переменчивая, ветреная погода остались позади.

После тесноты кресла, салона, заполненного почти полностью, детских криков и беготни ему захотелось глубоко вдохнуть свежего воздуха. Вместо этого он окунулся в плотную духоту южной ночи, насыщенной пряными ароматами, и ощутил разочарование и жажду одновременно.

Он глянул на небо, густо усеянное разнокалиберными звёздами. Подумал, что какая-то из них – его, и так просто ошибиться в их огромном скопище и впасть в отчаяние. Хотя какая теперь разница, в его-то годы, но вот ведь тянет в небо взглянуть и поразмыслить о вечном.

Впрочем, если хорошенько подумать, не так уж и много тем, вокруг которых роятся наши мысли.

Сопровождающий дождался, пока все соберутся у трапа, проводил до аэровокзала, это было недалеко.

Поначалу господин не спешил, потом пошёл быстрее, захотелось двигаться.

В конце длинной галереи поблескивала стеклом кабинка паспортного контроля. Беззвучно шевелил губами сержант. Шумный зал, встречающие. Всё как обычно.

Господин не обращал внимания на других пассажиров.

Высокий, он выглядел моложе своих лет. Спина прямая, нос правильный, усы короткие. Глаза усталые, светлые, взгляд цепкий, скорый, брови и виски седые. Одет просто, но дорого. Светлые брюки, куртка цвета белой ночи, льняная белая рубашка в редкую тёмную полоску, коричневые мягкие туфли.

Он выделялся из толпы, невольно притягивал к себе внимание осанкой, но сам был погружён в свои мысли, отрешён, и казалось, окружающая суета его не касается. Внешний вид, повадки выдавали человека сдержанного, даже замкнутого, не склонного к быстрым комплиментарным контактам. Его вежливо сторонились.

Вещей мало. Небольшой кожаный кофр забрал встречающий, среднего роста услужливый человек, хозяин небольшого шале. Розовощёкий, пышущий здоровьем.

Это тоже знак уважения – лично встретить гостя.

Односложные, вежливые вопросы, такие же ответы. И молчаливая поездка.

Надо было проехать из аэропорта на берегу моря километров семь. Сначала в горы, по крутому серпантину узкой дороги. Внутри извилистого тоннеля из ветвей деревьев и каменных навесов скал, неверных теней от света автомобильных фар, постоянно переключаемого водителем с ближнего на дальний.

Он машинально сглатывал слюну, чтобы с подъёмом не давило на перепонки, словно самолёт всё ещё шёл на посадку. Подумал, что жизнь может быть одной сплошной нитью, мягко сматываться в красивый клубок, а может часто рваться и состоять из кусков, связанных узлами. И тщательный анализ каждого движения, мыслей, поступков и того, что окружает, похож на утомительную трепанацию черепа собственными руками.

Начала болеть голова. Его слегка мутило, он отвернулся к окну, рассеянно вглядывался в темноту за окном.

На крутых поворотах водитель подолгу сигналил встречным авто, то сбавлял, то увеличивал скорость.

Немного спустились с перевала. Трёхэтажный дом, освещённый двор. Почти на краю высокого скалистого обрыва.

Прислуга, собаки. Суета, громкие разговоры, приветствия. Он вежливо, едва приметно улыбался, что-то отвечал. Ему были рады. В такой глуши всегда рады новому человеку, приехавшему издалека.

На ужин – нежное мясо ехидны в белом соусе, красное вино, фрукты, сыр.

Ехидны приходили по ночам, полакомиться в огороде овощами. Сын хозяина ставил на них верёвочные хитроумные ловушки. Потом изредка попадались на глаза острые чёрно-белые иглы. Большие и бесполезные, они навевали грустную мысль о том, что их, наверное, можно использовать на манер гусиных перьев, писать стихи и адресовать их Незнакомке – NN.

Он представил крохотные лапки ехидны, похожие на детские ручки. Стало неприятно, отодвинул тарелку, выпил вина.

Хозяину хотелось поговорить, они не виделись целый год, но гость оставил все дела и разговоры на завтра: очень устал после перелёта, дороги. Захотелось остаться одному. Подумал:

«Нелепость наших поступков возникает из-за несоответствия между порывом что-то сделать и желанием мгновенно от этого отказаться».

Сказал, что идёт спать.

Хозяин тактично согласился.

Он поспешил в свою комнату. Скромная обстановка. Всё как обычно, на своих местах. Окно в крыше приоткрыто. Темнеют верхушки высоких араукарий, тянут загадочные щупальца ветвей на фоне звёздного неба.

Показалось, что кто-то стремительно летит прямо к нему.

«Земля стала похожа на переполненный посудный шкаф – со всех сторон вываливаются летающие тарелки».

Улыбнулся этой мысли.

В комнате свежо, чувствуется близость гор.

Он достал небольшую рамку. Пристально всмотрелся. На фотографии жене около тридцати. Они были в гостях у её родителей, вышли в сад после обеда. Она улыбается, забавно щурится на солнце, не ведая, что прошла уже половину жизненного пути. Милая, далёкая… Всё еще волнует.

«Всегда кто-то за нас решает, особенно время – жил, жив или будешь жить! В какой момент появляется привычка жить? Привычка жить и желание жить – две большие разницы. Когда начинаешь понимать, что выпускаешь из рук нить жизни, она, должно быть, становится невыразимо дорогой, просто необходимой, как воздух, вода, но уже поздно что-либо изменить».

На фоне ветвистой, как хитросплетения судеб, яблони, на руках жены любимая белая болонка её матери, тоже улыбается в объектив из-под задорной чёлочки.

Болонка по имени Крошка.

У жены короткая стрижка, светлые волосы. Он закрыл глаза, вспомнил множество мелких деталей одежды, её походку, смех, поворот головы, родинки в лишь им двоим ведомых местах.

Жена умерла. Какое банальное слово – ушла… Онкология. Болезнь сожгла её мгновенно. Оставила восковым, жёлтым пятном. Невесомым, холодным, изменившимся до неузнаваемости. Отстранённо чужим. Почему? Чтобы вспоминать ту, другую? Сильную, улыбчивую, тёплую. Запоздало оценить, как она была прекрасна!

Она ушла. И не вернётся, поэтому он боится произносить вслух это слово. Нет же! Её нет, она не ушла, её попросту нет! А мысли не оставляют его в покое. Они приходят к нему по-разному и бывают острыми до боли, грустными, меланхоличными. И вдруг возникает бессильное возмущение – за что? Мне? Именно мне! А когда он сильно устаёт, настраивают на философствование, отстраняя от всего, что рядом, делая его нереальным.

Он был эгоистичен, собственник, думал, что позволяет ей любить себя, а оказалось, что единственная, кого он любит – эта спокойная, улыбчивая женщина. Он не заметил, когда в нём произошла эта метаморфоза. Просто с ужасом почувствовал в один миг, когда её не стало. Как дорого заплачено за это прозрение.

Флирт с другими женщинами. Суетливые интрижки на фоне самолюбования. Воспоминания эти унижали его сейчас и вызывали запоздалую, сильнейшую досаду на собственную глупость. Ведь вместо того, чтобы ценить каждый совместно прожитый день, он транжирил бездумно время. Их общее, как оказалось – бесценное, такое короткое время.

Самое коварное в старости – медленное завоевание ею всего такого привычного, с чем свыкся за жизнь. Можно ли привыкнуть к жизни настолько, что потом она будет вызывать сильнейшее отторжение? Загробный мир не может вызвать разочарования, потому что он по-настоящему неведом, а вот смерть, как и всякий переход в другое качество, обязательно вызывает разочарование. Освобождение как этап завершения одной крайности и начало иных иллюзий. И так без конца, потому что вариации бесконечны, как сама жизнь.

Он вспомнил, как умирал отец. Широко и беззвучно открывал рот, прикрыв ресницами ввалившиеся глаза, и так был похож на морское существо, выползающее на сушу, но ещё без лёгких. И едва уловимый запах старческой кожи, тлена, несвежей птичьей клетки.

Это была глубокая старость, и уход был облегчением для отца и близких. И всё равно, жизнь так коротка, что детство так толком и не заканчивается.

Когда приходит понимание – вот она, старость? Разве возможно назвать точно день и час? Это же не повестка, не телеграмма на казённой бумаге. Это происходит постепенно, словно вода подтапливает высокий берег, крадётся незаметно, своевольно, чтобы в какой-то момент хлынуть катастрофой, явственно дать почувствовать: а ведь я – старик!

«Встать к кресту, помолиться? Это похоже на казнь. Жажда увидеть казнь воспитывается с детства, с момента приобщения к распятию. Монолог в одиночестве – первый шаг к Богу? Нет, я не готов быть искренним с ним на встрече. Значит ли это, что уйду не скоро и буду мучиться долгим, бесконечным раскаянием?»

Он никогда не задумывался о том, кто из них уйдёт первым, и болезнь жены поначалу его не испугала. Воспринял с молчаливым внутренним возмущением, оно не могло никак раствориться в жгучей влаге невыплаканных слёз, потому что случившееся казалось ему вероломством. И медленно разъедало прежнюю уверенность в чём бы то ни было.

Если бы они прожили вместе долгую жизнь, до глубокой старости, забывая, с чего же всё начиналось, теряя остатки памяти, становясь обузой друг для друга, теряя терпение от одного лишь присутствия рядом немощного старика… старухи. Тогда её уход он воспринял бы по-другому?

Не бывает в этом месте сослагательного наклонения.

Скорая смерть была похожа на катастрофу, словно жена у него на глазах вдруг оказалась под колёсами большого грузовика. Или рухнула в океан вместе с другими пассажирами. Нет, погибла в результате взрыва. Не так мучительно, как тонуть или сидеть в кресле рассыпающегося самолёта и дожидаться смерти, понимать с ужасом, что она пришла и ничего уже не изменить. Так ли важны эти размышления сейчас?

Он думает об этом с болью. В памяти возникают целые куски их жизни, всплывают слова, обрывки разговоров. Самое поразительное – начало внутреннего монолога, обращённого к ней. Мгновенное прорастание, появление из небытия образов. Ещё не до конца явных, но созвучных чему-то глубинному внутри. Казалось бы, уже уснувшему, далёкому от того, чтобы удивлять, вызывать смех, улыбку, забывать в этот миг о времени, восторгаться чьим-то остроумием, какими-то звуками извне, откликаться на них. Но ведь её уже нет, а он разговаривает с ней, словно она по-прежнему рядом.

«Как удивительно мы можем быть открыты и искренни в этом. И так редко, коротко, и такая после этого наплывает пронзительная грусть, граничащая с тоской! Можно быть одиноким вдвоём. И если нет рядом близкого человека, значит, я вдвойне одинок? Искренность в некрологе непозволительна. Может разорваться сердце».

Он увлёкся музыкой. Серьёзной, классической музыкой, хоть и плохо в ней разбирался. Только инструментальной музыкой в исполнении лучших оркестров, избегая сольных партий, особенно женских. Получилось само, что он потянулся к звукам. Садился, надевал наушники, закрывал глаза, добавлял звук и слушал. Сначала это был хаос, железный скрежет невиданного космоса. Космос обступал его, проникая в каждую клетку существа. Начиная понимать, что тишина, заполненная хорошей музыкой, перестаёт быть молчаливой пустотой. Потом он стал узнавать, предвосхищать какие-то ноты, целые куски композиций.

Нет ничего ужасней пустоты, молчаливой пустоты, потому что ты перестаёшь быть собой, погружённый в этот вакуум.

Потом он возвращался к рутине повседневного и понимал, что высшая степень одиночества – когда ни с кем не хочется об этом говорить. Да и не с кем.

И однажды наступал такой миг отчаяния, что он начинал исповедоваться тому, что видел, что окружало его. Он начинал с ними молчаливый диалог, лишь бы поскорее облегчить свои страдания. Потом спохватывался, вспоминал о единобожии и думал: «Как велика в нас власть пещерного человека! Сильнее, наверное, только гравитация, её бездушная власть. Боль порождает растерянность, и люди спешат получить спасение в молитве, а когда это не помогает, становятся философами. При этом не все признаются, что атеисты. Стесняются греха минутной слабости?»

Временами ему начинало казаться, что не с ним приключилось это непоправимое горе, да и то лишь на короткое мгновение, сейчас этот кошмар прекратится. Вновь возвращалось щемящее чувство утраты. И уже не оставляло, словно исподволь, но жёстко и безжалостно приучая к этой мысли, чтобы ранить долго, не давая возможности забыться в суете мелких забот, напоминать постоянно о себе, не примиряя с каждодневным существованием, раздражающим бытом, сразу ставшим плоским и огромным, как пустынный и неопрятный берег океана во время большого отлива.

Тогда он понимал, что это и не жизнь была вовсе, а лишь ожидание, преддверие чего-то простого и ясного. Пожалуй, самого важного конечного смысла прихода сюда, пребывания среди других людей. Тогда то, чем он был отвлечён, казалось уже незначительным эпизодом, временной необходимостью, которую надо просто перетерпеть, выждать, и наступит самое главное – они снова будут вместе. Это будет наградой.

Как сильно в нём в последнее время возникала временами эта жажда – вновь оказаться вместе. Должно быть, от нереальности желания. Огромного, граничащего с безумием, вне времени, внутри какого-то другого, неведомого прежде пространства, заполнившего все уголки его сознания. Молчаливого и беспредельно опасного пространства, где каждый шажок может стать последним, невозвратным, погружая в трясину безвременья, оставляя один на один с безграничным ощущением горя.

Тогда приходила ясная мысль, что и его смерть однажды из стопроцентной вероятности превратится в стопроцентную реальность. Это лишало его покоя.

Он понимал запоздало, что невниманием обижал жену, но она была деликатной, не подавала вида. И в оправдание он убеждал себя, что в каждом человеке дремлют разные ипостаси: шуты, террористы, умники, рохли, злодеи и добряки, гении и маргиналы, поэты и сонные тетери. Знать бы, кто из них сейчас явится миру. А проблема в том, что понимание в нанесённой обиде, боли, равнодушии и невнимательности приходит не в одно и тоже время к обидчику и обиженному. И тогда это непоправимо ранит особенно больно.

Если бы он стал говорить об этом вслух, его сочли бы ненормальным, и он предпочитал молчать.

Осторожно поцеловал фотографию. Бережно поставил на столик у кровати.

Жена умерла в январе. Ей было за пятьдесят, она была моложе его на два года.

Они так странно познакомились – в супермаркете. Он вдруг вызвался ей помочь, много смеялись. Они тогда много смеялись. И через три месяца, к обоюдной радости, обвенчались. Это было так естественно тогда.

Он почувствовал жажду. Налил в стакан из кувшина на столике, выпил с наслаждением прохладной воды. Из целебного источника, особенно вкусной сейчас воды. Он понял, что именно этого хотел, давно, с той самой минуты, когда решил прилететь сюда.

Вышел на балкон, глубоко вдохнул ночной воздух.

Со склона открывался красивый вид на ночной город внизу. Всемирно известный курорт, знаменитая минеральная вода, целебные источники.

Ночная прохлада, свежесть в горах. Город с трудом остывал от дневного зноя. Казалось, что над домами, улицами, деревьями колеблется горячее извержение. Растекается вязкой тёмной массой. Она искажает, смещает очертания, лишая чёткости рисунок ночного неба, огней, жемчужин звёзд. Над всем распростёрлась и царила духота. Она накрыла город в долине невидимым покрывалом, под которым трудно дышать и невозможно уснуть. И к этому нельзя привыкнуть, можно лишь подпитываться горячим электричеством солнца, от которого нет спасения даже ночью. Лишь искриться от переизбытка электричества. Совершать глупости от излишней энергии, настоянной на запахах экзотических растений, терять голову и пребывать в особенном состоянии.

Должно быть, поэтому любовные романы на юге особенные. Но они его не интересовали.

Разноцветные огни никогда не спящего курортного города.

Маленькие угольки тут и там – словно большой костёр, потрескивая, раскидал их, вместе с искрами, на склоны гор. Они разлетелись хаотично из долины, чтобы какое-то время тлеть, таинственно мерцать и гаснуть ночью один за другим.

Он долго смотрел на это завораживающее зрелище.

Приезжал сюда на две недели, во второй половине августа. Много лет подряд. Ему нравился здешний терпкий воздух. На пять-семь градусов прохладней, чем в долине. Тишина. Тень в горах пахла лесом, звучала невидимыми птицами и прятала тайну.

В городе он быстро уставал от горячей пыли, раскалённого асфальта, жара, стекающего со стен домов, смога множества машин и праздной, бестолковой суеты туристов со всего мира. Одинаковых в этой суетливости и желании фотографировать всё и вся.

Странно, но именно здесь, в горах, он не чувствовал себя одиноким. Может быть, впервые с января. Злого и колючего. Иногда ему вдруг начинало казаться, что это был неожиданный укус коварного существа с длинным, сложносочинённым названием – «январьмесяц».

Он понял, что однолюб. Стало горько от прозрения, пустоты внутри, от того, что ничего нет. То же немногое, что было, так неожиданно ушло, просочилось сразу между пальцев и исчезло. Навсегда.

Он ужаснулся.

С кладбища он с друзьями пришёл в небольшое кафе неподалёку. Вспоминали, говорили вполголоса. Он никак не мог согреться и, возвращаясь к тем первым, страшным минутам, с которых начал реальный отсчёт потери, всякий раз испытывал озноб, будто вновь стоял в тишине среди высоких деревьев старинного кладбища, белых намётов глубокого снега…

«Труп – плод смерти в сердцевине гроба», – подумал тогда.

Он зябко поёжился, понял, что очень устал с дороги, и принял душ. Долго стоял под струями воды.

«Переход в сон похож на парение в утробе. Почему я вспомнил об этом в старости? Готовлюсь к «последнему» отплытию?»

Глянул ещё раз в окно, на звёзды: «История Вселенной началась с невиданного по масштабам теракта. Выжившие счастливчики много столетий ищут организатора, исполнителя и изучают последствия. И уходят, уходят в смерть, в физическое небытиё, так ничего и не узнав как следует».

Растянулся без сил на прохладной постели. Сломленный усталостью, убаюканный немолчным звоном цикад, далёким собачьим лаем, уснул.

Неожиданно проснулся. Сна ни в одном глазу.

Что-то не складывалось в привычном окружении, в нём самом, удивляя и настораживая. Неужели он так ожесточился, зачерствел, погружённый в горестное оцепенение и мысли о неизбежности смерти? Стал молчалив и сосредоточен… на чём?

Однообразные, унылые мысли теперь всегда были с ним, даже если он отвлекался на другие дела, мог чему-то улыбаться, сделать вид, что спорит, увлечён. На самом деле ему было безразлично то, что было снаружи.

Чем они оригинальны, унылые гости его отчаянного одиночества – мысли? Глубоки? Какие новые законы он открыл в результате мучительных поисков, в себе, в других?

Скромность – соотнесение себя с внешним миром, людьми, обстоятельствами. Это как карта, на которой не указан масштаб, но без неё легко заблудиться.

Основная масса людей не любит и боится действий, ещё больше – последствий этих действий. И лишь немногие, редкие люди боятся скуки, как способа ничегонеделанья. Если скука похожа на полёт над пустотой, можно при приземлении больно коснуться тверди, а если она напоминает вялое, безвольное скольжение по поверхности, то кто-то может наступить и уничтожить.

Он был клерком в большой компании, успешно двигался по карьерным ступенькам. Поднялся над остальными. Значительно выше общей планки. Сам, без корпоративных связей, упорным трудом добивался успеха.

«Успех может быть убийственным, потому что это самая болезненная форма падения. И правильнее сказать – бездна успеха, а не вершина».

Он подумал сейчас, что всегда был гордым, даже высокомерным. И ещё, как оказалось – злым, несдержанным. Куда подевалась терпимость, которую воспитывали в нём набожные родители?

Отец… Он так часто бывал в отъездах, что если и придёт во сне, то сын его не узнает. Мама – мягкая, немногословная, прилежная прихожанка…

Они вложили в него много сил. И с детства внушали негромко, но методично – это сделано не так, а это – не то…

Отбили у него охоту быть искренним с ними, в результате он сделал простой вывод – лучше лишний раз промолчать. Позже это умение выдержать паузу было знаком солидности, неспешности в принятии решений, особым талантом и очень помогало в карьерном росте, ценилось руководством разных уровней.

Это не вызывало ревности коллег, да и богов – тоже.

И оказалось, что всё это так неважно, второстепенно!

После смерти жены он стал другим. Даже не предполагал, что это так сильно его изменит. Был удивлён, не готов к такой перемене и обескуражен. Он замкнулся в себе и не пускал туда никого. Даже единственную любимую дочь. Разве что внучку, привозили к нему в гости ненадолго. Она так была похожа на умершую бабушку, его жену, что ему это общение давалось мучительно.

Вкрадчиво засветлело небо. На его фоне стали заметны резкие, быстрые промельки летучих мышей. Первые петухи напомнили о том, что время движется по своим законам, а они лишь стража возле башни, на которой громадные часы двигают вселенские стрелки.

«Сон и бессонница это как кнопки «вкл.» – «выкл.» для наших эмоций и страстей. Человечество делится на спящих, бодрствующих и бодрствующих во сне. Независимо от того, кто они – совы, жаворонки, голуби, звери лесные, пресмыкающиеся или земноводные».

Он плавно погрузился в сон.

Утром яркое солнце осветило комнату, таинственно и необычно, словно сон ещё продолжался, а он стоял на пороге дня, ослеплённый жёлтой лавиной тёплого света. Шуршали, ступая по крыше, горлицы, о чём-то негромко и деловито гурковали, словно внутри тишины складывали хрупкие шарики стеклянных звуков. Звонко пели петухи.

– Господи, – взмолился он, – исцели меня от вечной печали!

Заставил себя подняться. Быстро умылся, глянул в зеркало – не выспался, лицо расстроенное и озабоченное.

Перед завтраком пошёл на прогулку к источнику, хотя и чувствовал себя ещё более усталым, чем вчера после прилёта и долгого пути в горы.

Шёл узкой лесной дорогой под кронами высветленного леса. Смотрел, как карабкаются вверх по склону большие плети ежевики. Попытался сорвать несколько крупных ягод. Больно, до крови исцарапался и жестоко обжёгся крапивой. Кожа на руках запылала.

«Чем слаще ягода, тем труднее до неё добраться».

Ронял на обочину колючие «ёжики» каштан. Он вспомнил сладковатый привкус жареных каштанов, сглотнул слюну.

В просветах деревьев виднелись по склонам редкие дома под красными чешуйками черепицы. Узкие окна-бойницы горных хижин. Заботливоо, с любовью обставленное жилище для жизни и защиты от опасностей. Крепость в миниатюре. Стены домов каменные, много вкраплений из кирпича, тщательно, надолго, пригнанных друг к другу. Если есть возможность, местные жители не спрячут красоту камня под штукатуркой, оставят полюбоваться. Они любят очаг, семью, детей. Украшают жилища, двор цветами, растениями. Много зелени и деревьев.

Горы причудливо изрезаны дорогами. Они добротны, продуманно укреплены. Каждое жилище соединено со всеми другими, с большим миром за перевалами. Пропадает ощущение оторванности от внешнего мира. Может быть, поэтому и у него исчезает в этих местах ощущение одиночества? На что они похожи, здешние дороги? На камень, проточенный тонкими ходами очень давно, миллионы лет тому назад, какими-то неизвестными трудолюбивыми существами? Изредка ему попадались такие серые, нездешние камешки на морском берегу. Нет! Скорее это похоже на муравьиные тропы! Их множество во дворе дома, где он поселился, не сосчитать. Плотным строем, неустанно двигается муравьиное войско. Вечером двор польют водой, их унесёт на камни внизу, а утром опять будут упорно идти строем муравьи. И так каждый день.

Внизу был большой дом, на узких террасах росли оливы, сад с плодовыми деревьями.

«Цветок граната напоминают красные юбки Кармен», – подумал неожиданно.

Присел на скамейку в тени. Рядом шумел источник.

Если сделать несколько шагов, полетишь в пропасть. Ускорение свободного падения мешает затяжному прыжку.

Лёгкий ветерок приятно освежал лицо. Что-то нашёптывали листья. Большая улитка медленно, почти незаметно стекала по влажным камням. Шумела вода, рассказывала что-то.

«Вода на жарком юге бежит радостно и звонко, колокольчиком спасения. На севере шумит отрезвляюще и настороженно, в ней может таиться погибель».

Никого не встретив, он вернулся домой. Прогулка взбодрила, усталость притупила остроту переживаний, он почувствовал голод. Выпил крепкий кофе. Сидел за столом один, размышлял.

Пришёл хозяин.

– Вы не едете в город? – спросил его.

– Нет. Он меня быстро утомляет, – ответил, подспудно пытаясь понять, что-то важное в том, что услышал.

Хозяин вышел.

Он вернулся в комнату, спрятал в чемодан фотографию жены.

Глянул в окно.

Вышел во двор. Прошёл к самому краю террасы.

«Как однообразна повторяемость боли. Лишь наше воображение, эмоции сообщают ей оттенки и цвета безумия. Всякая уродливая аномалия, ненормальность так возбуждают наше любопытство. Должно быть, в этом кроется притягательность жизни!»

На первом этаже работал телевизор, красивый мужской голос страстно пел арию.

Он прислушался. Часто повторялось «аморе, аморе».

«Любовь – болезнь. Сколько создали шедевров пациенты этой «клиники»! Почему нет ни одного шлягера про онкологию? И столько горькой прозы!»

Ему показалось, что рядом стоит жена.

Он шагнул с террасы в темноту впереди.

Смена

Олегу Гусакову

Дорога из С. са в центр пустынна, петляет неторопливо между коттеджами. Плоское пространство уныло заваливается за горизонт, усыпляет.

В салоне тепло, уютно.

День в разгаре.

Водитель вздыхает: полдня уже миновало.

Компрессор автобуса тоже вздыхает.

Два вида автобусов на линии – шведская «Скания» и «Ванхолл», что то же самое, только сделано в Бельгии. Но «Скания», конечно, очень экономичная.

Хотя оба варианта комфортные. Это понятно. Люди делали для людей.

Он выезжает на линию в шесть утра. На газ почти не жмёт, мощей у двигателя хватает, коробка-автомат. Что с пассажирами, что без – тянет хорошо. И не надо жать на педаль, лишь плавно притопил. Даже можно сказать – нежно прикоснись, и этого достаточно. Нога должна чувствовать педаль. Да и весь автобус через это прикосновение – поймёшь, насколько хорошо он сделан. Реагирует как живой организм.

Это всё – опыт. И не важно – автомат или механическая коробка передач. Главное, чтобы автобус не чувствовал, что резко переходишь на другую скорость. Как на пушинку с ладони дунул на него, направил на дорогу. Чтобы не сдёрнуть с нормального хода.

В конце смены наверняка меньше двадцати литров соляры расход будет, стрелка покажет. Порадует. Это – хорошо. За этим пристально следят менеджеры.

Пассажиры покидают салон. Конечная. Центр города.

График не жёсткий, времени хватает спокойно проехать весь маршрут.

Он паркуется. Узкая набережная речки Лиффи слегка под уклон в сторону моста. Тротуар для пешеходов навесной галереей над рекой.

Прилив в море, вода высокая. Мутная. Много мусора. Когда будет отлив, он останется в коричневой жиже у стенок.

Достал из небольшого кейса термос, пьёт крепкий чай, жуёт не спеша бутерброды, утром приготовила жена. Смотрит на реку.

Вспоминает, как на заре перестройки ехал по Можайскому шоссе в сторону Смоленска. Терема красивые, «боярские», из жёлтых брёвен срубы. Братва забором обнесла стоянку – крепость. И заночевать можно, выспаться. Не очень дорого.

Он обычно здесь останавливался. Кафе. Все свои – дальнобойщики. Изредка мелькнёт чья-то морда уголовная, голова «под ноль», и так же втихаря исчезнет.

Принесли большую тарелку рассольника. Кислинка третьей свежести сразу насторожила. Второе тоже подозрительное. Порцайка большая. Даже не доел.

Через сто кэмэ закрутило его по окрестным сугробам! В глазах потемнело. Встал у обочины. Компрессор «умер», замёрз. К двадцати Мороз, Красный нос разгулялся. Хорошо, с собой был спирт «Роял». В коробке шесть бутылок по литру каждая.

Местные мужики, словно из сугробов, повылазили. Возмущались, едва не плакали, глядя, как он тормоза спиртом поливает.

Он улыбнулся: «Легенды навыдумывали: здесь не меньше пьют. С вечера в пабе засядут. А как с утра завалятся в салон автобуса, с таким «выхлопом»! Мама не горюй! Но – в рубашечке, напомаженный. Только наши, как заведутся, и на работу не идут, а здесь – нет! Строго. Большое горе – место потерять, хоть и пособие дают. Вот и двигают на работу, а там спят с открытыми глазами – не люди, обмороки».

Жизнь, такая разная жизнь. В разных концах света.

Дублин шумит. Туристы. Слетелись отовсюду праздные люди.

Чайки орут, шум толпы перекрикивают, парят над рекой, над домами. Большие, наглые.

Люди, чайки – один сплошной базар.

Водитель слегка сутулится от руля. Черты лица правильные, волосы русые, коротко стриженный, глаза карие. Правая бровь заметно рассечена.

За пятьдесят ему, примерно.

Только-только уместился на заднем сиденье – длинный. Шум не мешает. Под этот шум быстро засыпает. Даже всхарапнул негромко.

Привычка – есть время, даже самое короткое, ложись, не отвлекайся, поспи. Как оно там дальше сложится?

Проснулся сразу. Бодрый, готов ехать обратно. Теперь уже до конца смены.

Допил чай. Крепкий, терпкий, но уже немного остывший.

Покурил не спеша около мусорника. Небо серое, того и гляди дождик начнётся.

Причудливыми граффити расписан паб. Чёрный до окон. Выше тёмно-красный. Много пабов закрылось в последнее время. Так они тут реально понимают кризис.

Вздохнул. Снова к рулю.

В путь.

Оставшееся время смены пролетит быстро.

Выехал к остановке. Потом на трассу в обратный путь. Тут уж спокойней, нет такого движения, да и шоссе нормальной ширины. В городе тесновато вертеться большому автобусу на улицах центра.

Посмотрел в зеркала по бокам. Монотонно работает двигатель, укачивает, слегка клонит в сон.

Подумал про любимый футбол:

«Всё-таки хороший тренер это проблема. В основной состав сборной надо брать свежих, молодых, тех, кто на данный момент в отличной форме».

Он болеет за сборную России и английский «Арсенал».

Поправил тёмный галстук на фирменной синей рубашке.

Закурить бы.

Теперь только на кольце возможен перекур. Во время рейса не рекомендуется.

Глянул коротко через зеркало в салон, но всё внимание на дорогу.

Привычка.

Машина навстречу тащится, зелёная «кастрюлька», легковушка. За рулём дед, белоголовым орланом. Вцепился в руль, скорость резко сбросил, сдвигается опасно к кювету.

«Такие они и есть, ирландцы. Старики водят машину, пока не воткнутся в столб после остановки сердца. До последнего дыхания водят. Или в канаву его унесёт. А то и в другого въедет. Уже мёртвый. Плохо водят, осторожничают. Особенно вечером, ночью. И всё равно утром то тут, то там попадаются по обочинам скошенные столбики, красные осколки разбитых фар, куски пластмассы, покорёженные фрагменты бамперов».

Он включил поворотник, сбавил скорость. Вот и первая остановка. Плавно подрулил.

Пассажиров мало. Английская речь. Прислушивается чутко – а вдруг заговорят на русском?

Рейс прямой, остановок минимум. На фасаде автобуса раньше писали «Директ», а теперь просто маршрут указан. И не все ещё это усвоили. Спрашивают, уточняют.

Пассажиры стали нетерпеливые.

Первым вошёл мужчина. Заплатил. После него женщина средних лет.

На «флай-бусе» деньги с пассажиров водитель берёт, а на экспрессе к деньгам отношения водитель не имеет. Или в кассу сам кидай мелочь, или показывай проездной.

Мужчина огляделся, сел молча. Людей мало, и он как-то сразу на глаза водителю попался: среднего роста, смотрит под ноги равнодушно. Пока глазами не встретились.

Женщина топчется, спрашивает:

– Через Б…ол едете?

– Нет, не едем.

Должно быть, имела в виду, не напрямую, через маленькие деревеньки-вилледжи кругами нарезать. Длинный рейс по времени, дорога узкая, между каменных оград петляет. Вокруг зелёные лоскутки частных владений, как носовые платки по размеру. Бараны там-сям пасутся, помеченные на спинах краской. Морды чёрные.

Старушка следом, тоже уточнила.

Ну, это люди случайные, постоянным пассажирам не требуется разъяснений. Они-то знают, что в это время автобус идёт из центра в С. дс напрямую. И лица уже знакомые, примелькались.

Русскоговорящих здесь очень редко встретишь. Да и ирландцев не много.

Наркоманы вошли, с этого района, их все знают. Сели, два хухрика, на переднем сидении. Обдолбанные, как всегда, но улыбчивые. Парень, девка и ребёнок у неё на руках, девочка маленькая. Худенькая. Девке лет двадцать на вид, симпатичная пока ещё, но их разве поймёшь?

Только тронулся от остановки, увидел – бежит. Блестит чёрным лаком потной кожи. Подождал специально, понял, что тот опаздывает. На актёра американского похож. Уши оттопырены. Даже в Дублине местами его реклама висит, в каком-то фильме, сразу не вспомнить. Хорошо так бежит, спортивно вполне. Добежал, запыхался, спросил:

– Вы всегда немного опаздываете?

– Нет, вас ждал.

– А ещё какие автобусы по расписанию?

Водитель книгу вытащил, несколько маршрутов быстро выписал на бумажку. Пассажир взял листок. Раскрыл портмоне и достал детскую проездную карточку. Без фотографии.

– Сколько вам лет? – Вежливо.

– Двадцать один.

– Надо платить деньгами, этой карточкой не имеете права. Она действует до девятнадцати лет, и должна быть фотография.

Пассажир долго ковырялся в портмоне, деньги искал. Не нашёл, собрался выходить. Наркоманы решили ему помочь проезд оплатить. Девка карточку показала, проездной у неё постоянный.

Он наотрез отказался: «Ноу, ноу». Руками замахал.

– «Ван персон»! – ты только за себя можешь платить – объяснил ей водитель.

– Сколько надо платить? – спросила деваха, и давай всю мелочь из своего тощего кошелька в ладонь ссыпать.

Хахаль её по карманам принялся мелочь искать.

Хорошие люди, жаль что наркотой балуются.

Стал по ступенькам спускаться незадачливый пассажир, а водитель вслед: «Будь здоров, брат».

Пассажир повернулся и с удивлением, радостно так:

– Вы говорите по-русски?!

– Говорю, а что?

А он не уходит, задумался. Потом:

– Я в Иваново, в университете учился пять лет, знаю матом. Даже хорошо могу сказать.

Извинился внятно. Вышел. Смеётся, рукой машет вслед.

Тронулись. Едут.

Мужчина тот, давешний, явно нервничал, сигаретку крутил пальцами.

Собрался выходить.

Перед этим по телефону по-польски поговорил. Трубку ладонью прикрыл, но водитель понял несколько слов.

Много их стало в этом районе. Цены упали за аренду – кризис, и сразу польское поселение образовалось.

Он один выходить надумал.

– В Х. элл заезжаете? – спросил.

– Да, конечно!

– Почему не сказали другим пассажирам, что едете через Х. элл? Надо объявлять! Это нарушение! Вы здесь не будете работать!

Возмутился громко, даже покраснел.

И вышел. Быстро.

Это был предпоследний рейс.

День позади – отработал, считай, без происшествий. Всё замечательно. И тут этот… вспомнился.

«Неприятности могут быть», – подумал водитель, и настроение испортилось.

Вот позвонит пассажир в офис, и, даже если водитель прав пять тысяч раз, а он не прав ни одного раза, ничего не значит, придётся оправдываться. Не самое весёлое занятие. Отношение в автобусной компании к пассажиру и водителю диаметрально противоположное.

Месяц пролетел быстро. Позабылось немного. Осадок остался.

Входит в автобус этот мужик. Водитель его сразу определил, беглым взглядом.

А он в это время мышкой шмыг. Сел, в окно впёрся. Там кусты, крыши коттеджей за высокими заборами, солнечные батареи – жильё в основном социальное. Что ещё? Ничего интересного. И что там смотреть?

Молча улыбался водитель, едва-едва, через зеркало в салон. А тот пассажир ещё сильнее злился…

Из двадцати человек отобрали на этот маршрут четверых. Независимый эксперт из транспортной компании «Ка…ге» проверял. Водитель восемьдесят три пойнта из ста набрал тогда на тестировании, и приняли его на работу.

И потерять в один момент? Из-за какого-то залётного засранца!

Вспомнил друга, Володю. Очень хороший человек. И водитель классный. Всегда можно позвонить, уточнить, что-то по автобусу разузнать, новости, да и по технической части грамотный. Никогда не откажет.

Так вот он рассказывал.

Какой-то афроевропеец в салон заплывает, музыка в наушниках, на весь салон слышно, пританцовывает. Володя ему объяснил про билет. Раз, второй, тот не понимает, горячится. На другой день всё повторилось. И в офис сразу же звонит всякий раз, жалуется, хотя и неправ.

Доставал его долго.

Четыре раза звонил! И денег бросал меньше. Володя злился, а пойди, докажи. В один миг железо громыхнёт, и проваливается в бокс мелочь.

Больше месяца длилась эта музыка. Хоть и прав был Володя, а уволили.

Поэтому мимо ушей лучше всего пропускать подставы эти, как будто тебя не касается. Какую-то хитрость «копеечную» и вовсе не заметить.

Пока вспоминал водитель, трое зашли, приготовили деньги. Явно не ирландцы. Мужчина и две женщины. Клапан в боксе для денег до конца не закрывался. Они это заметили. Первая женщина бросила три евро. Успел засечь – и она увидела, что деньги провалились. Вторая вошла. Она ей говорит – я за тебя заплатила.

– Вы бросили три евро, – возразил водитель.

– Нет, я бросила за всех девять евро. Мелочь упала. Много мелочи.

Спорить опасно. Он дал три билета.

Они прошли в салон.

Люди разные. Кто-то четыре бросит, два по два, нет на сдачу одного евро. То на то получается, в итоге недостач не бывает. За целый день мелочь подсоберётся.

Прошло немного времени.

И во второй раз она уже смело тот же фокус повторила. Двое других деньги в руках держат. Лыбятся, наглеют.

«Значит, они не успели договориться», – подумал водитель.

Но деньги задержались в приёмнике, и было явно видно, что там всего три евро.

А этот парень, который с ними был, глаза-буравчики, не поймёшь, про что думает, вёрткий, как угорь.

– Давайте снимем кассу. Раз у нас недоразумение.

Ирландец ни один такого не предложит. Не принято. А этим обмануть кого-нибудь – праздник на весь день!

Вечером после смены водитель зашёл к менеджеру. Рассказал, мол, такая вот история случилось. Что с ними делать, опять ведь появятся?

– Пойду к Деррику, шефу, буду говорить, – ответил менеджер. – И скажет он мне опять – мы должны верить! Должны и всё! Главное – не больше двадцати литров расход солярки на двести пятьдесят кэмэ.

Теперь новые аппараты ставят – бросают деньги, ты их видишь. Можно удостовериться. Глазами, примерно, сосчитать, потом уже печатать билет. Или «пасс», проездной показывает пассажир, а водитель выбивает ему талон на проезд.

Водитель едет домой после смены. Устал. Спокойно на дороге. Пустынно.

Рулит на автопилоте, мастерство выручает и опыт, даром, что ли, все водительские категории у него есть.

В машине приборы светятся изумрудно-зелёной подсветкой, как трава зимой в Ирландии. Зима должна быть со снегом, вьюгой и морозами. Это его детство. А тут – пальмы на берегу и одуванчики круглый год.

Воспоминания приходят самовольно.

Темнеет. Мелкий дождик затеялся. Тут дождик восемь раз на дню сеет, а то зарядит на неделю. Кто не привык, с ума может сойти. И ветер. Хотя, если живёшь на острове, не злись на ветер.

Радио играет негромко. Песни на английском не мешают Россию вспоминать…

Трассы российские, «ровные, как жизнь вокруг».

Казахстан. На каждом километре смерть таится в засаде. Война!

Деньги, «нал» – чемоданами, монтировка под рукой.

Постоянный риск.

Об этом не думалось ему тогда. Трое детей росли, малые совсем, жена. Чем кормить?

Только теперь, непредсказуемо, вдруг, какой-то поворот дороги мелькнёт – и блазнится буран, скользкая наледь коварная, того и гляди, унесёт… Струйка пота промчится по ложбинке спины. Сон отгонит, «взбодрит» запоздало.

Он вспомнил профтехучилище. При заводе – слесарем, потом здесь же работать оставляли.

Заканчивал когда-то, но мечтал о другом.

Боксом занимался.

Жил в хулиганском квартале. Драки пацанские, жестокая безотцовщина. Шапки снимали. Кто-то пошёл по тюрьмам. А его хранил ангел. Как-то умудрялся в сибирскую глухомань тот ангел долетать на выручку. Не побоялся морозов, расстояния. И, видно, вовремя присел ему на правое плечо.

Пару раз свидетелем проходил по делам друзей, на том закончилось. Потом уж и не интересно стало в этой стае.

Мать лупила частенько широким ремнём. Так тогда воспитывали, считалось – нормально. Боялась она очень, что тоже пойдёт по тюрьмам. Потом в интернат оформила.

Умерла в канун Нового года. Мороз был под пятьдесят. Месяц не могли похоронить, ждали, когда потеплеет.

Он тогда уже по европам колесил. Сюда добирался нелегально. «Союз нерушимый» заканчивался развалом.

В первый раз вернули. Во второй получилось остаться. Упорство помогло.

На похороны мамы не смог приехать.

Соседка прислала письмо, отписала, как похоронили…

В армии в артиллерии служил. На Дальнем Востоке. Старшиной отдельной батареи. Хорошее было время.

Китайцы плывут посередине Амура, музыка играет мудрёная, восточная. Машут ручонками, глаз не видно, круглолицые, как жёлтый фонарь на светофоре, смеются. И надо записывать в книгу дежурного название кораблика. А что писать, если сплошь иероглифы?

Потом приехал в Прибалтику, в загранку собрался, в моря. Только не пустили его. Оказалось, что в городке родном, в Сибири, делали баллистические ракеты. Он и толком-то не знал про них ничего. Ну, возят что-то по ночам, большие машины ревут натужно, свет от фар по домам шарит, беспокоит.

В «рыбаки» не пошёл. На берегу остался. Шофёром устроился. Вскоре директора судоремонтного завода стал возить.

Зашёл после работы кофе попить. Там и познакомился с будущей женой.

Два сына и дочь у них.

Теперь оба сына в Ирландии.

Дочь замужем, в Италии, внучка.

Жена ждёт его, ужин приготовила.

Уже второй десяток лет пошёл, как они здесь обосновались. Сыновья, невестки, внуки. Тут уже много родни собралось. Как-то устроились.

Год не было работы. Пришёл заполнять бумаги на получение пособия. В графе «Как долго собираетесь находиться в Ирландии» написал: «До смерти».

Менеджеры перепугались, шеф пришёл. Солидный, галстук-бабочка тёмно-малиновый, бархатный. Виски седые. Джентльмен. Вежливо, тактично расспросил. Разговаривал с ним, как с больным.

Должно быть, подумал, что посетитель руки на себя наложить решил.

– А что ж тут особенного? Дети тут, внуки! Куда ехать? Зачем? Здесь и останусь. Дом куплю, щенка овчарки.

Шеф улыбался, щёлкал весело фарфоровыми зубами, ушёл.

К пособию прибавили двадцать евро в неделю.

Он любит вспоминать эту историю.

Мечтал ездить на хорошем автобусе. И вот – получилось в итоге. Доволен, конечно.

Размеренная жизнь. Хорошая жизнь только-только наметилась. Есть ли радость? Наверное – есть, возможно, и ещё будет.

Паркуется. На кухне в окне улыбается жена.

Хозяева этого дома работают в Эмиратах, дом на окраине города сдают.

– Как дела?

– Нормально. – Целует. Улыбается.

Ужинают.

Присел к компьютеру. Вот он – Байкал. Море, а не озеро!

Пронзительной прозрачности вода. Руку опусти с берега, и рыбку по спине погладишь, а до неё двенадцать метров.

Убежали как-то сюда пацанами, спрятались под перевёрнутой лодкой. Уснули. Глаза открыли – солнце восходит. На всю жизнь воспоминание.

Утром их нашли милиционеры…

Полетят в отпуск с женой. Обязательно.

Свою бывшую в/ч, с высоты птичьего полёта, привычно высмотрел на берегу Амура.

Покурить вышел в гараж.

Спать лёг рано – вставать в четыре утра.

Сон крепкий, без сновидений.

Автобус «Тройка»

Автобус идёт по диагонали через весь город, от кладбища до моря.

Недалеко от берега городок. Царского времени развалины ближе к побережью. Был военный форпост, овеянный славой.

Позднее здесь располагалась большая военно-морская база, подводники, ремонтный завод, клуб моряков.

Обучали военморов «братских» режимов управлять быстроходными катерами, дизельными подлодками.

Городок жил этим, примеряя свои человечьи обстоятельства к задачам руководства страны и обороны рубежей.

Потом всё военно-морское имущество и командование смыло, унесло на гребне перестроечной волны в Россию.

А люди остались в домах и как-то приспособили всё, что было, к тому, что осталось. Без прежнего пафоса, фетиша значимых регалий, к новым чужеродным реалиям небольшой прибрежной страны.

Жили на фоне красивых берёз, грустных развалин базы, ослепших оконных проёмов крепких ещё казарм, воспоминаний, пустоты тоскливой растерянности.

Лет двадцать тому назад последний раз заезжал он в эти места.

Нужно было срочно отыскать знакомого, проживавшего в малосемейке.

Был лишь его адрес. Массовая мобильная связь тога отсутствовала. Дал телеграмму и поехал с пересадками, мимо ЖБК, аэропорта – серого, приземистого, с колоннами, росписью стен – со Сталиным в белом кителе, приветственным жестом вождя в гуще ликующего народа. Синее небо, аэропланы, виньетки из декоративных цветов сквозь большие окна видны были пассажирам автобусов.

Дальше, мимо убогих дачных хибарок, слепленных из живописных неликвидов.

Унылость и скорбь начинающегося запустения.

В центре городка, на полянке парка паслась корова. Коричневая, в белых причудах пятен. Живописные рога, блестящяя тягучесть влажного носа.

Малосемейку всегда воспринимал как временное жильё для молодожёнов. В этой же, неопрятной, раскрытой настежь, как задранный подол пьяной девахи, слонялись люди немолодые, потерянные и озабоченные сложностями быта.

Волна вернулась новым приливом и часть людей выкинула опять на этот бережок. На другом бережке не всем нашлось место и достойные «судовые роли».

Приятель развёлся с женой и жил бобылём на третьем этаже.

В квартирке шёл нескончаемый ремонт. Поздоровались. Стоя, не присаживаясь.

– Никогда не шли мне телеграмм! Слышишь! – сказал приятель с нажимом, бледнея лицом, странно кособочась вправо. – Ни-ко-гда!

В просьбе таились досада, злость и угроза.

Пояснил тотчас же: родители погибли в автокатастрофе в Белоруссии, и с тех пор даже слово «телеграмма» не может переносить спокойно. А уж видеть бланк и подавно.

Извинился, пообещал не посылать ему телеграмм впредь.

Хозяин хотел загладить резкость – чай, кофе? Отказался. Не хотелось пить на строительном объекте. Мечталось поскорее уйти.

Уладили свои дела и надолго расстались, так и не присев на газеты поверх припылённых побелкой табуреток.

Тогда он добирался с пересадкой в центре.

Теперь третий маршрут автобуса шёл прямо в городок. Днём почти пустой. Автобус-гармошка.

От дома до остановки метров триста пройти.

И он поехал. Без особой цели. Развеяться.

День нежаркий, конец июля.

В нём боролись сложные чувства – где же выйти. До кольца? Потом к берегу прогуляться, подышать йодистой влагой свежего морского ветерка. К устью реки дойти. Потом стоять на белом песке, смотреть вдаль. Долго, до слёз. Ни о чём не думая, но понимая, что в этот-то момент может зародиться что-то важное.

Так представлялось.

Летом автобус делал кольцо почти на берегу, зимой лишь до городка доезжал.

Осень лимонной прожелтью засветилась, и лето теперь вернётся не скоро. Надо бы съездить на берег.

Вспоминал прежний городок, пока ехал в автобусе. Мимо буйных без пригляда, осиротевших участков, чёрных головешек сожжённых домиков – бездумного разора равнодушных бомжей.

Проект строительства тефтеналивного терминала на подступах к морскому берегу обсуждался в прессе. А пока деревья и кусты буйно зеленели, словно больной в агонии, вдруг пошедший на поправку перед гибелью.

Населённый бывшими военными моряками и всеми, кто был рядом, помогал в службе, жизненной вахте, раньше, – городок как-то выживал.

Сейчас ехал он, вспоминая, готовился увидеть изрядно опустевший городок. «Бронкс», тихую погибель. Вот, что он готовился увидеть.

Пока размышлял, автобус покатил по мосту через речку. Остров Любви справа остался. Странным треугольником, поросшим зеленью, между двух рек и канала.

Причинным местом красавицы-реки на лоне природы смотрелся треугольник Любви.

На середине уже были, гремели гулко железом покрытия узкого моста. Словно по ненадёжной кровле, осторожно перебирались на противоположный берег.

Голубь выпорхнул, клоком пены воспарил невесомо от свинцовой водной ря’бинки. Белый, трепетный, лёг на правое крыло, отчаянный кувырок, потом причудливо взмыл вверх.

Восхитительный акробат, одинокий на фоне неба. Красивый, независимый. И трепетный, среди наглого гомона горластых чаек. Крупных, неаппетитных, как бройлеры.

Притянул к себе взгляд и пропал тотчас же.

Вышел на остановке в центре.

Городок преобразился, принарядился. Спит в густой зелени.

Коровы в парке не было. Он понял, что надеялся её увидеть и обрадоваться. Не сложилось.

Два больших супермаркета по обеим сторонам шоссе.

Он безотчётно поднялся на второй этаж. Пустынно, тихо и прохладно. Захотел вдруг купить блок для бритвенного станка.

Увидели друг друга сразу. Оба удивились и обрадовались встрече.

Тот, что постарше, ниже ростом, слегка сутулый, глаза светлые, сивая голова – местный.

Приезжий контрастен рядом – среднего роста, смуглый, едва седина пробилась, волосы густые, короткие, глаза карие.

– Выпиваешь?

– Да. Слегка.

– По пиву?

– Да что уж… по водочке! «Дусик хочет водочки», – шутливо, капризно.

– У жены инсульт. В Испании отдохнули, классно так. Загорели. Зубы белые. Вернулись. Легли спать, а утром – на тебе! Пожалуйста. Второй год как случилось. Сегодня мне кормить обедом. С дочерью мы это дело организовали, она в доме напротив живёт. По очереди. А, что теперь. Не бросишь!

– Прости, брат, не знал.

– Да что уж.

Кафе и винный магазин рядом. Идут в ту сторону по тротуару, смеются вместе.

– Я куплю чего-нибудь, за встречу! Вкусного, – характерный щелчок по горлу, – хотя бы «мерзавчика», что ли, – упрашивает приезжий.

– Я тогда бутерброды возьму, сок. Пару с икрой, красной, и с колбаской. Салями. Может, с килечкой?

– Нет! С килькой не будем. Вдруг целоваться! – смеётся приезжий.

– Я так рад! Мы-то раз в десять лет встречаемся, курсом. Потом похмеляемся. На второй день. А тебя уж и не вспомню, когда видел. Давнооо! Вот стройотряд помню. Фотки разглядываю. Железная дорога, а кругом пустыня. Жёлтая, как глаза… при гепатите. А хорошее было время. Мало осталось народу. За границу многие свалили. Семёна, помнишь? С нашей деревни. Я же с Красноярского края. Видишь как – в Канаде он. Звонил тут как-то. Всё путём!

– Я помню, что ты из Сибири. Да, тоже тебя не встречал! Сто лет и столько же зим! В России, по контракту трудился.

– Здесь ресторан по вечерам, а днём столовка. Вот, народ оттягивался военно-морским образом. Вечерами паренёк поёт. Славно так. Не местный. Приезжий. Зайдёшь, рюмку опрокинешь, часок послушаешь, и домой.

– Румын? Гастролёр?

– Почему – румын?

– Ну, певучие, цыгане… в основном. Да сейчас все куда-то двигаются. Перемешались. Все как цыгане стали.

– Не. Русский паренёк. Или белорус? Спрошу потом.

– Уютно тут у вас, как в деревне. Знают все друг дружку.

– Я связью занимался, наладка, на «оборонку» пахал. Вот здесь дали хату. Сначала думал, с тоски помру! В такой глухой дыре. Привык. Хорошо! «Тройка» ходит по расписанию.

– Да уж! «Птица-тройка»! У меня под окном остановка. Решил чего-то вдруг прокатиться, а тут – ты…

Они пьют «перцовку», отдающую одеколоном, душной галантерейной вонью дешёвой парикмахерской.

– Редкая гадость, эта… ваша перцовка.

Вздрагивают, головами мотают, как кони от мух. Запивают грейпфрутовым соком, красноватым, как солнце на закате, отдающим затхлой тряпкой буфета. Бутерброды надкусили. Каждый со своей стороны. Аккуратно вернули на пологий край тарелочки.

И говорят. Жуют и говорят. Вспоминают.

– А помнишь, одеколон пробовали пить в общаге?

– Ещё бы! «Осенний аромат» назывался. До сих пор выхлоп душит. Я тогда траванулся очень сильно. На всю жизнь охоту отбил.

Потом наливают в стаканчики по чуть-чуть. Покупают по очереди «мерзавчики». Плоские флаконы. Кидают звонко в мусорник. Словно соревнуются, наперегонки.

Магазин рядом пустой. Приезжий шутит с продавщицей.

– Всё, – говорит гость, – последний взял! Пора менять калибр!

Ставит флакон на стол.

Смеются.

Рассказывают по очереди. Хмелеют заметно. И вновь то смеются, то грустят.

Тот, что постарше, вдруг уходит.

Приезжий думает вспышками сознания, путаются обрывки мыслей, пьянеет, сидя за столом.

Слова прилетают ворохом, вместе с людьми, событиями.

Каждый человек – носитель части чего-то. Так много людей, но как это множество бесполезно и хаотично разбросано, и за всю жизнь может произойти лишь одна встреча, да и то – не всегда, остальное незнакомо, и чудится за этим враждебное одиночество, отчуждение всех ото всех. Обречённость.

Жизнь, поделённая на странные части во времени. Частицы не случайных частностей разных людей, слов, разговоров.

Разгорячённый алкоголем, сидит и думает приезжий.

Усталость сковывает речь, запечатывает рот пьяной полынью. Невысказанные слова. В них меньше лжи, но больше нерастраченной горечи.

Немота слов. Полёт и неподъёмность – вместе, разом. Тяжесть и невесомость в каждом.

Он смотрит на кроны деревьев. Что-то в них чудится, неясное, как завтрашний день.

Мысль, бегущая строкой, ниткой клубка из лабиринта невозможности спрямить путь и вывести из тупика.

Путается мысль, гаснет, вспыхивает и снова сливается с мраком. Злит неуловимостью. Пьяная, спинкой радужной форели – яркая, но неуловимая мысль.

Нехватка слов, как кислородное голодание.

Зачем я всё это рассказывал ему, себе? Сотрясал воздух впустую. Старался быть весёлым, остроумным, прикидывался чуть ли не миллионером. Эти люди, которых вспомнили сегодня – где они, кем стали? Зачем мы потревожили их без спроса своей никчёмной болтовнёй, таких далёких, призрачных. Равнодушно, наигранной радостью оживили фамилии. По памяти, путаясь. Сбиваясь на какие-то второстепенности, пустое! Во имя чего?

Создавая несовершенного человека, Творец предусмотрел спасительную кнопку для устранения «брака». Она называется – «самоубийство». Забывчивость – убийство памятью. Это другая кнопка для ликвидации другого вида брака.

Если бы лень не выступала как спасительная таблетка. Успокоительная.

Горечь. Ханжество.

Где-то совсем недалеко – река и море, так и остались недосягаемыми, не увидел даже издалека и в какой-то момент вообще забыл об их существовании. Ведь на самом деле стремился туда! Предвкушал радость чистого воздуха, огромного восторга движущейся воды. Ждал, что шум морского прибоя, его мощь и вселенское равнодушие вызовут всплеск радости.

Встать, добежать до берега, окунуться в ледяную воду, стряхнуть с себя оцепенение дней, дурь хмельную и липкое равнодушие ко всему вокруг.

Когда мы узнаём, что лень родилась чуть-чуть раньше, опередив наш вопль при рождении?

Темнеет, становится свежо. Возможно, это и есть спасение от решительной крайности поступков – спасительная лень. И уже не хочется отрывать задницу от лавки.

Белый голубь-вещун. Лечь на крыло, как в зыбкую постель. Где ты?

Резкий вкус бензина от розоватой «перцовки» и разговоры о тех, кто заболел, но выздоровел, удачно проскочил чудесным образом гибельное коварство хворей… инсультов.

Угнетает.

Скоро будет сто лет институту, который они закончили в прошлом веке.

Не радует.

Тот, что уходил, пошатываясь, возвращается. Его долго не было. Не спрашивает, где он был, а лишь короткий вопрос:

– Всё в порядке?

– Я здесь известный мафиозо! – бормочет тот в ответ. – Вариантов нет. Однояйцево! Намёк мне дай, и всё!

Кулаком по столешнице.

Молча пьют.

Потрескивают под пальцами невесомые, податливые пластмассовые стаканчики. Белые, пустые. Опять пустые. Хочется их мять, ломать, звук увлекает.

Пришедший хмурится, роняет голову на руки. Что-то ещё прибавляет с угрозой, невнятно. Стаканчик слетает вниз, почти бесшумно падает со стола.

Горячечный бред разговора стихает.

Высокая терраса. Кафе за спиной. Там гулкая музыка, песни, звяканье ложек, смех. Свет оттуда. Жёлтый, липкий и раздражающий, как плохо вытертая столешница.

Тень высокого дерева. Двое пьяных расслабленно спят за столом на улице, положив головы на руки. Некрасивые, пьяные старики.

Доски лавок, стол – коричневые, злые и неровные, изгибами пропеллера. Сидеть неудобно. Появляется желание их оторвать, чтобы и другим не мешали.

Внизу проносятся редкие грузовики, автобусы, легковушки. Звук стихает.

Тихий городок под редкой тенью деревьев. И прохлада осенняя, неуютная, в её глубине чудится бесшумное движение холодов.

И снова что-то замирает в воздухе, меняется в одно краткое мгновение. Так усталая птица обречённо стихает, накрытая сетью умелого птицелова, звук голоса гаснет.

Отказывается птица от борьбы, понимает, закрывает глаза и ждёт смерти.

Кто-то стриженый притворяется слегка пьяным, пошатывается, проходит мимо. Ловко подхватывает со стола фотоаппарат. Прижимает к груди, уносит.

Пару часов назад счастливо смеялись, позировали, стоя на террасе. Попросили официантку щёлкнуть. Чтобы вдвоём. Голова к голове.

А сейчас они громко спят.

За горизонт надо шагать налегке, под ритмичные, призывные звуки тамтама. Зачем им фотоаппарат?

В такт ударам сердца надо шагать. Иначе быстро устанешь, пытаясь догнать горизонт.

Стриженый это знает наверняка. Хотя у него нет дома, он спит в гиблой пристройке старинной крепости, за толстыми, разрушенными стенами, открытый студёным сквознякам. Ему нечего терять, и куда-то идти целенаправленно – лень.

Проснулся рано. Обрадовался тому, что у себя, дома. Жгучий стыд, провалы в памяти. Мысли назидательные, тошные и укоризненные, как белый потолок в спальне.

Вчерашнее опасное, бессознательное путешествие через весь город. Всё ли обошлось?

Горечь и неловкость, тупая ломота в висках, перегар, наэлектризованная сухость языка в жестяном рту. Стыд до сумасшествия, умопомрачения.

Зачем? Куда занесла «птица-тройка»! Что это было? Какая шальная сила заставила его куда-то ехать, чего-то хотеть и так бездарно убивать время. С человеком, которого он не видел так много лет, что тот стал почти чужим.

Что-то сжалось внутри, кольнуло остриём. Больно! Подумалось, что ему, как и институту, тоже скоро исполнится сто лет.

Он один, у окна. Ему не жаль пропавшего фотоаппарата. Даже рад, если тот и вовсе не найдётся. Он не хочет видеть вчерашнюю мерзость, приятеля, да и свой позор тоже.

«Старости непозволительно терять остатки рассудка, разжижать его спиртным. От этого она становится неопрятной. Отталкивающей. Слюнявой, влажной от слёз и соплей неумеренных восторгов. Жалкая старость. Ничего-то в ней нет притягательного. Маразм и беспросветная глупость. Всё остальное – от лукавого», – казнит он себя последними словами.

Надо бы умыться.

Телефон не отвечает. Тревожат дурными предчувствиями длинные гудки. Он не может вспомнить – простились ли? Что стало с приятелем? Кормит жену? Может, перезвонит?

Сизые голуби гуляют на пустой стоянке. Укоризненно кивают головами, воркуют. Всё вокруг один сплошной укор, и некуда от него спрятаться. Разве что лечь, закрыть глаза. Осязаемо извиваются, пульсируют, грызут чёрные червяки вчерашних воспоминаний, угрызений.

Приспело время для самоедства. Тошно.

Приятель не звонит.

«Хоть бы не было инсульта! – думает он вдруг. – Один. Упаду, буду мычать, беспомощный».

Долго не может уснуть. Жалеет себя до слёз. Ворочается.

Прислушивается к лихорадочному, рваному вздрагиванию изношенного сердечного мускула в клетке рёбер.

«И если, вот прямо сейчас…»

Обильно потеет, ощущая, как немеют кончики пальцев рук и выше, выше…

Глазков

В салоне самолёта он садился ближе к проходу, пропуская к иллюминатору других пассажиров, радостных от такой нечаянной удачи.

Снисходительно пояснял, что сейчас происходит: прогрев двигателей, подготовка к взлёту, рулёжка, разбег в режиме «максимум», набор высоты. Убрали шасси, вышли на крейсерский участок. Вот – пошли на снижение. Манёвр для захода на посадку, к краю ВПП.

В нём чувствовали профессионала и верили с первого слова.

Впрочем, однажды он позволил себе пошутить с пожилой женщиной. Он был тогда молодым инженером и возвращался из командировки в Москву.

В сиреневых сумерках зажглись красные огни на консолях крыльев, замелькали отражённым от облаков светом, и она встревожилась – зачем?

– Это значит: «туалет – свободен», – пояснил серьёзно.

Дама долго восторгалась таким уровнем «сэрвиса».

– А как же мы – сядем в таком тумане? – волновалась дама, поглядывая с лёгким ужасом на серые облака.

– Ничего страшного – выведут по глиссаде. Это такая техническая придумка. Вот представьте себе в пространстве некую линию, «глиссаду», которая образована пересечением двух сфер…

Приятно было наблюдать радостное изумление людей, далёких от авиации. Жена и две дочери знали это наизусть, вот почему во время полёта с ними он молчал.

Иногда попадался командир корабля, который комментировал свои действия пассажирам во время полёта. Он внимательно слушал, будто экзамен принимал, и только утвердительно кивал головой:

– Ну, что же – всё верно! Алексей Иванович Глазков любил спорт, гранил тело тренировками и готовился стать военным лётчиком. Если повезёт – испытателем. А там – отряд космонавтов и…

Всё началось необычно. Пение в школе с седьмого класса стал преподавать бывший моряк-подводник. Коренастый, узловатый, как ствол саксаула, с синими глазами. Из-под открытого ворота виднелись полосы тельняшки.

Он приходил в безумствующий после перемены класс, пытался навести порядок. Когда его терпение зашкаливало на немыслимом пределе, он открывал футляр и доставал «Вельтмайстер». Красно-бело-золотой аккордеон!

Оживший праздник, а не инструмент!

Странно было наблюдать, как ловко короткие, толстоватые пальцы пробегают по пуговицам, извлекают сложную мелодию.

Он играл и пел так, будто от этого зависела не только его жизнь, но и жизнь всего класса, а может, всей школы и района. Перламутр светлыми искорками отскакивал от стен, от пыльной доски, скучных наглядных пособий, чучела чайки на шкафу – с папироской в клюве, чтобы позлить музрука.

И класс – замирал.

Одна песня потрясла воображение юного Алёши. Особенно эти слова:

…«Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца – пламенный мотор!»

Он долго выпытывал у Игоря Петровича, что это может значить, но тот отвечал, что это – «поэтический образ». «Такое поймут только романтики, те, кто выбрал море, и конечно – на всю жизнь… Или – авиацию, например. Там тоже – океан! Хотя и – небо».

Алексей решил стать лётчиком и начал серьёзно готовиться к этому. Но в военное училище не попал – спорт сыграл с ним злую шутку: во время соревнований по боксу ему сломали нос, и на медкомиссии у него в барокамере оказалась замедленная реакция на переключение контрольного тумблера.

Без особого желания он поступил в институт инженеров гражданской авиации и до третьего курса всё сомневался – нужна ли ему такая авиация?

Потом он на лето устроился диспетчером по загрузке в аэропорту и к началу «спецов» – предметов по специальности, точно понял: это – его дело!

Учиться стало легче, оценки – заметно повысились, хотя ему казалось, что он прилагает к этому гораздо меньше усилий, чем прежде.

Он спроектировал удивительный аэропорт: элипсообразная ВПП, технические службы, перронная механизация, по последнему слову мировой практики, рассчитал на основе прототипа DC-8 лайнер, способный экономично, с прибылью – справиться с большими потоками пассажиров и грузов на маршрутах перевозок.

Он закрывал глаза и видел перед собой современное, технически оснащённое, компактное сооружение, облегчающее жизнь путешествующим людям и дарящее им радость.

Целый семестр он увлечённо занимался проектом.

Чудо-аэропорт он назвал – «Глазков».

Над летящим зданием аэровокзала светились неоном синие, как небо, невесомые – буквы, и у него захватывало дух.

Блестяще защитил проект, но на кафедре не остался, хотя и звали, прочили большое научное будущее и перспективы карьерного роста.

Он работал, не роптал на трудности. В своё время женился на девушке, никак не связанной с авиацией, и это сохраняло некий ореол и уважение к его профессии.

Получил квартиру, родились две дочки.

По работе он облетал весь Союз, самые дальние углы. Как будто знал, что потом, после развала страны и её единственного монополиста воздушных трасс, такой возможности уже не будет. И очень жалел, что в длинном перечне городов, в которых побывал – нет Еревана и Бухары.

Он никогда не задумывался о том, чтобы слетать за границу, например, в Париж, – то есть совсем в другую сторону от обычных, рабочих маршрутов. Дочери вышли замуж, родили ему внучек.

– Не семья, а кузница невест! – говорил он, шутя.

Одна жила в Дублине, другая – в Осло. Жена пропадала там безвылазно, а он прилетал проведать. Как и прежде, привычно, налегке регистрировался и летел, не замечая неудобств со спец-контролем. Но при этом не было ощущения упрощённости, трамвайной, что ли – поездки: оставался прежний, затаённый пиетет, даже можно сказать – внутреннее благоговение перед авиацией. Чувство, жившее, в нём с молодости – завораживало таинственным пламенем полуночной свечи.

Через короткое время элемент новизны в полётах через всю Европу – пропал, и он воспринимал их привычно – сосредоточенно, вслушиваясь в гул авиационных двигателей, словно доктор – в ритм сердца и работу лёгких. Хотя это были надежные «Эйрбасы» и «Боинги».

– Взлётная, суммарная масса узлов, агрегатов и полезной загрузки должна равняться единице! Вот требование к существованию летательного аппарата тяжелее воздуха, выведенное ещё на заре авиации Можайским. Всё остальное – развитие науки и технологии, и они лишь совершенствуют ту или иную часть формулы.

В канун Рождества он накупил подарков и полетел в Дублин. В кармане оставалось семь евро, и пять – на карточке. Через три часа его встретит зять.

– У Бога тоже нет денег! Зачем они ему? – легкомысленно подумал он.

Погода по трассе была хорошей, местами – снежной. Лишь в Париже и Лондоне отменяли рейсы, но это было чуть-чуть в стороне и осталось «под крылом». Салон был заполнен, свободных мест не видно. Много детей и бабушек с мамами. Рейс был похож на детский утренник.

Рядом оказалась супружеская пара примерно одних с ним лет. Они много смеялись, рассказывали анекдоты, радовались предстоящей встрече. В салоне объявляли города и страны, над которыми проходил полёт. В иллюминатор светило солнышко.

– Странно, – подумал Глазков, – солнце оказалось справа, значит, мы развернулись и летим на восток, вместо того, чтобы лететь на запад.

Дублин не принимал до восьми вечера, и они приземлились в другом аэропорту. Он не сразу понял – где. Денег хватило на пачку чипсов, бутылочку минералки. Он грыз солёные, пожухлые листочки, обдирая хрусткими пластинками нёбо, запивал безвкусной водой; потом всё это повторялось, просто от ничегонеделанья. Обменивался краткими эсэмэсками с родными. Пополнить кредитную карточку возможности не было.

Стаи чёрных птиц закругляли в сером небе знаки бесконечности, оставляли метки в пространстве.

В пустой неуют аэровокзала забрёл унылый вечер и присел на жёсткое кресло зала ожидания.

У входа в кафе стояло красивое ведро с номером. Собирали пожертвования для детей Чернобыля. Он высыпал оставшуюся мелочь. Получилось громко, внушительно, хотя и были там жалкие медяки, но ему не было стыдно.

– Не больше двух – лепт, – вспомнил он библейское.

Их повезли в гостиницу через весь спящий город. В окнах светились огоньки елок.

– Рождество надо встречать за границей, а Новый год – лучше в России, или там, где много хрусткого снега, мороз. Какие сугробы навалило! – думал он, глядя в стылое окно большого автобуса. – Должно быть, много русскоговорящих переселились на эти острова, в Европу, и привезли вместе с привычками настоящую зиму!

Накормили скромным ужином – «треугольными» бутербродами и водой со льдом.

Номер был одноместный. Он с радостью узнавал приметы, за которые его критиковали на защите диплома: глазок в гостиничной двери, как дома. Небольшая гладильная доска, утюжок, стаканы и бокалы. Чай, кофе, сахар, чайничек, телевизор, компьютер, шампуни, небольшой кусочек мыла. То есть всё то, что не стоит возить с собой, но в чём есть постоянная необходимость.

– Вот она – моя правота! – Он был рад подтверждению этого даже больше, чем возможности воспользоваться.

За отдельную, небольшую плату можно было заказать и другие услуги.

– Мыслимо ли – с наших людей мзду взимать! – гневались когда-то его оппоненты.

Подъем в пять утра, в шесть выезд в аэропорт. Он боялся проспать. Включал бра, смотрел на часы, так повторялось два-три раза в течение каждого часа. Засыпал, вновь просыпался, и в зеркале напротив его лицо напоминало морду отчаянно гребущей к дальнему берегу собаки.

Хорошо, что не было сквозняков, от этого становилось уютней.

Вьюга гудела тонкими переборами, завывала, как чёрт на дудочке. Он подходил к окну, смотрел на белый пепел холодного вулкана зимы. Раздражающим писком мышки, прихлопнутой мощной пружиной, вскрикивал умирающий мобильник. Где-то, наверняка был адаптер для «тройной» розетки, но глубокая ночь сокращала возможности, и беспокоить «ресепшн» он не стал.

Пространство перед гостиницей припорошило, выбелило до рези в глазах. Окно выходило на тыльную сторону, дальше – зазубринами лес, словно он смотрел сейчас из окна загородного дома.

– Лыжайка – лужайка для лыж, – подумал он просто так.

Сколько, их было, бессонных ночей! Беспокойства перед школьными контрольными, караульной службы в ШМАСе – школе младших авиационных специалистов, любовных бдений, гостиничного, вокзального, дорожного неуюта. Ступора от усталости не отдохнувшего организма. И всякий раз уходит человек в сон – по-разному: то плутает в лабиринтах, то едет куда-то, то уплывает беззвучно, то летит, парит невесомо. Самое таинственное путешествие в жизни. Может быть, это и есть подготовка к космическому полёту – потом? Туда, где одиноко, и скромно, и немного грустно всё ещё теплится юношеская мечта стать испытателем мощных «ласточек».

Вдруг припомнился случай – в Самаре. Гостиница. Среди ночи – сильнейший грохот. Он выглянул в окно с третьего этажа. Под решёткой, в приямке подвального «окопчика», кот гонял пустую банку из-под тушёнки. Видно, кто-то из постояльцев выставил на жестяной отлив, и она свалилась вниз, а кот никак не мог открыть и шалел от вкусных запахов и невозможности достать содержимое, «играл в футбол», не давал уснуть.

Осень. Большая поляна за забором. Стреноженный конь встряхивает пегой чёлкой, переступает с ноги на ногу. Глухими ударами сердца в рёбра – его натужное перетаптывание…

Всё-таки он встал на час раньше. Умылся. Таблички везде – «Экономь», «Не сори», «Следи за чистотой». Он выполнял всё – неукоснительно, как по журналу регламентных работ – пункт за пунктом.

Выпил горький, растворимый кофе.

Снаружи всё – растаяло. Слякоть. «Лыжайка» превратилась в лужу, в мелкий уличный водоём.

В четвёртый раз прошли спец-контроль, долго стояли на старте.

– На взлётной полосе – лиса! – доложил командир.

– Должно быть, прибежала из того лесочка, что видел ночью, – подумал Алексей Иванович и глянул в иллюминатор – там холодным пламенем фосфоресцировало: – Glazgow.

Он тотчас же перевёл – «Глазков».

Полёт на соседний остров был коротким – всего полчаса, и десять минут на рулёжку.

Зять был на работе. Его встретили жена, дочь и внучка. Девочка смеялась, весёлые водопадики прихваченных волос выливались из плотных резиночек, – вздрагивали, и становилось смешно и щекотно, как будто кто-то невидимый в шутку шевелил пшеничным колоском в носу.

– Деда, ты, где так долго – был?

– Летал в аэропорт своей мечты! Очень понравилось, только скучно – без вас, без тебя – «киндер-сюрприз»!

– А откуда я – взялась? – серьёзно спросила внучка.

– Родилась!

– Как, здорово, что я – родилась!

Соло

Мы познакомились случайно.

На «балёхе» пересеклись. Так назывались тогда танцы в клубе.

Мальчики слева, девочки справа. Топтание в «вальсе», сменялось дёрганьем «твиста», «шейка».

Институтский клуб.

Я притопал туда без особого желания, за компанию, с «Опорой» – здоровенным к.м.с. по боксу, Витьком Опорневым.

Он уже тогда завязывал со спортом, портвешок попивал с парнями. Нахальный, напористый.

Морда молотобойца. Глазки свинячьи.

Короткое время были в одной компании.

Он деньги у всех занимал. «Стрелял» по рублику, по три. Не больше пятёрки. И не отдавал, конечно.

Требовать возврата побаивались.

Мне эта наглость не нравилось.

Кого он обирает? Бедолагу студента!

Он потом от лени и глупости залетел в тюрьму, оттуда в рецидивисты. На всю свою оставшуюся, бестолковую жизнь.

А тогда мы выпили в туалете портвейн дешёвый, «три семёрки». Крепкий, чёрный и вонючий, как свежая нефть. Окружающие запахи исчезают, когда его пьёшь.

Из горла поклохтали по-птичьи. Я закурил. Жизнь разукрасил нехитро.

Хорошо.

Народ нарядный снуёт туда-сюда. Тоже по углам пригубляют с отвращением «бормотуху». Для веселья, конечно, и, чтобы не боязно, было, чувиху пригласить на танец.

Дым, глаза слезятся, шум, гам, музыка из зала. Прожектора. Пора, думаю, и мне двигать копытами.

На выходе столкнулись плечами с парнишкой. Шли встречными курсами. Ощутимо соприкоснулись.

Не специально, конечно.

Плечи у него в хорошем развороте. Лицо небольшое, смуглое. Желваки гуляют по скулам, глаза-щёлочки в прищуре. Нос выдающийся. И спереди слегка примятый от частого соприкосновения с кулаками.

Как он потом шутил про себя:

– Нос, нос, нос! Потом уже – я! И ещё немного – носа.

И давай мы с ним толковать – на повышенных тонах. Он трезвый, я – не очень.

Кричим. В зале ВИА «Аэроплан» гонит ритмы, как прокатный стан, оглохнуть можно.

Раззадорились уже конкретно, до драки чуть-чуть осталось. Команды «Бокс!» не хватает.

Тут «Опора» влез, заступаться за меня начал:

– Ты, узкоглазый, кореша моего не тронь. Слышь? Не то в «бубен» схлопочешь. Очень легко.

По спине меня похлопал жёстко, мол, это мой друган!

Он, видно, решил отработать, чтобы я не требовал возврата денег. Простил бы ему должок.

Дешёвые дела!

Я-то давно крест поставил на том трояке.

Пошли за угол клуба. А толпа уже приличная закрутилась вокруг нас, гомонят. Все слегка поддатые. В перспективе – сойтись стенка на стенку.

Выпили, подрались, замирились. Нормально! Какие ж танцы без этого? Неинтересно!

Потопали кодлой на пустырь, к железной дороге.

В кружок встали: что-то вроде ринга получилось, как на Диком Западе, когда ковбои с соседних ранчо друг с дружкой выясняют, кто прав, а кто не очень.

Паренёк тот, рядом с «Опорой» не очень убедительно смотрелся.

Встали они в стойку. Перекинулись парочкой ударов: разведка боем. Незнакомец двигался легко, ногами хорошо работал, уходил без потрясений.

Грамотно защищался. Потом выпады – серия. И снова: нырок, уход, серия. Приложится как следует, и – отскок.

Потом в ближний бой пошёл. Реакция – отличная! На дистанции «Опора» бы его уделал. Руки у него длиннее. Но этот паренёк не давал ему возможности вложиться в конкретный удар.

Не знаю, как это объяснить, но понял я, вдруг, кто сегодня победит.

Так оно и вышло. Бит был «Опора» по всем правилам, освистан громогласно, и пришлось ему признать своё бесславное поражение.

Парню этому руку вверх поднял. Заслуженно. Спорт есть спорт!

Ушёл «Опора», башку опустив. Толпа молча расступилась.

Больше я с ним не общался. Хотя, может быть, и следовало сказать «спасибо», всё-таки за меня пошёл драться. Вряд ли я выиграл бы в том поединке, со своим опытом уличных драк. Только не было в его поступке благородства, так, глупость одна.

Нет, не от злорадства говорю. Что мне трояк! Никакой досады.

Парень, тот – первым ко мне подошёл.

– Есть вопросы?

– Всё ясно, – в глаза ему смотрю, спокойно так.

– За друга не заступишься?

– Какой он мне друг!

Не знаю, но отчего-то мы понравились друг другу. Так бывает. Редко, конечно, и не у всех. Повезло мне.

Я тогда это точно определил.

Он руку мне подал. Жим крепкий, ладошки мозолистые. Костяшки кулаков стёсаны. Чуть-чуть вздрагивает рука после напряжения боя:

– Дружим?

– Хорошая идея, – сказал я.

Мы оба заулыбались.

Толпа расходиться начала – интерес поутих.

– У меня всегда так, – говорю, – если вначале с кем-то переругаюсь, значит, буду дружить долго.

– Чтоб я так жил! – и снова улыбается.

Вот так я и познакомился с Вадиком.

Мы с ним до третьего курса дружили. Потом жизнь нас раскидала.

Был он «с Одессы», мастер спорта по боксу. Мой ровесник. Учился, как и я, на первом курсе. Только он на механическом – «слон», по неформальной институтской раскладке факультетов, а я «экономочка», с экономического. Да – к ним девчонок не брали, а к нам в основном девчонки поступали.

Общаги наши напротив.

Человек он был необычный.

Просыпался утром, выдвигал из-под кровати чёрный футляр, бережно вынимал альт-саксофон. Фирменный, сверкающий льдистой никелировкой и пожаром золотого нутра. Нежно пробегался пальцами по кнопкам. Вставлял мундштучок.

Потом закрывал глаза, и начинал играть соло. Клапаны оживали.

Замечательно играл Вадик!

Сакс, вздыхал. Бархатный голос с придыханиями пересказывал жаркие просьбы спиричуэлов к Богу, чтобы не оставил Господь раба, в трудную минуту, был предощущением слезы и чуда.

Импульсивные джазовые композиции сменялись задумчивым блюзом, мелодии танго звучали голосами страстных любовников.

Вечные мелодии. На все времена.

Возникало высокое напряжение ритма. Говорить не хотелось.

Это ведь, самое важное в творчестве – передать настроение.

Он играл и шум в общаге стихал, птицы за окном замолкали.

Через какое-то время он откладывал инструмент.

– Надо с утра проветрить лёгкие. После сна.

Как будто извинялся.

Он делал пробежку до дальнего пустыря и обратно, разминался, долго прыгал со скакалкой.

Принимал ледяной душ, пил кофе и шёл на лекции.

Я до сих пор уверен – Вадик писал стихи. Но если бы спросить его тогда, он ни за что бы, не признался в этом.

Он научил меня прилично играть в преферанс. Объяснил тонкости этой умной игры.

Как-то я выиграл сорок рублей. А начали безобидно, полкопейки – вист. Всю ночь играли. Проигравший, мой однокашник, расплатился джинсами: его брат, моряк, ходил в загранку.

Когда забрезжило утро, товарищ ушёл домой в трусах.

«Долг, в преферансе – святое дело».

Первые мои джинсы. Тёмно-синие, вожделенные. Мятые, потёртые, но прочные. Берёг их, как полковое знамя на первом посту.

Надевал по великим праздникам, на зависть окрестным модникам.

Пока однажды после кино не сцепились с местными хулиганами.

Сперва их было трое. Вроде бы нормальный расклад, учитывая данные Вадика.

Встали мы с ним, спина к спине. И тут один из них свистнул «соловьём-разбойником», заорал благим матом:

– Наших бьют!

Топот, толпа летит, на выручку. Отвесили им, путь себе расчистили, и давай, уходить дворами. Выносите, молодые ноженьки!

Джинсы хоть и крепкие, но…

Чинить смысла не было.

Жалел очень, но был рад, что всё обошлось благополучно.

Осталась о первых моих джинсах – светлая память! Как «живые» – перед мысленным взором.

Много джинсов потом было ношено, и сейчас не одна пара в шкафу, но эти – особенные.

Вадик мог бесконечно рассказывать про свой любимый город. С тонким юмором, парадоксальной иронией, колоритными оборотами тамошнего языка.

Это всякий раз было как очередная экскурсия, и я заочно влюбился в Одессу.

Мы договорились слетать туда вместе, на летних каникулах.

В Киеве сделали остановку. Брат Вадика получил квартиру, мы выпили по этому поводу. А ещё за здоровье новорожденного племянника.

Утром позвонила из Одессы взволнованная мама Вадика. Сообщила, что у них холера, приехать нельзя.

– Вадик, сынок, умоляю, будьте осторожны! Вибрионы холеры меньше всего живут в сухом вине. Буквально пару часов! Ты меня слышишь?

Мама работала врачом, она знала, что надо делать.

Мы застряли в Киеве.

Жили в квартире дяди Вадика, художника. Его не выпускали из Одессы по случаю карантина.

Дом старинный, много пастелей по стенам, пейзажей. Хотелось взять в руки карандаши из коробки и попробовать самому нарисовать что-то лёгкое, создать словно и не руками, а единым дыханием.

В Киеве много таких уголков.

Сквозь занавески влажной акварелью просвечивал великолепный Софийский собор, ровесник Ярослава Мудрого.

Широкие подоконники в квартире вскоре были плотно заставлены пустыми бутылками из-под «Рислинга» и «Алиготе». Проникающий сквозь них свет преломлялся зелёными струями.

Стены старого дома были толстыми, звуки улицы долетали приглушённо. Я лежал в кровати и ощущал зыбкое скольжение, словно парил невесомо в глубине лёгкой, морской волны.

Впереди ждал город ярких талантов, щедрых людей и любви, растворённой в терпком йоде морского прибоя. Такой мне виделась из Киева Одесса.

– Жаль, – расстраивался Вадик, – я бы показал тебе единственную в мире улицу, на одной стороне которой сидят, на другой лежат. Она называется Черноморское шоссе. А ещё «Потёмкинская лестница», «Дюк Ришелье»… «Привоз» – настоящая поэма пищи, а также нескучной философии жизни.

Когда сняли карантин, оказалось, что у меня уже нет времени, чтобы ехать в Одессу.

Было грустно. Не покидало ощущение грядущих потерь. Так всегда бывает после хорошего праздника.

Мы разлетелись в разные стороны.

Вадик первым же рейсом – вылетел домой.

Встретились с Вадиком осенью.

Оба решили уйти из института.

Я, переводом на филологический, в университет.

Вадику стали неинтересны узлы, механизмы, «сопромат» и «эффект Кариолиса».

Он устроился каскадёром на Одесскую киностудию. И даже успел в конце лета сняться в популярном фильме «про пиратов».

Я пришёл к нему в гости с бутылкой сливового пунша. Он сидел на подоконнике, пристально разглядывал в большой, морской бинокль что-то в объёмном пространстве улицы, помечал на листке.

Поздоровались. Говорить не хотелось. Расставание радости нам обоим не прибавляло.

Он протянул бинокль:

– Ты эту фэмину, знаешь?

– Да. Это Тома с параллельного потока.

– Ты глянь, какие стремительные обводы, линии! – Он вновь приложил бинокль к глазам. – Про корму я уже замолкаю!

Я назвал ему фамилию Томы, комнату, где она живёт. Вадик записал. Расспросил про других девчонок.

Я был заинтригован:

– Ищешь подругу? Один раз и на всю оставшуюся жизнь?

– Нам предстоит почётное дело, босяк!

Согрели в чайнике пунш, пили неспешно из щербатых пиал. Молчали. Аромат слегка подгоревшего варенья из чернослива плыл по комнате. Солнце не утомляло закатным теплом. Лето умирало.

Бинокль и таинственный список не выходили у меня из головы.

Вадик достал из-под кровати большой чемодан «Свободная Германия». С коваными углами, блестящими замочками. Раскрыл.

– Теперь послушай сюда. У меня собралось аж семь комплектов. «Хе-бе» значит – «хорошее бельё». Фланка. Флотская роба, кто не знает. Белоснежная парадка. Белее белой пены. Как круизный теплоход. Забрал у отца. Настал твой час. Нас ждут великие дела. Ты понял, старик!

Он был непривычно многословен.

Сверяясь со списком Вадика, мы разнесли девчонкам нашего общежития эти комплекты.

Плотные, натуральные. Отличного качества.

В подарок.

Тогда можно было за десять рублей купить в «Детском мире» игрушечную, но вполне рабочую швейную машинку.

Студентки так и делали, покупали вскладчину это чудо производства ГДР.

Весёлый смех перебивал трудолюбивый стрёкот швейной машинки. Несколько дней празднично пела она в комнатах девчонок свою лучшую песню.

Шила, шила, шила…

Пружинка интриги сжалась и была готова лопнуть.

А потом красавицы, избранные Вадиком, появились в модных белых джинсах.

«В облипочку», во всём великолепии фигур.

Звёздный час!

«Красная строка» сквозь всю оставшуюся жизнь!

Вадик садился на подоконник, доставал морской бинокль. Любовался «линиями, обводами, кормой», говорил с улыбкой:

– Жить без красоты невозможно – лучше умереть! Не слезть мне с этого подоконника!

По утрам он по-прежнему доставал саксофон, закрывал глаза, играл с наслаждением.

Соло.

Играл мелодию молодости и счастья. Большого и нежного, как Чёрное море.

Она трагически оборвалась.

В Одессе, на съёмках…

Тётка Тоня

Бухтины деревенские

Писателю Василию Белову

Кузнец Фёдор очень хотел, чтобы родился сын. Даже имя придумал. Его жена Акулина напротив, мечтала, чтобы родилась дочь и тоже имя придумала – Нина. Каждый был уверен в реальности планов и твёрдо стоял на своём, а имена оба держали в тайне.

Фёдор жену-родительницу, любил и берёг, не спорил, но в душе решил однозначно – будет сын, Антон.

Третьего в такой ситуации не бывает.

Родилась дочь.

Акулина смеялась и плакала.

Фёдор больше молчал, да он и так-то не знатный говорун.

Ситуацию спасла бабушка жены – Прасковья. Предложила назвать девочку Антонина, чтобы и Фёдору в утешение и Акулину порадовать.

На том и порешили.

И смирились и приняли.

И растили в согласии и любви.

Много времени прошло. Всю жизнь прожила в деревне Антонина. Постепенно стала – тётка Тоня.

Похоронила родителей.

Вышла на пенсию.

* * *

Рано утром пастух Митя был уже на крыльце у тётки Тони.

Запыхался от быстрой ходьбы.

– Фураж нужен?

– Конечно! Ещё спрашиваешь! Скотину надо же кормить.

– Давай мешок и немного денег.

Тётка обрадовалась! Дала большой, крепкий мешок, двадцать рублей, бутылку домашнего, красного вина – в придачу.

Митя вышел за ворота, кинул мешок в кусты, в палисаднике.

Сел на лавочку, задумался – коротко.

Выпил одним махом из горла бутылку вина.

Упал.

Спал, улыбался во сне.

* * *

Тётка Тоня угостила соседку Любу вкусным обедом.

Люба пригласила её в гости.

Через два дня Тоня зашла под вечер к Любе.

Люба накрыла стол. Стала готовить ужин. Выставила миску с салатом.

Тоня решила попробовать, зачерпнула большую ложку. Слёзы брызнули из глаз.

– Я думала это редька, а тут оказывается – хрен.

Обе долго смеялись.

* * *

Тётка Тоня пришла в гости к свояку.

Он как раз сел завтракать.

– Садись, тётка Тоня, поешь.

– Спасибо, Коля, я сыта.

– Тогда выйди на крылечко, посиди. Я покушаю – тебя позову. Расскажешь потом – зачем пришла.

Позавтракал. Вышел на крылечко, закурил.

– Ну, рассказывай, чего хотела?

– Тяпку дай мне, до вечера.

Николаю надоело за своей тяпкой каждый раз бегать к тётке. Он и говорит:

– Ты, приходи в октябре. Я тебе тяпку дам аж до марта месяца.

– Зачем она мне в октябре? Мне счас нужна.

– Она и мне счас нужна, а вот в октябре – приходи.

* * *

Соседка часто прибегала к тётке Тоне с мелкой нуждой.

То масла растительного стакан, то соли, то спичками разжиться. И никогда ничего не возвращала.

Пришла опять.

– Тоня, ты мне муки не дашь, немного. Два стакана, на блины. Кончилась мука – некстати.

– Поднимись на чердак, возьми сама.

Соседка юбку длинную подобрала, по лестнице поднялась, крышку откинула, осмотрела чердак:

– Так тут же нет ничего!

– Всё что принесла – твоё!

* * *

Тётка Тоня с ведром воды пошла, поить корову на выпасе, за огородом, потом подоить надумала её в тоже ведро.

Прибежали две внучки и внук.

– Бабушка, сплети нам венок.

– Счас. Только вот корову напою, подою. Подождите.

– Нам некогда! – говорит старшая внучка Лена.

– Ничего не случится, надо подождать.

Принесла ведро с молоком, поставила в погребе, в холодное место. Занялась хозяйством.

– Давайте ей отомстим! – говорит старшая внучка.

Накидали они камней в ведро с молоком и притаились.

Тоня принесла ведро, перелила в сепаратор. Позвала внуков:

– Идите сюда, холодного молочка налью!

Прибежали внуки, расселись за столом. Ждут.

Тоня кружки расставила.

И в каждую положила по камешку.

Молча.

Она внуков никогда не наказывала хворостиной.

* * *

Щенка подарила соседка тётке Тоне. Красивый, весёлый и пёстрый от пятнышек.

Назвала его «Грей».

Внука маленького привезли на лето. Букву «р» не выговаривал. Ходит, кричит на всё село «Гей, Гей».

Дочка услыхала и дала собаке новую кличку – «Ник».

* * *

Зерно убрали. Ворота на ток перестали закрывать.

Гуси забредали вперевалку, га-га-кали деловито. Гусак подаст голос и вся стая за ним.

В разных щелях зерна можно много отыскать, насытиться.

Однажды гуси не вернулись домой. Уже вечер крадётся.

Слышит тётка Тоня, возмущаются они громко, всей стаей.

Бегом на ток.

Они окружили гуся и кричат, гомонят беспокойно.

Смотрит, а у него лапы перебиты. И вся стая, ватагой окружила товарища, заходится в крике. Пока не подошла хозяйка, не взяла раненого на руки.

Тётка Тоня пожалела гуся, в суп определила, чтобы не мучился:

– В прошлом году поклюют, и сразу домой, а в этом году наедятся и спят там, – сетовала тётка Тоня, – вот им лапы и ломают. Гусак переел, обленился. Надо менять руководство.

* * *

Тётка Тоня пошла в магазин.

Продавцов двое, работали по неделе и менялись.

Сегодня у прилавка была её племянница Рая.

Поговорили немного. Днём людей нет, все на работе.

Тоня купила пряников к чаю.

Дома развернула кулёк, а на бумаге записка карандашом: «Рая, молоко в сметану не лей, я уже разбавила».

* * *

Свадьба была у племянника Володьки. Гостей больше сотни пригласили.

Регистрация. Потом прокатиться надо, перед долгим застольем.

У реки остановились. Места красивые. Лето, закат румяный.

Тамада розыгрыши затеял, народ нарядный веселит, призы приготовил.

Племянник объявляет:

– У кого сейчас найдётся в кармане одна копейка, получит главный приз! Мобильный телефон!

Тут все по карманам взялись дружно ревизию делать.

Нет ни у кого мелочи! Полные жмени – бумажные деньги, крупного достоинства.

Тётка Тоня нашла.

Кинулись поздравлять.

– Я копеечку с детства уважаю. Вот она меня и отблагодарила! – засмеялась тётка Тоня.

Код возврата

повесть

Владимир вполз на бесформенный матрас, на второй полке вагона, уместил подбородок на тощую подушку, лежал на животе, смотрел, не отрываясь в окно.

Было неинтересно, бездумно, но притягивало необъяснимо, он не знал, что же именно хочет увидеть в заоконном пространстве, но снова и снова смотрел на быструю смену унылых картинок.

Начала затекать от напряжения шея. Он повернулся на спину. Матрац постоянно сползал, нависая над нижней полкой, приходилось его подтаскивать, держась за поручни.

По узкому проходу бесконечная вереница ходоков, суета. Люди-муравьи сновали в обе стороны, и надо было поджимать ноги. Долго так лежать он не мог, и всё повторялось снова.

В соседях – семья: родители, сын-подросток. Корпулентные, круглолицые, как блины на масленицу, внешне похожие друг на друга. Трудно сказать: сколько годков каждому из них? Дебелость расплывающихся тел, пухлых щёк, пальцев-сосисок и покатых плеч, делала их моложе реальных лет.

Телами они заняли всё пространство отсека. Владимир понимал, что на нижней полке ему вряд ли найдётся место.

Они почти не разговаривали. Сопели сосредоточенно и изредка обменивались короткими деловитыми фразами – «хлеб перэдай, нарэзку, ножа придвинь».

Папаша часто вытирал полотенцем пот с шеи, лица. Большая, какая-то женская грудь, подмышки влажнели на белой майке.

Он откидывал мятое полотенце – на подушку, пыхтел даже от лёгкого усилия.

Ели они часто, бездумно, по-многу, с отрешёнными лицами: видно, нравился процесс или боялись, что испортится. Разворачивали пакеты, вскрывали баночки, пространство у окна заполнили припасами, стукали глухо варёные яйца о металлическую окантовку узкого столика. Качались молчаливыми болванами в такт движению.

Остро пахло сервелатом, сыром, лежалой курицей, отваренной со специями в дорогу.

И снова ели.

После еды мальчишка залезал на верхнюю полку, поворачивался налитой спиной к проходу и потихоньку хрумкал крекеры. Вагон раскачивал массу его тела, и Владимир подумал, что, пожалуй, не сможет удержать, если тот вдруг начнёт падать.

Малец шуршал упаковкой, замирал коротко, прислушивался к внешним шумам, как грызун возле норы. И снова шуршал обёрткой, ломкими крекерами.

Икать начал, видно, от сухомятки. Долго пил газированный напиток «Буратино», вздыхал.

Его не ругали, не ограничивали. Наоборот, сидевшие внизу родители довольно посматривали в его сторону, потом в полуулыбке обменивались взглядами – радовались аппетиту. Два сытых хомяка.

– Мало’й, видать, прагаладалса, – тихо сказал папаша, и оба улыбнулись.

Владимир выходил в тамбур. Стоял долго, до изнеможения. Мелькали зелёные пейзажи за окном. Яркие, живые, объёмные, не то, что в коротком промежутке окна на верхней полке, а как когда-то цветные слайды на гэдээровской фотоплёнке.

Их привозили из отпуска, с экскурсий.

Где-то они лежат дома во множестве. Аккуратные рамочки в белых коробках.

Лес, кусты, поле, живописное озеро – то убегали от полотна, то приближались, то вновь прятались резво. Видимых признаков жилья поблизости не было.

Вдруг – нарядный человек, шагает куда-то по своим делам, узенькой тропинкой, не спеша, как и положено, когда путь предстоит не близкий и ждёт важное дело.

Владимир обрадовался ему, незнакомому. Поезд повернул, скругляясь вагонами вправо, словно давая возможность насладиться этой пасторалью. Он долго, напряжённо смотрел через серое стекло на путника, потом уже сбоку, прильнув к окну тамбура, пока путешественник окончательно не пропал из вида.

Красивый человек на фоне природной целесообразности. Владимиру показалось, что путник улыбнулся. Появилось сильное желание тотчас спрыгнуть с поезда, пойти рядом, говорить про хорошее. Солнцу радоваться, знакомству. Путешествовать в компании, пешком, до конечного пункта.

Он улыбнулся мимолётности этого ощущения, подумал, что память обязательно сохранит на особой страничке и этот лес, и озерцо в низине, пославшее вдогонку тонкий, солнечный блик, и всё объёмное, зелёное пространство с гулким перестуком вагонных колёс.

Но вслед за этим стало одиноко и грустно, как если бы проводил близкого человека в последний путь. Возвращаться в купе не хотелось, хоть он устал, чувствовал, что ноги гудят от напряжения и надо бы прилечь, отдохнуть.

Ехал он на родные могилки. Не был лет двадцать. Очень волновался. Думал о прежних временах, сердце стучало быстрее, и что-то странное произошло со временем. Оно исказилось, замерло в неведомой точке и тянулось теперь упругой резиновой лентой, жёстко закреплённой одним концом, готовой в какой-то момент распрямиться, хлёстко вернуться в прежнее состояние покоя, больно ранив при этом.

Владимир замер, сжался, а всё остальное стремительно вращалось вокруг, заставляя непроизвольно волноваться – до легкого головокружения и тошноты.

– Погост… погост. Погостил, и на кладбище, – подумал он вдруг.

Мелькали за окном прежние пейзажи, но уже не было той самой первой остроты восприятия, только усталость после всплеска эмоций и впечатлений.

Остался в памяти вокзал, где Владимир делал очередную пересадку. Чистый после утренней уборки, гулкий, в утренней прохладе тёмных мраморных плит. Суровые милиционеры по двое, следили за порядком. Не было бездомных собак, пьяных бомжей, и в воздухе сквозила забытая вокзальная сосредоточенность прежнего времени.

Мобильник вытворял что-то несусветное, отказывался пересылать из поезда эсэмэски. Владимир заплатил две тысячи «зайчиков» попутчице с ребёнком и послал с её телефона весточку, что у него всё нормально.

Она же стала рассказывать про дочь, больную сколиозом, с сильными диоптриями очков, похожую на птенца, начинающегося оперяться, про бестолкового мужа и просила совета и помощи, чтобы отыскать в Англии приличную клинику.

Он зачем-то мучительно пытался вспомнить, как выглядела бы эта женщина много лет тому назад, но не смог, и это отвлекало, беспокоило.

Было похоже на то, как, если бы высоченные, до неба, зеркала возникли вкруг него, отгораживали остальное пространство, множеством ломких граней, искажая привычную реальность короткими фрагментами. В них хаотично искажались невесть откуда всплывшие, незнакомые картины, спешащие люди, мелькали отрывочно, сплетаясь в отражениях до неузнаваемости в тугой узел и, лишая возможности выделить единственное, самое важное.

Что это? Было или только ещё будет?

Путаница сплошная. Неуправляемая машина времени.

Он сошел с поезда и часы вновь пошли, теперь уже бесперебойно, причём установились, неведомо как, по-местному времени. Два среднеевропейских часа необъяснимо куда-то исчезли. Всё происходило в сильном магнитном поле, путало амплитуду привычных колебаний.

Он перестал понимать происходящее, во власти отупляющей апатии, приготовился терпеливо сносить всё, что с ним произойдёт.

Небритый проводник равнодушно проводил его совиным, незрячим взглядом, стоя у дверей вагона. Нахальный субъект без возраста. Пузатый, стриженый наголо, чёрные очки на лбу, мордастый, в больших клетчатых трусах, якобы – шортах, с мобильником.

Новый тип проводника южных рейсов.

Четыре пути. Пассажиры пробираются в поезда на отдалённые ветки, минуя тамбуры проходящих поездов; но ещё раньше там оказались местные, мелкие торговцы снедью, фруктами, пованивающими морским йодом бычками, холодным пивом к ним и большущими бутылками невразумительной газировки. Весь этот табор кричал, голодным криком злых чаек торговался на смерть за каждую гривну, выклянчивал халявную копеечку.

Тем, кто входил и выходил из вагонов, очень сложно было протиснуться сквозь плотный заслон напористых тел, вёдер, корзинок, чемоданов и рюкзаков с вещами.

Дикая суматоха, ругань, детский рёв, напряжение.

Здание вокзала. Туалет на перроне. Двери широко распахнуты. Снаружи видно, как в раковине у стены какие-то люди моют ноги. И в мужском и женском – сразу. Проходящие мимо, похоже, слегка завидуют возможности немного охладиться.

Ничччего не поменялось с той давней поры.

Привычно. Он молча смирился, перестал роптать.

Жена получила его эсэмэски только на пятый день после отправки. К этому времени Владимир был уже на месте и очень беспокоился – получили ли они с дороги его сообщение?

Зато в день приезда в деревню мобильник трижды продублировал одно и то же сообщение от жены о том, что они волнуются.

Мобильник жил самостоятельной жизнью других реалий. И лишь требовал «питания».

Поначалу Владимир злился, потом решил не обращать внимания на происки неведомых сил и таинственную самостоятельность происходящего.

Вот тогда-то всё наладилось, вернулось привычное понимание. Но осталось тревожное удивление и сильное впечатление от этих завихрений деформированного времени и скомканного пространства, в которое он дерзко ворвался, добавив короткое волнение, внутреннее ощущение небытия, но своего в нём присутствия.

Однако и потом, нет-нет, да, что-то отвлекало его, возвращало к этим мыслям, пока не вернулся домой, и первые воспоминания не потеряли тревожную остроту.

Тогда же, по приезде, ему показалось, что это произошло из-за сильного южного солнца, усталости и дорожных неурядиц, которые он по собственной воле выдумал, а потом старался преодолеть.

Его встретили на вокзале муж старшей сестры, Виктор, и Николай, муж племянницы Лены. Он был местный и знал дорогу, а хозяином машины – белой «Шкоды» с номерами российского региона – был Виктор.

Николай – высокий, молчаливый, обширной лысиной похож на бухгалтера:

– А ведь был когда-то спецназовцем, – отметил про себя Владимир.

Виктор – небольшого роста, крепко сбитый, худощавый, голубоглазый, большеносый и скуластый. Говорит быстро, слова некоторые проглатывает, не сразу разберёшь.

Начало августа.

День пылал доменной печью.

Ехать до деревни более сорока километров.

Окна машины открыты, горячий воздух врывается в салон, приходится громко кричать и пересыхало в горле.

Смеются.

Высокие пирамидальные тополя вдоль дороги. Старые, стволы неопрятные, много сухих веток.

Оживлённая южная трасса, в обе стороны несутся машины.

Николай и Виктор сидят спереди, Владимир между сидений наклонился к ним, сзади, рассказывают сумбурно, перебивают друг друга.

Проскочили райцентр. Половина пути.

У калитки Владимира встретила двоюродная сестра, тёща Николая. Крупная, почти квадратная, улыбчивая. В пёстром, ярком халате. Прежние, весёлые ямочки на щеках сместились, съехали к скулам и погрустнели. В глазах радость и усталая озабоченность.

– Помнишь, Володька, – со слезами сказала сестра, – ты мальчиком приехал, и мы разучили песню – «Коричневая пуговка, валялась на дороге, никто её не видел в коричневой пыли…»

– Конечно! – Владимир засмеялся.

Они, приобнявшись, у калитки допели вдвоём песню. Глаза у обоих повлажнели. Смеясь, вошли во двор.

Дом – каменный, белёный, наличники голубые, присел и чуть-чуть накренился вправо.

Вечер. Стол во дворе. Клеёнка, пёстрая, «праздничная». Голубоватая прозрачность бутылки с самогонкой замутнела после холодильника в уличном тепле.

Ещё пили морковного цвета виски. Большая, квадратная бутылка, из «дьюти-фри».

Вспоминали, смотрели фотографии. Чёрно-белые, ломкие из домашнего альбома сестры и яркие, цветные – Владимира. Блики мелькали, расцвечивали лица фиолетовым цветом. За спиной дёготь южной ночи, а на столе, голубоватым светлячком, экран лэптопа.

Много говорили про внуков, меньше про детей.

Сидели за столом, укутанные тёплой негой южного воздуха, затихающего в ночи, перекрикивали шум, изредка проезжающих по улице машин.

Дом был в центре, шоссе проходило мимо.

Разговор нарушал нескончаемый треск цикад и сверчков. Так быстро всё стало привычным, словно и уезжал ненадолго.

Спать пошли рано.

Утром сестра выгнала на выпас гусей, кормила кур, уток. Шумно стало во дворе. Владимир вышел на крылечко.

Нахальный, юркий воробей подъедался у кур из корыта. «Хорошо устроился!» – подумал Владимир.

Зять и племянник Славка в шортах, без маек, курили, сидели на каменном крылечке.

Сестра озабоченно сказала:

– Должно быть, куница повадилась в курятник. Даже под несушками яиц нет. Беда! Теперь будет шкодить! Плохая новость. Пришлось купить десяток у соседки.

Завтрак был готов. Помидоры, брынза, козье молоко, тёплое после утренней дойки, жареные яйца, нарезанная колбаса. Кофе, чай, пряники.

Деревня наполнялась шумом пробудившейся людской суеты, движением, криками домашней живности, пением птиц в деревьях. От этого пространство вокруг казалось огромным, резонировало, как бы от огромного, прозрачного купола, и плавно возвращались к людям звуки жизни.

Владимир вспомнил свои ощущения, круговую панораму зеркал, и ему показалось, что он уже видел это прежде.

Далеко, на всхолмке, за речкой, медленно двигалось большое, молчаливое стадо коров, за ним тащилось облако пыли и пыталось обогнать, но лишь повисло в воздухе. Пастух шёл рядом, вел за рога велосипед. Кнут свисал с плеча, волочился по земле, а спицы поблескивали на солнце тонкими иглами.

Наскоро позавтракали, кофе попили.

В шортах, сандалиях на босу ногу, бейсболки белые на головах, мужчины втроём сели в машину. Выехали на кладбище. Недалеко. Влево, и вверх, по проулку.

Дом, большой, вытянутый бараком, в сторону огородов – опустел. Двери раскрыты, тюлем плотным занавешены от мух.

Вещи в беспорядке на стульях, спинках кроватей. Чемоданы раззявили пасти, освободились на время от плотных наслоений вещей.

Добрались до места. Утро раннее, но жара стремительно надвигается огнедышащей пастью.

Степь, сколько видно глазу, чередуется с сухими комьями вспаханных полей, а дальше море сливается с блёкло-голубым горизонтом и не различить перехода воды в небесную бесцветность. Лишь местами, впереди, тонкая линия горизонта, а сбоку неровные линии лесополос.

Рубят корни штыком лопаты. Поддевают ломом. Они тянутся, сопротивляются упорно. Похожи на цепкие руки. Жилистые и неподатливые.

Мимо надгробий, взметая пыль, тащат по земле к забору умирающие ветки. Металлическая, сварная ограда сделана в мастерской, по соседству с кладбищем.

Пришёл кот. Возник из тени куста, из высокой, вянущей травы. Большеголовый, серый, худой, плоской дощечкой, трётся об ноги. Разевает пасть, беззвучно мяукает. Усы пышные на солнце искрятся сахаринками.

Старушка следом подошла, позвала ласково, руку коту протянула:

– Митя, Митя! Здесь мой младший братик лежит. Рак. Молодой, шестьдесят не исполнилось. Совсем молодой. Только в могилку опустили, стали землю бросать на гроб, и этот котик. Откуда? Зовём его – «Митя». Наверное, брат мой приходит. Оттуда. А я живу, живу. Чего живу? Небо копчу. Только живым мешаю, путаюсь под ногами.

Глаза к небу. Сухонькая, в белом, нарядная. Руки загорелые, усталые, высушенные работой на земле, за долгую жизнь.

Кот приподнялся на задних лапах, выгнулся спинкой, ловко подтиснулся под руку старушки. Она гладила кота, что-то говорила тихо.

Потом конфетками мужчин угостила из маленького, прозрачного пакетика. Они чуть-чуть подтаяли, слиплись фантиками некрасиво. Печенье положила на «цветник» могилки. Так принято – здесь.

– Я из Анновки. Братика приехала проведать. – Снова гладит кота. – Глаза у котика хорошие. Яркие, голубые, как небо весной. Обычно серые у котов, зелёные. Да, он и не кот вовсе, что я говорю, дурёха старая! Из ума выжила окончательно! А, вы – не местные? Я здесь всех знаю. Издалека?

Двое в яме перекуривают, слушают. На лопаты облокотились. Тот, что на бруствере, поясняет:

– Приехали из разных углов, собрались, вот. Виктор, зять, муж моей старшей сестры, и Славка, их сын, племянник мой – с Урала, а я из Англии прилетел. Владимир меня зовут. Ездим каждый год, в разные места, приводим в порядок могилки. Разбросало родных людей по городам и странам. Тут вот – отец, бабушка. Дед символически. Он в Днепропетровске расстрелян в тридцать седьмом. Реабилитирован посмертно в пятьдесят восьмом. И где покоится? На планете Земля. Тут только фотография и крест.

– Я вашу бабушку знала. Она же с того края села. Постарше меня. У неё трое сынов было.

– Да. Мой отец – средний, – пояснил Владимир. – И троих соседских детишек воспитывала бабушка. Тоже репрессировали отца и мать. Она забрала в свою семью, чтобы в детдом не отправили. Две дочери и сын. Родители, оба, в Алматы похоронены. На следующий год туда запланировали, в Казахстан. Опять – визы, границы, разные валюты… Много мороки. Но – надо, что там говорить.

Старушка повздыхала, ушла.

Они вырубили кусты с краю. Обнаружилось чужое надгробие. Старое, негодное, тяжёлое. Спрятал кто-то в буйных кустах заброшенных могил. К ограде кладбища нести далеко, а тут рядом.

Виктор и Славка прислонили к новому памятнику. Вернули хозяевам.

Фотографии разные на надгробиях. На старом – молодое лицо, на новом – старое. А человек один. Заблудился в лесу времени.

Отгибали упругие кусты, подрубали штыковой лопатой. Рядом пышный куст розы на соседней могилке разметался длинными стеблями. Старались аккуратно, чтобы не поцарапаться. Ветки теряли почву, умирали. Листья быстро вяли на сильном солнцепёке, зелень их становилась серой. Шуршали тревожно, соприкасались жестяным шуршанием, безжизненным шёпотом перед тем, как умереть, облететь с веток насовсем.

Не жалко их. Мешают.

Земля сухая, пыльная, рассыпается прахом. Солнце нещадно накаляет степь, смещает сполохом марева реальность вокруг.

Рубят топором корни. Коричневые, крепкие, долгие, неподатливые. В яме тесно, замах короткий, белая полоска лезвия. Насажен топор наспех, нет мужских рук в хозяйстве сестры, опасно смещается на топорище, может соскочить. Вёрткий в потных, усталых руках лом изгибается плавно на краю ямы, опасный, ненадёжный, того и гляди, выскользнет из влажных ладоней в любую минуту. Узкий, погнутый лом.

Поддевают корни, рвут, стараясь вытянуть самые тонкие, белые корневые волоски.

Выкручивают шершавый ствол, корни сопротивляются, не выпускают землю из цепких объятий.

Ещё один угол освободили от зарослей. Рядом с надгробиями большая яма. Надгробия покосились. Вот-вот завалятся, рассыплются окончательно на атомы мелкой, мраморной крошки, серой от цемента, ставшего пылью.

– Бабушку хоронили в декабре, земля промёрзла, и её надгробие накренилось сильнее, чем у отца, похороненного в середине ноября. – Думает молча Владимир.

Тень исчезла. Солнце в зените. Каждое движение даётся с трудом.

Пьют тёплую минералку. Тотчас же обильно потеют. Дышат тяжело. Владимир предлагает:

– Может, заехать в магазин, купить химикаты, да и убить корни. Тактику выжженной земли применить. Чтобы надолго. Лучше бы – навсегда, конечно, чтобы когда нас не будет, могилка прибранной осталась.

Замолкает, думает: «Да разве есть что-то – навсегда? Когда-то мы опять сюда вернёмся? Может, и вовсе не случится. Я уж точно, под большим вопросом, племянник ещё имеет шанс. Было бы у него желание».

– Пока не были, тайга выросла посреди кладбища.

Тянет куст. Виктор рубит корень коротким, сильным ударом. Ствол пружинит, Владимир едва не падает на бруствер. В сандалии набилась земля, мешает. Ноги серые от пыли.

– Спину бы мне не сорвать, а то опять «блокаду» придётся делать. Тридцать два укола. Я тут, как-то два месяца мучился – встану на колени, голову на матрац положу, и так вот спал. Му’ка, да и только, – говорит Владимир. – И уже молча, опять подумал. – Надо бы поберечься.

Вытягивает куст, кидает в сторону:

– Гибкий, не ухватиться толком. Не дай бог корешки, мелкие останутся, опять разрастется. Гидра, а не куст!

Напротив мастерские, мужики сидят в теньке, на лавочке. Курят, наблюдают за ними молча, сосредоточенно.

– Уже который час рубят, – говорит седой, крупный, в майке с выцветшей эмблемой компании «ВР». – Скоро припечёт как следует, будет нечем дышать от жары. Надо им ноги уносить поскорее. В тенёк.

Затягивается сигаретой.

– Да, воздуха скоро не останется. Честно врубаются, – соглашается второй, помоложе, лицо простое, голый по пояс, сивые волосы на груди редкими кустиками, округлый живот делают его старше.

Синяя наколка на плече – меч, обвитый змеёй. Прикладывается к сигарете, змея ненадолго оживает.

Виктор правит обухом штык лопаты. Он искривился. Старый, местами потравленный ржавчиной насквозь.

Кот возвращается с ящерицей в зубах.

Славка и Виктор стоят, курят, наблюдают молча.

– Отца хоронили у товарища, – говорит Владимир, – отпели в церкви. Батюшка едва согласился, потому что кремировать решили после отпевания. Расспросил нас: где умер? Как? Долго допытывался. Говорим, прошёл проходную, упал и умер. Ну, будем считать – несчастный случай на работе. А так-то нельзя в печь, православные косточки в земле должны тлеть. Простились, отпели. Мы вдвоём на машине, раньше приехали к крематорию. Ждём, когда гроб привезут. Там недалеко одно от другого. Тихо. Стоим около входа, о чём-то говорим вполголоса. И вдруг – кот, чернее ночи. Бесшумно, как из воздуха, возник, едва слышно прикоснулся жестяного отлива окна. Молча нас гипнотизирует. Глаза огромные, насторожен. Так и стояли, в лёгком столбняке, пока гроб не привезли. Потом вспомнили, а его уже и след простыл, в суматохе.

И снова они выкорчёвывают деревья, рвут коварные корешки кустов.

Жара становится невыносимой.

– Так вот, потихоньку, одолеем, – подбадривает Славка.

Стройный, мышцами поиграл. Не смотри, что за сорок. Блюдёт фигуру.

– Сестрица говорила, мол, дам местному алкашу бутылку самогонки, он всё тут и расчистит. Размечталась! Он бы на первом кусточке помер и не воскрес. – Владимир достал фотоаппарат, отстранил от себя, навёл рамку, сделал несколько кадров. – Покажу, пусть увидит родня, отчёт трудовой, какие здесь джунгли выросли. Не корневища, а змейгорынычи.

Виктор молотком насадил плотнее топор.

Пьют со Славкой по очереди воду из бутылки. Тела влажнеют.

– Володя, унеси эти корневища к забору, – попросил Виктор, – глядеть противно.

Владимир волочит по земле выкорчеванные стволы к ограде кладбища.

Проходит мимо памятника со звездой в навершии. На фотографии – парадная форма, фуражка.

– Наверняка в армии погиб. Последняя фотография. – Да. Танкист, погоны чёрные. Грустно, такой молодой.

Возвращается.

– Тёща не знала, что кустарник, – говорит Виктор. – Думала, деревце стройное вырастет, тень даст. Лавочку поставит, люди придут помянуть. Теперь вон сколько мороки.

– Кроссворды составляют одни, а разгадывают их – другие, – отзыватся Владимир.

Кот тем временем поймал большую зелёную саранчу. Она лениво упиралась в усы, щекотала, кот брезгливо тряс головой. Съел с хрустом. Наскоро умылся лапой.

Пропал ненадолго, вернулся с мышью в зубах.

– Котяра полный беспредельщик, – говорит Славка. – Метёт всё подряд, как газонокосилка.

– Жара забойная, – вздыхает Владимир, пот со лба смахивает. – Да. Надо уходить, пока по голове не ударило. Солнечным электричеством. – Успеем ещё. Десять дней у нас впереди. Давайте, сфотографирую. Такая большая работа, запечатлею для близких и родных. Вас, кота Митю…приходимца.

Фотографирует.

Идут, устало, к машине, складывают инструмент в багажник.

– Сильно разрослось кладбище после похорон отца и бабушки, – замечает Владимир. – В мраморе изображают, кем работал, чем увлекался. Целые картины трудовой жизни! Прежде клали в могилу, рядом всех, кого осиротили, всё, что при жизни радовало. Язычество. Отголоски докатились, теперь что же – комбайн, грузовик, не закопаешь. И видно, кто как живёт. Здесь уже заметно расслоение – у кого чёрный мрамор, красный, большая площадка вокруг, покрытая плиткой, а у кого крошка мраморная на цементе, недолговечная. Старые, покосившиеся надгробия в землю уходят.

Виктор и Славка молча слушают, не возражают. Заметно – устали. В машине душно до одури, пахнет перегретой пластмассой. Окна открыты настежь, но воздух не движется.

Зной отупляет, лишает сил, нагоняет вялую одурь, сонную апатию, но уснуть не даёт, меняет звуковой фон. Необычно. Остаётся утомительная маета и беспокойство от недосыпа.

В сторонке, у забора, синий крестик небольшой, почти на уровне земли, металлический, кованый. Криво торчит, безымянно. Рядом блюдце пыльное, с отбитым краем. В ямке. Гвоздика пластмассовая выгоревшая. И всё.

Пыль и прах на всём. Кажется, дымится, колышется в знойном горниле воздуха нереальный пейзаж на белой простыне вылинявшего неба. И вот сейчас вспыхнет в глубине неуловимо, коротким, синим сполохом мелькнёт, с одного края, займётся, побежит, голубое, быстрое пламя по сухой траве, по небрежным клокам скошенной стерни, перескакивая через растресканные комья чёрной земли. Взбесится в топке жаркого дня, делая его раскалённым до невозможности, пока огненная лавина не зашипит, уткнувшись в мелкий, колкий и влажный ракушечник прибрежной морской кромки. Останется тревожный запах гари, разорения, вперемежку с вонью чёрных, гниющих водорослей на острых камнях.

Едут в деревню.

– Сколько себя помню, эти комбайны, рядом с кладбищем, прицепы, бороны. Латанное-перелатанное, сваркой кое-как прихваченное, подштопанное. Ничё не меняется, – говорит Виктор.

Сестра встретила:

– Удалось шо-нибудь сделать?

– Заросли непроходимые, – посетовал Владимир, – жара нас выгнала. Я-то в основном фотокорреспондентом подрабатывал, а вот, они – да! Ударники!

– Там затишек, запросто солнечный удар получить. У вишни – коварные корни.

– У нас хорошо, в Миассе. Могилку выкопали, землю вывезли. Вместо неё гравием засыпали. Ничё не проседает. Особенно, после зимних похорон, – рассказывает Виктор.

– Ну, на Урале-то щебня хватает, а здесь степь, пыль, прах, – возражает Владимир.

Владимир с сестрой пьют мятный чай с конфетами. Виктор и Славка – кофе растворимый шумно втягивают. Запах промышленной смазки от него. Вприкуску с сигаретами попивают. Почти не разговаривают. Подрумянились на солнце.

Пьют, обжигаются, потеют, но видно – нравится.

Владимир рассматривает фотографии, щёлкает раскадровкой, удивляется:

– Ты, глянь, с котом ни одной нормальной не получилось. Все размыты. Дааа! Не простой «котик» к нам наведался.

Славка и Виктор снова закуривают, молчат.

– С внуком были в доме отдыха. Чай с мятой принесли. Он глотнул и кричит на всю столовую: «Дед, а, чай-то с «Диролом»! – засмеялся Виктор.

Прозрачные сумерки плавно опускаются.

Тёплый вечер. Трескотня, самозабвенно славят приход мрака ночные насекомые. Сестра вдруг, встревожилась, взяла фонарик, заторопилась в огород.

– Ежи, ежи»! – закричала тревожно.

Все вскочили, кинулись на её крик.

Одного схватили сразу, у забора, второй куда-то скрылся бесшумно, но вскоре нашли и его, на влажных от полива грядках помидоров. Там же валялись скорлупки раскрытых яиц. Ещё влажные, свежие, видно, только что опустошённые.

Ежи крупные, фыркают злобно, скручиваются неприступно в колючий, опасный, подвижный клубок.

Спрятали их в плотную сумку, положили в ведро, накрыли тяжелой железякой, старой какой-то запчастью, ненароком прибившейся к хозяйству.

Делились впечатлениями от охоты, разгорячились в азарте.

Ежи, пыхтели, фыркали возмущённо, шуршали в своём узилище. Проверили. Обнаружилось, что они прогрызли сумку, и предусмотрительность с грузом оказалась не лишней.

Племянник отнёс в ведре обоих воришек далеко в степь, за реку.

Сестра тревожилась, говорила, что ежи хорошие пловцы и неутомимые охотники, могут даже на мышей охотиться, и, если у них детки, недалеко от курятника, они вернутся обязательно.

Славка вернулся, возник неслышно из-за орехового дерева. Ведро оцинкованное блеснуло светлым, покатым боком, скрипнуло ручкой в проушинах. Тень от фонаря над крыльцом удлинилась, прикоснулась к дереву за его спиной.

На следующее утро сестра принесла четыре свежих яйца. Потом ещё. Похоже, ежи не вернулись.

Это будет завтра, а сейчас мужчины моются неспешно, радуются свежести прохладной воды.

В доме ванная, ватерклозет, бойлер. Всё кособокое, но всё-таки не на улице удобства.

Переодеваются в чистое.

Собираются долго, едут к родственникам на другой край села: приглашены на пироги.

Жара спала, сменилась духотой, тепло держится, отступает неохотно.

– Племянница фамилии не меняла, так и осталась Михайлова, – говорит Виктор, уже в машине.

– Тут полсела с такой фамилией. Да и на кой её менять, если хорошая! – отвечает Владимир, – после паузы. – А село вымирает. Вон пустых домов сколько проехали.

– Кажется, здесь – поворот от магазина, налево. Да, вот пластик зелёный на фронтоне. Гляди – дом соседский пустой и кот умывается на завалинке. Приглашает. Покупай и живи рядом. Может наш знакомый, «Митя», топает? Отсюда не разглядеть, такой же серый. – А мы будем пить, сейчас. – Шутит Виктор.

– Что ещё делать вечером в деревне? Байки слушать, да водку кушать! – смеётся Славка. – Полно пустых хат. Я бы купил под дачу, они тут копейки стоят. Ремонт сделать – не проблема. Только вот, далеко добираться. Хоть бы километров пятьсот было. Да и граница «мозги компосстирует».

Выходят из машины.

– Ты смотри, какое крепкое хозяйство, единоличное. Утки, куры, индюки. Огород на бугре – за горизонт убежал. Куркули! – Оценил Владимир.

– О! Коля, привет! – Обнимаются. – Сколько ж годов-то, сразу и не сосчитаешь! А это Славик, племянник. Подрос немного, сороковник перешагнул.

– Да, вы проходите! Дом, правда – старый, не пугайтесь.

Хозяин приземистый, основательный, но не толстый. Голова белая, круглая. Смеётся, металлические зубы портят улыбку влажным, неживым блеском лунного блика. Нос прямой, слегка широкий у переносицы.

Разуваются, проходят в избу. В передней горнице прохладно, стол большой накрыт. Портреты на стенах, в тёмных рамках. Торжественные старики застыли в намётах обильной ретуши. Под стеклом шкафа – цветные фото молодых и юных, новые совсем.

– Проходите. Тут у нас один угол занят чемоданами: соседка в Италии работает, присматривает там за больным дедушкой. Оставила вещи. Не хочет, чтобы дочка пользовалась. А это внук старший, Мамед. Дочки сын. У него отец азербайджанец. А этот только пока на фото, четыре месяца. Радость моя. Внук от сына. Второго родили. А дочь уже пятый год, как одна живёт. Папа Мамеда собрался, уехал в Новороссийск машину продавать. И вот – завтра приеду, послезавтра приеду, да так и не приехал. Не соизволил.

– Ничего! Выйдет замуж. Молодая ещё, красивая, – утешил Виктор.

– Да, там расклад другой, родня у него. Может, побоялся ослушаться? – заметила жена Николая.

– Отец ему – «цыц»! И он не моги ослушаться. У них так! – подхватил Виктор.

– Вот она и одна. Звонила, писала. Пропал. Ну и распростилась с ним. – Жена Николая нахмурилась.

– Мы вашу водку в холодильник, а нашу на стол поставим, холодную, – распорядился Николай.

– А своя, есть? – спросил Виктор.

– Не, не варим. Вино я ставлю. Немного. Литров пятьдесят. Хватает до нового урожая, для аппетита.

– Садись сюда, – предложил Виктор Владимиру.

– Почему?

– Ты курить не ходишь!

– А я в другие места хожу!

Виктор засмеялся:

– Николай, подрабатываешь, или дома сидишь?

– Ничего не подрабатываю, – отозвался Николай, – хватает дома работы. Девять лет уже на пенсии. Сорок три года стажа. Водителем. У меня отец три года не оформлял пенсию. Мама, да и все говорят – иди, оформи, а он – зачем мне? Я же ещё в силе. И я вот, тоже в силе. Сын своего отца. Перца в этом году две тыщи кустов высадил. Поздно. Своя рассада не пошла, так у людей собирал, кто сколько даст. Индюков семьдесят штук, целое стадо. Индюка – зарежешь, сразу семь, девять килограмм диетического мяса! Камера морозильная на шесть лотков, забиваю полностью. Два холодильника забиваю, под самую крышку. Кричу – забирайте! А они уже наелись, не хотят. Денег-то откуда, с пенсии, а еды полно, приезжай, бери, сколько унесёшь. Кролей держал, но хлопот много. Гусей надо на речку гонять, привязан к ним, ничего другого делать не можешь. Да и, рыбой пахнут, после речки. Свинья требует хлопот много. Вот, индоутки мне нравятся. Даже не крякают. Шипят себе, растут. Мясо вкусное. Раньше сколько выведет яиц, столько и держим, а счас инкубатор загрузил и все вылупляются. Потом раздаю много соседям, родачам. Красивые выходят утята! Такой цвет шоколада. Богатый цвет. В том году было шестьдесят индюков, в этом чуть больше. Ты куда столько тарелок наставила?

– А, може, кто зайдёт в гости? – возразила Николаю жена.

– Зайдёт, и поставишь. А так стоят, как си́роты.

– Ну, шо – ходили на кладбище? – спросила жена Николая.

– Устали на жаре! Третью часть едва одолели, – пожаловался Владимир.

– Я тут пьяницам самогонку покупала, покупала, что-то они там порубили.

– Да, видно, что рубили топорами, пеньки кое-где, рыжие, поприсохли, но всё опять снизу – разрослось.

– Ну, садимся. Пока всё не съедим, из-за стола ни шагу! – приказал Николай. – Главное – мухи уснули, мешать не будут.

– Да тут, за один день не управиться, – покачал головой Владимир, глядя на стол.

– Это новая какая-то водка. Даже не знаю, как она открывается. Рекламируется всё время в телевизоре. Открывай, – Николай отдал Владимиру бутылку. – Показывают перепелиные яйца, намекают, что там нема холестерина. Брехня, конечно. Всем налили?

– Да, со свиданьицем! – громко сказал Владимир.

– Да, всего хорошего! – подхватил Виктор.

– За встречу! – Николай с женой, почти хором. – До дна! Приказ хозяина.

– А мы, ото, зимой сядем и давай вспоминать, – вздохнула сестра. – Кто, где? Спорим, а спросить некого, некому нас рассудить, старики-то ушли. Даже до ругани доходит другой раз. Маме было девяносто три в феврале, а в октябре умерла.

– Вторым тостом за родителей. Помянем. Светлая им память. Что могли, сделали для нас, другая была жизнь. Хуже, лучше? Была жизнь своя, и как-то она продолжается в нас, вот во внуках. Не всегда мы понимали старших, но что делать? – Владимир встал.

– Земля им пухом, – жена Николая смахнула слезинку кончиком платка.

– Я первый раз в деревню попал в пятнадцать лет, – стал вспоминать Владимир. – Вместе с родителями доехали до Москвы. Заночевали в Кунцево. У родственника жена русская. Хлебосольная такая, женщина, дочь светленькая, в маму. Помню, очень мне нравилась. И вот сидим все, обедаем, и родственник, спрашивает отца: вы национальность не поменяли? Отец удивился – на какую? На русских! Спокойней будет жить. Какие ж мы – русские, говорит отец, мы болгары. Так меня это поразило. Родители остались там, у родственников, а меня посадили на поезд и отправили сюда, в деревню.

– Индюшку пробуйте, мясо диетическое. Пока закусим, потом пироги поспеют. Извиняйте, у нас по-простому, – принялся угощать Николай.

– Да уж, половину блюда уничтожил! – возразил Владимир.

– Лёгкий дождь пошёл, – глянула в окно сестра.

– Косой, – посмотрел Владимир.

– Слепой дождь. Сумерки, – возразил Виктор. – Он счас и закончится.

– Зря Мамеда в футбол отпустила. И темнеет уже основательно, – посетовала сестра.

– Что он, первый раз, что ли, в футбол гуляет, внук? – сказал Николай.

– Третьим – за тех, кто в море. Житейском! – предложил Владимир.

Славка снял рубашку. Красивая фигура, торс точёный, узкая талия.

– Я тоже был, как прутик, после сорока шести понеслооо меня! – позавидовал Владимир.

– У нас всё по-простому, мы люди сельские. Можете хоть в трусах сидеть. Неси вторую бутылку. Чего засиделась? – подогнал жену Николай.

– Она ещё не остыла, – возразила жена.

– Теперь уже, какая разница, – блеснул фиксой Николай.

Владимир, хмелея:

– Мечта у меня – приехать на всё лето. Заниматься простым делом – хлеб зарабатывать своими руками. Ну, что это, двенадцать деньков? И неделя на дорогу. Ни тебе впечатлений набраться, ни поговорить толком. Да, всё куда-то бегу, бегу… Со всей толпой.

– Раньше, вот, – напомнил Николай, – воды горячей в кране нема́, ни машины стиральной, а детей по пять, по шесть, а счас кнопочку притисни, и пожалуста! И мужья, счас, помогают. Я вот смотрю на своего сына. Один ребёночек! Ну, вот, второго надумали. Говорить начинаю, чего детей нема, ах, мы устали! Чего вы устали? Вот этот, Мамед, внук, шо в футбол ушёл гулять, будет нас смотреть на старости лет.

– Счас они тебя посмотрят! – возразила Николаю жена, – их в село не дозваться.

– Да, вкусная у вас еда. У нас дорогая, а у вас вкусная, – покачал головой Владимир.

– Никаких ГМО! И всё нормально, своими руками, а в марте мне семьдесят исполнится. Ну, давайте, выпьем и обновим в рюмки, – поторопил Николай.

– Уф, объелся! – Виктор погладил округлившийся живот.

– Разок-другой – можно! – заулыбался Николай.

– Ты вот, котлетки-то попробуй, – предложил Владимир, – чудо, как хороши!

– Распробовал! Уже не лезут! – вздохнул Виктор.

– А, я думаю, что ж ты так широко улыбаешься, – засмеялся Владимир.

– Раньше-то мы лучше жили, а счас, конечно, уже не то, – загрустил Николай.

– Представляю, как было хорошо, если это всё – плохо! – усмехнулся Владимир.

– Поразделили всех, по разным странам! Разогнали по углам, – объяснил Николай.

– Я придумал себе забаву: сюда ехал через пять границ, наменял доллары, евро, латы, рубли, зайчиков, гривны! Всё фантики. Ничё за ними нет, бумага, да и только, – посетовал Владимир.

– А я уже был парубком. Соседка встречает и говорит – не думала, что ты выживешь. Голод после войны. Питался камсой ржавой и что на деревьях попадётся. – Николай задумался.

– За ваше гостеприимство, за ваш дом хлебосольный, – проговорил Владимир.

– Давайте выпьем, и я расскажу про этот дом, – предложил Николай.

Выпили. Помолчали.

– У нас в этом доме много народу жило, отец был ещё жив, бабушка. Она умерла под девяносто лет. Но дело не в этом. У неё было пять дочек и три сына. Один умер рано, другой жил в Казани, далеко. И вот соберутся все, по три-четыре ребёнка у каждого. Это было здорово! Я в шестьдесят седьмом году взял кассетную магнитолу, а бабушка моя и не знала, шо оно такое. Ну, я кручу, записываю, заставили её петь. И вот она слушает, не узнаёт, удивляется – разве это, я?

– Я приезжал студентом, ты уже был женат, – вспомнил Владимир. – И отец твой так меня расспрашивал уважительно, не спеша, слушал внимательно. Сидим на лавочке, говорим… Счас-то уж, не вспомню в деталях, о чём говорили, но вот то, самое – настроение сохранилось, осталось. Яркое впечатление.

– Там могилы, все три мои брата. Младшие. Все вместе, как в детстве. Один разбился на машине в двадцать пять, другого сосед-рецидивист, дурак пьяный, приревновал и зарезал. То же в двадцать пять лет, погиб. Отец в пятьдесят умер. Иван, ещё один брат, ушёл в пятьдесят четыре года. Они там дальше, за братьями похоронены – родители мои. Рядом с мамой… братики мои, младшие. А я вот – живу. Пока. – Жена Николая тихо заплакала.

– Движемся все куда-то. Куда? К могиле, потихоньку, – вздохнул Виктор.

– Я знаю, что жена меня переживёт и похоронит. Она у меня хорошая. Такой дом содержит в образцовом виде, – похвалил Николай.

– Я помню это первое потрясение в деревне, – продолжил вспоминать Владимир. – К ночи привёз меня дядя Вася, младший брат мамы. Всё вокруг гудит от звуков. Думал, не усну. Легли спать у деда. Только голова к подушке – и уснул! Утром встаю, смотрю на сад! Груши, яблоки, красным боком сияют, солнечно, сливы налётом белым покрыты, инеем таким… лёгким как будто приморозило нежно. А твой отец, уже свежует барана, – повернул он голову к жене Николая. – Подвесил барана на крюк, на сучок акации прицепил, за задние ноги. В честь моего приезда. А мне всего-то пятнадцать лет. Добрейшей души был человек. Жил я в городе, ничего этого не знал, природной красоты, и вот эти родные люди, душа нараспашку, готовы всем поделиться. Даже счас вот, волнение…

– Надо идти, пора индюшат загонять, – Николай поднялся из-за стола. – Они же, как дети, у них режим. Я за индюшек отвечаю, жена за индоуток. Каждый – индивидуальный предприниматель. Счас им натру кабачков, машинка есть специальная. Коров было две, но уже силы не те, да и стоит то молоко три копейки тонна. Стараюсь, берегу свою супругу, хоть я и колхозник по воспитанию, но в этих делах у меня строго.

Шум за окном, гомон, птичью стаю загнали в сарайчик. Молча прислушиваются. Николай возвращается:

– Индюшки мои сильно не кричат, так тихонько прошлёпали. А, вы, шо загрустили? Наливайте! Чтобы быть в форме. У меня же внук, четыре месяца, надо его растить, наставить на путь, на танцы сводить. Стекло разбить из рогатки, иначе он меня не примет и не поймёт. За внука! – Николай радостно засмеялся.

– Я вот тоже, не люблю: нальют рюмку, и ля-ля, ля-ля! – поддержал Виктор.

– Рюмку наливают, доливают – лампаду, – сказал Владимир. – Хотя, это уже коньяк пошёл! Вот коньяк, в отличие от нас – с каждый годом всё лучше, не то, что люди. Надо его только согреть теплом ладоней, он отблагодарит и букетом и градусом – одарит, а потом и беседа теплее станет. Чего мы собрались-то? Хорошее дело – погост в порядок привести, помянуть, могилки поправить. Потребность возникла. Я мечтаю в ближайшие годы приехать в село и пожить месяца три. Лето целое пожить! Без суеты!

– А, жить-то где собираешься? – спросил Виктор.

– Да в огороде, вон, под деревом, палатку разобью. Тут климат тёплый. Зимой жизнь замирает, притаится и молчит, вспоминает хорошее, что летом было. А летом, хоть и жарко, в середине дня, но к ночи-то опять оживление.

– А чего под деревом? Живи, дом пустой! Я другой раз пойду в город. К сыну, дочке. Если, что, остаюсь у неё. Но не сплю, не хочется мне в городе. Один день, самое больше два, больше не выдержу, бегом сюда. И всё сразу на своём месте становится! – сказал Николай.

– Знаешь, какая у меня большая мечта была? Да и сейчас она ещё теплится, мечта моя, угольком весёлым, негасимая. Пожить у деда в деревне год. Чтобы по кругу пройти – осень, зима, лето, весна. Помогать ему во всём, запоминать, расспрашивать про людей, родню. Кто мы, откуда. Самые тонкие ниточки корней проследить. Может быть, даже остаться… насовсем. Меня же родители не спрашивали, где я хочу жить. Сами из села уехали, а мне, может быть, здесь-то лучше всего и было бы. И пас бы я скотину, домом занимался, своими руками всякую работу осваивал. Как дед, прадед. Мои прадеды, оба, прожили по девяносто шесть лет. На земле. Детей шесть… восемь, заделал бы, – задумчиво проговорил Владимир. – Не меньше!

Помолчали.

– И воздух, же у нас какооой! – Николай зажмурил глаза.

– Я до восьми лет жил у бабушки в деревне, на Урале, – подключился к разговору Виктор. – Дед занимался моим воспитанием. Мастеровитый. Научил многому: с инструментами правильно обращаться, не зазнаваться, про себя много не думать, с людьми нормально жить и разговаривать.

– Люблю вспоминать, как сватался, – улыбнулся Николай. – После армии, шоферил уже, зарабатывал хорошо. Пришел со сватами, как положено. Мне говорят, давай, завтра приходи. Я, отвечаю – или сегодня, или никогда! Встал на принцип. Такая примета, дурацкая, кто выдумал? Если на второй день сваты придут, значит впереди у молодых долгая жизнь. А тут дедушка её, Василий, едет на мопеде. Дрын-дрын-дрын! Тарахтит. Говорит, не выдумывайте, чего на завтра откладывать! И в этот же день сосватал! И, дай боже, до сегодняшнего дня. А, я загадал – уйду на небо раньше. Она меня проводит. В последний путь. – Николай на жену глянул выразительно, отвернулся.

– Что ты, туда – торопишься! На небеса. Всё равно не узнаешь, кто и когда! – возразил Виктор.

– Ну, тогда наливай! Вздрогнули! – поддержал его Николай.

– Уже хорошо! – засмеялся Виктор.

– Ты, вот, зря вино с водкой напутал, – заметил Славке Владимир. – Есть такое стихотворение…

– А я не люблю стихи! – категорично отрубил Николай.

– Мне показалось, наоборот! И именно сегодня – показалось! – улыбнулся Владимир.

– Жена много знает, но редко рассказывает. Вот соберёмся через пять лет, на нашу «золотую свадьбу», пусть тогда расскажет.

– Не знаю, как здоровье разрешит, – отозвался Виктор.

– Мы уже будем в Евросоюзе! Европейцы с большими пенсиями, – развёл руками Николай.

– А счас – спать! – приказала сестра.

– Что-то, я плохо стал говорить, язык заплетается? – помотал головой Николай.

– Нет! Наоборот! Очень стал красиво говорить! – засмеялась жена Николая, – не каждый день такие разговоры. Хорошо говорим.

– Вот что – остаётесь у нас! Завтра суббота, поспите, отдохнёте. В выходной работать грех, даже на кладбище, тем более, что не родительская суббота, – предложил Николай.

– Надо водичку возле кровати поставить, – сказал Владимир, – под утро захочется.

– У нас вода необычная. Стирать можно без мыла. Белоснежное всё становится. Надо, привыкнуть, минеральная, полезная вода, – похвастался Николай.

Разбрелись по комнатам.

В избе, в дальнем конце, там, где зимняя печь, кухня, слышались голоса, неразборчивый разговор, лёгкий звон перемываемой посуды.

Одинокий петух прокричал истерично, осёкся, словно вспомнил, что некстати отрапортовал, рановато.

Владимир сидел на кровати в трусах, рубахе:

– Когда достаток в доме, и посуда по-другому звякает, не резко. Лишняя сытость порождает равнодушие к жизни, притупляет остроту, в сон вгоняет. Достаток приучает крестьянина быть мудрым, подготавливает к приходу смерти, примиряет. Это ведь не наследство, которое на голову свалилось. Всё добыто своим трудом. Складывалось каждодневно. Мечтаю ли я о наследстве? Пустое, бесполезное занятие. Неоткуда ему взяться. Да и зачем? Лишние хлопоты. Достаточно, материального комфорта и душевного благополучия. Для этого не обязательно иметь миллион. Или много миллионов. Но умирать всем страшно.

Луна взошла, высветила светлым фиолетовым сиянием комнату. Стакан блеснул коротко, изменил размеры ломкой гранью.

Владимир долго, медленно пил воду, не успевшую ещё нагреться, хотя и не хотел пить.

Вышел на крыльцо. Глянул на небо, усыпанное звёздами. Вздохнул глубоко:

– Прав Николай – воздух необыкновенный! Кто-то неведомый и совершенно незнакомый, необъяснимым и неясным до конца способом, без всякого нашего на то согласия вселяет душу в человека. Таинство. Впору ли она, так ли уж именно мне предназначена? И мы носимся с ней всю жизнь, как с инородной трансплантацией, которая не у всех приживается, мучает своим присутствием, вечно стремится к отторжению от существующего в физиологии остального организма. Такая, непростая – малость. Путается, вылезает не к месту, суёт нос во все мыслимые и прочие нюансы, портит и губит множество приятных моментов простого, ленивого бытия. Напоминает о себе в самых неожиданных ситуациях. И ведь, не к месту, как правило. Откровенно усложняет текущую жизнь, портит – довольно многим, если не сказать поголовно. Кому предъявлять претензии, требовать уточнений инструкции по применению? Да и в перспективе, не очень далёкой, у нас отберут её, во время отлёта, опять же – тайно, поместят назад, в ноосферу, чтобы потом в кого-то опять вдохнуть нечто – бэушное, не по первому разу! Попользовался, и хватит. И нам всё время декларируется, что это для нашего же блага, чтобы не только про насыщение организма едой и витаминами думали и заботились, но больше о подселёнке хлопотали. А кто спросил моего согласия, почему такое самоуправство? Однако все кому не лень убеждают – молчи, нельзя без этого! Иначе уподобишься примитиву. Жвачным, клюющим, сосущим молоко, мозги и кровь, парнокопытным рогатым, ползающим пресмыкающимся, летающим пернатым, земноводным скользким. Всем остальным, которые нас с детства окружают в качестве животного мира. Ущербность будешь в себе носить, страдать от несовершенства, в отсутствии этой важной малости. И будешь беспрестанно возвращаться в детство, тщетно пытаться, вспомнить, когда же это неосязаемую нетленность в тебя вдохнули? Под наркозом, гипнозом? Когда? И сомневаться – а было ли это действо незримое над тобой произведено? Безболезненно, но боль настоящая ещё только впереди. Тогда, должно быть, и появляются первые мысли о смерти и ужас от неизбежности, безмерности впереди и, собственной малости перед этим Космосом. И уже не оставят в покое эти терзания и пытка в примитивности усилий, несовершенстве, во всю оставшуюся жизнь, делая её безрадостной, отравленной, за исключением редких мгновений. Счастья? Изначально лишённой моей воли, запрограммированной и во власти какого-то закона, магнетизма, непонятного до конца, предписанного прихотью провидения. Во имя чего? Гармонии?

Комета сорвалась в бездну.

– Ещё чья-то жизнь оборвалась на Земле, и душа отлетела. Даже, если я и увижу в короткое мгновение собственную смерть, я не смогу об этом рассказать. Я могу представить, как это будет, но ещё живой, и другие люди, живые, с позиций живых людей, точно так же будут оценивать мои впечатления об этом, мысли мои беспокойные. Это – благо, потому что и жизнь, и смерть у каждого своя, неповторимая и, какой был бы ужас, если рассказать всю правду о запредельном, на линии перехода от жизни к смерти. И разубедить в смысле жизни, необходимости пройти её, взращивая душу, ту, что досталась, инкогнито мне в собеседники на всю жизнь впереди. А так – фантазии, разной степени достоверности.

В центре села, по параллельной улице промчалась стремительно машина, промелькнули два белых конуса дальнего света фар.

Владимир почувствовал, что его отрезвляет прохлада ночного августа, делает мысли ясными, как воздух приближающейся осени.

Вернулся в дом, но дверь оставил открытой. Сон скрылся в уличном мраке. Голова ясная, будто не было выпито и съедено изрядно за столом, словно он долго спал и только сейчас пробудился.

Владимир лежал на мягкой, широкой кровати, медленно согревался, смотрел на уголок неба в проёме двери, немного выше штакетника забора, вперебивку с тёмными изломами веток сливового дерева у калитки. Показалось, что кто-то невидимый, спрятался за изгибом ствола, наблюдает сейчас за ним.

Догадывается о его мыслях, молчит и чего-то ждёт.

Владимир коротко моргнул, наваждение не проходило. Дверь закрывать не стал. Лежал, сквозь шумный водопад поющих цикад, сверчков, обострённым слухом ловил приметы присутствия некой сущности, не человека.

Потом ощущение пропало. Перестало тревожить.

Он успокоился. Решил, что незнакомец ушёл.

Вдруг захотелось опорожниться. Настоятельно, мучительно, но гнать себя из уюта тёплой кровати не хотелось.

– Нужник – от слова «нужно, необходимо», – так он уговаривал себя.

Наконец резко откинул одеяло, встал, словно в прорубь приготовился нырнуть. Вышел на крыльцо.

– Можно выйти на улицу, встать под дерево и…

Но решил, что это неудобно.

Через выгородки заднего двора, приспосабливая кособокие калитки на верёвочных запорах, путался в них. Скрипели ржавые петли, разъезжался ногами в шлёпанцах в осклизлости птичьего помёта. Досадовал и жалел, что не вышел на улицу.

– Как они тут живут?

Оставил дверь будки открытой. Лунный свет откуда-то сбоку поблескивал на шевелящейся массе, в прорези отверстия.

Вонь спирала дыхание, подкатила тошнота, он натужился, чтобы побыстрее закончить «писанину» и уйти.

И вновь прилаживал верёвочные предохранители, пробирался в дом. Хотелось встать под душ, смыть с себя запахи, невидимую грязь.

Петух тревожно всклёкотнул в сараюшке. Владимир вздрогнул от неожиданности.

Потом постоял в середине двора. Прислушался.

Дом словно вымер, казалось, что там никого нет.

Он вернулся в комнату. Сполоснул руки водой из стакана, понял, что хочет пить. Последний глоток опрокинул залпом, слишком быстро, и слегка поперхнулся.

Помахал руками, чтобы высохла влага.

Влажный, скользкий стакан мелькнул коротко, в лунном сиянии, и Владимир едва его удержал.

Лёг, долго не мог согреться. Особенно ноги. Наконец и они растеплились. Успокоился, и бытовые неудобства, переживания по этому поводу отошли в сторону.

Перебирал в памяти разговор за столом, отдаваясь теплу кровати, дышал свежестью с улицы.

Ощутил короткое умиротворение.

Подумал вдруг с горечью:

– Брат был. Брат, старше меня! Лет на пять.

В мягком гамаке сна, жизнь ему представилась сейчас длинным коридором…

Слева открытое пространство, природа, красивая и равнодушная к нему, чередуется сменой времён года.

И двери, двери. Много дверей. Справа. Какие-то из них теряются позади. Едва различимы, лишь приметен общий контур. Странные внешне.

Двери моего детства были без кодовых замков.

Делались разными людьми, в протяжённости времени, в соответствии с их собственным представлением. Разновеликие, разноцветные. На них нет дат, чисел. Красивые и не очень. Важные, необходимые. Отсекающие одно состояние от другого, какую-то часть времени и людей, с молчаливыми границами порогов.

На двери тоже есть потребность и мода. Сколько дверей было за всю жизнь, но не про все он вспомнит сейчас. Они сливаются впереди со странным пейзажем, отделяют от него, но не растворяются в нём.

Да. А эти – были прежде, остались позади. Нет смысла оглядываться.

Всё это было до него, создавалось раньше и окрашивалось по вкусу тех, кто их делал. Воля созидания и творческое усилие перенесли их из других мест, чтобы скрыть за ними очень важное, но так ловко, что не догадаешься, какой секрет за ними молча притаился. И за какой именно дверью – самый главный из них? Попробуй, отыщи. И они, ещё, возможно, там присутствуют до сих пор, сокрытые секреты. Бестелесно, лишь умозрительно. Дух, запертый в одиночку, томящийся во все грядущие времена.

– Я прожил тысячи лет. За один день. Они неизменны единой общностью – смертью. Трагедией? Или это благо? Не дозвониться в Жизнь из Рая или Ада. У жизни со смертью нет обратной связи – потому что нет в этом необходимости, ведь они тесно переплелись, неразделимо. Тысячи жизней я уместил в одну жизнь. Поэтому она так скоротечна. И моя, и тех, других. Я устал. «А знаний меньше, чем у сторожа». И чем дольше я живу, тем острее понимаю, что в некоторые двери мне уже при всем желании не попасть, потому что ключик унесли мама, отец, кто-то очень близкий. Я ничего толком не знаю о том, как погиб мой брат Константин. Горестный факт. Серьёзный, умный мальчик, по словам Веры, старшей сестры. Его назвали в честь дяди, брата отца. Только взрослым, я узнал, что это плохая примета. Родители старательно замалчивали тайну его гибели. Жалели меня. Даже фотографий не сохранили. Похож ли я на него? И теперь-то уж я и не узнаю об этом подробно. По обрывкам разговоров, недомолвкам, взглядам, жестам, чему-то непереводимому на обычный язык, подспудным ощущением родства, общностью кровотока, по едва приметным признакам, намёкам, пытаюсь сложить воедино картину своей семьи, близких людей. В реальности моей жизни, в её необходимости, протяжённости во времени. Путешествую на старости лет от погоста к погосту. А, ведь меня, «поскрёбыша», могло и не быть. Сколько отмерено мне, прежде, чем откроется моя дверь в иной мир? И, чей век я проживаю? Свой ли, ушедшего брата?

Владимир вздохнул. Надо жить, во всей этой, неясной определённости, возвышенной пошлости грядущего просветления, жить – во чтобы-то ни стало! Зачем? Продолжать жить! Не представлять и фантазировать, а – жить. Какой вздор, посреди ночи, после изрядно выпитой водки, на грани серьёзного и банальности, на фоне звёздного неба, бездонной вечности надо мной, под ногами, и такой же пошлости, сиюминутного умирания мыслей, звёзд, растений, животных и птиц! В лукавой путанице умных слов и ускользающих мыслей, от которых остаются ощущение несовершенства и досада.

Он зевнул, почувствовал, что невыразимо устал.

– Завтра пойду на кладбище. Здесь ведь, недалеко. С самого утра. Встану, пока все спят. Упаду на родной погост и буду разговаривать с отцом, бабушкой, пока не превращусь в прах. Потом его развеет дерзкий степной ветер. Нет! Надо завещать, чтобы сожгли в крематории. И развеяли прах над этим селом. Хлопот с могилой не будет. Память будет теплиться какое-то время. Пока будут её живые носители. Потом окончательно истлеет и она. И я уйду окончательно.

Сколько красивости в этой фразе! Но ведь никто не станет спорить, что любовь и смерть соединяются у гроба. Это – неотвратимо. Чтобы жить вечно, надо быть вирусом или святым. Я придумал эту формулу, прямо сейчас! Почему… для этого понадобилась смерть брата в ряду моих мыслей? И для чего мне ужасное ощущение, что он был лучше меня? Чтобы, проживая свой и его век, тяготился знанием, терзался и его болью, теперь уже – двойной, за нас двоих, от невозможности что-то изменить? А всё началось с того, что кто-то неведомый поселил в меня, чью-то душу. Какую? Неведомую, чужую! А, что, если… это душа умершего брата? И я не могу породниться с ней просто потому, что не знаю, не ведаю – это ли душа моего брата? Как я старомоден! Юность, восторженность от Чехова, его сумасшедшие, гениальные пьесы. А ведь, всё это вернулось только сейчас. Но ведь – вернулось. И я совсем не рад, а прежде, наверное, гордился бы этим обстоятельством. И для чего это знание во мне, разъедает моё сознание сомнениями? Оно никчёмно, знание, ничего не прибавляет, потому что я ничегошеньки не знаю о себе, о брате погибшем, о чём думали родители, что пережили, потеряв, сына, как страдали после смерти ребёнка, какие слёзы были у них, а я только делаю вид, что мне всё ясно в творчестве Чехова, потому что решил, что это – про меня, но в веке нынешнем! И сколько во мне накопилось за жизнь – и Сталин, и Хрущёв, и Брежнев, и Горбачёв, и… списки «Форбс», и «оранжевые революции», о чём я прежде и думать-не-думал! И продолжаю жить. Собираю урожай плодов, перезревших, гнилых плодов зрелой жизни.

Владимир вздохнул. Протянул руку, взял со стула стакан, вспомнил, что в нём нет воды, поставил на место. Опять чья-то воля извне! Да, есть ли я и кто я таков? Сейчас бы на речку пойти, смотреть на поплавок, радуясь восходу, утру, начинающемуся дню, и ни о чём не думать, не тревожиться мыслями, ни теперешним, ни прошлым. Своим и чьим-то ещё. Пусть даже и родных по крови людей. Зачем я думаю об этом и раздражаю себя такими мыслями. Все уже спят, выпили много, как и я, но вот – спят! И прекрасно себя чувствуют. Что мне делать с этим? Лучше всего умереть. Сейчас. Утром встанут, ужаснутся, и подумают, что я от водки, а не от мыслей. Прямо вот сейчас умереть. Лечь красиво. А как это – красиво? Кого сейчас спросишь! Можно отравиться? Или травить свою жизнь такими мыслями, догадками, невозможностью понять и радоваться, и жить дальше в спокойном ощущении жизни, без надрыва. К чему эта безумная идея – привести в порядок погосты? Для кого? Кто придёт на мой погост, приведёт его в порядок, обновит надгробие? И узнаю ли я об этом? Разве что-то чувствует мой дед, на могиле которого правнуки много лет не могут прикрепить табличку с датами его жизни? И понадобился наш приезд, чтобы это сделать! И разве об этом думал он, представляя себя, свою смерть, могилу свою? А, что я такое? И встречу ли там – маму, деда… брата.

«Но всё равно умрешь»! Код возврата в какой-то дьявольский, неведомый тигель. Для последующего превращения в первородную массу, гомогенизация, превращение в новый оттиск. Внутрь, без моего ведома, вставят некий чип, под названием – «душа»! Наверняка бывший в употреблении.

Я ли это думаю и говорю себе? Или чьи-то голоса давно живут во мне и управляют мной? Гипноз энергии прежних жизней, которым я подвластен и сам не знаю, отчего это, зачем и для чего? Какие тайные, неведомые цели заложены в лабиринтах кода? Мы связаны незримой нитью родственного следа.

И ведь, ясно понимаю, что это и не жизнь. Ожидание жизни. Во всяком случае, какая-то не моя жизнь! Жизнь по предписанию. Транзит. Ведь я ей не хозяин. Жизнь бросают, предают, расстаются, лишь в самом конце, ощутив прозрение, насколько она скоротечна, иллюзорна. И начинают волноваться по этому поводу. Запоздало. И зря, потому что в этот самый момент и связываются воедино, накрепко – родственные узелки.

И всё это так глупо, не ново, не оригинально.

Он вдруг почувствовал – лицо, руки, грудь, шея, изрядно замёрзли. Ему всё стало безразлично, настолько, что если бы сейчас какой-то злодей вошёл – в комнату и, может быть, пригрозил его убить, он не сопротивлялся бы, а даже улыбнулся этим угрозам, прикрыл глаза и молча ожидал неизбежного.

– Может быть, я уже умер, но всё еще в плену прежних ощущений? На пороге нового состояния? Какого?

Он спрятался под одеяло, да так, что остался лишь кончик носа. Стало уютно, он быстро согрелся и мгновенно уснул.

Спал крепко, дышал неслышно.

Со стороны могло показаться – умер.

«Камертон»

Село большое, почти четыреста дворов. Две улицы тянутся в сторону Степновки. Когда-то богатое было, зажиточное. Теперь хиреет. Остались совсем уж, старики. Доживают, помогают детям, внукам обустроиться.

Птицу держат, скот. Корм покупают на пенсию, растят. Потом всё туда отправляют, в город. В этом сейчас смысл их существования.

Детей поддержать.

Внуки по малолетству здесь всё лето проводили. Потом выросли, стало им неинтересно в селе.

Пришлые люди мелькают, перекати-поле на ветру. Поживут в пустой избе, нагадят, разломают, набедокурят. Не своё ведь, и дальше их уносит. Были, не были? Мусор.

Старики сидят летними вечерами на лавочках, наблюдают этот страшный для них распад. Только остановить не в силах. И молча ждут своего часа.

В церковные праздники, да и просто в воскресенье ходят помянуть на местное кладбище. Разрослось оно. Дальний конец заполонили буйные кусты сирени. Тёмно-зелёные, будто солдаты вражеской армии. Ползут, захватчики незаметно, жирные листья, крепкие корни, удобренные покойниками, тянут неистребимо.

Дальше степь, степь. Поля, сколько глаз сможет охватить.

Зелёными карандашиками торчат вдали пирамидальные тополя. Там федеральная трасса. Нет-нет, да и мелькнёт на солнце весёлым зайчиком стекло автомобиля.

Особенно старушки часто на кладбище приходят.

Косыночку наденут красивую, нарядное платье. Конфетки, печенье в платочек соберут. Потом оставят на могилке. Птицам – прилетающим душам усопших.

Придут и сидят грустные, что-то вспоминают своё. Перебирают дырявые ячейки памяти. Готовят себя к встрече с близкими.

Ритуал.

Теперь на кладбище больше «жителей», чем в селе.

Похоронен здесь и дед «Камертон».

Воспоминания о нём разные, но все – с улыбкой. Как же ещё про хорошего человека. Да и механик знатный был, настоящий умелец.

Старики рассказывают, почему его прозвали «Камертоном».

Было это в начале прошлого века.

Он учился в четвёртом классе начальной школы. Учитель Закона Божия сказал:

– Сегодня будем петь по нотам.

– Как по камертону? – спросил бойкий мальчишка.

Класс засмеялся.

Дерзость тут же была пресечена широкой линейкой по ладошкам.

Кличка стала пожизненной. Для него. И сам так себя называл, и вся последующая родня, на много «колен» вперёд.

Как-то купил он в лавке кулёк сладостей. Лавочник, напомаженный бриолином, подсунул ему облепленные табаком, завалявшиеся леденцы.

Дед «Камертона», выращивал табак-самосад. Потом ножом острым, как бритва режет, не спеша, на специальной доске. Посадит внука на колено. Самокрутку свернёт, большущую «козью ножку», сам пыхнет горлодёр, прокашляется, слёзы смахнёт с глаз, внуку тиснет. Через два раза на третий.

Так сложилось, что курить «Камертон» начал на год раньше, чем в школу пошёл.

Всё равно леденцы есть было невозможно. Это другой табак.

Купил «Камертон» бриолина, развёл его сахарной водичкой, поставил к ульям, возле летка.

Рой пчёл искусал лавочника до неузнаваемости.

Долго болел лавочник, ругался. Да, разве что-то можно скрыть в деревне? Очень скоро вызнали, чья это опасная проделка.

Расправа скорая. «Камертон» был порот, но молча перенёс расправу.

После этого родители забрали его из школы, решили, что он уже достаточно образован: раз курит, дерзит, значит не маленький. Да и жилось бедно. К тому же, кроме него, старшего, было ещё два брата.

Он охотно стал помогать отцу в кузнице.

Отец обучал всех одинаково, в меру возможностей.

Правда, недолюбливал старшего сына. Должно быть за то, что с детства был сообразительный, пытливый, своё мнение имел о многом, и хотя с виду покладистый, но на веру не принимал.

Выделялся из трёх братьев.

Поломается сеялка-веялка, к ним идут. Эти двое трах-бах, суетятся, только ничего не получается у них. У «Камертона» руки ловкие и голова светлая. И зарабатывал он больше остальных братьев. Несут ему натурой, денег-то не было особенно, а больше зерном – расплачивались. Вот отец ему и говорит, когда люди придут, ты выйдешь к ним последним. Сперва пусть братья покажутся.

Сидит «Камертон» в тёмном углу, в кузне, не видно, не слышно. А все приходят, спрашивают – где? Именно его ищут. У него же был свой подход. Брал он дороже других, но сразу предупреждал:

– Если поломается моя работа, переделаю бесплатно. И сколько будет ломаться, столько и буду делать, а с вас ничего за это не возьму.

Гарантию даёт, наперёд. Людям же интересно в такую игру играть!

Смотрел на него отец, смотрел, и говорит – завтра в кузню не приходи. И выгнал его из кузни.

«Камертон» подрос, юноша уже.

Вот в кузне остаются отец и два брата. Поселился у родни, на другом конце села. Сарай разваленный, немного подправил, подремонтировал. Крышу сухими стеблями подсолнечника покрыл. Горн, тиски, клещи, железа насобирал по селу, наковальню отец ему выделил.

И начал свое дело самостоятельно.

Люди идут, во дворе столпотворение, не протолкнуться – все к нему. С утра и допоздна, только успевает работу делать.

Помощника взял, мальчишку шустрого.

Всё у «Камертона» спорилось, ладилось, делал свою работу надёжно. И было к нему особенное доверие. Качество гарантировал, словом мастера.

А ещё – пошутить мог, между делом. Злым его, отродясь, никто не видел.

Усы запустил, для солидности.

Напевает что-то, в такт молоточку, искры в стороны от наковальни, звёздочками вразлёт. Металл из малинового становится бордовым, солнечным на закате. Потом медленно темнеет, сперва по краям, почти чёрным затягивается, будто южная ночь подкралась и остывает в прохладе.

Шипит в кадке с водой, успокаивается огонь, а металл долго жар держит, крепнет после ковки.

Однажды притащили ворошилку, для сена. Хозяин говорит, что-то разрегулировалась, крыло отгребает ненадежно, сено будет плохо сохнуть.

– Оставь. Приходи пораньше, к утру будет готова.

Уехал хозяин ворошилки. А «Камертон» крючок подогнул, чтобы две части соединились, не вихляли, держались крепко. Проверил – надёжно.

– Теперь порядок! Вот и весь ремонт, – улыбнулся.

– Что же вы его до утра отослали? Если ремонт такой скорый? – спрашивает любопытный помощник.

– Мастер должен знать себе цену! И не суетиться попусту!

Не ленились из других сёл подъезжать. «Сарафанное радио», от избы к избе, работало исправно.

У отца с братьями не стало работы. Тогда отец приказал «Камертону» закрыть кузню. Не посмел он ослушаться отца.

«Камертон» занялся пчёлами. Должно быть, потому что был он добрым, солнечным, работящим, и дело пошло успешно.

Пчелиных домиков становилось больше.

Однако, толк понимал во всяком изделии, устройстве. Это при нём на всю жизнь осталось. Любую неисправность мог устранить. Брался с удовольствием, интересно было, – как же это устроено, по какому принципу и почему работает?

Станки у него крутятся в пристройке, инструментов полный набор, самых разных. Шумно, всё настроено, поёт, работа идёт!

Отец уже умер, братья уехали далеко, устроились в большом городе, на заводе. Женились, квартиры получили. Как-то не вышли из них мастера. Может, вся сноровка от рождения «Камертону» досталась?

И «Камертон» стал зажиточным, красивым парнем, завидным женихом.

Пришло и его время. Надо сказать, самую красивую и работящую девушку сосватал. Из родного села.

Погожей осенью свадьбу сыграли. Родни, гостей было много. Три сотни, говорят. Может, и пол тыщи, даже. Кто считал? Заходи, поздравляй, садись за стол. Рады будут.

Столы накрыли под навесом брезентовым. Во всю длину двора, нового, дома. Большого и светлого. Сам строил с помощниками. Молодой хозяин.

Осень, урожайный год. Мяса, еды – вдоволь. Вино не мерили, лей, не скупись. Пей, ешь. Всё своё.

Праздник!

Три дня гуляли, веселились от души.

Долго потом вспоминали.

Живут, милуются.

Дочь родилась в марте, на Евдоху. Любимица. Назвали по святцам Евдокией. Крестит местный батюшка, а она песни поёт вместе с ним, как по нотам. Улыбаются люди – «Камертона» порода.

Жена по хозяйству ладно управлялась.

Новый год скоро. Колядки весёлые. От избы к избе черти, ведьмы, чудища ночные скачут, веселятся. Праздник!

Жена дала по железному рублю. Отколядовали ряженые – «Будьте живы и здоровы, и до встречи в Новом году».

«Камертон» улыбается, говорит жене:

– Дай и мне денег.

– Я им уже дала, – жена отвечает.

– Такой праздник. Дай! То ты дала, хочу, и я! Дай мне кошелёк!

И ещё по рублю железному достаёт. Добрый был, не жадный.

Вскоре жена захворала. Взялась как-то энергично избу прибирать. Распотела, простыла на сквозняке, хотя и зима пришла в тот год тёплая, снег мягкий, пухом прилёг едва, долго не собирался залёживаться. Недолго болела, померла на Рождество.

Дочери годика ещё не исполнилось. Горевать некогда. И младенец, и работа, и дом, хозяйство пёстрое, крикливое, еды, ухода требует.

Вторую жену взял. Старше на три года. С двумя детками.

Увёл её от мужа, горького пьяницы.

Сладились. Живут, года не считают. Некогда – забот хватает. Свои уже детки народились. Один за другим, трое.

Стал «Камертон» хиреть на глазах. Ведро воды принести не может, так ослабел. Это в двадцать-то четыре года, из цветущего молодого мужчины превратиться в немощного старика.

Слух по деревне завился, пыльным вьюнком по дороге – сглаз на нём, чья-то зависть. Должно быть, скоро к жене, на погост, переберётся.

Пошёл он к врачу:

– Бросай курить, если жить хочешь. Если нет, заказывай себе домовину, накройся крышкой и жди.

Так-то вот, крепкий самосад с малых лет довёл до полной потери сил.

Тут в колхоз первые трактора прибыли. Боятся к ним, приближаться, а пахать надо, некогда ждать. «Камертон» их осмотрел, завёл и поехал в поле.

Курить бросил. Поправился. Стал строго режим соблюдать и прожил ещё пятьдесят лет.

Сын приходит, как-то. Говорит:

– Отец, шляпа у меня старая, прохудилась, неудобно даже в церковь заходить.

– А ты в церкви шляпу снимай! – отвечает «Камертон».

Так вот он – во всём находил необычный поворот…

Ночью он умер. Чувствовал, наверное, последние часы своей жизни.

Сын его спросил накануне:

– Может, я побуду с тобой?

Он не разрешил. И ночью умер.

Ты вот, расспроси, походи по селу. Каждый про него что-то хорошее вспомнит.

– Во-о-н его могилка. Видный мужчина. Красивый. С усами. Две фотографии рядом. Он и жена. А табличка отвалилась, поржавели винтики.

– А как же его звали?

– «Камертон»!

Горби

…Карта всё не шла и не хотела лечь как надо. Да он и сам толком не знал, как она должна была лечь. Вот и валилась карта – вкривь и вкось самовольно.

Словно между пальцев вся колода скользнула. Бессмысленно, коротко и жестоко. И закончилась партейка печально. Денег не стало в один миг.

Денег было много, ещё совсем недавно, и не все они были собственные, кредитные тоже были. Теперь все они тяжеленной гирей висели, неподъёмной. Гнули к земле.

Банкрот. Слово оглушительным выстрелом в голову.

Месяца два выходил он из дома только для того, чтобы купить вина. Несколько раз в день. На ночь припасал зелёные бутылки.

Они теснились группками в разных углах запылённой квартиры, теряли блеск, покрываясь пылью за пустым, бесполезным холодильником.

Выпивал, отключал мозг, тупил остроту чувств, впадал в зыбкое, нездоровое, до сердцебиения и испарины забытьё. И, малодушно поворачивался спиной к тому, что произошло.

Пытался оправдаться классикой, Львом Толстым, цитатами.

…«Пить вино для него становилось все больше физической и вместе с тем нравственной потребностью».

…«Только выпив бутылку или две вина, он смутно сознавал, что тот запутанный, страшный узел жизни, который ужасал его прежде, не так страшен, как ему казалось». Пьер Безухов.

Пьянство от этого не становилось занятием благородным. Оно жестоко мстило тяжким похмельем.

Пса выгуливал ещё, в разное время дня, по его просьбе. Он садился рядом с кроватью и вздыхал. Шоколадный, глубокий цвет, рыжие подпалины и бровки пятнами. Смешные.

Доберман «Горби».

Рёбра бочковатые приподнимались, и талия становилась ещё тоньше, а мощный торс каменел – объёмный и внушительный.

Красавец!

Лёгкая горбинка недалеко от хвоста. Так стал он – «Горби», «Горбушка» или просто – «Буся» в минуты нежного почёса.

Специальные курсы закончил. Высшее собачье образование получил легко.

Сложносочинённый, многословный ряд имён прародителей в паспорте. Породистое, благородное происхождение, родословная. Из немцев. Серьёзный товарищ.

Терпеливо ждал, сидел, не уходил.

Стоило ему заметить, как дрогнули ресницы Хозяина, улыбался, тотчас начинал весёлую пробежку от дивана до входной двери. Пыхтел, всхрапывал, становился шумным, тапки приносил, мусолил их, нетерпеливо. Звал на прогулку, поскуливал.

Без скидок на погоду, настроение, жуткий перегар, изрядную помятость, многодневную щетину, тёмное, совиное окружье вокруг покрасневших глаз.

Он любил Хозяина за что-то другое, не сравнивая с другими людьми. За то, что такой, каков есть.

А Хозяин назначил себе мизерную цену и в зеркала не смотрелся. Он ненавидел себя тогда. «Горби» пытался разубедить. Как мог.

Они выходили утром и вечером. Хозяин старался не встречаться с людьми. Не хотел никого видеть. Так ему было лучше.

Ночью доберман опять поднимал Хозяина, в самый крепкий сон, часа в четыре.

В армии выход из караулки на пост в это время называли «собачья вахта». Когда сон валит с ног любого. Идеальный момент для нарушителя. Проще всего лазутчику осуществить коварные задумки.

Вспоминал Хозяин.

Там всё было ясно и чётко. «Учи устав, совсем устав, и рано поутру восстав, учи усиленно устав». А что делать в нынешнем тупике?

Жить Хозяину не хотелось.

Возвращались из рощи. Хозяин ворочался в постели, не мог уснуть. Перебирал в уме, что же было сделано не так, а ещё мучился ожиданием девяти часов утра, открытия магазина за углом, чтобы купить вина.

Истина не являлась. Меркла в отсутствии любви к жизни.

Вина было много. Терпкого, тягучего и злого, как помрачённые мысли уголовника.

Доберман снова звал Хозяина. Без видимых причин. Среди ночи скулил пронзительно, переходя барьер ультразвука, затихал коротко, демонстративно вздыхал, от волнения чесался. Громко стучал при этом согнутой задней лапой об пол.

Тонко, словно высвистывал на старт, подавал голос. Хозяин охал, ахал, похмельное что-то бормотал ему, выговаривал. Пытался урезонить его и уговорить отказаться от этой затеи.

Потом сползал с обрыдлого дивана, лил воду на голову под краном. Туго соображал, путался в шнурках, раздражался своей неповоротливостью и его коварным упорством.

Доберман неспешно, с достоинством, выходил из подъезда, шагал целенаправленно в темноту, словно выгуливал – Хозяина, а не наоборот.

Август. Свежо. Осенняя робость увядания.

Угрюмые глыбы многоэтажек. Город спит.

Шли опять в берёзовую рощу за домами. Наперегонки с тенями. Хозяин садился на поваленное дерево. Там, где подкреплялись пивком, дымили сигаретками местные выпивохи. Вотчина маргиналов.

Заплёвано, неуютно, смрадно. Всё равно хотелось присесть и уснуть.

Но сон был порушен. Хозяин зевал, ёжился, впадал в неуютную дрёму.

Доберман садился напротив. Все «дела», понюшки и пометки он сделал по пути сюда. И других у него не намечалось. Вздыхал, смотрел на небо.

– Ты издеваешься, сын гиены и волка? – спрашивал Хозяин.

Доберман смотрел на берёзки, фосфоресцирующие при луне серебристо-белыми, гибкими стволами, в мазках фиолетовых пятен. Потом вдруг пристально – глаза в глаза. Молча.

Тёмные, большие, выразительные. Укоризненные.

Гипноз, да и только. Переступал комками передних лап, сидя на попке размером с кулачок. Красивая, стремительная фигура атлета. Купированный хвост кочерыжкой.

Он начинал забавно оживать и двигаться, когда говорил Хозяин и рассказывать ему, что было их в деле трое. Грянула большая беда, и остался только он – один на один с несчастьем этим, свалившимся сумасшедшим метеоритом, оглушительным водопадом на голову; а теперь, расхлёбывает чайной ложечкой бочку крутого варева большой проблемы. Бессмысленное, опасное занятие.

– Тупик, понимаешь? Край! – срывался неожиданно на крик.

Доберман сидел, слушал, вертел головой. Конечно, понимал, но по-своему. Интонацию чувствовал. Вздыхал.

Уши «не стриженные приподнимал и становился похожим на человека в зимней шапке, завязанной на затылке.

Пожалели, когда взяли щенком, оставили уши, как есть, чтобы не укорачивать жизнь общим наркозом ради красивости экстерьера.

А Хозяину хотелось обхватить, знобкими руками, тряскими от вина и без физической работы, уткнуться в его сильную шею и плакать горячими, винными слезами.

И говорить, говорить.

Вино делает слабым и слезливым.

Сейчас-то Хозяин знает наверняка, что доберман проделывал это специально. Уводил от несчастья. Молча, понимая и, чуя опасную грань, плутал, заметая следы, звал за собой и отвлекал моё внимание.

Боль человека он принимал на себя. Вот, что это было.

Когда ходили за грибами, он бегал по лесу и звонко лаял. Люди шли на его голос, знали, кто, где и, как найти друг друга. Связной. И лес был не страшным, зелёным, в весёлых, невесомых бликах солнечных пятен.

Он был ответственен за каждого, в прайде двуногих.

Как-то утром они встретили соседку. Она выгуливала шпица «Чака»: «кофе с молоком», хвост спиралькой перекручен, в пышных шортах, жабо’ меховых складок на шее. Неспешный философ – «Чак», «Чекушка».

Ужаснулась, увидев Хозяина.

Пристала с расспросами. Он пожаловался на плохое самочувствие.

– Сходи к доктору. Срочно! Юра его зовут. Замечательный специалист! Если уж он среднее ушко нашему «Чекушке» вылечил, то тебя и подавно в строй поставит.

Типичная психология «собачника».

Нехотя записал телефон.

Вспомнил, что муж у неё полковник в отставке и про строй она знает.

Как в сказке – встретил молодец мудрую старушку, и она его научила, как от напасти избавиться.

Сказочки!

Прошло ещё несколько дней. Злая тоска и изжога душили Хозяина. Ещё сильнее угнетало отсутствие денег и перспектив.

Вино потеряло вкус, утомило.

Не сразу, но пошёл он к доктору Юре.

Врач пытался по телефону назначить время приёма, но, видно, понял – специалист, что может быть поздно, и пригласил приехать прямо сейчас.

Они проговорили несколько часов. Сидели и тихо разговаривали в пустом, неуютном кабинетике. Вроде бы ни о чём.

Что-то вокзальное было в этом, транзитное, на пути к отчаянью, но конечная станция уже сменила угрюмое название.

Доктор Юра и впрямь вылечил Хозяина.

Это уже другая история.

«Горби» ушёл вскоре после этого. Ветеринар сказал – обширный инфаркт.

Друг умирал, отдавал последнее, родное тепло. Мутнела искорка в глазах. Он холодел, такой большой – умещался на руках. Хозяин прижимал его к себе, не ощущая веса, и плакал в голос, пытаясь разжать мускул сердца, ужасаясь и теряя надежду. Не сдерживаясь, не стыдясь быть слабым.

«Горби» тихо засыпал, уткнувшись ему в локоть.

Горе. Огромное, необъятное.

Он вернулся.

Примчался, лопоухий, в тревожный сон Хозяина, на девятый день. Они бегали в берёзовой роще. Солнце ослепительное, почти белое, обесцвечивало деревья, людей, предметы, высоченное небо, делая их нереальными декорациями.

Стремительная, законченная красота жизни – в бегущей собаке.

Хозяин смеялся, задыхался на бегу от счастья, а доберман неожиданно скрылся за деревьями. И пропал.

Хозяин звал его, звал надрывно и безутешно.

И горько заплакал. Въяве. Проснувшись.

Запоздало понимая, что это невозвратно. Потому что есть лишь боль утраты.

Вот и всё, что осталось теперь Хозяину.

Навсегда, пока не уйдет следом.

Семейная легенда

Роман Мякишев ехал в пустом троллейбусе. Тихое зимнее утро, суббота.

Он вздохнул, посмотрел в окно. Солнечно. Бледным диском, истончалась луна, а в другом углу небосвода день нежно светился оранжевым по белому холсту снега.

Осенью, посреди вялотекущей сухомятки – работа-общага, он вдруг понял, что непременно должен купить фирменные джинсы.

Мечта разрасталась мощными корнями вглубь и пышной кроной ввысь.

Пока не стала навязчивой идеей.

Легко сказать сейчас, а тогда, в той реальности, зарплату за месяц надо было выложить. Цена вопроса – неподъёмная.

На работе, в отделе – «чёрная касса». Все туда по десятке в месяц относят, и очередной нуждающийся может взять в долг у своих же товарищей. Очень удобно.

Он написал заявление. Через неделю, получил желанные деньги с рассрочкой на девять месяцев. Жизнь окрасилась в цветное многообразие почти реализованной мечты и томительного ожидания её воплощения.

Предстояла покупка. Дело волнительное и не совсем простое.

Рынок на окраине.

Сюда съезжались разные люди, даже из других городов. У них не было знакомств, а хотелось купить что-то красивое и не быть жертвой угрюмого массового производства.

Кто может это запретить?

Роман едва дождался субботы. Уж очень хотелось приобрести джинсы.

Кольцо троллейбуса. Через дорогу, на взгорке, лесок. Туда тянутся муравьиной поступью, молча, с разных сторон, незаметно, сосредоточенные люди.

«Романтика» выходного дня! – так мысленно окрестил он свой поход.

Зимний лес, лёгкий морозец. Мужчины и женщины гуляют среди сосен. Что-то передают друг другу с конспиративным шёпотом. Небрежно, вполоборота головы:

– Сапожки-замш-Венгрия… шапка-пыжик… кофточка-букле́-Италия… шарфы-мохеровые-Румыния… дублёнка-Югославия…

И уходят в сторону с напряжённой спиной. Словно ждут – сейчас кто-то откликнется, догонит, и вот уже, состоялась долгожданная – продажа-покупка.

Как мало надо для счастья! Но сложность в том, чтобы эта малость была бы явлена постоянно.

Желательно – каждый день.

Опасная, конечно, затея – поход на барахолку, если подумать. Ведь запросто мог кто-то взять крепкой рукой профессионала, сзади за плечо и строго приказать:

– Пройдёмте, гражданин!

И пойдёшь, как миленький. Хорошо, если товар в одном экземпляре, а в двух – уже спекулянт! Статья. Срок конкретный получишь. И дополнительно подвергнешься, общественному остракизму и проработке. Откажутся брать на поруки даже те, с кем был в добрых отношениях в быту и на работе. Изгой!

Тогда он не думал о трудностях, о грозящей опасности и относился весьма легкомысленно к своему поступку.

Только он шагнул под сосёнку, и тотчас, кто-то невидимый спросил:

– «Пласты́»? Болгарские, лицензионные.

– Что? – вздрогнул Роман.

– Диски, интересуют? Запечатанные!

– А-а-а! Нет, нет! Мне бы… – Огляделся по сторонам.

Никого. Куст большой. Кто это был? Трудно кого-то заподозрить. Ветерком в уши надуло?

Снуют люди, в глаза не смотрят.

– Многообразное движение, – подумал инженер Роман Мякишев.

Он растерялся, потому что по внешнему виду определить, кто же именно продаёт джинсы – не смог, а ходить и расспрашивать всех подряд – стеснялся.

Двигался в толпе, взбегал с бугорка на бугорок. Едва не упал – наст на подъёме отшлифовали в каток. Он начал уже сомневаться в успехе затеи.

Он прошёл сквозь толпу, хаотично, несколько раз, подмёрз. Решил на работе расспросить девчонок, как и где лучше прикупить джинсы, и собрался уходить.

Толпа врассыпную прыснула мелкой рыбёшкой от хищника. Лишь хруст ломаемых веток и топот прокатился по лесу.

Гулкое эхо подхватило тревожный ропот, прошелестело студёным ветерком и накрыло опасно:

– Облава!

Благодушие улетучилось.

Роман заметил, как быстро и неумолимо сжимается вокруг кольцо милиционеров, кого-то уже жёстко прихватили за рукав, тщетно пытается вырваться гражданин с «земско’й» бородкой: «Кто, вы такой»?

Показалось ему – вокруг одни милиционеры. В стороне, за деревьями, автобус. Туда вели людей растерзанного вида, разгорячённых борьбой, со скособоченными шапками, сбившимися шарфами.

Ужас сконцентрировался на небольшом пятачке зимнего леса.

Роман ничего не успел сообразить. Его цепко подхватили за локоть. Он отпрянул.

– Добрый день, не пугайтесь… Свои! – откуда-то справа и сбоку.

Большие очки. Лицо приятное, но испуганное. Улыбка. Глаза умоляют о помощи.

Симпатичная. Очень похожа на «графиню Вишенку», только в вязаной шапочке, – поразился Роман и согласно кивнул.

Естественно. Само получилось.

Они подошли к оцеплению. Девушка всё говорила, говорила. Искренне, но сбивчиво. Потом засмеялась. И вдруг замолчала.

– Ваши документы! – нахмурился сержант.

Оглядел внимательно обоих.

– Вот. Есть. Да, – Роман протянул пропуск в «закрытый» НИИ.

Сержант свёл сивые бровки к переносице, вчитался, сверился с фотографией.

– Девушкасомноймывместе, – скороговоркой выпалил Роман.

Глаза ослепительной сини. Милиционер прищурился, будто в перекрестье прицела, глянул на девушку. Долгая пауза:

– Проходите.

Они вышли из леса.

– Вы меня спасли, – засмеялась девушка. Кошмар, чтобы было! Даже думать не хочу!

– Странное ощущение, словно нас не двое, а человек пять! Двое вышли из леса, их было пятеро! И все что-то рассказывают.

Удивительно, – подумал Роман и сказал: – Ну, что, вы – на моём месте так бы поступил каждый! – Потупился.

Покраснел слегка.

– А вот я – совсем не уверена!

И решительный парок слетел невесомо с красивых губ, устремился вверх.

Между тем они подошли к троллейбусному кольцу. Пустынно. Очевидно, остальные люди сидели в спецавтобусе, шла проверка, а скрывшиеся, затаились в глубине леса, окопались и пока выходить не собирались.

Девушка по-прежнему крепко держалась за него, всё ещё боялась остаться одна.

И рассказывала. О том, как летом она отдыхала в деревне, у родных.

– Должно быть, она борется с волнением, – подумал он и спросил:

– «Мавр сделал своё дело?»

Хотел рассмеяться, но глянул на девушку и передумал.

Стало жаль девушку. И, конечно, приятно, что она держит его под руку.

– Вы не спешите?

– Нет. Совсем нет. Теперь уже не спешу.

– Роман. – Он чуть-чуть наклонился вперёд.

– Неля.

Он решительно взял её под руку.

Они пошли по улицам, как давние знакомые, среди высоких сугробов и узких тропинок расчищенного снега. В такт шагам хрустел снег под ногами. Город притаился. Роману показалось, что все спрятались по квартирам нарочно, чтобы не мешать их прогулке, и выйдут на улицы, в магазины, в гости – позже, а сейчас смотрят на них из окон и улыбаются.

– У меня, кроме проездного – ничегошеньки! Вот была бы история.

– Я решил приодеться. Джинсы купить. Первый раз. Вот. И так неудачно вышло. Хорошо хоть пропуск на работу, в кармане.

– Да? Надо же! – искренне удивилась она. А меня сестра младшая попросила джинсы продать. Она с маленькой дочкой сидит дома. В декретном. Денег нет. Совершенно новые джинсы, в упаковке. У вас тридцатый размер, я так думаю. Размер фирмы. Точно!

– Сорок восьмой, третий рост. Так, вы… припрятали джинсы в сугробе?

Роман посмотрел сбоку.

– Нет, конечно! Что, вы, смотрите? – она, похлопала по куртке на груди. – Вот, спрятала. Чтоб не украли и не очень заметно. Правда? Я – толстая?

– Вы – очень стройная! – возразил. – И отчаянно смелая!

– Вы, так думаете? – засмеялась она от удовольствия.

– Я уверен!

– Приятно!

– Я сначала подумал – вы спекулянтка, прикрываетесь мной. Чуть не упал, когда вы взяли меня в оборот. Честно! Куртка на вас, джинсы, сапоги – всё импортное. Сразу отметил, хотя я не барахольщик.

– Что, вы! Я на вагоностроительном, в конструкторском бюро, инженером тружусь. Муж сестры привозит, он моряк. Оставил на продажу джинсы и ковёр красивый. Яркий – «два на три». Продать – и можно жить, пока Володя из рейса вернётся. Он матрос, училище закончил недавно. Зарплата крохотная.

– Ковёр мне не нужен. Куда его, в общежитии молодых специалистов. Я, знакомых расспрошу, на работе. Может быть, им, кому-то…

– Нет, что вы. Это я так, к слову. Вы не подумайте…

– Неля, давайте зайдём в кафе, вот напротив, я закажу салат, кофе. Потом вы оставите в туалете пакет, а я следом зайду и померяю джинсы. Вы – как?

– Вот же мой дом – мы пришли. Спасибо, вам!

– Вы так недалеко… тут!

– Да, прошу – заходите. Померяйте.

– Можно?

– Конечно.

Второй этаж. Квартира «7». Тесный коридорчик. Влево проход в маленькую кухню, вправо – комната. Дальше – дверь во вторую.

– Вот. Наши с мамой хоромы. Мама у сестры, помогает с малышкой управляться.

В комнате неразложенный диван-кровать, свекольного оттенка, книжные полки, стенка мебельная, телевизор. Фотографии. Много чёрно-белых. Два кресла. Зеркало в углу, у окна. Чисто, скромно.

Неля сняла куртку. Из-под свитера вытащила пакет, заправленный в джинсы. Яркий, с броскими наклейками, заманчиво шуршащий.

Поправила короткие волосы.

Роману понравилось это лёгкое движение.

Неля вышла на кухню.

Роман оглядел комнату, отметил с удовольствием, что фотографии только семейные. Потом влез в джинсы. Присел.

– По-моему, неплохо! – сказал громко.

Неля вернулась в цветастом переднике, поглядела строго. Они встретились глазами в зеркале.

Замерли. Смутились.

– Да. Тридцатый – ваш размер. Как влитые! Слегка разносятся, это же стопроцентный хлопок. И будет вообще хорошо. Только укоротить бы надо.

– Может, подвернуть? Слегка. Жалко отрезать. Я видел, так многие носят.

– Это дурной тон. Надо подшить.

– У меня сто восемьдесят рублей. Вас устроит?

– Что вы, мне сто шестьдесят хватит, вполне. Я не перекупщица!

– Нет! Я отложил сто восемьдесят рублей! Вы же рисковали. И ведь там же, маленький ребёнок. У сестры. Девочка… дочка. – Ему было приятно произносить это слово.

– Хорошо! Тогда я сейчас намечу длину и подошью. Жёлтыми нитками, в тон прострочке, у меня есть такие. Прочные. Проутюжу, и носите.

– Вы умеете шить! Прямо сейчас?

– Вам так хочется уйти в джинсах? Мне надо хотя бы пару дней.

– Жаль, конечно, я буду занят до четверга. Но, если надо… Я оставлю.

– Приходите в следующую субботу. Я всё сделаю, испеку яблочную шарлотку.

– Замечательно! Отметим обновку.

– Чаю выпьете? Сейчас. У меня «Три слона». Кофе растворимый, индийский. Конфеты «ассорти», латвийские.

– Пожалуй, кофе. Только кофе и сахар.

Неля расставила чашки. Засвистел чайник.

Роман протянул деньги.

– Вы мне доверяете такую сумму? А вдруг эта квартира какая-нибудь… явочная?

– Вы же – доверились мне! А ведь я мог быть переодетым сотрудником «органов»! Или «сексотом» – секретным сотрудником.

Неля с сомнением покачала головой. Он засмеялся и пошёл в ванную, мыть руки.

Краны громко зашумели. Трубы гудели от скопившегося в них воздуха, сотрясались в лихорадочных конвульсиях.

Он вернулся на кухню.

– У вас найдётся отвёртка и резиновые шайбы?

– Вот, в шкафчике, папины инструменты. Что-то осталось. Он умер. Два года почти прошло. Мы тут – одни женщины! – пожала плечами.

Роман неспешно возился с кранами, что-то напевал тихонько. Вернулся.

Они пили кофе. Проговорили до сумерек. О простом, но важном сейчас.

– Спасибо. Кофе замечательный! – он постоял немного.

– Индийский. Кофе – индийский. До субботы. – Протянула руку.

– Договорились! – Он пожал уютную ладошку и не хотел отпускать.

Роман шёл в общежитие и думал:

– Вещи влияют на судьбу человека. Потому что, это часть жизни. Видимая часть, но парадокс в том, что именно её-то, как правило, и не замечаем. Вещи сами по себе, без нашего участия, ничего не представляют. И совсем не такие, какими кажутся на первый взгляд. Как бы ни старались, мы никогда не узнаем о них всё. И даже если будет непоколебимая вера в это, надо ещё увидеть в происходящем важный сигнал из мира вещей. Тогда эта вещь обернётся на пользу другой стороной своего предназначения. Самой важной. И останется в памяти.

Так думал инженер Роман Мякишев, серьёзный молодой человек.

Он немного волновался, поэтому мысли были чуть-чуть торжественные.

Он вернулся через неделю.

Гвоздики, шампанское, сувенир – забавный, улыбчивый «старичок-домовик».

И остался.

* * *

Каждый год, десятого января Роман и Неля с друзьями собираются в сосновом лесу. Пьют глинтвейн, говорят тосты про «барахолку». Смеются, вспоминают «случайную не случайность» той встречи.

Хранят семейную легенду и первые джинсы Романа.

«А домани маттина»[1]

повесть

Ей нужна определённость. Молодая женщина, двадцати шести лет, недурна, образованна, хочет замуж. Я – не готов ответить…

Отшучивался, мол, секс – это фитнес для двоих. Говорил, что-то такое нёс, себя не узнавая, прятался за стихи, а думал – о чём-то другом? Нет – это был бездумный флаинг, но он производил впечатление глубокой задумчивости, я старался скрыться за этой ширмой. Стоп! Я же запретил себе, о ней!!! Сам себе, с большой обидой, что-то выговариваю. Обидно от того, что глупо? Мог бы играть и дальше, но, похоже, Марине это надоело. Уйти нормально, а главное, вовремя – большое искусство. Теперь вот, «зализывай раны» одиночеством. В отпуск придётся ехать одному.

* * *

В редакции отпускная пора. Безлюдно. Материалы накатывают мутным валом с разных сторон. Это хорошо, не остаётся времени копаться в своих проблемах.

Пытаюсь успеть, уложиться и не сорвать выпуск газеты. «Заливной язык» информационных агентств. Отвращение к словесным перевёртышам и усталость. Путаю день и ночь. Вместо сна – зыбкое ощущение суеты, бессонница. Радикальные средства вызывают изжогу, тошноту и раздражение. Мучаюсь этим, в голове суржик из русского и английского, хочется спать, но не получается. Как шпион – знаю, что на грани провала, и тороплюсь сделать невозможное, но по максимуму.

Начало сентября. Ранняя осень – лето на закате. Пожилое лето. Отголоски недавнего.

Жил человек в своем ритме, но что-то вклинилось, смешало обычное течение дел. Человек стал помешанным. В середине прошлых, и будущих дел.

Стресс – теракт внутри себя на фоне неразберихи текущих дел и событий.

Столик наискосок от эскалатора. С отвращением пью дежурный кофе. Зеркальное отображение «везёт» пассажиров вверх, рядом настоящий эскалатор перемещает людей вниз. Они въезжают друг в друга. Диффундируют.

Реальность отображения, угол зрения и точка обзора. Звук поплыл, скопился, стал плотным и осязаемым и вдруг – взорвался в себе самом, обрушился, оглушил.

Хорошо бы выспаться!

Полный зал людей, рюкзаки – домиками улиток, двери не успевают закрываться. Особая форма одиночества. Когда оно заполнено только тем, что дорого, и нет суеты – это свобода? Или необходимость в какой-то момент принуждает вырваться усилием воли? И сказать себе: – вот с этого места – свобода. Или свобода – говорить и быть в этом понятым? Свободен – духом!

Кофе действует отчасти – впадаю в лёгкую дремоту. Эскалаторы визуально наслоились сверкающими сегментами, лица и фигуры растеклись – перегрузки.

Душно, сердцебиение, липкая испарина. Не опоздать бы.

В девятнадцать двадцать вылетаю в Пизу. Снаружи дождь. Иллюминатор – прозрачной крышкой стиральной машины. Мы – внутри, капли влаги в разбег – снаружи.

Вжимаюсь в кресло. Если сидеть спиной к кабине, перегрузки переносить легче. Одно плохо – не видна спина «кучера».

Низкие дождевые облака навалились душной, серой периной. Она легла на Лондон, придавила дома, людей, сплющила машины, исказила картинку. Мокрые листья.

Серый день заполняет свободное пространство, как мрачная военная эскадра.

Город опасно накренился навстречу, как самоубийца на мосту через Темзу. Легли на курс.

Слова вызванивают в гудящей голове: бонжорно, прэго, манжаре, паста… грандиозо, баста, финита, беллиссимо! Си… Ариведерчи! Чао, бомбино – сорри! И взрывается голосом Софи Лорен из кинофильма:

– Кончетино – у нас есть виски?

Объявления в салоне – на английском, итальянском.

Сижу, будто слушаю оперу на итальянском, долетают отдельные слова. Красивые, но для меня – лишённые смысла.

Словаря итальянского не взял.

Салон почти заполнен. Перед посадкой выключили освещение. Кажется, тотчас уснул. Спал минут десять. Потом маялся, никак не получалось отключиться. Перегорел.

Удар, коснулись колесами бетонки. Пассажиры завозились после долгого сидения в тесноте кресел, задвигались, рванулись к выходу, к – свободе!

Одноэтажный аэропорт. Овчарка высунула язык, скоростной слалом сквозь очередь прилетевших. С языка капает, но это безопасно, и помятые люди улыбаются. Безропотно и слегка виновато. На всякий случай.

Теплая влажность Лондона и постоянное ощущение начинающегося насморка пропали. Цвет воздуха зависит от времени года или от освещённости и точки обзора?

Воздух мягкий, терпкий, плотным, наваристым бульоном. Будто перец трясёшь сквозь решёточку. После этого долго свербит в носу, и хочется чихнуть без последствий, взбодриться.

Багаж – небольшой чемодан, при мне. Снимаю куртку. Чуть-чуть прохладней.

Пальмы растопырили ветки фонтаном из центра. Даже на расстоянии – они зелёные, но будто из жести, неласковые. Гигантские торшеры, подсвеченные снизу, в середину разлёта веток.

Встречает Кристиан – муж племянницы. Небольшого роста. Для темперамента это неважно. Голова кудрявая, глаза карие. Закуривает, быстро рассказывает, стремительный промельк рук.

Пока ждал моего прилёта, в игральном автомате сорвал приз – 150 евро. Очень доволен. Решил купить новую стиральную машину. За ремонт старой назначили именно 150 евро, но лучше добавить сто и купить новую.

В салоне достаёт из-под ног тяжёлый пакет, встряхивает, раскрывает – монеты по два евро. Монеты звенят глухо, будто на мраморной паперти выручку собираем.

Радостно улыбаюсь и понимаю, что я бы – так не смог. Как проигрался на втором курсе в преферанс до резинки на трусах, так и охладел.

В машине громко играет музыка, на маленьком экране скачет эпатажная Леди Гага. Популярность – всегда на грани пошлости.

– Моя бэлла фортуна! Ай эм – лаки мэн! – смеётся Кристиан, – Бэлфасто ту хандрид фунто, Вильняусо – сикс хандрид лито! – стучит по карману.

Ехать примерно час. Руль левый. После Лондона – необычно, но меньше напрягает и мне приятней. Серебристый «Фольксваген-Гольф» с турбо наддувом бежит весело. Набрали хороший ход.

Кристиан что-то рассказывает. Потом заглядывает мне в глаза, припадает к рулю, отворачивается от дороги. Пытается узнать – понял ли я, а может быть, сплю?

Сплошная полоса всё время между колёс.

Я отключаюсь, но вдруг начинаю волноваться за дорогу, неожиданно чувствую прилив бодрости, проявляю неприличную заинтересованность. И вновь улетаю в зыбкое предощущение сна.

Пейзаж – промзона, но аккуратная, почти у шоссе. Надписи – «strada». Это понятно – автострада длиннее. Указатель – Фиренца. Флоренция, Тоскана. «Сердце Италии». Много света – слева и справа. По огонькам с обеих сторон понятно – едем в горы. Они – впереди, кольцом – вокруг.

Дорога платная. Кристиан кидает горсть халявных монет. Звонко и весело.

Вспоминаю – «сольди», Буратино возле ямки, сейчас закопает свой капитал, расстанется с ним по глупости, навсегда…

Не пускают. Он что-то говорит в кассу-автомат. Кидает один цент в приёмник. Что-то ему отвечают металлическим, бесстрастным голосом. Монетка вылетает обратно, но шлагбаум открывается. Кристиан возмущается, складывает троеперстие, что-то с жаром доказывает мне.

Киваю согласно головой.

– Си, си.

– Монтекатини-Те́рме. Проститьюутки. Бальти́я, Юкраи́нина, – объявляет Кристиан.

По двое, по трое ходят в центре яркие ночные существа. Сутенёров не видно. Тепло, можно показать максимум прелестей. Вывалить весь товар на прилавок.

Блудницы с чашей мерзостей, но есть, на что посмотреть – приятно!

Вот остановилась машина, открывается окно, короткий разговор. Ничего личного – только бизнес. Увозят. Спрос – есть!

Сексом впрок – не запасёшься!

Поднимаемся в гору. Крутой серпантин дороги. Всё время вверх, вверх, почти без горизонтальных участков, и опасные, скрытые повороты.

Темно, кажется, что дорога уйдет влево, потом – вправо, а мы поедем прямо… в ущелье, в гущу древесных стволов и листьев. Зависнем, на каком-нибудь стволе. Вниз головой, раскачиваясь опасно, скрипучей летучей мышью, да так до утра и будем висеть… «ромашкой» в проруби!

Сильно кидает из стороны в сторону.

– Марлиана.

– Высота?

– Тысичи метри – пополаме.

Закладывает уши. Постоянно сглатываю. Монастырь на горе остается справа. Колокольня подсвечена на фоне неба. Небольшая площадь в центре. Колумбарий на горке ярко освещён. Предупреждение – камнепад. Каким-то чудом «стена праха» не рухнула с горы. Идут восстановительные работы.

Устремляемся круто вниз, петляем в лесном коридоре.

Приехали. Бетонированная площадка ограждена парапетом.

Вспыхивает яркий свет, освещает двор. Дом трёхэтажный, большой, белый. Краеугольные мощные, одомашненные валуны – не оштукатурены. Пустые проёмы окон на втором и третьем этажах – стройка.

На стульях, столах, под навесом – толстенные тома энциклопедии в синих обложках.

Машинально беру верхний, раскрываю – во весь разворот планеты Солнечной системы.

«Вселенная – это круг, центр которого везде, а окружность – нигде». Паскаль.

Вспомнил.

Высокая ель, много коричневых шишек. «Щучий хвост» в больших кадушках. Настоящий, не из офисного семейства многолетних пластмасс. Белая болонка заливается тонким лаем. Трясет чубчиком, глаз не видно. Глупая блондинка.

– Бришула!

Ластится.

Большая чёрная собака лает басом. Не страшно.

– Роккиано, бамбино!

Роки срывается в темноту, вниз по дороге от дома.

Слышен жуткий визг, грызня, энергичная свара.

Самый крепкий поводок – беззаветная преданность хозяину.

Потом Рокки возвращается. Морда в крови, дышит тяжело, белое жабо испачкано алым.

Кристиан показывает жестами – порвал кого-то. Треплет по холке рослого пса, не наклоняясь.

– Рок-к-ья-ано!

– Молодец! – говорю я.

– Пи…еце! – смеётся Кристиан, и вновь показывает, что сделал пёс в темноте, мелькают руки.

Звонкой шрапнелью по жести, но как музыкально звучит на итальянском языке обычный русский мат! И уши – «не вянут»!

«Это их, зверей, дело, нас не касается, что они разрывают друг друга», – вспоминаю Юрия Олешу, и жалею, что похвалил Роки.

Слева и справа темнеют перевалы, кое-где на склонах огни отдельных домов. И – вновь, к собакам возвращается мой ум – может быть, автор ощущает тщету своих усилий, как собака за мгновение до смерти, вспышкой приметив ускользающую тень «дичи»… удачи?

Под нами – Монтекатини мерцает белыми, жёлтыми угольками. Здесь прохладней, чем внизу, но не студёно.

Цикады стараются, без видимых усилий соскальзывают через порог ультразвука.

Перед входом в дом песок, строительный мусор, кафельная плитка в пачках. С краю площадки – старинная амфора для масла. К середине расширяется, сверху горшок с кактусами. Большая, несмываемо испачкана чёрной землей. Нет – это время въелось в обожжённую глину.

На краю площадки кран, кирпичная тумба, сверху красная черепица.

Бесшумно впрыгивает белоснежный крупный кот, похожий на рысь. Глаза голубые. Хвост обрублен. Двигается пластично, мягко, одним сплошным перекатом меха, без скелета и жёсткого каркаса внутри.

Собаки кидаются к нему на пороге рыка. Так же бесшумно он исчезает в темноте. Лишь легко всколыхнулись листья старой груши на склоне, и он растворился куском рафинада в крутой заварке душной ночи.

Под деревом большой мангал на колёсах.

Домашние уже спят. На столе блюдо, прикрытое полотенцем, пакет молока «Латэ». Мухи спят, где попало. Котёнок черепахового окраса топчется задними лапками, серьёзно готовится к прыжку, охотится на мух. Ночной спарринг.

Небольшой камин красного кирпича. Остро пахнет печной гарью. В углу никелированная ёмкость литров на триста. «Меха» в два обхвата, высокие ножки. На кранике остроумно привешен небольшой замочек. Без спросу не повернёшь, лишний раз ключик не попросишь.

Ржавчина – универсальная отмычка, но очень долго ждать.

Показываю жестами – хочу пить.

Кристиан смеётся, достаёт из шкафа стеклянную бутыль. Вино Тосканы. Пять литров.

– Нормаль?

Щёлкает ногтем по боку. Задорно и весело – вспомнил институт, общагу. Запоздалое воплощение мечты!

«Бойтесь желаний – они исполняются». Но вот какая – цена?

Машу руками, отказываюсь. Он пожимает плечами, скептически пододвигает пакет.

Прошу погреть, показываю на горло.

– Про́блем!

Молоко льётся. Он ставит кружку в микроволновку. Залпом выпиваю. Аромат топлёного молока! Без бабушкиной шоколадной пенки, но – хорошо! Скрещиваю руки, показываю – стоп!

– Финита! Бай-бай.

– Но – манжаре? Ние – кушять?

– Но, но! – Кладу ладошки под щёку, укладываю голову – спать.

– Си, си.

Идем в соседнюю пристройку. Поднимаемся по крутой лестнице. Медные поручни с обеих сторон – из трюма на мостик. Много семейных фотографий на белых стенах. Особенно детей. Культ детских личностей.

Спальня. Огромная кровать, чисто. Вдоль стенки большой, приземистый шкаф. Комод. Всё дубовое, резное. Белые стены, потолок. Люстра – хрустальные, белые цилиндры, свисают с потолка сталактитами.

Около окна серьёзный мужчина с небольшими усиками, в галстуке. Глаза глубоко посажены. Портрет в большой старинной раме. Сильная ретушь. Тогда была ретушь, теперь – силикон! Вечное стремление приукрасить.

– Грэндфазэ.

– Дедушка. – Соглашаюсь.

– Дедью́шька. Сицилиано. Сальваторэ-дио. – С гордостью.

– О-о! – уважительно тяну я и понимаю, что сейчас упаду и усну на коврике.

– Боно нотэ.

– Грациа.

– А домани маттина.

Звучит почти по-русски – утро вечера мудренее.

В комнате мрак. Глазам не за что зацепиться. Они болтаются «на пружинках» без пользы. Кровать – можно заблудиться под утро, такая большая. Белёсые пятна «сущностей», как ошметки радиации на фотобумаге. Больно глазам. Тьма придавила веки медными пятаками. Устал. Так всматривается в темноту тоннеля машинист, зная, что выход – впереди.

Колокол в Марлиане едва слышно ударил один раз. Час ночи? Самое время прочитать молитву. Жаль, не вспоминается. Так было бы торжественно – и к месту! Колокол – часы и циферблат – всё пространство, до границ которого долетят его звуки. Размеры зависят от точки, в которой стоишь, а не от времени суток.

Вползаю под прохладу покрывала, раскидываю, словно чужие – руки, ноги, и отправляюсь на нераскрытом парашюте в свободный полёт сна, над цветастым полем простыни. Меня распирает блаженство! Внизу – большой, основательный плот кровати. Лишь чуть-чуть всколыхнулись его края, и плавно понесло по тихой воде.

Ночь кинула в молоко щепотку пряного сна! А я и не заметил, когда.

Вот в чём секрет!

– Легко и вольготно на таком ложе зачинать новую жизнь. С кем?

Во мне ничто не воспротивилось. Я был безмятежен.

Одинок и «перекручен», как саксаул в пустыне. Ствол его – не верит, что вода где-то есть и её может быть много. Поэтому саксаул тонет. От безнадёжности. Сразу.

* * *

Едва слышен стук, издалека – детский плач. Дрель включили. Вязкий напалм мрака.

– Который час?

Вспоминаю вчерашний вечер, дорогу. Встаю, открываю двери, жалюзи, выхожу на балкон во всю длину дома. Ослепительное солнце затопило пространство. Золотистые круги вращаются весёлой каруселью быстрых дрозофил. Не выдержал, прикрыл глаза, и под веками – прозрачный нектар света.

Старое можжевеловое дерево, крепкие крупинки ягод. Белая акация, чуть в стороне. Только у неё всё лето листья светло-зелёные, прочая зелень покрывается пыльным налётом, потом его смывает дождь. Лимоны – ядовито-зелёные, ещё не уставшие созревать.

Зелено вокруг, прекрасный вид на перевалы, опасливое ощущение высоты под ногами и долина внизу.

Рядом громко разговаривает Кристиан, ему кто-то, возражает. Гулко – ремонт в пустом помещении.

Старый комод вынесли на балкон. Зеркало. В нём небо без облачка. Немного линялое, как после стирки, припылённое. Поют петухи. Густой лес обступил. Дорога не просматривается. Она угадывается по громким сигналам клаксонов. Должно быть, предупреждают на опасных поворотах.

Небольшие рощи олив. Серым дымом костра стелются на террасах. Встать на ограждение, оттолкнуться и парить над долиной, между двух перевалов, слетать в Монтекатини, вознестись, прилечь и отдохнуть на упругом напоре воздуха над горами, потом вернуться, согреть себя вином, растворяясь в зное, текучем, оливковом масле жёлтого, солнечного дня.

Хочешь летать,

хочешь обжить высоты,

бремя свое сбрось в море!

Вот море, бросайся в море!

Фридрих Ницше.

Поднимаю голову. Высоко в небе – два орла. Тревожный клёкот, вскрики кур в загоне, за домом. Прокукарекал петух. Звонкое эхо запуталось в созвучиях, скатилось в долину. Орлы скользнули в сторону Лигурийского моря.

На всхолмке, пасутся бараны – два белых, один чёрный. Изящный джазовый трубач, тонконогий танцор, длинный, пустой курдюк… Подвижный, похожий на собачий – хвост.

Чёрный спрятался в овчарне.

– Белые – день от утра до вечера, чёрный баран – ночь, – угадал я.

Белый, уставился буркалами навыкате, не отрываясь, смотрит мне в глаза. Упорный взгляд жующего барана. Завораживающая бессмыслица. Белёсые ресницы – раздражают туповатой невыразительностью. И, разумные, забываются в бессмыслице. Это отдых ума. Очень дорогое удовольствие! Или…

Блеют овцы, суетится стадо,

Пробегают бешеные дни.

Век безумствует. Повремени.

Ни шуметь, ни причитать не надо.

Есть ещё в руках широкий бич,

Все ворота наглухо закрыты,

И колы глубоко в землю врыты,

Чтоб овец привязывать и стричь.

(Арсений Тарковский)

– Свобода барана, пасущегося на склоне, – иллюзия. Как этого не понимал Сартр?

Из долины терпкие ароматы трав, розмарина, запах свежего навоза, чего-то неведомого, нового, волнующего. Воркование голубей, вскрики цесарок, отдалённый шум. На перевале тихо. Вдруг – резкий голос, обрывок фразы. Неразборчиво. Смех. Звук – в 3D?

– Всё это существовало веками. Меня впустили на короткое время. Уеду, и не заметят, будут и дальше так же неспешно существовать. И работа такая же – прочли и забыли. В лучшем случае через три дня. А газета стала сырьём для пипифакса. Полезным ископаемым постоянного круговорота.

Овцы – на одежду тебе, и козлы – на покупку поля. Библейское.

Козлы – природа кающегося, овцы – суть – заблудшего.

Греховная природа – блудить, и каяться.

Вот это будет, даже если газеты перестанут выходить.

Взять рулон обоев, лечь на пол балкона, как когда-то Юрий Олеша, и написать сказку… Продолжение «Трёх толстяков»!

Ударил колокол в монастыре. Торжественно и плавно. Насчитал двенадцать прикосновений. Ласковый уют начинающегося тепла. Полдень здесь не жарок.

– Ого! Значит, я проспал половину суток!

Забытое ощущение лёгкости в теле, и в голове и сильная зевота.

Долго хожу вокруг кровати, застилаю пространство сна. Сперва простыня с радостными цветочками, потом пододеяльник, и поверх – коричневое покрывало с длинными кистями. Солидно.

Притомился.

Иду умываться. На коврике котёнок играет с серой кошкой. Яростно и с пользой. Смываю остатки сонного наваждения, вода приятно холодит лицо.

– Бонжорно!

Хозяйка – Адриана, мама Кристиана. Голос детский, звонкий, речь замедленная, после инсульта.

– Бонжорно!

– Кавэ?

– Но! Латэ!

Окно ду’ша приоткрыто. Ель при въезде к дому, небольшие сараи слева и справа. Приятная прохлада. За мной настороженно наблюдает кот – рысь. Безумные, круглые глаза хищника в засаде.

Решаю не бриться весь отпуск! Вывожу формулу:

– Чем реже бреешься, тем больше времени на отдых.

И успокаиваюсь.

Роки вышел на дорогу, лёг. Ждёт кого-то?

Сижу в кресле. Редактор во мне ещё жив, и я записываю в блокнот события вчерашнего дня, первые впечатления.

Неожиданно впрыгнул на плечо котёнок. Негромкое веретёнце, наматывает истории, журчит, не вынуть из уха, не остановить. Щекочет щетину, заглядывает сзади, балансирует хвостиком.

Почти, невесомый, если бы не острые коготки. Что он бессмысленно высматривает в блокноте? Может быть, буквы кажутся ему замершими муравьями? Сейчас они двинутся в путь, и надо не упустить момент. Легонько покусывает за уголок, прихватывает, шутя, но цепко, кончик ручки. Шершавым, узким наждаком язычка лижет пальцы.

Кладу на столик писанину, чешу «зверюгу» за ухом. Он прав – лучше любоваться окружающим пейзажем! Блокнот всегда при мне, а красоты переменчивы.

Хорошо, что не взял «лэптоп» – он бы зубки сломал. Или не состоялось бы приятного знакомства.

* * *

Вернулась племянница Ингрид, жена Кристиана. Синеглазая, русоволосая, стройная красавица.

Привезла из школы дочь – Ванессу. Розовый рюкзак едва подъёмен – набит «гранитом знаний» – под завязку.

Чёрный халат, белый отложной воротничок, толстая коса ниже пояса. Глаза карие, бархатные – итальянские, волосы светло-русые – русско-литовско-польские, мамины. И горячая жестикуляция!

Дважды в день детишек из окрестных деревень привозят в Монтекатини и забирают после учёбы в школе.

Смотрю с площадки вниз. Между олив гуляют две красивые птицы, клюют мелкие помидоры с пожухлых веток на грядке, поднимают вверх головы – тревожатся, высматривают, убеждаются, что не опасно, и – резко склёвывают.

Пугало стоит невдалеке в шляпе, мужской одежде, понурило пустую голову. Огородный – фэшн. Приём старый, не только в огороде. Насколько полезен?

Много оливковых рощ. Их видно сразу – днём они светло-серого цвета, блестят на солнце узкими листочками, а вечером сияли благородным серебром.

Две морские свинки в клетке, прикрыты клеёнкой от солнца. Поднял на уровень глаз. Переношу на свежую траву. Осталось черное пятно и кучка «орешков». Заверещали радостно. На новом месте высокая трава – жизнь!

В американском кино часто поминают дерьмо. Это показательно: главная мечта – переплавить дерьмо в золото. Стать миллионером и насрать всем на голову! Я – умный и самый-самый, мне – можно! Остальное – ваши проблемы!

Большой сарай, сквозь сетку видны разновеликие куры и цыплята. Гребут от себя. Не то, что люди – только к себе!

Ингрид и Ванесса в гостиной заполняют красивые тетрадки, учат итальянский язык, выполняют упражнения. Мне бы тоже не помешало!

Клацает затвор. Выстрел, ещё, испуганное кудахтанье, хлопанье крыльев. Вздрагиваю от неожиданности.

Со второго этажа радостный говор. Черноголовый мужчина, брови густые, и тоже – смоляные. Лишь усы – соль с перцем – подсказывают примерный возраст.

– Бонжорно!

– Бонжорно!

Мужчины спешат вниз, в огород. Мимо меня и молчаливого свидетеля – пугала.

Возвращаются весёлые.

Чернобровый крепыш держит за голову красивую птицу. Висит безжизненно. Туловище крупное, удлинённое – с метр. Ярко-красные, голые щёки, радужно-зелёный перламутр шеи и сразу – узкий белый воротничок, пёстрые крылья шоколадного отлива. Блеск оперения. Хвост длинный, с чёрными поперечинами, острый. Изумительная, но мёртвая красота – вянет, опадает на глазах. Фазан! Самцы такие красивые! Самочки менее эффектны – много серой пестрятинки.

– Джан-Карло убилэ фараоне в гла́за! – смеётся Ингрид. – Клевало на грядка, а вечером – жаркойя. Второва ранил в нога, он убежался. Толко вот – крови оставил.

– Валерио!

– Джан-Карло. – Внешность профессионального киллера, глаза глубоко посажены, серые, улыбается. Копия портрета в спальне. Нет – пожалуй, похо на молодого Ататюрка – легкой скуластостью. Южанин! Тёмный провал рта – ни одного зуба. Младенческая розовость пустых дёсен. И никаких пёрышек на шляпе, специального охотничьего костюма…

– Салюдо, Команданте! – смеюсь.

Крепкое рукопожатие навстречу. Такая мужественная внешность! Если бы не выдающийся живот.

– Бонжорно, Валерио!

Вышла из курятника Адриана – маленькая, подвижная, в синем комбинезоне. Держит в руках миску – мелкие куриные яйца. Бурно обсуждается охота и трофей.

– Отец Кристиану – Сальваторэ, получал грамота, охотник. Стрелок. Умер не очене давно. Опухоль мозгу ему. Не такой старик ешо, – говорит Ингрид.

– А вы где познакомились с Кристианом?

– В Монтекатини, на дискотека. Приехала работать бебиситтерр, пошла на танцэ – и вот! Первого день. Дискотека! – пожимает плечами. – Кристиан – хитрил! Привёз меня, на эта гора, я смотрела в долина и осталасе. Потом – вот, – показывает на Ванессу, – смеётся.

– Попалась, как фараоне?

– Нете! Ухаживал! – И снова – смеётся.

– Сколько Ванессе лет?

– Десит. Руский плохо, забываюсь. Итальянский… литовского тожа чут-чут.

– Джан-Карло?

Любопытство берет верх.

– Он чемпиона Италия, давно. Бокс. Победил в Европа. Берлина. Младший брат Сальваторэ. Служил в полицай. Надавал в морда. Которые, с ним был вместа… полицай тожа. Уволилы без пензия. Ничто не давали – выгнале. У него дочь умерла – дивятнадцате лет. Опухоль мозгу. Сейчас он живёт с женщина из Марока. Хорошим, такая женщина. Много работает. В Пистойя живёт вместе. С первая, жена не живёт, когда смерти доч била́.

– Чем карабинеры отличаются от полиции?

– Карабинери – военный полицай. Ну… как жандарма. Их мала. Полицай много болше.

Джан-Карло запел бодрую канцону под самой крышей. Наперебой закукарекали петухи. Старый солист Ансамбля песни и пляски карабинеров Тосканы, хорошо поставленным голосом, и двое молодых, смешно, неуверенно, но старательно. Весенний призыв!

– Мать вынашивает дитя, думает лишь об одном – хоть бы был здоров! Так ли важно, станет ли он Мессией? Может быть, опухоль мозга – это наследственное? – думаю молча. – Поэтому Кристиан, сам того не ведая, женился на иностранке? «Подсказка» – крови? Самая беспроигрышная причина необычности ребенка – наследственность. Особенно не ярко выраженная, в какую-то из родственных сторон.

– Тонкое… промельком воспоминания. Будто показалось. Втягиваю носом воздух – что это? Наваждение.

– Марина?!

– Вот. Фики. – Игрид протягивает мне.

– У-у-у. Смоква. Инжир. Листья пятипалые. на ощупь.

– Нет – здесе, фики.

Дерево большое, раскидистое, на склоне, и вершина – почти у края площадки. Руку протяни, срывай, наслаждайся. Легчайший, дуновением – аромат растворён в воздухе. И хочется озвучить библейское слово – древо.

– Листья большие, поэтому Адам и Ева ими прикрывались. Но очень уж… шершавые, жёсткие. Я даже подумал – листок цеплялся за кудри причинного места, и вот – современная застёжка-«липучка» была придумана ещё в ветхозаветные времена.

Всё старо, как мир!

– А чем другой – закрывате? – Ингрид немного покраснела, – олива? виноград? клёна? пальма? Вся – не та! А эта вота – толстый… кожа… ну – такой, суровый.

– Грубая… невыделанная.

Кивает согласно головой.

– Древо познания добра и зла – орех. Его плоды раскалывают ударом, давлением посередине. Истина – между добром и злом. Смоква – символ мира и спокойствия. Расколотый орех напоминает мозг человека. Ужас после трепанации.

– Фики есть жёлтый и фиолетовый. – Она протягивает небольшой плод. Держит за верхний край – небольшой «мешочек». – Тут – жёльтый фики растёт.

– Как яйцо в мошонке – провисает от верхней точки. – Сравниваю молча.

Он мягкий. Разламываю. Семечки – обилие атомов, можно изучать строение ядра, но – аромат! Вкус неправдоподобно-нежного варенья.

– Чудесные фиги!

– Толко в Италия, надо говорите – фики… Фиги… ругатэлства… Как на руски – женский орган. – И вновь покраснела. – Они в весне сначала фики, потом листти. Веток, веток – и плоды. Много. Странно.

– Да! Поэтому без листьев – «пустая смоковница»! А не потому, что плодов нет! Я-то думал – наоборот. Говорят – пустая смоковница – значит, не даёт плодов! Теперь только стало ясно. Значит, Адам и Ева оказались в садах Эдема летом или осенью, как мы сейчас? Уже были листья. Была «одежда». Такие листья можно шить. Они прочные.

– Не понятне, зачема, надо била им прикрыватесь? Никто же нет вместе с ними? – не смущаясь.

– А змей-искуситель?

– Он же – зме́я! Ни чиловэка.

– Он только притворился змеем.

– Си. Он ести этот – Луцифер. Тогда он и так… как рентгене – всьё увидит!

– Чтобы потом не смущать, сшили смоковные листья – приодели слегка. Облагородили. Сейчас больше раздевают, а тогда наоборот – одевали, стеснялись.

– Значитса, опьяте закрасилы… Снова – врать?

– Ну, да! Как Сталину оспу на лице лакировали, Хрущёву – бородавки, Горбачёву – родимое пятно на лбу убирали на портретах!

– Я не вспомнила.

Понимаю, что Ингрид стала итальянкой за время замужества. Есть такие итальянки – светловолосые, голубоглазые.

– Какой прекрасный вид! – показываю на долину, горы.

– Здесь много земли дедушка Кристиану. Он приежал из Сицилья, купил здесе, много земля. В Тоскана. Несколко, уже продавали, но ешо много ест. Вот – ремонт надо зделате, машино купилось. Но много ест! Там и там – за скала… Вниз.

– Сплошные – Сальваторе! Правителем Тосканы в 14 веке тоже был Сальваторе – Медичи.

– Я этот не знаю. У них все старши син называлось Сальваторэ. Старши малчики – Сальваторэ. Отец Кристиану тожа назвался Сальваторэ. Так попалось. Но он из Сардинья. Приехал для дела и в Монтекатини, где танца, познакомился с Адриана. Селились в эта доме. Их – два сестра, старше – Анна, ей другой половина дома отеце оставлял. Тама ты спал эта ночь. Можно сговоритса, купить. У неё два дочка за богатые мужем. Пензия хорошого. Она здесь ну… как на дача… за город – пара дней неделя.

– А вы – с Кристианом познакомились… на тех же танцах?

– Да! – смеётся, – такое… важное танци.

Высокое солнце припекает. Вприщур прозрачно-сиреневым летят солнечные искорки над долиной.

Справа два больших сарая. В одном куры, кролик белый скачет, голуби. Чуть пониже – утки, цесарки, голуби. На склоне, возле дома – крольчатник. С другой стороны – каменная овчарня прилепилась. Двухэтажная – с нашей стороны и с противоположной, на первом этаже соседи держат кроликов. Дальний край плотно увит зелёным плющем. Несколько камней по углам выступают. Похоже на ступени, чтобы забираться на крышу без лестницы. Хорошо придумано!

Не дают живности умереть с голоду, чтобы потом её съесть и не умереть самим.

Возле конька роится серой моросью гнус. В неге замшелой черепицы снуют, охотятся ящерицы. Замирают и тотчас превращаются в черепицу, ловко выпадают из поля зрения.

Так бывает со мной, когда долго не звонят и не пишут. Редко очень.

На чёрном камне стены – большая зелёная саранча. Заметна, невооружённым глазом.

– Сумасшедшая! Чёрная – на зелёном, так и погибнуть недолго. Может, уснула на солнце? Впала в транс?

К обеду накрывается большой стол в комнате. Кожаный диван, комод. Наверху чучело хорька в стойке. В углу ружьё с хорошей оптикой. На стене, в рамке – золотая пластина: охотник в полном снаряжении, рядом сидит собака. Гравировка и текст… Разобрал только – Сальваторе Понци… 1997-2007…

– Это отца Кристиана дали. Кристиане тожэ охотник. Он убёт ещё, попоже. Здесь вот много кабана. Он зимой пяте, – растопырила пальцы на руке, – сразу убиле, за один ноч толко. Вниз – там, – махнула рукой. – В засада сиделе, а они ходит, ходит, ходит.

Явственно вижу – мгновенный промельк свирепых зверей, как тень американского самолета, лёгкая и агрессивная – скользнули по земле.

– Где фазана… фараоне – убили?

– Чут-чут далша. К скала.

– Трудно?

– Зачем? Надо толко скоро-скоро разрезывать, упрятать. Мы вся ноча бегалы.

– Чтобы не испортилось?

– Ни-е-ет! Лицензиё не брати. Надо быстра-быстра всье скривате, пока не приэхале… инспекционэ – такая.

– Лес хороший, густой, с тайной. Должны быть грибы. Я схожу, выберу время.

– Нет! Толко вместа! – Категорично.

– Почему?

– Здесе один шёл, долго искались, толко кость нашлась. Можно завтре сходите. Ванесса увезу в школа и вместа идём.

– Хорошо.

Паста. Ярко-красная – в соусе. Спагетти и томаты, в большой тарелке похожи на перепутанные параллели и меридианы в лучах пламенеющего заката.

Здесь же приличный кусок пармезана, и каждый натирает на тёрке в тарелку, сколько считает нужным. Лёгким налётом покрывает пасту; надо перемешать, и будет очень вкусно. Чеснок, внятный портяночный дух сыра, полный рот слюны. Вонь благородна, потому что ясно её происхождение.

Происхождение – большое дело! Как солидный пропуск, на который глянут мельком и сразу закрывают глаза. Что-то в это мгновение происходит с глазами?

Жёлтое с алым. Цвета яростной осени. Вино – чёрное, смешалось с тёмной кровью в венах. Текучее вино – горячая лава сохранённого солнца, и теперь она медленно двигается, отдает глубинный жар.

Джан-Карло пьет «бира» – пиво «Перрони».

– Лучшее пиво в мире – итальянское. Факт! Пиво – жидкий хлеб.

Ингрид переводит.

– Си, си! – Джан-Карло гладит большой живот, улыбается.

– Он говорите, что много паста кладетэ на этова жидкое хлебе.

– Чин-чин!

Дружно, в центр стола, звонко чокнулись, легко поделились радостным, засмеялись.

– Удивительно – лапшу в Италию привёз Марко Поло, из Китая, а кажется, что она была и до него.

Ингрид переводит.

– Как без неё обходились? Сейчас невозможно представить!

– Си, си.

Вежливо, с налётом недоверия – выпил, охота поговорить… Паста была – всегда! С детства. Это сейчас – всё китайское! А тогда – днём с огнём китайцев не увидишь. Но не возражают, зачем гостя обижать!

Раньше мир состоял из атомов – теперь из китайцев.

Потом Джан-Карло и Кристиан едят хлеб – чиабатту, с невесомо нарезанными, тонкими листочками прошутто – ветчины из свиной лопатки.

Рвут руками на кусочки, вытирают обстоятельно соус с глубоких тарелок. Он густой, как раствор, который они делают под штукатурку.

– Хлеб – паннэ. Панировочные сухари! Не забуду.

Хочется попросить добавки и иссушить слюну во рту.

Адриана моет посуду. Мухи делят с нами компанию. Мелкие, не злые.

Мужчины закурили на ступеньках, выпили по крохотной чашечке крепчайшего кофе эспрессо.

Бодрый бриз кофейного аромата. Молчат, но им понятен смысл молчания.

Не курю, сижу рядом в кресле, но дым приятен.

Жара. Сиеста. На склонах тишина. Внизу, на огромной глубине, вращается земная ось, но здесь, под толщей гор, не слышно её скрипа.

– Красивые ступени – видно, камень старинный! Вызывает уважение.

– Да! Кристиана говорит – у вас тама, доме – картонка, здесе из настоящий камань!

– Крепость в горах! – соглашаюсь я. – Переживёт лавину!

Автомат шипит, не переставая, вздрагивает мелко, ярится. Адриана, слегка припадая на правую ногу, приносит крохотные чашечки к столу.

– Курительные трубки завёз в Европу Христофор Колумб.

Мужчины нахмурились. Хотел ещё историю с появлением у арабов-кочевников сыра рассказать, но решил, что хватит умничать.

Проходит минут сорок. Лает Роки. У него нет половины зубов, клыки сточены, вкривь и вкось, косозубым редуктором. Морда седая, спина прогнулась книзу – старый. Выбегает навстречу белой машине, но машет хвостом: узнал, хоть и подслеповат.

Бришула залаяла. Провокатор! Провокаторов бьют раньше других.

Она не знает или запамятовала с прошлого раза?

Собачья ария на два голоса. Попрошайничают на ужин.

– Бришула – брошка?

– Нет! Эта… от хлебе, маленьки такой…

– Крошка?

– Вот! Крошка эта! – смеётся Ингрид.

– Похожа, – говорю я и думаю, – хорошо бы выстирать эту… грязную швабру!

Приехал на «каблучке-Рэно» коротко стриженный мужчина спортивного вида в синем комбинезоне.

– Хидраулик!

– Бонжорно.

– Сантехник, будет эта – помогате Кристиана, – поясняет Ингрид.

Всё верно – дословно «вода и трубка»! На греческом. Должно быть, оттуда слово пришло. Хидраулик! Сантехник.

– По-японски – техник-сан!

Ингрид смеётся старой шутке.

Начинается долгий разговор. Он звучит как канцона, и хочется подхватить, слова звучат знакомо, весело, непонятно, но они – для праздника. Улыбаюсь. Очень много сегодня – улыбаюсь. Так бывает за секунду до сна. Всё-таки три стакана вина за обедом – много. Разморило в сытости и тепле. Хорошо бы положить себя во мрак спальни! В холодный погреб для сохранности.

Они уходят наверх, делают пробоины в стене, тянут гибкие, медные трубы в зелёной, белой, синей изоляции, крепят их. Рядом – сливные трубы, толще. Серые, оранжевые.

Поговорят яростно, споют, каждый своё, потом что-то весёлое – вместе, но работа заметно движется.

В гостиной Адриана смотрит сериал, плачет, вытирает передником уголки глаз. Точно – моя бабушка Параскева. Трудолюбивая, улыбчивая и незаметная.

На кухне у маленького телевизора тот же сериал, но без звука, смотрит Ванесса, давится весельем, отваливается на спинку стула, откидывает рукой толстую, русую косу. На ногтях бесцветный маникюр.

На юге взрослеют рано.

Пытаюсь читать толстенный роман на русском. Буквы – зелёные от яркого солнца, разбегаются ящерками, растаскивают смысл по краям страниц. Ухожу в тень.

Сложное, броское многоцветье – сердцевина граната. Каждый цветок – зёрнышко. Один высох – румяным многоперстием к середине. Рядом округлились большие и маленькие плоды. Цвет – кофе с молоком, толстые лепестки поверх, в центре, тёмные сухие тычинки изнутри.

Как волосы из ушей Джан-Карло.

Гранат цветёт сложно, и его так же трудно съесть, как обезвредить настоящую гранату.

Маленькое деревце, небольшие соплодия в разбег на кисти – каперсы. В Грузии их называют – джонджоли. Хотя солёные огурцы мне больше по душе!

Буквы стали чёрными, страница напиталась солнцем и пожелтела. Потянуло в сон, как вода к стремнине – потащила.

Пространство между перевалами – воздушная яма. Горячее марево поднимается из долины парным латэ. Библейское постоянство фик и олив. Иду в спальню.

Темно, как в склепе. Толстые, каменные стены и плотные жалюзи стерегут прохладу, дом от не прошеных людей, шума, чужих любопытных глаз. Окна небольшие – читать некогда, и отапливать придётся – меньше. Главная функция – бойницы, и немного света.

– Сказать Марине – ты пахнешь спелым… фиком? инжиром? Не смоквой же обозвать! Звучит хуже, чем пахнет. Точное сравнение – всегда интригует. Но аромат – тончайший! Он запутался в моих усах, выплывает из памяти, стелется приятным прикосновением. – Как там было… в «Будденброках»?… «Свечи… распространяли над длинным столом чуть слышный запах воска…». Возможно – такой перевод? Какая, в сущности, – разница!

Мгновенно засыпаю.

Колокол звонит. Снова тихо. Колокол. Тихо, ласково, невнятно. Глухим колокольчиком из глубины. Теперь уж точно – выспался! Что буду делать ночью? Звёзды – считать!

Адриана приготовила фазана. Соус коричневый, острый. Вкусно! Хвалим наперебой. И вино! Опять наелся на ночь! Деревенский ужин поздний, надо многое успеть сделать за день.

Возражать, что сыт – бессмысленно.

Мужчинам нравится густой соус. Хвалят. Я понял – жидкий они боятся расплескать сильными руками!

– Си. Манжаре – беллиссимо!

Выходим на улицу. Тепло, уютно. Огоньки на склонах, Монтекатини внизу – разлился горячей лавой огней между двух перевалов. За день раскалились на солнце Апеннины, сползли остывать в долину. Представляю, какая там сейчас духота.

– Делают новые террасы на склонах, строят дома, карабкаются бесстрашно, с упорством муравьев, бегут с морского берега, островов – Сицилии, Сардинии. Вверх – выше. Чистый воздух, целебные родники из-под земли. Что их смущает, заставляет карабкаться по камням? Гонит сюда? Начитались книг беспокойства и смятения? Предчувствие чего-то неподвластного разуму?

Все ли праведны? Только избранные?

Апокриф Еноха открылся на нужной странице. Небо – устье бездны, и потекли звёзды, выехали небесные воины. На юге у пределов земли двое открытых врат. Из них вышел южный ветер, а с ним – роса и влага. Из хранилища Неба покатилась ходко Луна. Дневной мир стал подлунным, зыбко откликнулся на магию перемены и замер. Растения пропитались от людей ядом за день, и дарят чистейший кислород и наслаждение. Привычно, как всегда. Кто об этом задумывается? Дышим – и хорошо!

Мудрость на земле не прижилась. Она – на небе. Ей там просторно, в высях. Хорошо – хоть где-то сохранилась мудрость. Наверняка – пригодится. Время ещё – не приспело?

Или люди ещё не поняли?

Кристиан собрался везти Джан-Карло в Пистойю, домой.

И я напросился. Мы сидим с ним сзади, много жестикулируем, смеёмся, пытаемся разговаривать. Кристиан отвлекается, помогает, объясняет. Дорога стала шире, и я перестал следить за поворотами. Их – не сосчитаешь. Особенно ночью, да после застолья. Но уже спокойней чувствую себя, не так волнуюсь.

На оранжевой майке Джан-Карло – надпись чёрным во всю могучую грудь.

– «Kickboxing»? – показываю рукой.

– Но, Валерио! – Бокса! – нырок влево, уход вправо, пригибается.

Кулак ввинчивается снизу в челюсть невидимому противнику. Тот проваливается во мрак за окном.

Машину качнуло, стало тесно и жарко.

Кристиан укоризненно смотрит в зеркало заднего вида:

– О! Дио! Дедь'юшка!

Джан-Карло не обращает внимания. Он понимает – хорошего бойца уважают и в старости.

Трижды отсчитывает могучей пятернёй.

– Пятнадцать лет? – рисую на спинке кресла пальцем.

– Си!

– Много! Грандиозо! – показываю большой палец под потолок машины.

– Беллиссимо!

Отворачивается надолго к окну, смотрит в ночь, на огни. Сосредоточенно молчит.

– Имя – импульс в космос. Джан-Карло… Альфа-Центавра… Молодых не пугает, что не проснутся завтра, поэтому чаще рискуют сегодня, – думаю я. – Эгоизм от того, что сильный, уверен – он сможет справиться. Бросает вызов и в одиночку… Разве думал он в Берлине, на ринге, переполняясь восторгом, принимая чемпионский кубок, что будет мешать раствор, класть плитку?

Спускаемся круто вниз. Неожиданно метнулась в сторону лиса.

Кристиан заложил крутой вираж, резко пригазнул. Глухой удар под днищем. Подкинуло. Тревожно.

– Сальто-мортале?

– Си!

Оба возбуждены. Объясняют, что лис не любят – залезут один раз, потом будут ходить, пока всех не уничтожат. Очень хитрые. Их не жалеют. На дорогах много сбивают, оставляют. Так принято.

– Сколько лет живёт в Пистойе Джан-Карло?

– Ле́та… сорок.

Доехали быстро.

– Джан-Карло что-то сказал Кристиану. Оба засмеялись, приобнялись.

– Ариведерчи, Команданте!

– А домани маттина, Валерио!

– До завтрашнего – утра, Команданте!

Возвращаемся.

– Может быть, купить ослика… или взять напрокат, на время… ездить по горам! Вон – Хименес: ходил, ходил и написал книжку – «Платеро»! По имени осла! Как будто делится мыслями со смирным осликом! Замечательная книжка, глубокая. Очень важно, чтобы собеседник слушал и не мешал. Сколько может здесь стоить осёл? Не дороже аренды авто. Но – не попалось ещё ни одного осла. Так было бы славно! Или – въехать к воскресной мессе в Марлиану… Для большего эффекта – пальмовую ветвь взять в руки, венок на голову… По-другому оценить таинство евхаристии! Не поймут? Того, самого первого – тоже не сразу поняли…

* * *

Заехали в кафе-мороженое. Взяли поднос красивых, йогурт-ассорти.

«Джелято-чоколатто»! Вспомнил песню.

Пьяных не видно. Люди гуляют и едят мороженое. Душно, возможно – поэтому?

– Кристианэ сказал, Джан-Карло передавал – с тобое, он вскоре заучит руски язик.

Это уже дома мне перевела Ингрид. Ванесса съела много мороженого, быстро ушла спать.

Вскользь вспоминаю про интернет. Мобильник молчит. Может, нет зоны приёма – горы? И вновь отвлекает колокол. Не считаю ударов.

– Колокол одним подсказывает время, для других – удар судьбы. А мне он напоминает, что часы в отпуске – не нужны, время и без этого движется.

Закрываю глаза, представляю – толстенный язык ударяет по затылку, человек покачивается, больно, с трудом удерживается на ногах, падает… не может вспомнить – за что? И ещё больше мучается, потому что решает, что это – несправедливо.

Ингрид достает семейный альбом. Объёмистый, потёртый.

– Это Кристиана – маленкого ешо. – Гладит ладошкой фото, так, – словно у неё под рукой детская головёнка. Говорит с удовольствием. Пухлый мальчишка, волосы пышные – «битловские», по моде. – Возле, ему – брат. Старшей. Откривал агенства моделей… банкрут. Много должено. Нада бистро закончивать ремонта. Первый этаже для мама с брата, второму и третия записывать на нас. Чтобы не пропала для кредитори старший брат. Вот он – здеси на фото.

– Ремонт – разве счастью назначают цену? Никто не выставит точного счёта, но это предмет постоянных наших размышлений. Не потому, что боимся ненароком продешевить, а хотим убедиться, что счастье – реально, – так думаю я. – Он – блондин?

– Нет, – смеётся, – покраска! Фалшива! Прикривалось болшому листка фики! – смеётся не зло.

– Такой маленький был дом?

– Си. Камня. Собирали с горы.

– Это же – просто хижина из камней. Маленькая, тесная. Сейчас – шале… вилла! Много усилий вложено. И стройка продолжается.

– Си. Сальваторэ построил вся жизнь. Немного не успелы. Очен меня любил, сохранил.

– Берёг?

– Да, сберёг. Мама Кристиан много кричала мне. Потом инсульта сделалось. Ухаживаю за неё, хожу. Старым – что поделать? Хуже младенеци!

– Адриана ругала своё настоящее, боялась в будущем остаться одна и ревновала Ингрид к своему прошлому. Она не могла это примирить в душе и ругалась вслух. Старость бесплодна, живёт прежним запасом и пытается философствовать, но сил для нового, свежего – нет. Это получается лишь у очень немногих – настоящих мудрецов, – думаю я.

– Это – застолье, с шампанским, – свадьба?

– Ну да, можем и так сказате.

– Вы тут красивые!

– Молодой… ду́рни насовсем.

– Глупые?

– Точна! А здесе я в профиле. Уже с Ванеса. Кристиан так снимал. Много. Ходите, ходит, погладиет… моего живота… вот – слушает. – Улыбнулась воспоминаниям.

– Тебе нравится здесь?

– Очен. И – привыкате уже совсеме.

– Здесь Кристиана с дикий кабана. Внизу – тама. – Рукой махнула.

– Свинья?

– Сальваторэ немного убил, принёс дома, лечилы. Он долгое здесе жила.

– В загородке?

– Толко Кристиану мог к нему приходите. Остальнова не пускал. Все ходит боялисе.

– Может, поэтому он так удачно их отстреливает? Принимают за своего, подпускают?

– Но, но! Он совисем не похоже на кабан! – С лёгкой обидой.

– Ты знаешь какие-то истории… местные легенды… фольклор?

– Про кабан? – удивляется.

– Можно и про них, но лучше – про любовь… например. Скажем – они полюбили друг друга, а родители были, против. Они взялись за руки и прыгнули с самой высокой скалы. И скалу назвали в их честь… Дуплетто! Легенды – гор!

– Нету, – смеётся Ингрид, – зачем дуплетто?

– Например! Они же вдвоём, взялись за руки и…

– Эти глупосте. Нет, такой историй, не слыхалосе за десет лета.

Кристиан вернулся с улицы – курил. Что-то быстро – спросил.

Ингрид показала на фото, ответила.

Оба засмеялись. Он принёс холщовый мешочек, достал шкурки.

– Лиса на охота убил, хорёки. Саме убил. Мнёга. Это не весьё.

– Белые с изнанки, мягкие, текут между пальцев, хорошо выделаны. Не пахнут – качественно поработали.

– Си, си.

– Он говорит, вот здесе адреса, которого делал. Он хотел много делате зверёк.

– Чучела?

– Си. Умер эта человэк, вот, тепере далеко ехат к другой, если сделате.

– Мастер.

– Си – мастер.

Накидывает на плечи лисью шкурку, поводит плечиком, встает, нога прямая – вперёд, от бедра. Подиум, – да и только!

Вспыхивают остья – драгоценно, оранжевым, серым – благородно, не от мира сего. И – распахнутое озеро – синие глаза!

– Беллиссимо!

Кристиан глянул через плечо. С гордостью и чуть ревниво.

Головой покачал укоризненно, но с удовольствием. Открыл тумбочку под телевизором. Початые бутылки. Домашний бар.

От «скотча» отказываюсь сразу, предпочитаю «Джеймсон».

Достаёт, объясняет. Разные настойки на горных травах – для сердца, для желудка, суставов, настроения…

– Эта дла крепкава лубове! – смеётся Ингрид.

Бутылочка изящная, приметой доверительного волшебства.

– Думаете, пригодится?

– Канечна! – кричит Ингрид. – Как без етова жите!

– Вы уже выпили?

– Мы вся времья эта выпивалы!

Кристиан наливает. Тягучее, потаённое, как спящий динамит, чернее ночи в моей спальне и самой жгучей тайны, припрятанной до поры.

Пригубил из кристалла хрустальной рюмочки. Пряная, душистая радость входит в сознание лёгкой сумасшедшинкой. И что-то откликается во мне ответно.

Или мне так хочется? Я – соскучился по этому?

Смеюсь. Мне легко.

Пора спать. Ингрид включает уличный свет. Синий рабочий автобус и трафарет сбоку – «Все виды строительных работ», телефон, интернет-адрес… Кристиан ещё днём вытащил из него тройное сиденье, рано утром поедет за стройматериалами. На обратной стороне спинки – жёлтый лист с текстом на немецком языке. Два белых барана внимательно смотрят, изучают инструкцию по безопасности. Отстучали копытцами морзянку – «до завтра». Убежали в овчарню.

Чёрный баран резво топотнул на перевал. Ночь сменила день. Высоко в небе, едва уловимо – самолёт на большой высоте. Не слышно… о чём – «… звезда с звездою – говорит»?

– Как зовут баранов? Чёрного…

– Зачеме – имья? Чёрное – козёл. Он ние баранэ.

– Козёл… баран. Козлотур. Нет – Козлобар! В единственном экземпляре, – думаю, я.

– А домани маттина – до завтрашнего утра.

В спальню пробрался наощупь. Я смеюсь внутри необъятной бочки чёрного вина Тосканы. Звук коротко возвращается и веселит – пустяшный собеседник, где-то в пещере темноты.

– Нет! Я в крепости! Уютно и другим – недоступно! Я – неприкосновенен!

Весёлое зелье мне плеснули к ночи. И приворожили к этому месту, дому, стране.

Вязкая темнота вспыхивает, тотчас гаснет. Таращу бесполезно глаза, растворяюсь во мраке, выпадаю в нерастворимый осадок на дно пузырька с настойкой, превращаюсь в нечто другое и становлюсь – другим. Не лучше и не хуже, просто – другим!

* * *

Где-то далеко шумела вода, гремела по черепице крыши, над бездонным мраком спальни. Марианская впадина, поверху едва слышно бороздят океанские корабли…

Шлёпаю босыми ногами по кафелю плит. Слышит ли себя муха, когда передвигается по стеклу? Или только ощущает лапками колючий холод? Открываю двери, жалюзи. Дом внутри серого облака. Сильный ливень, брызги, свежесть. Деревья поникли кронами, будто путники без зонтов, и терпеливо дожидаются солнца, тепла, прежней неги. Дождь – не прошеная манна. Сеятель небесного водохранилища яростно бросает полные пригоршни в дома, деревья, на всё без разбора. Водяная пыль кружит в спальне, проникает в поры, бодрит, на руках – гусиная кожа.

Толстые струи ливня – дождь взгромоздился на высоченные ходули, сорвался с них, превратился в колёса, а они понеслись вдогонку друг за другом.

Дождь не был напастью. Он был похож на шумливого попутчика, на которого не стоит обижаться, надо улыбнуться и подождать, когда он утихнет.

Впереди – туман, высокая ель. Перевалы закрыты низкими тучами. Дальние вершины – в дымке, кулисами разновеликих декораций. Молнии сорвались с неба. Громыхнуло гулким эхом. Гроза электрическим скатом соскользнула с перевала в Тирренское море. Долины не видно – утонула. В водостоках возмущается вода, попавшая в жёсткий плен труб.

Клаксонят тревожно машины, предупреждают о себе встречных, опасно блуждают в тумане и хлябях.

Ныряю под одеяло. Дышится легко и вкусно. Закрываю глаза, понимаю, что пропитался за ночь насквозь ослепительным мраком. Почитать?

«Немного Прилепина… в холодной воде…». За границей русский язык – слаще!

– А что, если остаток отпуска так и пройдет? Вот уж – точно отосплюсь!

Ливень усилился, грохочет, проверяет всё, что попадается на пути. Железным ободом ухнул по бетону двора, загнал под крышу, и дальше, на дома внизу. Барабанит по всякой пустоте, требует, чтобы приоткрыли, а уж он-то мгновенно заполнит всё водой. Её же так много! На дне морском. Как там, у Мандельштама… «я не хочу уснуть как рыба…».

Писал же он канцоны. Нет! Не так. Вот:

«… Но не хочу уснуть, как рыба,

В глубоком обмороке вод,

И дорог мне свободный выбор

Моих страданий и забот»

Кажется, так? Да!

Пришло время строить ковчег. Заселить его людьми. Останутся четыре языка – русский, английский, итальянский и литовский. Остальные языки, возможно, за ненадобностью отомрут. Потом будет – только итальянский? Музыкальный, божественный! В раю – на каком разговаривали?

Сначала-то ведь было слово.

Ливень внезапно стих. На полной скорости. Только огромные капли изредка громко стучат. Сквозь запах воды – пряный дух растений. Хорошо в тёплой постели. Места хватает. И времени – море!

Двери отвори, выходи на свежий воздух! Потягиваюсь сладко на балконе.

Торопливо, наспех простились с Мариной. Похоже, будет разбег. И как тогда – дождь, но – другой, неласковый, всемирный потоп, и пещера-постель, впадение в небытие, закатились монеткой за плинтус, так просто не извлечь, а впереди целых два дня уикенда – щемящих, как неизбежность, как неопределённость расставания, непобедимый осенний сплин.

…Мне скучно в твоих городах, – ты скажешь.

– Не знаю,

Как я буду в городе Музыки жить, никого не любя,

А морская заря и море, выгнутое по краю, –

Синее море было моим без тебя.

Арсений Тарковский. Спасение – моё! Стихи вспоминаются – значит, оживаю! Значит, буду жить. Лучше? Хуже? Не так, – как прежде! Марина. Это было очень давно – в Средние века? Месяц назад? И вчера уже не кажется таким кратким, словно оглянуться мгновенно – на раз!

Ей нужна определённость. Я – не был готов тогда. Отшучивался, что секс – это фитнес для двоих. Говорил, что-то такое нёс, себя не узнавая, прятался за стихи, а думал о чем-то другом? Нет – это было бездумное оцепенение, но оно производило впечатление глубокой задумчивости, и я оценил это, прямо – сейчас.

Я же запретил себе – о ней!!!

Обидно от того, что глупо? Зализываю рану одиночеством.

Что – теперь? Сходить на судьбоносную дискотеку в Монтекатини? Там не только полезные источники, но и особый настой, целительный воздух.

Развеяться.

Искра проскочит, ослепит меня и таинственную незнакомку – стройную бэби-ситтер, неважно – из какой страны. И поселюсь в этих камнях, оливах. Соберу валуны, приручу и согрею их руками, сложу стены, и будет кров. Смешливые, крепкие карапузы, упругими мячиками будут прыгать с камня на камень, по этим крепким склонам.

Моя – кровь.

Громко, тревожно в сером тумане перекликаются птицы. Невидимые глазу сборы в путь. Осень. Лебеди? Как они находят себе пару? Банально – на всю жизнь, до последнего дыхания, и гибнут от тоски. Так – просто и так нереально! Не современно! Тысячелетиями доказывают – главная ценность – семья! Люди – как быстро вы забыли главное! Опомнитесь, люди!

Нарастает рокот двигателя. Выбегаю на балкон. Вертолёт НАТО поперёк долины улетел за перевал напротив, разогнал невесомый пух тумана. Прокрутил его, как фарш в мясорубке, исказил. Где-то у них здесь база неподалёку. Гнездо гремучих геликоптеров. Алюминиевых птеродактилей в неопрятных пятнах камуфляжа.

Пар невесомо кудрявится серой бараньей, шубой. Подряд четыре выстрела из охотничьего ружья. Глухо, в глубине плотного тумана. Спугнули отару, и она понеслась из долины в горы, оставляя клочья на деревьях, и дальше – в небо, выше. Молча, стремительно.

После дождя – запах пробудившихся растений, травы, влажных камней, извести стен.

Вернулся в кровать. Жаль вылезать из уюта хлопчатобумажной коробочки постели.

Незаметно засыпаю.

Заработала дрель. Встаю, задраиваю окно, одеваюсь. Что-то хрустнуло под сандалией. Включаю свет. Небольшой, чёрный скорпион. Кончик хвоста, кривой ятаган жальца сгибается в последней, смертельной жажде – ужалить, убить. Неприятно. Растираю лакированного врага по плитке до неузнаваемости. Превращаю в прах.

Выпить порошок из тела врага с кофе, утром, и стать непобедимым!

Тучи разогнало. Из глубин земли, сквозь лесную чащу, целебный пар, быстро поднимается вверх и разносится ветром к вершинам. Невидимая глазу, тенькает пичуга на детском, гениальном наречии. Заклохтала курица, загомонил в ответ – петух, заорал пронзительно. Цесарки закричали гортанно, по-турецки. Голуби складывают гладкие камешки звуков, громко воркуют.

Прелесть лесного соло исказилась.

В зеркале чёрными штрихами проступила борода.

Брожу по усадьбе. Замечаю на листьях ржавые метастазы пятен, болезнь, паршу. Зелёный «квадратный» клоп сидит на оливке, и даже на расстоянии кажется – отвратительно пахнет. Гиблая паутина – в дождевых каратах капель.

Промытая чистота – не радует. Сам себе испортил настроение.

Ингрид едет забирать Ванессу, и я вместе с ней. Мне надо уехать – сейчас!

Ресторан чудом прилепился на склоне горы. От него резко – вправо, вниз. Парной, душный воздух. Слегка кружится голова от частых поворотов и перепада высоты. Спускаемся вертикально в долину. Почти – уходим в «штопор».

– Тут скоро будем, ближе дорога. Сперва, маркет – съе́дем. Временем ещё есте.

Обычный, европейский магазин – огромный склад. Забит, всем, что и не надо сейчас, но в расчёте на полезность по принципу – «кстати». Даже книги – горой, в коробах. Мягкие обложки, здоровенные тома – «весь Лев Толстой», «весь Достоевский», «весь Марсель Пруст».

Гомогенизированные тексты, конечно. У Толстого 22 тома сочинений!

И остальные – тоже написали немало.

Особый отдел – вино. На любой вкус, цвет, градус. Цена – потрясает нереальностью, будит жажду. Желание взять про запас, как перед выходом в Сахару, на ралли «Париж – Дакар». Заполнить все бурдюки, миски, тазы, кастрюли, ёмкости – под пробку, под самое горлышко! Только чтобы не пропала ни одна капля ценной влаги! А что не влезло – тут же выпить, но оставлять нельзя! Дальше – будет видно.

Стеллажи высятся стартовым столом, тёмное стекло – изящными ракетами ПВО – сбивают на подлёте, неслышно. Хранят свою лукавую тайну. Коробки, бутылки, другие ёмкости. Ещё не выпил, а уже начинаешь «косить» и понимаешь, что пропал. Переплыть и не захлебнуться – невозможно. Пока лишь – слюной. И странное дело: – это рождает благодушие и улыбку. В душе – ни капельки злобы.

Нет ощущения суицида в таком месте. Тем более – ощущения, что горе – от ума. Напротив – ум восторгается от предвкушения возможности стать лучше.

«Ви'но ди та'вола». «Кьянти» в соломенной оплётке! Музыка! Виноградное вино, столовое. На русском – так благородно не звучит. В памяти возникает забегаловка, буфет, липкие стаканы, прокуренный полумрак «спёрнутого» воздуха. И мысли – вспышками безумного озарения. Агрессивные выкидыши злого винища.

Ингрид набирает большую тележку. Сыры! Их здесь много – не счесть. И запахи витают – голова кружится и что-то происходит таинственное!

Византия продержалась семь веков, рассыпалась на 26 государств. А сыры как были, – так и остались. Из коровьего, овечьего, козьего молока. Есть ещё из буйволового, но это на юге. Моццарелла, пекорино, грана-падано, фонтина, горгондзола, таледжо – эти названия знает Италия и весь мир… Перечислять четыре сотни видов – неприлично долго. В Сардинии из-под полы предлагают запрещённый сыр касу марцу.

– А ещё – гнилой сыр с личинками насекомых. Хлебом прихватывают, жуют, а они шевелятся. Сальваторе не рассказывал?

– Рассказал, канечна, смеялось. Фу! Противне! Апетито может долго портится!

– Надо с этим вырасти. Омуля по-сибирски не пробовала? Воняет – хоть всех святых выноси! Но раз попробуешь, и понравится на всю жизнь.

– Нете, не нада! Спассиба. Пармеза-а-но льюблу.

Прохладно, двигаемся неспешно. Днём людей мало. Тележка доверху. Большая, скорее, лёгкий прицеп к автомобилю.

Предки Кристиана – сицилийцы, сардинцы, тосканцы. Возможно – этруски, жившие когда-то в Таскании. Растили, возделывали руками, поливали по́том свою землю, сады, огород. Сейчас покупают даже лук, морковь, зелень. Томаты… странные на вид. Не взращивают виноград, не ждут зрелости вина. Покупают хлеб. Только оливы ещё растут на этих склонах. Местная валюта. Старые, отмирающие плодовые деревья. В них тоже исчезает необходимость: слишком дешёвые, красивые и разнообразные фрукты, овощи – здесь на прилавке. В разной расфасовке, с выдумкой – удобная упаковка.

Их выращивают специализированные фермы-заводы. Льют раствор в поддонники, даже руки о землю не пачкают… Заваливают прилавки и обесценивают, лишают смысла самому мысль – жить землёй.

Так – везде.

«Труд на земле – вечный источник жизни и творческого вдохновения». Кажется, академик Тимирязев… «Ни… картины, ни статуи не спасут общество от бескультурья, если нет культуры на возделываемых полях». Ну, вот это – точно он!

Академик!

Освобождается много времени для себя, но человек становится ленивым, охочим до лёгких удовольствий сытой жизни. Ему достаточно минимума, пособия, чтобы не возделывать эту землю. Он не понимает, не хочет, отвергает, гонит прочь от себя даже мысль – чем же это может обернуться для него, для детей и дальше, в будущем, которое уже вот – на пороге дома, пустого, плоского, как коробка из-под современного телевизора, в которой даже бомж не сможет заночевать. И только язык. Нет! Вот – у кассы – О'КЭЙ, всемирный микроб американской эпидемии. «Звёздно-полосатая болезнь», технические, придуманные термины Интернета.

Зачем Сальваторе прикупил впрок землю? Не только же о себе он думал! Зачем столько – одному?

Земля уходит из-под ног.

Как в первое утро, на балконе – разбегаешься, раскидываешь в стороны руки. И… смертельно падаешь вниз, на острые камни склона.

– Хорошево – настроении? – почувствовала моё состояние Ингрид.

– Нормально. Только очень душно на улице. Пыли много – хватит на несколько Солнечных систем. В горах лучше.

– Здесь тепло, чем тама – где верхе, на пяте-сем градусе.

– Похоже, я уже привык там – наверху! Здесь – неуютно. Раскрываем дверцы машины, пытаемся проветрить, выгнать жару на улицу. А там – ещё хуже. Перенасыщенный, липкий раствор духоты.

– Это хороший, слово! Спасиба!

– Грациа, синьё-ё-ритта!

– Но! Синьё-ё-ёра, Валерио – жулика!

Смеётся – красавица! Залюбуешься! А я – спровоцировал, слепил – простенький комплимент.

И ведёт машину, как заправский гонщик. Особенно – в горах. Казалось бы, там – сложнее, но нет – на шоссе у Ингрид меньше уверенности.

Альпинисту на тротуаре – скучно!

Возле школы много машин. Детей отдают, только убедившись, что за ними приехал кто-то, из своих. И здесь педофилы наследили!

Бравый карабинер, высокий, в чёрных сапогах с вертикальной белой полосой.

Стильно смотрится. Фуражка, высокая тулья – любезничает с Ингрид. Ему льстит общение с красивой, молодой женщиной. Особая доблесть для мужчины-южанина.

Она в облегающих джинсиках, ноги длинные, стройная, розовая короткая маечка с блестящей аппликацией на высокой груди, гладкие волосы, забраны в хвост, высокий, открытый лоб. Глаза – пронзительно-синие. – У Марины – серые… тихие глаза. Но тоже – стройная.

Это так, между прочим. Запоздалая радость, досада – досада на себя?

Смотрю со стороны. Женщины прячут свои проблемы в одежде, причёске, макияже, отвлекаются этим от проблем жизни. Когда женщина демонстрирует себя, она проверяет эффект, насколько удачно получилось. Но другую женщину не проведёшь. К тому же она тотчас вспоминает, что у неё такая идея вертелась в голове, и её – выкрали.

Поэтому редко одной нравится, во что одета другая, как она выглядит. Особенно, если сильно нахваливает, берегись – товарка!

Карабинер бдительно наблюдает за порядком.

Рюкзаки, у многих – на колёсиках, очень тяжёлые. Все – в чёрных халатиках. Мальчики смотрятся почётными докторами какого-то, немыслимого университета, только шапочки с кисточкой не хватает. На девочках халаты – привычней. Чтобы никто не завидовал соседу. Практично, но будит ли фантазию? У ребят попроще, у девочек красивые, отложные воротнички-ришелье. Тут уж мамочки друг перед другом расстарались для деток!

Сейчас всё это неважно – стаскивают ненавистные халаты, отдают поскорее взрослым. Жарко – полдень.

Вон – одного подсадили в корзинку, на заднее сиденье велосипеда. И быстро разъехались. Школа на глазах опустела – до утра.

Ванесса что-то с жаром доказывает Ингрид.

– Говорит, зачем я не скупала там… такая знаешь – значка. В маркета. Оно-дуо эуро. В дома столка многие – всякае! Столко денги!

Ванесса громко настаивает.

Возвращаемся. Подъём переношу хуже, чем спуск. Сплошная болтанка под какофонию клаксона. Немного подташнивает. Должно быть, и впрямь – привык наверху. Или – отвык внизу.

Горный – Ихтиандр. Задыхаюсь на равнине!

За забором соседнего дома беснуется огромный белый пёс, показывает страшные клыки. Белые, великолепные, не то, что у нашего Роки! Сильный, молодой, наглый на собственной территории.

– «Белогвардеец»!

– Почему? – спрашивает Ингрид.

– Злой… враг! Ну и – белый, к тому же!

– Он тожа, быле – враг?

– Хороший вопрос! Как обычно – не все и не всегда!

Ну, вот и дома. По́рта – «ворота» на итальянском. Между двух высоченных елей.

Кристиан и Джан-Карло устали. Курят молча после душа.

Накрывается стол.

Ухожу в другой угол усадьбы. Большой сарай. У раскрытых ворот старинный агрегат – маленькая бочка на колесах. Медная, с помпой. Табличка сбоку – «Фиренца 1890 год». Изящество надёжности.

Опыляли сад, деревья, виноград от фитофторы и другой заразы. Помпа работает. Достаточно небольшого усилия. Только деревянные ручки от времени рассыпались. Хотя нет – одна цела!

В сарае шуршание сухого сена. Вечереет.

…Я окунулся в марево душистой травы и увидел его сразу. Нос горбинкой, сайгачий. Загораживаю проход, беру крепко двумя руками за рога. Выгнутые, короткие рожки – гоголевский чёртик, но без бороды. Оседлать бы, умчаться – в небо! Да! Прилететь в Букингемский дворец, рухнуть в ноги королеве английской, крикнуть:

– Смилуйся, Мазэр! – и попросить черевички для Марины! Ария – песня Вакулы… «Слышит ли, девица, сердце твоё». Тенор. Пожалуй – не вытяну… Баран – нечистая сила, отвечает – баритоном.

Вакула. На три голоса – одну партию.

Долго смотрим в глаза друг другу. Он недоволен, глаза наливаются кровью. Резко встряхивает головой, хочет вырваться. Отступаю, освободил путь. Он гулко протопал копытцами по тропе, устремился вверх, по склону, пропал среди деревьев. Спасаясь от моих фантазий.

След в траве – не виден. Мистика! Ведь только что – пробежал!

Чёрный, изящный, стремительный. Всё-таки это – баран. У козла курдюка не бывает.

Мы поняли друг про друга.

Плавно опускается ночь. Зазвенели цикады. Так оглушительно приходит вдохновение, лишает покоя, привычного порядка вещей и прибавляет странной радости.

Эхо выстрелов осыпалось лёгким камнепадом в долину.

За столом тосканское вино опрокинуло ночь в стаканы, незаметно и плавно перетекло за окно. Ночь стала такой же чёрной, заискрилась звёздами. Они – колючие, как молодые плоды каштана при дороге.

Вспомнил барельеф – «Опьянение Ноя» Филиппо Календарио. Ной на нетвёрдых ногах проливает вино из своего кубка, терпеливый сын Сим прикрывает наготу отца, справа хмурится Хам, и тоже – молча осуждает. Слаб человек. Да ещё после обильных возлияний.

Вышли на террасу.

– Кристиан! – Я видел старинный агрегат возле сарая. Такой – изящный. – Показываю руками.

– Дедь'юшка – антик. Баба́ – жжжжи. – Показывает на бетономешалку, четыре пальца отделил на руке, ноль рядом изобразил.

– Сорок лет? Старше тебя!

– Си! Электрик миксер!

– Баба́ – папа, отец. Дио – дедушка. Надо запомнить.

Высыпали по всему небу огромные звёзды. Ковш разлёгся – ярко, Большая Медведица морду, на лапы положила, дремлет, поджидает кого-то. Говорят между собой звёздочки. Вслушиваюсь напряжённо, но не могу разобрать, о чём – день и ночь в высоком небе летят самолёты, недалеко аэропорт, военная база. И не понять – звезда ли, прожектор самолёта, или пролетает над Тосканой МКС.

Или – пришельцы, вечно любопытные, до нашей разной жизни?

Тоскана – родина Леонардо да Винчи. В самом сердце Италии. Она выносила его под сердцем.

И родился – Гений.

* * *

Рано утром Кристиан на стареньком мини-тракторе с прицепом вывозит строительный мусор. Тарахтит, умело гонит его вниз, под гору. Сизый дымок всплывает над деревьями, домом, исчезает на фоне синего неба.

Мы с Ингрид идем собирать грибы.

– У Данте рай – это лес, – говорю я.

– Ле́са, как ле́са, – пожимает плечами Ингрид.

По склонам передвигаться неудобно. Листья длинные, пожухлые, неплотным слоем. Негде спрятаться грибам. Перепахано добросовестно плугами кабаньих рыл. Находим немного лисичек. Россыпи разноцветных ружейных гильз. Мешают камни, где-то журчит невидимый ручеёк. На склонах попадаются густые заросли ежевики. Белые, красные, чёрные ягоды.

Вьющиеся растения жёстко душат в смертельных объятиях стволы, но смотрятся иллюстрацией к романтическим стихам Серебряного века. А листики заострённые, обманчивые. Некоторые деревья погибли, сухие, но держатся крепко.

У сухого дерева и тень скучная.

Героическая старость. Будет стоять, держать удар, но рухнет в одночасье и не поднимется. Как мой дед – ветеран Великой Отечественной.

– Много ягод.

– Да. Ягодичнова места здесе.

– Ежевичные.

– Мы два неделя обратно бралы много хорошево.

– Боровики? Белые?

– Красивое. Заморозилось весь. Вечером изделаю импаста… в теста.

– В кляре?

– В жидкому теста.

Плутаем, карабкаемся по склонам. Тренировка альпинистов, а не охота за грибами. Новую дорогу прокладывают, дом строится на склоне. Осваивают, двигаются люди, карабкаются всё выше, выше. Золотистая стружка узких, осенних листьев. Прилипчивые ласки паутинок.

– Смотри, Ингрид, – здесь явно была пещера, строители край сдвинули. Вот – свод. Закопчённый, слегка. Да. Небольшая пещера. Может, здесь водятся йети? Это их брошенная берлога!

– Какое – ети?

– Снежные люди – й-й-йети. Я читал, что они встречались полководцу Рима – Сулле. И вот – их потомки… Может, и не кабаны вовсе перепахали землю, а эти приматы, в поисках еды, кореньев? Говорят, что появление йети предвещает ледниковый период.

– Нету. Тутэ всье сразу узнало об это. Разве сичас здесе – они есте?

– Ау-у-у! – сложил ладони рупором. Недалёкое эхо, метнулось к деревьям, обвисло неэффектно, сдулось, лопнуло резиновой игрушкой.

Ингрид вздрогнула, оглянулась по сторонам, прислушалась. Птицы негромко пели, шумела невдалеке машина, карабкалась сосредоточенно в гору.

– Слышишь? Сорока застрекотала.

– Зачьем?

– Предупредила – кто-то идёт! Будьте начеку!

– Она увидала людие! – засмеялась Ингрид.

И мы спустились с гор. Поспешили домой. Вышли на дорогу.

– Почему ты всегда ищешь везде сказка? Ты же – взрослое мущщына? – спросила она.

Мне – интересно, с некоторых пор! Но всем ли урок – сказки?

– Я тепере буду с боязня ходить в леса! Разве хорошо?

Мы устали. Я присел в кресло. Стал перебирать грибы, изредка смотрел на долину.

Роки прихватил передними лапами Бришулу и активно онанировал.

Она повизгивала, огрызалась притворно, терпела. Разогнал эту сладкую парочку.

Бришула легла на диван в гостиной. Роки топтался у входной двери, смотрел через стекло и противно скулил. Тонко, по-комариному, надоедливо. Неопрятный, грязный, похотливый – старик.

Прикрикнул на него. Никакого толку. Кристиан понаблюдал сверху, через проём окна, принёс ружье.

– Си, си. – Приложился к прицелу, показал, как надо. – Но – нета патроно.

Я прикрыл глаз, приложился к оптике, навел ружьё. Роки в ужасе убежал за сарай.

Демонстрацию секс-меньшинств разогнал с помощью спецсредств!

Жёстко, но действенно.

Отнёс ружьё в гостиную. Бришула под столиком пыталась изнасиловать кастрированного белого кота. «Рысь» угрожающе ворчала, ела, гремела бирюльками сухого корма.

Потом злобно шипел/ла, отбивалась/лся. Бришула двигалась энергичным – белым, мохнатым фаллоимитатором! Игрушка, а не крошка. Ганг-банг – групповуха! И хотя – животные, всё равно, это – паскудство убивает желание искать метафоры, идеализировать «друзей наших меньших»… Не хочется называть их – друзьями.

У зверей это было изначально, но некоторые приметливые, взяли на вооружение.

Всё перевернулось!

Адриана насыпала муку на чистую столешницу.

– Импасто! – показала на плиту. – Манжаре.

– О! Беллиссимо!

– Она будет делать – импаста, печёт такая, ну…

– Хлебцы? Коврижки?

– Си – каврижика.

Тестомеска вращает лопасть под собой. Потом масса пропускается через вальцы спереди. Получаются тонкие листы. Адриана нарезает их ромбиками. Узкие, в ладонь – размером. Прорезает по центру, вкручивает, несколько раз. Получается галстук-бабочка, отверстие в середине.

Пришёл Кристиан.

– Почему итальянская техника так устроена? Вот смотришь, понимаешь – очень интересное решение. Даже оригинально задумано.

Ингрид переводит, уточняет.

– … а потом вдруг – такая несуразная деталь вылезла! И всё испортила. Зачем? Почему? Не нашли хорошей идеи, поспешили? Саботаж? Умышленное повреждение?

– Скучность всьегда правилно делате! – смеётся. – Надо пробовате так и тожи.

Сковородка затрещала. Масло свое, чистейшее, оливковое. Кроме пользы – ничего лишнего.

Хрустящие хлебцы. Жёлтые, душистые. Присыпанные, словно белым дуновением, сахарной пудрой. Почти невесомые. Такие бабушка называла «жаворонки». Обязательно пекла их к прилёту птиц, весной. Или под настроение, после возвращения из Храма. Просфоры в носовом чистом платочке приносила. Сухие, жёсткие, из двух половинок, но их трудно разъединить, а сверху какие-то таинственные буковки. Сами – пресные. Она говорила – «просвирки». Молчаливая, просветлённая, такая родная и необъяснимо-далёкая в тот момент. И страшно, что вот сейчас очнётся от своих дум и скажет – я пошла! Живите теперь без меня! Вытрет руки о полотенце, сложит его аккуратно и не вернётся больше.

Ткнёшься, в фартук лицом, вдохнёшь запах горячего масла, «елея» – говорила она, обомрёшь от ужаса, сползёшь, по её ногам, опустишься на коленки, а в головёнке эхо ужаса:

– Бабушка – не уходи!

С тех пор при слове «молитва» я вижу это движение, без слов, очень важное и понимаю – это просьба к кому-то, кто может разом разрешить самое сложное, то, что не смогут сделать другие. Даже сильные, взрослые – люди.

Кристиан похрустел печёным, зажмурился от удовольствия. Пошел наверх работать.

Была суббота. «Саба́та». Очень похоже на «саботаж».

Или «шабад».

Календарь на стенке. Воскресенье – «доме́ника». День для дома.

– Их пекут к празднику? Или по какому-то случаю?

– Зачеме дождать случием? – удивилась Ингрид. – Так – вместа с ка́вэ.

– Очень вкусно! Тутта бэне! Классная импаста!

– Грациа, Валерио. Импасто… по – руска – теста, – радуется Адриана.

Пытается сказать «коврижка», не получается.

Смеёмся.

Сижу в тени – долгополая зелень еловых веток фрачными фалдами.

Пью кофе. Опять начал ощущать его бодрящую горечь. А, казалось – отпился на всю оставшуюся жизнь.

Закусываю хрустящими, тёплыми «жаворонками». Отдыхаю. Две кошки черепахового окраса под горушкой, с разных сторон окружают чёрного кролика. Он пролез сквозь забор от соседей. Должно быть, здесь трава вкуснее. Как, умело, они крадутся. Неслышно, только сверху их и заметишь. Настоящие охотницы. Кормят себя сами. Запасов много, а мышей – не видно. Правда, и кошек – целая семья.

Сельские коты – самодостаточные, не ждущие ласки хозяев. И те, и другие заняты делом – добывают себе пропитание.

Кролик подпрыгивает вверх, стремглав летит к изгороди, безумным усилием, продирается, сквозь сетку, исчез. Едва заметные шерстинки на жёсткой проволоке невесомо шевелятся.

– Почему зайка – трусишка? Потому что вор и врун? Крадёт капусту, морковку. Боится, что узнают правду? Жизнь – слалом: соврал – сбежал, запетлял, зигзагом. Хитрые лиса, волк, сильный медведь – лишают жизни, и вон как они популярны! Авторитеты лесные!

Низко пролетел истребитель. Оглушил. Ящерицы на замшелой черепице овчарни замерли, насторожились. Потом раскрыли красные пасти, часто задышали. Жарко. Я насчитал шесть. Потом стремительно мелькнула седьмая. Самая крупная. Без хвоста. Похожа, на толстый палец – никакого изящества, восхитительной завершённости стрелы.

Если оторвать хвост один раз – он вырастет, во второй – уже не получится.

Первая неделя закончилась. Ускользнула неслышно ящеркой. Шумит то, что окружает время, оно – внутри тишины. События зреют в нём молча, как оливки на ветках. И только, кажется, будто мы на что-то влияем. Надо уметь ждать, и тогда будут плоды.

Оливы нам позволяют это сделать. Учись терпению – у олив.

* * *

Раннее утро. Джан-Карло и Кристиан уже стучат, работают. Воскресенье. На завтрак домашние яйца. Мелкие, искристый желток, вкусные.

– Рыбка – не золотая, жёлтая. Или красная. Но золото – дороже. Они – тоже умирают в своё время? Или уплывают навсегда? Или живут только в сказках, прячутся в них, как в густых водорослях, и ждут своего часа?

Проза жизни и реальность вымысла.

Компьютер только на итальянском языке. Латиницей писать не хочется. Отписался несколькими фразами – самое, срочное. Вымучил телеграфной, бегущей строкой. Похоже, редактор во мне крепко заснул, не добудиться. Бонэ нотэ – синьёре редатто́рэ! Может быть – так?

Мне очень, вдруг захотелось, чтобы была почта, письма. Хотя бы – одно.

Появилась «мировая паутина», Интернет, а ностальгии – не убавилось.

Противно долбят стену наверху, кажется, качается весь дом. Пыль через раскрытые двери балкона.

– Кристиан встает рано, как крестьянин. Но в нём нет уже ничего от обычного пахаря. Не сеет, не пашет, делает евроремонт, берёт строительные подряды.

– Спешат, когда нет холод. Надоел, эта строит весьё время. Нет убирате, смывате, с пыля, всё грязи – весьё дома, – сетует Ингрид.

– Хорошие заработки?

– По разное бивает. Который, вабше деньгами не даст, другое половиной. Бегай потома.

– Кидают? Как в России?

– Куда кидает?

– Обманывают.

– Такая ест. Тожа обманывает.

– Сколько в книжках утопического счастья, но одна перетягивает – Библия. И всё многословие мира усиливает неправду людей, историю их заблуждений. Даже гениальные книжки. Вот они-то – особенно. Слово не созвучно мысли. Между ними – редактор. И самый пагубный – это мы сами, наше желание приукрасить, погоня за внешней красивостью… Только Библию не переписывают. Тщатся, но – никак! Даже Гоголь попытался, впал в летаргию – разума лишился.

Вольера зоопарка – прообраз Города Солнца. Кормят вовремя, лекарства, защита, безопасная, долгая старость! Обязательно, где-нибудь – в Италии! В радость? Как всегда – не всем. Кому-то это сильно укоротит жизнь.

Колокол единожды ударил на горе. Потом без счёта, набатом, что-то торопливо, взахлёб, рассказывая на своём могучем языке.

– Свадьба?

– Мессе скончалось. Я в собора не биваюсь.

Ладошку приложила к груди.

Роки помчался рысцой, молча поспешил по дороге. Встретил Ванессу и Адриану. У них над головами – нимбы. Невесомые, толстыми кольцами – сверкают, лучатся. И – солнце под горку покатилось, ближе к закату.

– Вот они по воскресенья ходит в базилике. Марлиана.

– Бонжорно!

– Бонжорно!

У Адрианы в морщинках возле глаз – драгоценная влага.

Защемило в груди – вновь по моей бабушке.

– Почему так «легки» слёзы в старости, сколько их пролито у телевизора, над глупыми сериалами. Глаза, которые много плакали, должны видеть зорче. Но так невыразимо трудно вырвать из себя: «Я вас – люблю!»

И продлить всем жизнь! И себе – конечно.

Ведома ли мне эта вершина?

Опыт? Боязнь ошибиться? Перестраховка? И разве так мудра – старость? Что-то исчезает в забывчивости, усыпляет память, не будоражит.

– Может, едем смотреть города? Здесе, стучат всьегда.

Ванесса что-то требовательно доказывает Ингрид.

– Она просится кавэ, мороженова скушит. Говорит силно слушаласе с бабушка в бази́лика.

* * *

Монтекатини-Терме. Несколько целебных источников. Лечились в свое время богатые люди, знать. Бальнеологический курорт, полезно для внутренних органов.

Спускаемся под гору. Тоннель из деревьев. Осень включила – «жёлтый». Внимание! – скоро зима. Пыль станет белой и холодной.

– Зимой здесь должно быть тихо.

– Тута, приежает много люди, людее. Здесе – километра тридцать, катится с горы.

– Трудно ездить, когда снег, гололед.

– Зачеме? Цеп на колесов и едем. Толко с другой сторона к дома и снег много.

В центре города весёлая, красивая карусель.

Ярмарка, балаган с фейерверками, музыка радости. Ряженые, феи, небылицы правдоподобных сказок! Сказки – только для достойных и посвящённых.

Блестящая карусель – «Прекрасный сон Феллини».

Ванесса, верхом на расписной лошадке, смеётся от всей души.

Так обаятельно и заразительно выглядит счастье!

Повсюду высятся большие автобусы, со всей Европы. Город – пансионат для престарелых. Небольшой, тысяч двадцать, но за счет обилия туристов кажется внушительней, солидней. Только вялотекущий ритм жизни вместе с минеральной водой, особенно полезной для лечения пищеварительной системы, печени, почек, кишечника.

Крутится карусель!

Едим вкусное мороженое, много разных сортов, можно сделать микс. Спешим – солнце тоже норовит лизнуть, полакомиться, холодная вкуснятина быстро тает.

По дороге обратно заезжаем в красивый монастырь на вершине горы. Они видны на склонах, перевалах, их много. Суровые и неприступные, внушительные. Опустевшие, почти не жилые. Благообразные старцы. Жизнь в них остановилась давно. Остались ночные привидения и дневные туристы.

Итальянские гении трудились во множестве, и теперь их шедевры показывают людям всего мира. Зарабатывают неплохие дивиденды. Удачно вложили капитал, под нужный процент. Тогда они об этом не думали, творили, вознося молитвы, а сейчас преуспевают.

Созидательный труд не напрасен там, где его ценят.

Очень много витринок – Мадонна. У дороги, в стене, ниша среди камней, в горах. Или просто – фотография. Голова склонённая, намекает на покорность, благословляет перстами тех, кто это принял.

У обочины автобус со шведскими номерами. Столики расставлены.

Прекрасный вид на Монтекатини, склоны гор. Фуршет с шампанским. Разовые стаканчики, кофе из термосов. Говорят громко, смеются. Фарфоровые зубы, сухощавые, загорелые, энергичные. Без возраста.

Чтобы узнать, сколько мумии лет, нужен спектральный анализ.

А какой возраст у старухи с косой?

Мимо проносятся машины. Всем до всех – фиолетово!

А в России восстанавливают монастыри, строят новые храмы. Сотни, тысячи. Помогут? Спасут?

Небольшое кафе. Сидим под тентом, пьём крепкий кофе. Уютно. Кактусы у стены кажутся добрыми и мохнатыми. Погладь, как спаниеля, потрепли за уши, расслабься.

Рядом устраивается большая компания, громко разговаривают, жестикулируют.

– Местные. Из эта деревня, – поясняет Ингрид. – Тут скупает дома, недорого. Из Риме, Фиренца, разново городе. Живёт. Только дорогово житься.

– И чем тут заниматься? Даже, если есть приличная пенсия, пособие.

– Просто долго жите. Дышате, думать об это. – Показывает рукой. – Не спешит нигдье.

– Я бы не смог.

– Ты не старик совсеме.

– Рано?

– Сам должна решаться.

– Значит, от возраста – не зависит?

– Когда старик, можно много разных вспомнит. Тогда никто не нада, чтобы мешалисе. Молодое много энергичное надо.

За соседний столик привезли церебрального мальчика в чудо-коляске. Свесил голову, грустная женщина вытирает салфеткой тянучие, как дни его беспросветной жизни – слюни.

Трудно определить возраст женщины, когда она вынашивает ребенка, любит или страдает.

Родители красивые: породистые лица, тонкие, усталые черты.

– За чьи грехи расплата?

Люди давно пришли в эти места.

Подходят новые люди, молодые, целуют мальчика, что-то говорят, но встречной реакции нет.

Они смеются, весело рассказывают. Обычное дело.

Это мне – непривычно. Кольнуло грустью, смотрю в сторону.

На обратном пути проезжаем Марлиану. Монастырь на самой вершине горы.

Колокольня. Уже закрыто, вечер.

Красивая, высоченная араукария, ядовито-зелёные лимоны свисают поверх решётки кованой ограды. Памятник погибшим, замученным в концлагерях 1943 – 1945 г. г. Список небольшой, несколько фамилий, имён. Сопротивлялись. Памятник на постаменте, в человеческий рост. Каска, форма, винтовка сбоку. Ничего в нем героического. Он не кричит – «Ура!», не выцеливает врага.

Небольшая, молчаливая площадь. Деревня спускается террасой к Монтекатини и – спит.

Едем круто вниз.

Останавливаемся у источника. Много машин, люди с ёмкостями, набирают воду. Нас пропускают. Распятие. Вдруг подумалось:

– Пилат – в душе антисемит? Или его таким сделали горестные размышления о молодом проповеднике Иешуа? Или это чувство вспыхнуло в нем позже – когда «умыл руки»? Так ли это важно!

– Как было бы романтично – с кувшинами, к источнику. Нет – сплошь пластмассовые ёмкости.

Пью воду. Радуюсь ей, не могу остановиться, проливаю на себя и смеюсь.

«А капелла» источника в жёлто-красных декорациях и моё одинокое соло – на фоне осеннего леса. Ручей вышел к людям из горы поговорить, точит доброе лезвие воды о гранитные валуны.

– Кувшинами часто бъетца.

– Но ведь – вкуснее!

– Так тожа можна утолитьса.

Я столько дней не пил воду. Литров сорок вина уже выпито. А рядом – чудо! Какая вкусная вода! Она щедро несёт себя людям. Кругом лес. Приятная прохлада, и дышится во всю грудь.

Замечаю на обочине полосатые, длинные иглы ехидны, показываю Ингрид.

– Очен нежного мяса! Вкусново!

– Вы, как китайцы – едите всё, что шевелится?

– Зачеме? Толко чего-то вкуснова съедим.

Доехали быстро. Отсюда до дома примерно километр.

Роки встречает. Смотрит настороженно – не может простить шутки с ружьём. Старость злопамятна на выходки молодых и сильных, на своё бессилие перед этим.

– Князь Гвидон в сказке Пушкина превратился в комара и догнал корабль купцов. Требуется узнать – какая же у него была скорость? А у корабля? И потом – он всё время превращается в насекомое и везде успевает!

– Валерио – эта же сказка! Тама всё бивает! Тебе сам нада сказка выдумляте! Обязателна! – смеётся Ингрид.

– Наверное, чтобы поверить в сказку, надо попытаться её написать.

Пока мы отсутствовали, приехала Анна, сестра Адрианы. Строгая, с аккуратной короткой причёской. Тёмно-коричневая, от загара. Днём прополола террасы, оливы на своей половине участка.

В пёстром, тёмном платье, резиновых сапожках и рукавицах, больших, как у электрика, но розовых, легкомысленных. Поздоровались. Глаза колючие, карие и серьёзные, увеличенные очками. Чуть тронула улыбка уголки рта. Сразу потеплело лицо.

– Она сказала – ты счастливый живёшь! – улыбается Ингрид.

– Почему? – засмеялся я. – И вот так – сходу – просто огорошила!

– Так она видитсё!

Приглашаю к столу: заинтригован, хочется разговорить, узнать подробнее о себе. Вежливо, но твёрдо отказалась.

Ушла к себе. Этакий человек-стержень! Может, всё-таки вернется?

– Она – начальница?

– Си. Работала на большой завода. Тепере вотэ на пензия.

К столу не вышла. Приехал пастор на серебристом «Мерседесе-Компрессоре». Молодой, голливудская, ослепительная белозубость.

За стол не сел, вежливо поздоровался, поговорил, цепко по мне проехался взглядом, улыбался сдержанно, профессионально.

– Будет домашняя служба?

– Анна запросила навестите.

– Исповедаться?

– Рассказывать.

– По душам?

– Си. Молится за нашева счастте. За все нас. Она очен сериозное, Анна.

Счастья не бывает в одиночестве. Поэтому так несчастна одинокая старость. Но мне ещё до неё далеко. Шагать и шагать! Что же имела в виду Анна, пророча о моём – счастье?

Ингрид и Адриана проводили пастора. «Мерседес» взревел, всё стихло.

Качаю головой.

– Вино – кровь Христа, хлеб – плоть. Просто – сплошной каннибализм!

Виноградная лоза – плети палачей, истязавшие Его тело, искушавшие Дух и однажды явившиеся Отцу, как трагическая неизбежность испытания? Как бы я отнёсся к происходящему, если это был мой сын?

– Ты не веришься Бога?

– Дело к ужину! Преломим хлебы. И – Бог нам судья.

Просто так пить вино – скучно. Встаю, произношу тост:

– Странное ощущение – я вдруг понял, что живу здесь давно, среди вас, в этих сказочно красивых горах. Много лет никуда не уезжал, а теперь надо собираться в дорогу, туда, где туман, столько неопределённого, чужого неуюта, где вряд ли кто-то ждёт. И дождь, и хочется всё время тепла, но надо – лететь. А совсем не хочется. В любой истории есть… «точка невозврата». Понимаете – когда начинается новая история, она развивается, и невозможно, чтобы она заканчивалась. Грустно. И радостно. Забытое ощущение покоя, и столько мыслей просто от того, что нет суеты. Мы закончим трапезу, встанем и скажем друг другу – а домани маттина! До – завтрашнего утра. И – спасибо – вам за гостеприимство.

Меня внимательно выслушали.

Ингрид долго переводила.

– Си, си, – Адриана, Джан-Карло кивали головами.

– Живи сколко хочетсе, – Кристиане говорит. – Всегда живи здесе.

– Ему нравятся сказки?

– Это я прошу сказка. – Засмеялась искренне.

Кристиан, что-то сказал. Ингрид покраснела, помолчала, но перевела:

– Он говоритэ, после ремонт будете думать о много дети – здесе! Тогда надо сказка! Сказка всегда нада, я помнила из детстве!

– Помнить и находить, – думаю я, – этого вполне достаточно.

Руки к центру стола. Стаканы звякнули. Прямо – по-русски, вот только присловье:

– Чин-чин!

– Грациа! Систабенэ ассэра – хорошо сидим, Команданте!

– На здрувье! Валерио! – Джан-Карло, улыбается пустым ртом. Глубоко посаженные глаза лучатся.

– Лучиано! Солнечное, хорошее итальянское имя, – думаю я, глядя на Джан-Карло.

– А домани маттина! – До завтрашнего утра.

Серпик в небе на наших глазах описал круг. Вот уже полная луна быстро скользит вверх, застывает высоченной, люминесцентной лампой. Невероятно огромная. Отсюда она ближе, чем из долины. И музыка ночи.

Звонкий бег источника по камням.

Чу – журчит? Ворожит и манит.

Или показалось?

* * *

После завтрака вышел на дорогу. Вывел себя подышать свежим воздухом. Ноги сами понесли к источнику. Деревья аркой, смыкались над головой. Свежо. Спелые каштаны зелёными, рыжими – ёжиками валялись у края асфальта. Обочина перепахана кабаньими рылами. Ночные лазутчики. Лесные рейдеры, коварные бойцы самозахвата.

Плотный ковёр ежевики прикрывает отвесные скалы. Колючие ветви тянутся вверх, заслоняют собой камни. С другой стороны обрыв, лёгкий шум воды. Бетонная стенка, влажная, на ней завёлся весёленький зелёный мох. Деревья карабкаются вертикально. Где-то над ними, высоко, тёплое солнышко, уставшее за лето, а здесь бодрит прохлада.

Петляет, хитрит дорога.

Вот уже последний спуск. Навстречу, по противоположной стороне неторопливо трусит «Белогвардеец». Должно быть, выскользнул, когда хозяева уезжали на работу. Смотрим друг, на друга, идём навстречу, параллельно. Страха нет. Лёгкое любопытство.

Поравнялись, расходимся. Неожиданно прыгнул сзади, цапнул за бок. Коварно, больно. Рыкнул, негромко пригрозил, ругнулся коротко.

Хорошо, что пояс на шортах толстый, двойной, широкий. Белые отметины на коже, ран от зубов нет.

Отскочил, напрягся. Нос и глаза – чёрные. Непредсказуем. Наклоняюсь, делаю вид, что беру камень. Он мчится вверх по дороге. Улепётывает, со всех лап. Шикарные галифе!

Как он узнал, что я говорил о нём Ингрид? На русском? Или решил проверить на авось?

Возвращается всё, но не все! Иногда – это во благо. Чаще – больно.

Возле источника никого. Ещё не понаехали за водой. Вода льётся, бежит, бросается на камни, растекается. Она – свободна, пока не окажется в ёмкостях. Но это тоже – только на время. Она всё равно вернется в природу. Можно бесконечно наблюдать за её бегом. Семь лобастых валунов – породистые головы патрициев. Блестящие, мощные. Подставили лбы под весёлый разбег воды, смывают дорожную пыль. Где-то тут в траве должны, быть доспехи, мечи.

Семь камней источника. Источник – источается из недр. Вырывается из плена. Так когда-то выползли на сушу морские жители.

Распятие – крест, спицы внутри колеса истории.

Последняя неделя закончилась. Завтра улетаю. Рано утром.

Припадаю, пью среди воинов. Они молчат, устали, долго и тяжко шли. Плещу на себя, набрался смелости в такой компании!

Невнятный говор воды, как неразборчивая для постижения мысль.

Стараюсь запомнить, унести с собой воду, камни, деревья. Траву, дорогу, горы, воздух. Это сейчас нетрудно. Чем дальше ухожу – тем труднее.

Причудливость горной дороги требует усилий, вызывает уважение.

Невозможно не заметить красоты вокруг и просто пройти мимо. Лучше остановиться, усмирить дыхание, сердцебиение и гул в висках и венах.

Около соседнего дома дорога идёт вниз. Высокая стена, в ней за стеклом Мадонна. Фото примерно на полметра. Свеча, цветы – под стеклом.

Мадонна в гроте. Первая работа Леонардо. Он не выполнил заказа, судился 20 лет.

С младенцами, кошкой, цветком… подушкой! С кем, с чем и где только не изображали Мадонну! Но эта – явный, кич. Нимб – жёлтым кругом над головой. Кинжал, вонзённый в сердце, и со всех сторон направлены ещё шесть. Мощные, широкие лезвия, рукоятки. И размер – тесаки на кабана, а не на беззащитную женщину, покорно склонившую голову. Сюжет для наколки уголовника. Южная впечатлительность и сентиментальность русского зэка схожи в своих крайностях.

Что это может означать? Святая Мария Соледад? Традиция велит изображать ее с кинжалом в сердце – в знак боли и скорби. Скорбь семь дней в неделю? Какая причина? Скорбеть за всех, зная, как греховны люди? Какая-то своя – тайна!

Поверху кованые прутья забора, плотные заросли стриженой лавровишни. И – морда «Белогвардейца». Он озверело, беснуется, скалит клыки.

– Дурило, собачье!

Ворчит. Потом молча убегает к дому. Делает прощальную отмашку хвостом.

Кристиан звонит соседу. Жаркий разговор.

– Если нета рана, купит для тебья новая майки и трусов.

– Спасибо. Лучше пусть купят ошейник для собаки!

– Когда была рана, они должен платить мно-о-го денега, – говорит Ингрид. – Очен многие.

И закатывает в ужасе глаза.

В большой миске вымачивается кабанина. Из старых запасов. Дичь пахнет мужским потом, долгим, утомительным бегом – темнеет почти чёрными, вишнёвыми глыбами в белом молоке, набирается нежности, отдает зло погони.

Припасы – солидные: две большие морозилки, похожие на купеческие сундуки. Они доверху забиты курятиной, крольчатиной, голубями, цесарками, дичью, рыбой, грибами.

Бормочут в отдельной комнате про мороз, пересыпали инеем припасы. Полные короба, а возница – снаружи. Вспотел, подстёгивает лошадок, мчатся гружёные сани…

Представишь – и беды не пугают!

Сейчас Кристиану некогда ходить на охоту. Они много работают с Джан-Карло. Спешат. Уже привезли сантехнику. В конце недели должны привезти кухонную мебель.

До моря полчаса, а так и не съездили.

За обедом почти не разговариваем. Надо собирать вещи, складывать чемодан. Настроение чемоданное, но ещё не в дороге. Успею. Слоняюсь вокруг дома. Спать не хочется. Читать – тоже.

Устал отдыхать. Так долго ничего не делал.

Вечером – великолепное жаркое. Какому-то секачу не повезло зимой. Зато повезло нам – летом!

Ингрид постаралась. На большой сковороде – свежие оливы. Коричневые, ещё тёплые, слегка горчат разжёванным яблочным семечком.

Вино. И хлеб. Вино – и хлеб. Из века в век. И Мадонна.

Ночь поколдовала, всыпала, пряное в стакан. До головокружения. Я впервые слегка захмелел.

На экране опасно касается трека коленом и побеждает всех – мотогонщик Валентино Росси! Вива – Италья!

Вышли проводить Джан-Карло.

– Ариведерчи, Команданте. Если был не прав – прости! Грациа!

– Но-но ариведерчи! А домани маттина, Валерио!

– Скажи, гдие надо будете, встречате! Толко долго не растяни! – Ингрид помогает.

Обнялись. По плечам похлопали друг друга. Может, и хорошо, что с языком проблема. Зачем разные слова, много слов. И так – всё ясно.

В темноте расставаться легче. Не надо отворачиваться.

* * *

Луна неслась на огромной скорости по небу. Пейзаж расползался кракелюрами старой картины, потемневшей от времени.

Солнце завтра всё исправит.

Цесарки резко закричали, заклацали истошно – «капец, капец». Очень созвучно – «конец, конец». Есть ли этому приблизительный перевод на итальянский? На другие языки?

Ухожу в спальню.

Прилечу, завтра, войду в пустую квартиру. Марина! Имя – позывной, с большой глубины. Надо забыть. Или всё-таки – позвонить?

Печально вскрикнула у источника лесная птица. Она звала, я рвался к ней, послушать ночную песню блестящей, исцеляющей воды.

Зашёлся ненавистью в лае «Белогвардеец». Кто-то на балконе. Через зазоры жалюзи – чёрный баран. Или всё-таки – козёл? Он уверен, что я его не вижу.

Чёрный скорпион, переполненный злым ядом, прокрался беззвучно – отомстить за брата. Он растворился в черноте ночи, уверенный, что невидим. Но тонкой искоркой по краю убийственного стилета сверкнула пластинка панциря.

Им нужен я.

Птица звала, горячо убеждала выйти. Плакала грустно и призывно. Хотела открыть важную тайну. Главную тайну моей дальнейшей жизни. Лесная выпь? Да есть ли она в этих местах? Или это пробует голос – влюблённая самка йети?

Сильная жажда гнала меня на балкон. Шумел лес, ветер выметал облака с перевала. Они падали в искристое море, и поверхность воды туманилась прохладной рябью.

Волнительно и нестерпимо боролись во мне два желания – выйти или нет? Они взяли меня за руки, распяли их по сторонам. Кровать – борцовский ковёр. Страх победил безумство с незначительным перевесом. Пустяк! Но для победы – хватит! Никто об этом не узнает. Кроме того, кто звал меня испить сполна тайну источника. Мою тайну.

Я прикрыл глаза. Потом уже не смог отыскать в темноте чёрного скорпиона. Лежал, не шевелясь. Пришла молитва. Короткая. Выучил, когда-то, на радость бабушке. Всё, что я знал:

– Богородица Дева, радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобою! Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего…

Я заплакал, вспомнил, что умею, но забыл. Горячая влага на моем лице, сквозь улыбку – в темноте.

Краткие слёзы, исторглись, как вздох облегчения. У слёз запах «жаворонков», когда я прижимался к переднику и молил – «бабушка, родненькая – не уходи»!

Петушок неуверенно попробовал голосок, испуганно поперхнулся. Снова – тихо.

Птица смолкла. Я попытался сложить её крик в слова, расшифровать. Смысл ускользал от меня в маете бессонной ночной непонятности. Я был неразумно пуст, лишённый радости постижения мудрой мысли, и злился на себя.

Я – обессилел.

В дверь осторожно постучали. Я вздрогнул.

– Валерио, – громким шепотом. – Уже – вставате!

– Си, си! – громко закричал я.

За дверью засмеялась Ингрид.

– Её имя похоже на её смех, – подумал я. – Так – со всеми?

Две недели я проходил в сандалиях. Носками в это время играл котёнок, они были под кроватью, в плотном облаке невесомой пыли, пришлось вытряхивать.

Почему для новых планет годится старая пыль? Дефицит материала? Рачительность Творца?

Спят горы, люди только начинают просыпаться. С балкона прекрасный вид! Не забыть бы и вспомнить – то важное, что пришло ко мне ночью.

Кофе пить не стал. Пил воду, принесённую вчера из источника. И никак не мог насладиться. Закрывал глаза и видел – источник.

Кристиан курил, спал стоя возле машины, с закрытыми глазами. Шорты, майка, кроссовки.

– Надо походить босиком по утренней траве. Минут пятнадцать. Потом не хочется спать часа три, – сказал я Ингрид. – Я так делал в России, ночью, в дальней дороге.

– Си, си! – закивал головой Кристиан, не открывая глаз. Показал на дом.

– Строител – мнёго усталостие, – подсказала Ингрид.

Кристиан засмеялся, снял кроссовки, ушёл в темноту осеннего утра. Пошуршал в высокой траве за крольчатником. Вернулся, вытер ноги тряпкой, обулся. Постоял немного, покачал головой, засмеялся.

– Кристиану говорит, ты… – переспросила, – заколдователь!

Мы обнялись, расцеловались.

– Такое комфортно жизн не била! Всё – стройка! – извинилась она.

– Да! Надо строить вовремя. Плохо, если приходится ломать добротное.

Мы проехали мимо источника. Вода беззвучно ластилась к камням.

В салоне было тепло, меня клонило в сон. Кристиан снова закурил, открыл окно, что-то напевал.

В ритм шуршания колёс в открытое окно влетело:

Не сравнивай: живущий несравним.

С каким-то ласковым испугом

Я соглашался с равенством равнин,

И неба круг мне был недугом.

Я обращался к воздуху-слуге,

Ждал от него услуги или вести,

И собирался плыть, и плавал по дуге,

Не начинающихся путешествий.

Где больше неба мне – там я бродить готов,

И ясная тоска меня не отпускает,

От молодых ещё воронежских холмов,

К всечеловеческим, яснеющим в Тоскане.

…Мандельштам. Из моей – «спасательной» команды!

Хорошо помолчать – каждому о своём.

Аэропорт заполнен людьми. Выгородка – столбики с ремнями. И на малом пятачке, в несколько витков запускают пассажиров. Контроль.

С Кристианом попрощались. Он ушёл.

Минут через десять вернулся:

– Кавэ! – показывает на ноги, – но – ние спатье! Беллиссимо, Валерио! – смеётся.

– Тутта бенэ! Грациа, Кристиано!

Хочется что-то ещё прибавить, поблагодарить. Пантомима добра и грусти.

Молча пьём крепкий кофе, двигаемся параллельно. Я ухожу «по спирали» всё дальше, ввинчиваюсь в прощание, держу ещё тёплый, пустой стаканчик. Кристиан смотрит, улыбается, машет рукой:

– Чао, Валерио!

Я готов остаться, он – улететь в Лондон.

Я вспоминаю, что забыл в кухне на столе журналистское удостоверение. Могло бы пригодиться – вдруг возникнут проблемы? В таких «строгих» местах, мы практически бесправны. Дело долгого времени – доказывать обратное.

Молоденький сержант изучает паспорт, пристально вглядывается в глаза. Ему кажется – проницательно. Стрижка – коротким ёжиком, голова квадратная – фас и в профиль. Правильный куб, если бы не уши. Глаза бесцветные – легче прятать мысли.

Странный цвет глаз для итальянца. Пришелец?

– Вы из какой страны?

Вспоминаю английский.

Он засомневался. Не во мне, в том, что есть такая страна. Видно, её провозгласили совсем недавно. Она где-то в горах, рядом море ласкается к берегу добрым зверем, деревья, дома, лес, весёлые люди, громко поют птицы, и я – увожу эти звуки в себе, как морской вечный шум, живущий в розовой раковине. Но не всем пограничникам разослали свежий циркуляр.

– Да я же, конченый космополит! – молча кричу про себя.

Я спокоен, улыбчив в меру и молчалив. Вижу своё «мохнатое» лицо в стекле кабинки. Оно мне нравится.

– Надо было побриться. Формально он прав.

Становится неуютно, но не страшно.

Сзади, мгновенно сжимается и вьётся пружина темпераментной очереди.

Он куда-то звонит, стучит по клавишам компьютера, строго поглядывает. Ждёт, что я начну паниковать и – «провалюсь»?

Я – в его власти! Для кого-то – наслаждение.

Минут через двадцать – разрешает пройти. Делаю два шага. Остановил, вернул. Просит показать билет.

Показываю. Успокоился. Всё-таки Великобритания ещё пока существует! И это уважительная причина, чтобы туда лететь.

Я был спокоен и уверен, потому что такая страна – есть! Я – только что – оттуда! Он что-то напутал ранним утром или переусердствовал – ведь он всего лишь сержант!

В салоне мгновенно уснул. Возле правого уха сидел котёнок, крутил лапками свои ласковые веретёнца. Рядом, в проходе стоял белый баран, неотрывно смотрел на дверь в кабину пилотов. Пытался разгадать, что же там позванивает – в «загончике», за глазком.

Шерстяная нить таинственным образом сматывалась, будто на него был надет белый свитер толстой вязки. Вот уже обнажились плечи, белоснежная худоба гладкого тельца, лопатки слегка обозначились под кожей. Он изредка вздрагивал, прядал нетерпеливо вафельными трубочками ушей, подсвеченными изнутри.

Не такой он и большой – баран. Прикрылся мохером!

Нить куда-то исчезала. Я оглянулся. Джан-Карло в венке из веток оливы сматывал в клубок эту историю, пел песню, слегка пританцовывал, весело смеялся. Зелёные плоды оливок блестели лаковыми бликами среди сплетённых веток на чёрной голове.

– Из него получился бы классный оперный певец. Зачем надо было пятнадцать лет заниматься боксом? Бокс – мордобой, ограниченный канатами правил.

Он наклонился ко мне, чёрные, густые брови, белые зубы… Хотел что-то возразить…

Я проснулся от удара колёс о бетонку. Самолёт взревел, ощетинился закрылками, спойлерами, элеронами, заупрямился. Ему снова хотелось на свободу, в безбрежность небесной сини над серыми облаками и людской суетой.

Крыло распустилось в разные стороны странным дюралевым цветком.

Метров через двести лайнер успокоился и, неторопливо, потрусил «в стойло».

– Я же обещал, что мы прилетим и сядем! – пошутил командир корабля.

Пассажиры засмеялись, зааплодировали пилотам, вырвался вздох облегчения – показалось, что это понеслась наружу, зашипела, освобождаясь из зелёного плена толстой бутылки, белая пена шампанского!

Четыре часа полёта над морями-океанами благополучно завершились.

Сразу прошёл на выход. Весь багаж – при мне.

Моросит дождь, лёгкий туман. Обычный лондонский «климат».

Меня встретила Марина. Красивая – нечеловечески!

…Благодатная… Марина!.. Драгоценный запах! – И голова закружилась от прикосновения перышка тончайшего аромата.

Как тогда – возле древа библейской фики. Космическая тишина. И – только мы!

– Вот это сюрприз!

– Какой ты… пушистик! – погладила меня по щеке.

Борода прошуршала лёгким прахом между изящных пальцев, красивого маникюра.

– Небритый сумасшедший! – подумал я и улыбнулся.

– Ты забыл зонтик! Растеряша!

– Я от него отвык за две недели.

Коротко помолчали.

– Едем? – предложил осторожно.

– Знаешь… – Пристально смотрела мне в глаза, зажмурилась, и на выдохе. – Я беременна.

Я улыбнулся, взял её за руки. Мы поцеловались.

– У этого поцелуя большое будущее, – подумал я.

Сноски

1

до завтрашнего утра (ит.)

Content

Валерий Петков
Камертон (сборник)

Аукцион

Дуст

Гарики История с криминальным сюжетом и счастливым концом

Карбункул

Настоящий «Кюммель»

Гвозди

Хочу слетать в бухару

Понедельник

Один шаг

Смена

Автобус «Тройка»

Глазков

Соло

Тётка Тоня Бухтины деревенские

Код возврата повесть

«Камертон»

Горби

Семейная легенда

«А домани маттина» повесть

Сноски