Стася Холод

Фея незабудок

Карманные часы со звоном

Рассказ

I

В дворянский приют на Гриттис-стрит рождественская фея никогда не заглядывала. Трудно сказать, что ее не устраивало: то ли дортуар с высоким, вечно текущим потолком и четырьмя рядами железных кроватей, застланных серыми старыми одеялами, то ли грубые черные чулки, в которые класть золотой – себя не уважать. Ее можно понять: розовые, как крем-брюле, бархатно-плюшевые детские, пропитанные ароматом горячего шоколада и сдобных печений со взбитыми сливками, посещать наверняка гораздо приятней.

Об этом и многом другом размышлял Доминик Ингрэм, примостившийся на подоконнике в своем любимом закутке между прачечной и кладовкой. Его товарищи играли в догонялки, ходили на головах, развлекались сочинительством страшилок о привидениях и разбойниках. Вообще-то Доминик ничего не имел против подобного времяпрепровождения, но в эти сказочные часы накануне божественного сочельника ему хотелось побыть одному. В мглистых декабрьских сумерках ласково и уютно светились окна жилого дома на другой стороне улицы, и Доминик, как завороженный, не мог оторвать от них глаз. Он отогрел дыханьем круглое оконце на разукрашенном морозными узорами стекле, и ему представлялось, что оно излучает свет волшебной страны, где мерцает огнями лесная красавица-елка, на фарфоровом блюде благоухает яблочный пирог с корицей, завлекательно шуршат разноцветной бумагой свертки с подарками. Непостижимо, но там вполне мог быть сейчас и Доминик – любимым сыном, а не одним из сотни воспитанников дворянского приюта на Гриттис-стрит, которых каждое воскресенье водят в церковь длинной, невзрачной вереницей. Хотя от желанного, таинственно-манящего мира его отделяло всего лишь два хрупких стекла и лоскутик вечернего неба, расшитого звездным бисером, преодолеть эту преграду было невозможно.

Зыбкую и грустную тишину нарушил Энди Мидлс. Он беспардонно ворвался в мечты Доминика и с плохо скрываемой радостью сообщил:

– Тебя повсюду ищет Тихий Омут!

– Зачем? – удивился Доминик, почуяв сердцем, что ничего отрадного ему эти поиски не сулят.

– Иди к нему и узнаешь, – ухмыльнулся Энди.

По дороге в директорский кабинет Доминик, словно перед исповедью, перебирал в уме все свои последние прегрешения и гадал, по поводу какого из них мистер Стилпул возжелал с ним увидеться. Ну, не похвальную же грамоту он вздумал ему вручить за особые успехи в учебе и поведении! Подобные церемонии устраивались в зале для игры в мяч, причем проходили торжественно, в присутствии всех наставников и воспитанников. Правда, Доминик принимал в них участие исключительно в качестве скептически настроенного зрителя. Со свойственной его возрасту самонадеянностью он совершенно серьезно считал, что директору в честь праздника приятней дела не сыскать, кроме как разбираться в его безобразиях. Перед массивной дубовой дверью Доминик зябко поежился, собираясь с мужеством, и, была – ни была, решительно шагнул в кабинет:

– Добрый вечер, мистер Стилпул.

– Проходи и садись.

Доминик опасливо пристроился на краешек стула и стал сосредоточенно рассматривать точеную ножку орехового бюро, лишь бы как можно дольше не встречаться взглядом с глазами мистера Стилпула, глубокими, как омуты, холодными, как лед, и до того черными, что невозможно было разобрать, где зрачок, где радужка. Директор отложил в сторону книгу в потрепанном кожаном переплете, задумчиво посмотрел на своего ученика и после короткого молчания сказал:

– Доминик, мне нужно с тобой поговорить.

– Я слушаю, сэр.

Доминик испугался, не собирается ли директор расспрашивать его о чьем-нибудь поведении, и беспокойно заерзал на стуле.

– Я решил передать тебе одну вещь. Вообще-то, я собирался это сделать в день твоего шестнадцатилетия, но передумал. Чего ждать четыре года? Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать ее назначение и бережно с ней обращаться, – и он протянул Доминику карманные часы в серебряном корпусе.

Их выпуклую крышку украшал якорь, а на донышке была выгравирована надпись: «Мичману Ингрэму от друзей».

– Нажми на рычажок с боку, – сказал мистер Стилпул.

Крышка часов распахнулась, и Доминик увидел, что изнутри в нее вставлена поблекшая фотокарточка, на которой запечатлены трое молодых людей. Тот, что справа, с ямочками на щеках и открытой доброй улыбкой, был как две капли воды похож на Доминика. Заметив в глазах мальчика немой вопрос, директор утвердительно кивнул:

– Да, это – твой отец.

Верхняя губа Доминика предательски дрогнула. Это была его заветная мечта – узнать хоть что-нибудь о родителях, и как только мистер Стилпул о ней догадался? Доминик любовно гладил почерневший от времени корпус, тихо приговаривая:

– Папа, папочка! Где же он, почему не приезжает? Наверное, в кругосветном плаванье… А может быть, потерпел кораблекрушение, живет на необитаемом острове и ждет, когда за ним придет корабль. Правда же, мистер Стилпул?

Директор промолчал в ответ. Он знал, что мичман Ингрэм десять лет назад умер от чахотки в больнице для бедных, но говорить об этом Мистер Стилпул не захотел, по крайней мере, здесь и сейчас. Неслышно, как тень, обходя свои владения, мистер Стилпул не раз замечал узкоплечую, схваченную в форменный сюртук фигурку Доминика, одиноко чернеющую в бледно-сиреневом проеме окна, и, немного поколебавшись, решился-таки сделать ему сюрприз раньше срока.

– Спасибо вам, мистер Стилпул! – прошептал Доминик, прижимая часы к сердцу.

– Не стоит благодарности, это не подарок, они принадлежат тебе по праву.

Доминик с директором не согласился. Даже рождественская фея, предстань она перед ним собственной персоной, не смогла бы сделать его счастливей. Он сказал об этом мистеру Стилпулу, но тот сурово нахмурил брови:

– Не хватало мне еще тягаться с феями в их ремесле. Иди лучше в дортуар, скоро отбой. Наступила ночь. За окном завывала вьюга. Хлопья белого снега кружились в лихой пляске. Доминик крепко спал, прижавшись просоленной щекой к подушке, под которой старательно тикали карманные часы. Директор, зная непоседливый нрав Доминика, не открыл ему до поры, до времени, что они – со звоном, а значит, – умеют петь. Пусть пока только тикают. Когда сердце их хозяина умолкло навсегда, часы остались верны своему долгу, и даже запертые в темном сейфе они не отчаивались и терпеливо ждали встречи со своим законным обладателем, чтобы отсчитывать минуту за минутой, час за часом, год за годом его судьбу.

II

С оглушительным воплем: «Свистать всех наверх!» – Доминик стремглав несся по крутой лестнице. Вслед за ним с трудом поспевало младшее отделение, которое он записал в свои матросы и вот уже второй месяц третировал расплывчатыми, трудновыполнимыми распоряжениями, типа: «Поднять паруса! Набить десять склянок! Полный вперед!» Старших это веселило, и они единодушно признали «малыша Ингрэма очень забавным», что, по представлениям приюта, было равносильно присвоению рыцарского звания. Трапезная теперь называлась у Доминика камбузом, дортуар – кубриком, а воспитателя – мистера Дэни он самолично произвел в контр-адмиралы. На переменах Доминик прохаживался по коридору разухабистой, вальяжной походкой, то и дело справлялся, сколько времени, и, взглянув на циферблат, с чувством изрекал: «Разрази меня гром!» Он полагал, что именно так и пристало себя вести заправскому капитану.

Однажды, умываясь, кто-то из ребят нечаянно опрокинул на Доминика ковш с водой, Доминик и Стюарт Вэйли и тот обрушил на несчастного растяпу поток ядреных выражений, чересчур крепких даже для дворянского приюта, и вогнал в краску товарищей, вовсе не слывших чистоплюями и цацами. Потом стали поступать жалобы из прачечной.

Как-то раз бедняжка Люси осталась с полным тазом мокрых чулок и без единой веревки, – суши, где хочешь, хоть на деревьях развешивай, а Доминик с приятелем Стюартом Вэйли тренировались вязать морские узлы. Нельзя сказать, что последнего это занятие очень вдохновляло, скорее, он потворствовал Доминику. У Стюарта был безвольный подбородок, чем Доминик и пытался оправдать его страх перед прыжками через коня. Когда же отвертеться от ненавистного занятия не удавалось, Стюарт плюхался вниз, как куль с овсом, под дружный хохот класса. Еще он был отменным лодырем, но умел так искусно прикинуться тупым, что лень сходила ему с рук. В дополнение ко всем вышеперечисленным качествам, Стюарт искренне восхищался Домиником. Должно быть, это и стало причиной их дружбы. Разумеется, выкрутасы Доминика не ускользнули от внимания воспитателя, но мистер Дэни относился к происходящему философски, считая, что дурь перекипит сама собой. Однако, когда на тыльной стороне узкой ладони Доминик нарисовал якорь, воспитатель понял, что шутки кончились. Мистер Дэни сухо отчитал его, завершив гневную тираду хлесткой фразой: «Стыдитесь, Доминик Ингрэм. Вы – сын джентльмена, и сочли возможным разукраситься татуировками, как последний беспризорник из портового кабака».

Мистер Дэни

Сконфуженный и поникший, Доминик ушел в смежную с дортуаром умывальную комнату. Он долго плескался в ледяной, пахнущей ржавчиной воде, раз за разом намыливал ладонь и даже пытался тереть ее мочалкой. Чернильный рисунок стал бледнее, но совсем пропадать не хотел. В расстройствах Доминик пропустил мимо ушей злорадные смешки «доброжелателей», заглядывавших в умывальную с таким воодушевлением, будто там представляет бродячий фокусник. Энди Мидлс, как сторонник куда более суровых мер воспитания, был разочарован и возмущен снисходительностью мистера Дэни, и услужливо посоветовал ему довести этот проступок до сведенья директора, но услышал в ответ:

– Не тебе меня учить, Мидлс!

Поборнику благонравия ничего не оставалось делать, как надуть губы и демонстративно уткнуться носом в учебник.

Вскоре Домиником овладела новая потрясающая идея: сбежать из приюта и наняться юнгой на корабль. Он рассказал о своих намереньях Стюарту, заранее зная, что в море от этого увальня и тюфяка будет больше вреда, чем пользы, но исчезнуть украдкой было бы не по-товарищески.

– Послушай, как же мы сбежим, ведь скоро проверочная по геометрии, – затосковал Стюарт, в котором неожиданно прорезалась жажда знаний.

– Пустяки, поплаваем с годок и вернемся, тогда и напишешь свою контрольную.

– А если Тихий Омут нас назад не пустит?

– Чудак ты, Стюарт Вэйли! О наших подвигах сообщат в «Морских ведомостях». Директор сам будет гордиться такими воспитанниками, почетными листами нас наградит.

Физиономия Стюарта выразила глубокое сомнение, но он все же, скрепя сердце, согласился с Домиником, горячо надеясь, что дальше болтовни дело все равно не продвинется. Мелкий моросящий дождь и промозглый мартовский ветер совсем не вдохновляли его на побег, к тому же Стюарт не был уверен, что хочет совершать подвиги. Доминик принялся вводить его в курс дела и знакомить с техническими тонкостями предстоящей затеи:

– Отчаливаем завтра, за час до подъема. Когда нас хватятся, мы будем уже далеко от Гриттис-стрит. Правда, пальто надо заранее переправить из гардеробной под кровать, чтобы поутру в потемках не шарахаться.

– Но ведь дверь-то будет заперта.

– Вылезем в окно между кладовкой и прачечной и спустимся вниз по водосточной трубе.

Со мной не пропадешь, у меня все продумано.

Утром он толкнул Стюарта в бок и шепнул:

– Вставай. Пора.

Мальчики, взяв в охапку вещи, потихоньку, на цыпочках, прокрались в коридор. Доминик стал торопливо одеваться, а Стюарт решил пустить в ход последний, как ему казалось, самый веский довод:

– А если отец за тобой приедет, а тебя нет?

– Балда, я же к нему поплыву, вот в море и встретимся.

– А вы не разминетесь?

Доминик рассердился:

– Слушай, если струсил, так и скажи, нечего выкручиваться!

– Да нет, не струсил, – вяло опроверг это подозрение Стюарт, с надеждой оглядываясь на дверь в комнату мистера Дэни, – просто два юнги на одном корабле все равно не нужны. Останусь-ка я, пожалуй, в приюте…

– Все ясно, – холодно сказал Доминик, – струсил. Так я и думал. Ну ладно, тогда проводи меня до окна, заодно уж его и закроешь, чтобы воры не забрались.

Доминик привел себя в порядок, причесался костяным гребнем, застегнул на все пуговицы пальто. Старое рассохшееся окно долго не поддавалось, наконец, он распахнул его сильным рывком.

– Может, все-таки передумаешь?

Доминик отрицательно мотнул головой, и друзья крепко обнялись на прощанье.

– Когда же мы теперь увидимся? Мне будет так тебя не хватать! – на Стюарта было просто жалко смотреть.

– Да не огорчайся ты, через год я приеду на побывку. Расскажу о своих приключениях.

– Ты будешь писать письма?

Доминик ничего не ответил, с кошачьей ловкостью выбрался через оконный проем, весьма удачно съехал вниз по водостоку и, последний раз махнув рукой, скрылся в предрассветном тумане.

III

Несмотря на хмурое утро, настроение у Доминика было замечательное. Где находится порт, он точно не знал, но вполне резонно предполагал, что там же, где и Темза, а значит, идти надо навстречу влажному, пахнущему водой ветру. Ему давно хотелось погулять по улицам вольно, не строем, а самостоятельно, без Тихого Омута и мистера Дэни. Доминик с любопытством озирался по сторонам. Город проснулся. Кругом кипела бурная, совершенно незнакомая, захватывающая жизнь. Пожилая миссис продавала разноцветные, фигурные леденцы на палочках, ужас, до чего соблазнительные.

Доминик решил дождаться первого жалованья и купить сразу два, нет, три таких леденца! Живописный шарманщик крутил отшлифованную до блеска ручку и пел шуточную песню, а на плече у него выкручивалась уморительно смешная обезьянка в красном платьице. Он ласково называл ее крошкой Тибби и, нет-нет, да угощал кусочками печенья. На углу бродячий художник вырезал из черной бумаги силуэты – получалось очень похоже. Промчавшийся мимо экипаж обдал Доминика грязными брызгами, но его это только насмешило. Он задорно перепрыгивал через лужи, радуясь весне, свободе, городскому шуму, пестрым вывескам, гудящей толпе горожан. Вдруг в витрине кондитерской с романтичным названьем «Бригантина» Доминик увидел чудо, да такое, что забыл обо всем на свете, – красавец-шлюп, сделанный из узких деревянных реечек. Штурвал, канаты, тросы, лестницы, сплетенные из шелковых ниток, мачты – все было, как настоящее, только маленькое. Синие атласные паруса, казалось, раздувал ветер. Однажды они с мальчишками тоже смастерили из картонной коробки корабль, вместо паруса приспособили «Таймс», забытую мистером Дэни в дортуаре, и даже имя ему придумали – «Стриж». Корабль был торжественно спущен на воду в медный желоб умывальника, но картон быстро размок, и он затонул. Доминику, как истинному инженеру, свое детище очень нравилось, и он искренне горевал о гибели «Стрижа», который и вполовину не был так хорош, как этот чудесный парусник. Доминик непроизвольно протянул к нему ладонь, но тонкие пальцы больно ударились о холодное стекло. Тут на крыльцо выскочил мордастый официант и сердито гаркнул: «Эй, вша приютская, а ну, катись отсюда, пока цел!» Доминик, прикусив до крови нижнюю губу, измерил его долгим, презрительным взглядом, неосознанно подражая мистеру Стилпулу, изящным жестом сбросил с пальто воображаемую соринку и подчеркнуто легкой походкой пошел прочь. Волшебный корабль под синими, как сама мечта, парусами превратился в кустарно сработанную модель, пылящуюся в витрине захудалого кафе, а Доминик решил, что ему давно пора быть в порту, и, спросив у торговца утренними газетами дорогу, он отправился туда, ни на что больше не отвлекаясь и не зевая по сторонам. Начался дождь, улица, как грибами, заросла зонтиками. У Доминика протекли ботинки, пальто промокло почти насквозь, но он бодрился, – настоящий мореплаватель не должен обращать внимание на такую чепуху! Добравшись до причала, он немного разочаровался, поскольку не застал там бравой эскадры. На волнах одиноко покачивался клипер «Дженни», было пустынно и грязно, в куче мусора копались трое бродяг. Доминик растерялся, не зная, как поступить. Наконец на берег сошел здоровенный моряк, по комплекции напоминающий шкаф из приютской гардеробной. Доминик увязался за ним:

– Простите, сэр, мне надо срочно видеть капитана.

Боцман притворился, что его не слышит, так как держал путь в паб и не собирался тратить время на Доминика. Потом на палубе появился рыжий вихрастый парень с сигарой в зубах. Доминик всячески старался привлечь его внимание, кричал, сигналил руками, но тщетно. Он даже не взглянул на Доминика, зато бродяги, наблюдавшие за ним из-за мусорного бочка, стали о чем-то перешептываться, и ему сделалось не по себе. Он уже совсем было отчаялся, как вдруг увидел хмурого человека в штормовке, направляющегося к трапу.

– Постойте, сэр, подождите, пожалуйста, – взмолился Доминик, – помогите, мне надо поговорить с капитаном! Это очень важно!

Моряк недоверчиво покачал головой и скрылся в жилом отсеке. Через несколько минут на палубу вышел подтянутый пожилой джентльмен и окликнул его:

– Мальчик, чего тебе нужно?

– Я должен поговорить с капитаном.

– Я тебя слушаю.

Вся храбрость моментально улетучилась. Сбивчиво и бестолково, дрожащим от волнения голосом Доминик, чуть не плача, поведал капитану о своем намеренье поступить юнгой на корабль и отправиться в кругосветное плаванье. Вопреки сомнениям и опасениям, капитан ему очень обрадовался. Он внимательно посмотрел на пришитую к пальто эмблему дворянского приюта и сказал:

– Нам как раз нужен юнга.

Ступив на борт «Дженни», Доминик почувствовал, что сердце его колотится так, словно хочет выпрыгнуть из груди. Он буквально задыхался от счастья и благодарности. Впереди его ожидали приключения, подвиги, слава, а главное – встреча с отцом.

– А бывает, что вы проплываете мимо необитаемых островов? – как бы между прочим спросил Доминик.

– Случается и такое.

– А вы на них высаживаетесь?

– Редко и только по крайней необходимости.

– Почему?

– Там малярия и дикие звери, к тому же, подплывая к острову, недолго напороться на рифы или сесть на мель. А тебе зачем? Сокровища, что ли, собрался искать?

– Вроде того.

Капитан Рэдэнвик отвел Доминика в свою каюту, расспросил, как его зовут, сколько ему лет и еще много всякой всячины. Доминик охотно рассказывал о жизни в приюте. Он понимал, что капитану не безразлично, кого он взял на борт своего клипера: мало ли что, вдруг Доминик – злоумышленник или бывший пират? К тому же, он изо всех сил старался ему угодить, представив себя мальчиком образованным, сведущим в науках, прилежным и набожным – таким, каким хотел видеть его мистер Стилпул.

– А директор знает, где ты? – ни с того, ни с сего спросил капитан.

– Да, сэр, – соврал Доминик.

– И что же он сказал по поводу твоего решения?

– Он надеется, что я проявлю себя с лучшей стороны и не осрамлю родной приют. Да, вот так и сказал.

– Чай будешь?

Доминик забеспокоился: вдруг он не произвел должного впечатления? Чтобы исправить положение, он ответил с деланной хрипотцой в голосе:

– Я предпочитаю ром!

Капитан окинул печально-пристальным взглядом его мокрые спутанные волосы, тонкую шею, беззащитно белеющую из-под серого воротника, крохотную застенчивую родинку возле уха, тени от длинных ресниц, падающие на бледные, чумазые щеки, каплю запекшейся крови на губах.

– Не думаю, что ром пойдет тебе на пользу. Велю лучше принести гренки с сыром, – сказал он.

Доминик ничего не ел с вечера, а за день нагулял лондонскими переулками отменный аппетит, не мудрено, что гренки он умял в два счета, запил их сладким чаем с молоком и развеселился. Он уже собрался рассказать капитану про картонный корабль, затонувший в умывальнике, но тот вручил ему толстую книгу по механике и сказал:

– Изучай. Приду – проверю. А мне пора по делам.

Доминик взялся за работу: он рассматривал чертежи, читал тексты, пытался соединить то и другое в единое целое. Капитан все не возвращался. Доминик заскучал, не удержался от соблазна заглянуть в раскрытый судовой журнал, наконец, решил выйти на палубу, поговорить с кем-нибудь из матросов. Тут-то его ожидала неприятность – дверь оказалась заперта. Доминик не верил очевидному, молотил по ней кулаками, изо всех сил дергал ручку с истошным криком: «Выпустите меня отсюда! Спасите! Помогите! Караул!» Мимо окна промелькнула чья-то тень, но никто не прибежал к нему на помощь, и Доминик понял, что угодил в плен к морским разбойникам. Что же теперь с ним будет? Ему представлялись страшные картины из жизни пиратов: хождение по доске и протаскивание под килем, и рея, на которой его, вполне возможно, повесят, как говориться, «сушиться на солнышке». Но какой им с того прок? Нет, просто так его убивать бессмысленно. Выгоднее продать в рабство в какую-нибудь колониальную страну на плантации. Разве об этом он мечтал? Доминик глухо разрыдался. Как он ругал себя, как сожалел, что нельзя начать день сначала, повернуть время вспять. Время… Доминик достал из кармана часы. С выцветшей карточки на него смотрели смеющиеся глаза отца, который больше походил на воспитанника выпускного класса, нежели на взрослого джентльмена, и Доминику это почему-то нравилось. Он, как и все его товарищи, восторженно бегал за старшими, зарабатывал их расположение и внимание, радовался каждому подзатыльнику. Сейчас в приюте полдник, а потом ребята пойдут в спортивный зал и будут играть в мяч. А что, если разбойники решили потребовать за него выкуп у мистера Стилпула? В таком случае злодеев ждет разочарование. Писать письмо с просьбой о выкупе он наотрез откажется, пусть делают с ним, что хотят. Что именно, Доминик старался не думать.

IV

Капитан Рэдэнвик сначала по ошибке уехал на Грэйсчерч-стрит, где понапрасну потерял уйму времени, безуспешно разыскивая дворянский приют. Потом ему пришлось проделать довольно длинный путь в противоположном направлении, чтобы попасть на Гриттис-стрит.

Правда, там он без труда узнал по описанию Доминика массивное здание красного кирпича до-пожарной постройки. Директора он не застал, так как мистер Стилпул отправился в полицию по случаю побега. Когда капитан вошел в приемную, в лицо ему ударил резкий запах сердечных капель. Мистер Дэни лежал на узенькой кушетке, учитель географии обмахивал его, как опахалом, сложенной вчетверо картой Великобритании, а мистер Брингл измерял приемную семимильными, гневными шагами и сердито ворчал. Визит капитана Рэдэнвика вызвал всеобщее недоумение, но еще больше учителя удивились, услышав, что он пришел по поводу Доминика Ингрэма, который в настоящий момент обретается на борту клипера «Дженни». Разом взбодрившийся мистер Дэни вскочил с кушетки и стал торопливо собираться в дорогу, но капитан сказал, что он, как лицо официальное, считает необходимым дождаться директора с тем, чтобы самолично передать ему ценную находку. Суетливый географ, радостно потирая руки, убежал в свою комнату, а вернулся, загадочно улыбаясь и пряча что-то под жилетом. Это была бутылка виски – за знакомство. На капитана Рэдэнвика набросились с расспросами. Он рассказывал анекдоты и казусные случаи из жизни мореплавателей, а также истории об опасных переделках, выпавших на его долю. Потом произносились тосты: «За ее Величество Королеву», «За парламент», «За доблестный флот», и, наконец, «За мужественного капитана Рэдэнвика – грозу морей и лучшего друга учителей и воспитателей»! Когда мистер Стилпул застал у себя в приемной гудящую компанию, он сначала рассердился: кот из дома – мыши в пляс. Но узнав, в чем дело, глубоко вздохнул, обтер лицо белоснежным батистовым платком и попросил себе тоже несколько капель. Капитана все благодарили, обнимали, взяли с него слово непременно навестить приют в следующий раз. Когда мистер Стилпул и капитан Рэдэнвик ушли, географ завистливо посмотрел им вслед со словами: «Кто бы меня взял в кругосветное плаванье, хотя бы юнгой!»

Доминик сидел на полу и размышлял о своей пропащей участи. Вдруг он услышал шаги, голоса, а потом в замке лязгнул ключ. Доминик вскочил. Независимая поза и блестящие глаза, исполненные гордого отчаянья, делали его похожим на принца в Тауэре. Когда отворилась дверь, он не поверил, что это возможно, – на пороге стоял мистер Стилпул. Он был в своем бессменном широком плаще с пелериной и черном цилиндре, шелковый шейный платок цвета бордо оттенял такое родное, гладко выбритое, подозрительно мрачное лицо с тяжелым подбородком и тонкими саркастическими губами. Просияв, Доминик бросился к нему навстречу, уткнулся в плащ, пахнущий дождем и смогом. Директор не удержался от улыбки, понимая, что в подобных обстоятельствах она не то что неуместна – недопустима, и быстро спрятал ее под ледяным, непроницаемо грозным выражением. Обещание задать по возвращению в приют «хорошего кругосветного плаванья» померкло рядом с теми несчастьями, к которым приготовился Доминик, и совсем его не огорчило. Директор еще раз поблагодарил капитана, они пожали друг другу руки, а Доминик все-таки сказал с легкой дрожью в голосе:

– Мистер Рэдэнвик, я так рад, что вы не пират!

– Тихо ты, – одернул его директор.

Потом они ушли, растворились в призрачных лондонских сумерках. Мистер Стилпул зловеще молчал, но за руку держал крепко, и Доминик не понимал, почему ему это так приятно. Довольно долго ждали омнибуса. Директор загородил Доминика от ветра полой плаща, похожей на подбитое вороново крыло. Видел бы его сейчас задавака Энди Мидлс – от зависти бы позеленел! Наконец подошел омнибус. Мистер Стилпул заплатил двенадцать пенсов, Доминика втолкнул в уголок к окну, а сам сел ближе к двери, и они, плавно покачиваясь, поплыли по залитым мутной водой улицам. В холодном сыром воздухе клубился пар от зонтов и мокрых плащей, на полу валялась раскисшая, перемешанная с грязью солома, было тесно и душно, но Доминик не замечал этого, он сладко придремывал, убаюканный мерным поскрипыванием колес. Он даже не заметил, что за запотевшим стеклом уже лениво сменяют друг друга знакомые силуэты домов Гриттис-стрит, где в темноте чернильной мартовской ночи ласково светятся окна дворянского приюта.

Пр имечание: Still pool в переводе с англ. «тихий омут»

Фея незабудок

Повесть

I

Гипотенуза, – прошептал Стюарт Вэйли.

– Съешьте корку от арбуза, – сердобольно посоветовал Доминик.

– Катет.

Доминик свел глаза к переносице и известил зловещим загробным голосом:

– Он тебя за горло схватит!

– Косинус и синус.

Доминик призадумался, озираясь по сторонам, и вдруг сказал язвительно:

– Посмотри, какой Мидлс у нас умный! Ну, прямо-таки профессор Оксфордского университета. Только шляпы с кисточкой не хватает. Стюарт недружелюбно покосился на Энди Мидлса, который сидел, надувшись, как мышь на крупу, и сосредоточенно слушал объяснения учителя.

– Да уж, убивать пора. Представляет собой опасность для Британской Империи.

Доминик с чувством разорвал промокашку, одну половину отдал приятелю:

– На, жуй!

– Зачем? – удивился тугодум Стюарт.

– Поиграем в вольных стрелков из Веселого леса. Влепим умнику в лоб, вот будет потеха! – и Доминик собрался уже запихать вторую половину промокашки себе в рот, как вдруг…

– Доминик Ингрэм, ступайте-ка, пожалуй, в угол, – строго сказал мистер Дэни, – заниматься геометрией вам все равно некогда. Сами не учитесь и другим мешаете.

Доминик по смотрел на учителя изумленными, растерянными глазами, дескать: «Неужели, я?»

– Вы, вы. А после урока мы с вами потолкуем и о вольных стрелках, и об арбузных корках, и еще кое о чем, мало ли тем интересных? – в голосе мистера Дэни прозвучала угроза.

Стюарт Вэйли втянул голову в плечи, стараясь быть как можно незаметней, кротко опустил глаза – не мальчик, а вопиющее благонравие. Доминик же неохотно вылез из-за парты, направился было к месту ссылки, но остановился в замешательстве и вопросительно оглянулся на учителя. Дело в том, что предназначенный для наказаний угол, в котором висели «Правила поведения», выведенные издевательски-красивым почерком, еще в начале урока занял Джозеф Бэнкрофт и, судя по прыжкам и гримасам, никому не собирался его уступать. Куда же податься бедняге Доминику?

– Вон туда, – учитель показал линейкой в противоположный угол, – Поразмышляйте о своем поведении, это всегда полезно. Ну, а мы сейчас будем решать задачу. Стюарт Вэйли, марш к доске.

Доминик впервые почувствовал себя новоселом. Он жил в приюте на Гриттис-стрит сколько помнил себя и никогда его не покидал. Здесь все было привычным, изученным до последнего гвоздика, можно сказать, намозолившим глаза. Что касается «Правил поведения», то, упершись носом в этот непревзойденный шедевр педагогической мысли, он в общей сложности провел столько времени – китайскую грамматику можно было бы освоить. По свернутой в рулон таблице Пифагора полз короед. Наблюдать за его перемещениями было не очень интересно, зато наводило на раздумья: в отличие от многих присутствующих, он совершал настоящее восхождение на Монблан, его с виду ничтожное существование непрестанно скрашивали новые впечатления и открытия. Доминик тяжело вздохнул и, словно невзначай, выглянул в окно. На перекрестке Гриттис-стрит и Шелдон-роуд бурлила не в пример увлекательная жизнь: два веселых оборванца самозабвенно прыгали через сточную канаву, а грязная, словно помазок, босоногая беспризорница с неряшливой лентой в спутанных волосах настырно увязывалась за прохожими, лихо манипулируя колодой карт. Толстая, грушеобразная тетка в уродливом капоре продавала по три пенса за штуку огромные зеленые яблоки, при виде которых у Доминика едва не потекли слюнки, но он, собравшись с силами, мужественно оторвал от них взгляд и был вознагражден сторицей за проявленную твердость. На противоположной стороне улицы, зябко кутаясь в изодранную шаль, стояла Она. Доминик удивился, почему никогда раньше ее не замечал? Это была настоящая Фея. Влажный февральский снег забил ее вьющиеся, отливающие платиной волосы, небрежно разбросанные по плечам. Она продавала букетики незабудок, осторожно вынимая их из огромной плетеной корзины. Она и сама была похожа на цветок, стесняющийся своей нежной, уязвимой красоты.

«Фея Незабудок» – так мысленно окрестил ее Доминик. В груди у него что-то екнуло, болезненно сжалось, и от этого стало сладко, томительно и даже страшновато, как бывает, когда собираешься сделать что-нибудь запретное, например, сбросить кулечек с водой на чью-то элегантную шляпу, спесиво плывущую мимо приюта. Девочка почувствовала на себе мечтательный взгляд Доминика и обдала его ответным, холодным, как иней, светло-голубым взглядом. Он вспыхнул, зарделся и, словно в оправдание, показал ей язык. Фея Незабудок ответила достойно: она приставила к вискам два больших пальца, а прочими восемью выразительно похлопала. Доминик не захотел ударить в грязь лицом, он один глаз прищурил, другой, что было сил, вылупил и эффектно оскалил зубы. Девочка тоже поддала жару: жутковато запрокинула голову и вывалила на плечо длинный язык.

– Браво, Фиона, самое то поведение для молоденькой мисс, – одернула ее проходившая мимо тетушка Мэгги, сварливая торговка яблоками.

Фиона опомнилась, устыдилась, отворотила от Доминика маленький надменный носик и больше не отвечала на его выкрутасы. Между тем, мистер Дэни заметил, как весело ему стоится в углу, и велел немедленно сесть за парту и заняться-таки геометрией.

* * *

Фиона Литтл жила в сыром полуподвале с родителями и многочисленными братьями и сестрами, которых ежегодно приносил им аист. По крайней мере, так утверждал отец, а старшие дети, Фиона и Генри, делали вид, что верят. Трудно сказать, существовала ли между братом и сестрой нежная привязанность. Они часто ссорились, ругались, порой подолгу не разговаривали, но, тем не менее, понимали друг друга, а это, как известно, подчас бывает ценнее любви. Еще у них были общие виды на будущее или попросту мечты. По вечерам, уютно устроившись в уголке за старым, облупленным шкафом (там стояли их кровати), они шептались о том, как будут жить, когда вырастут и уйдут из семьи, подальше от орущих младенцев. Брат и сестра решили поселиться в коморке под крышей, откуда виден весь Лондон, и заняться разведением кенарей. На вырученные с продажи птиц деньги они будут ходить в цирк шапито, ездить за город рыбачить и кормить уток, а также покупать сладости в кондитерской лавке. В это счастливое «завтра» они хотели взять с собой тощего, облезлого кота Калистрата, когда-то приблудившегося к дверям Литтлов, да так и оставшегося у них навсегда. Правда, каково кенарям будет от такого соседства, об этом они не задумывались. Генри работал в мыловарне, которую ненавидел всей душой, а Фиона продавала незабудки. На перекрестке она всех знала, почти со всеми ладила. Тетушка Мэгги выставляла ее перед полицейскими за свою племянницу, бродячий сапожник дядя Джек бесплатно латал башмаки, а замарашка Брук – шестилетняя предсказательница вообще была предана ей до печенок.

Про Брук говорили, что она сбежала из работного дома и пришла пешком в Лондон, клюнув на россказни о добрых и щедрых господах, которых здесь, якобы, пруд пруди. Сама же она уверяла, что ее отец – цыганский барон, живет в золотом шатре и скоро приедет за ней на белоснежной лошади с серьгами в ушах.

Пока же этого не случилось, Брук выкатывалась бусиной под ноги прохожих, раскидывала на тротуаре потрепанные карты и щедро раздавала направо и налево повышения по службе, удачные сделки и любовь до гробовой доски. Жаль, что некому было нагадать ей самой теплую постель, тарелку горячей овсянки и книгу сказок с красивыми картинками. Глядя на Брук, Фиона безуспешно пыталась состыковать действительность с привычными постулатами. Над их с Генри кроватями отец прикрепил кнопками копии гравюр Хогарта, иллюстрирующие жизнь двух учеников – хорошего и плохого. Он очень любил назидательные листы этого художника и называл их «пищей для разума». Все бы хорошо, да вот незадача – здесь нищета настигала нерадивого юношу в наказание за лень и праздность. Брук же – не лентяйка, напротив, она трудится, не покладая рук (еще бы, столько народа в Лондоне – и всем подавай счастье), но все равно живет в шалаше, который соорудила себе из старых ящиков, валявшихся на задворках овощной лавки, а питается объедками. Да и сама Фиона не бездельничает. Она покупает незабудки оптом в теплице, стоит с ними в любую погоду, и на ветру, и под дождем, от темна до темна, пока не продаст все до последнего букетика. И вот вам результат – ботинки у нее износились, а на новые денег нет. Брат Генри тоже по четырнадцать часов в сутки горбатится. В аду житье веселей, чем в мыловарне господина Никсона. Да и сам отец, портовый грузчик, тоже лодырем не слывет. Почему же они снимают квартиру с заплесневелым потолком и окнами на помойку? «Хотя Хогарт и великий художник, но всей жизненной правды он не знал», – сделала вывод Фиона. Однако в чем-то он, все же, был беспощадно прав. Например, в том, что лень неизбежно ведет к зависти и злонравию. Это Фиона оценила на собственной шкуре. Уличные музыканты Пол и Берти вбили себе в голову, что она озолотилась за их счет, и готовы были ее со свету сжить. Пол в течение года проплавал на торговом судне. По прибытии в родной порт капитан потребовал, чтобы он убирался восвояси и никогда больше не показывался ему на глаза, но, тем не менее, Пол мнил себя настоящим морским волком, зиму и лето щеголял в рваной тельняшке с чужого плеча и ужасно важничал. От матросов он научился жевать табак, играть на губной гармошке и горланить пиратские песни. Берти чрезвычайно быстро перенял у приятеля эти ценные навыки, и мальчишки решили работать вместе. Пол сидел на тротуаре, непонятно зачем подстелив под зад газету, – греть она не грела, а сделать штаны еще грязней было уже невозможно, и дул в гармошку, а Берти орал что есть мочи, широко, как оперный певец, разевая рот: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца!»

Как ни старались уличные музыканты изображать из себя нечто, достойное сочувствия, в глазах у них все равно скакали бесы, а торчащие во все стороны нечесаные вихры наводили прохожих на тревожные мысли: цел ли, к примеру, бумажник? Мальчишки же были уверены: их сборам мешает Фиона – хапуга, беззастенчиво пользующаяся смазливой наружностью. Когда она размышляла, где бы дешевле купить еду и повысится ли плата за квартиру, то действительно становилась похожа на скорбящего ангела с фрески в часовне Сент-Клемент. Ее вины тут не было – чистая случайность. Более того, если бы она через каждые пятнадцать минут бросала корзинку и принималась прыгать через сточную канаву, то тоже ничего бы не заработала, но, попробуй, докажи это двум настырным сорванцам!

Пол ночевал в заброшенных доках, а Берти плевать хотел на трудности своего семейства. Юные дарования обвиняли Фиону в жадности и стяжательстве и требовали, чтобы она убиралась с «их» перекрестка, но убираться ей было некуда. На других улицах она нарвалась бы на скандал из-за места, какие случались довольно часто, вспыхивали, как порох, сопровождались руганью, мордобоем и тасканием за волосы и частенько заканчивались в участке. Взрослые и более сильные торговки все равно прогнали бы ее взашей со своей территории.

…На перекрестке Гриттис-стрит и Шелдонроуд стояло здание приюта, прозванного Галчатником за цвет униформы и оглушительный галдеж, доносившийся оттуда по весне. «С ума можно сойти, до чего горластые эти молодые господа, – жаловалась тетушка Мэгги, – у меня от них в ушах звенит». Когда Фиона приходила поутру, окна спальных и трапезной уже слабо светились. Потом шумные мистерии мечущихся «черных призраков» чередовались с затишьями. Вы уже, наверное, догадались, что речь идет об уроках и переменах, Фиона же о школьной жизни ничего не знала. Обитателей Галчатника на перекрестке не любили. Они не считались «своими», но и «чужими» были совсем не того сорта, кому хочется угодливо улыбаться и низко кланяться, прося подаяния или предлагая товар, и неприязнь эта была взаимной. Чтобы избежать дурного влияния, директор не пускал своих питомцев на улицу, несмотря на то, что Галчатник не располагал ни двором, ни даже крохотным палисадником, но воскресные походы в церковь неизменно отравлялись вульгарными выпадами со стороны оборванцев, которые буквально преследовали галчат, беснуясь и выкрикивая непристойности. Фиона не разделяла их негодования. Глядя на вереницу бледных, как картофельные ростки, неулыбчивых мальчиков, шествующих парами за суровым джентльменом, она не находила для них ни капли злобы или зависти, хотя за шиворот ей капала талая вода, а пальцы, казалось, того и гляди, превратятся в сосульки и сломаются. Конечно, галчата могли бы хорошенько проучить обидчиков, но, к великой их досаде, мистер Стилпул запретил им связываться с беспризорниками. Во главе колонны он всегда ставил Доминика Ингрэма. Директор видел, как он отличается от своих товарищей. В глухом черном сюртуке, пошитом из самого дешевого сукна, он один смотрелся принцем крови. Доминик сохранял непроницаемое спокойствие и под градом насмешек и оскорблений со стороны уличной рвани, и под снисходительно-приторными улыбками благотворителей, искренне веривших, что на их скупые подачки приют можно отделать под Хэмптон-корт. Дальнейшая судьба галчат тоже была незавидной. Достигнув шестнадцатилетнего возраста, они поступали гувернерами и домашними воспитателями в богатые семьи на съедение избалованным детям и хищным приживалкам и нередко оказывались на улице без рекомендательных писем, а значит, без возможности найти другое место. Мистер Стилпул же, как опытный игрок, чувствовал лошадку-победительницу на старте. Он верил, что внешнее превосходство и ум помогут Доминику вырваться из сонма отверженных ангелов, чей удел – бедность и унижения.

* * *

Несколько дней Доминик не решался подойти к окну, опасаясь, что Фея ему привиделась. Потом он все-таки исхитрился наблюдать за ней втихомолку, из укромного закутка между прачечной и кладовкой. Девочка ловко доставала букетики, протягивала их покупателям, считала деньги и была неотразима, а Доминик смущался и стыдился так, будто подглядывает в замочную скважину женской купальни. От его внимания не ускользнуло, что плутовка нет-нет да и посматривает на окно классной комнаты, откуда у них состоялся первый, весьма содержательный разговор, и это давало ему робкую надежду, что Фея Незабудок снизойдет до знакомства с обыкновенным приютским мальчишкой. Между прочим, ее урок он усвоил на отлично и уже пару раз насмешил товарищей будоражащей мрачное воображение гримасой, за которую Фиона получила выговор от тетушки Мэгги. Однажды Доминику показалось, что Фея ему подмигнула. Может, ей в глаз просто попала капля талой воды? Как бы то ни было, он расхрабрился и написал пальцем на стекле свое имя. Девочка недоуменно пожала плечами.

Доминик на минуту задумался, потом старательно вывел большую печатную букву «D». Она же мило нахмурила белесые брови и кивнула. Так, буква за буквой, Доминик раскрыл-таки ей секрет своего имени, после чего намалевал на стекле здоровенный знак вопроса. Девочка развела руками. Тогда он просто показал на нее пальцем. Это было не очень вежливо, зато ясно, как белый день. На запорошенном тротуаре, ближе к витрине, где снежная тетрадка не испещрена множеством следов, она написала носком мальчишеского башмака букву «F», причем в левую сторону. У Доминика перехватило дыхание, – неужто правда – фея? Тут к ней подошел покупатель. Он выбирал букетик долго и щепетильно, будто это бриллиантовая диадема, в результате перемена закончилась. Так и не узнал Доминик, как зовут его фею. «Опять где-то болтался? – погрозил мистер Дэни указкой, – быстро садись за парту, и чтобы без фокусов!» Весь урок Доминик был тише воды, ниже травы, а на листке промокательной бумаги выстраивались в столбик имена: «Фиби», «Флосси», «Филиппа», «Фанни». Доминик примерял их к образу феи, но все они как-то не подходили. Он не знал, что судьба приготовила для раскрытия этого секрета другой день и другие обстоятельства.

II

На чердаке, снимаемом семейством Берти, выдался лихой вечер. Приставы яростно молотили в дверь и грозились, что сорвут ее с петель, если им не откроют по-доброму. Потом отец бил о стенку бутылки из-под джина, обвинял в неплатежах и прочих своих несчастьях жену и дочерей, а Берти имел неосторожность с ним согласиться, и поднялась страшная буря.

– Слыхали, что сказал этот щенок? – закричала Салли, – Да я в поденщицах больше него зарабатываю!

– Уж ты бы, нахлебник, помалкивал! – вторила ей Джуди.

– А вспомни, сколько мы пеленок за этими неблагодарными свиньями вытаскали! – не унималась золотушная сестрица, – Я все руки сорвала о стиральную доску!

Мать молча смотрела в одну точку выплаканными, опустошенными глазами, и Берти понадеялся было, что она ничего не слышала, но куда там! Утром, пока сестры любезничали через дверь с вновь пришедшими приставами, а братья выбирались на крышу через слуховое окно, она хмуро бросила Берти вслед:

– А ты, наш драгоценный кормилец, без денег можешь домой не возвращаться.

На перекресток Берти пришел суровый и решительный: «Ишь, что придумали, в кормильцы он им, видишь ли, не годится. Ничего, надо только поднажать, – все сборы будут его», – и он принялся рьяно вопить что-то про кровавые пятна на палубе и пеньковую джигу, а в сторону канавы даже головы не поворачивал, чтобы не вводить себя в искушение. О своих неурядицах Берти поведал приятелю. Пол утешал его, как мог, и даже предлагал послать родню в болото и перебраться к нему в доки, где был накоротке со всеми бродягами, и обещал ему дружескую поддержку (у благородных это называется протекцией). Берти не очень верил сказкам о веселой и бесшабашной жизни лондонских бездомных, а вот что, уйдя из семьи, назад можно не вернуться, – это была суровая правда, тем более как работник он никакой ценности из себя не представлял. Рядом с ними остановился хмельной, усатый тип, и Берти, стараясь пронять его, заорал на всю округу. Когда певец на минуту затих, чтобы перевести дух, раздался голос Брук:

– Хотите, погадаю, сэр? Всю правду скажу!

– Подумаешь, Кассандра выискалась! – засмеялся прохожий, сунул ей несколько монеток, слушать предсказания не стал и пошел прочь.

У Брук это получилось не нарочно, она просто бежала мимо и даже не заметила, что окунь уже попался на другую наживку, но Берти не собирался вникать в подобные тонкости.

– Гадина! – закричал он на Брук и ударил ее по руке.

Монеты посыпались на мокрую брусчатку, и Пол кинулся их собирать. Берти же был так взбешен, что забыл про деньги. Он давно понял: если дома в неплатежах и других бедах виноваты мать и сестры, значит, здесь – Фиона, Брук и еще старая ведьма Мэгги, с которой, правда, у него не было ни малейшего желания связываться. Но уж этой трепливой замарашке он спуску не даст.

– Лгунья, на вранье навариваешь! – и Берти сшиб гадалку с ног.

Она упала в лужу. Мальчишка уже хотел изо всех сил пнуть ее в живот, как вдруг между ним и Брук возникла Фиона. Корзина с цветами висела у нее на шее словно хомут, а светлые, прозрачные глаза струили такую злость, что Берти опешил.

– Брук никогда не врет! – прошипела Фиона, тряся перед его носом крепко сжатыми кулачками.

– Ну уж куда там! – возмутился подоспевший на выручку Пол, – может, и про лошадь с золотыми серьгами – правда?

– Да!

– И про папашу знатного?

– Да! И это – правда! – Фиона оскалила маленькие, острые зубки. – Не смейте ее трогать!

– Тебя не спросили, – гаркнул Пол. У Доминика кончился первый урок и он направился к прачечной в романтично-приподнятом, сказочном настроении, с надеждой узнать-таки ответ на волновавший его душу вопрос: «Как зовут Фею Незабудок?» Выглянув в окно, он увидел возмутительную картину: на девочку наступали два всклокоченных мальчугана, она же молча отбивалась от них корзиной и пиналась тонкими ногами в полосатых чулках. Один хулиган сорвал с ее головы капор, другой изо всех сил ударил коленкой о дно корзины. Голубые букетики упали прямо в жидкую грязь. Девочка отчаянно заломила руки, и это стало для Доминика последней каплей. Он яростно распахнул окно, вылез на подоконник, спустился вниз по водосточной трубе и выскочил на мостовую, едва не угодив под колеса проезжавшего мимо экипажа.

– Куда прешь, паршивец! – испугался кучер.

Берти опомниться не успел, как схлопотал в ухо и немало опешил, поскольку привык считать галчат слабаками. Пока он собирался с мыслями, Пол толкнул Доминика в спину, и когда тот упал, приятели набросились на него. Доминик поймал Берти за штанину, дернул что есть мочи, и тот тоже шлепнулся. Драчуны сцепились и покатились воющим клубком по тротуару, а Фиона издала воинственный клич и, как коршун, вцепилась Полу в волосы. Вдруг, от куда ни возьмись, на крыльце появился мистер Дэни.

– Назад! Назад! – закричал он, размахивая транспортиром.

Испугавшись незнакомого предмета, оборванцы юркнули в ближайшую подворотню. Их поведение было последним, что могло тревожить учителя, но они этого не знали и проверять на себе не хотели. Заняв безопасную позицию, мальчишки принялись с азартом оттирать друг друга от щели, в предвкушении интересного зрелища. Мистер Дэни выловил Доминика из лужи и, крепко взяв за ухо, повел в приют.

– Ура Доминику! – воскликнула Фиона, и ее с восторгом поддержала уличная детвора, а мистер Дэни отметил, что оборванцам уже известно имя Ингрэма.

Брук трусила за ними до самого крыльца, пыталась замаслить учителя, цепляла его за сюртук и, виновато заглядывая в лицо, приговаривала: «Давайте я вам погадаю, сэр, всю правду скажу, черт меня подери!» Тяжелая дверь захлопнулась у нее перед носом, а она все переминаясь с ноги на ногу и растерянно повторяла: «И удачная женитьба, и повышение по службе…»

Весь день перекресток бурно обсуждал случившееся, причем, прекрасная его половина восхищалась Домиником. «Какой великодушный молодой человек! – кудахтала тетушка Мэгги, вытирая слезу грязным клетчатым платком, – Рискуя собой, заступился за нашу Фиону. Вот образец истинно джентльменского поведения. Фиона, ты должна непременно передать ему от меня гостинец». Брук обежала со свежей новостью окрестные переулки и дворы, и повсюду ее рассказ имел успех. Пол и Берти, потирая шишки, грозили в сторону приюта черными от грязи кулаками и так бранились, хоть топор вешай, а дядя Джек, ставящий заплатку на чей-то башмак, мрачно пробормотал себе под нос: «Свои собаки дерутся – чужая не лезь».

* * *

В приюте Доминика ожидал длинный и тягостный разговор, по завершении которого его высекли. Даже мистер Дэни на этот раз не стал за него заступаться, а лишь покачал головой и сказал с горечью: «Ну, Ингрэм, такого я даже от тебя не ожидал».

– Другим все можно, одному мне ничего нельзя! – убивался Доминик, уткнувшись в плечо Стюарта.

Тетушка Мэгги

Друг сочувствовал ему всем сердцем, но ничем не мог помочь. На этом несчастья Доминика не закончились. Купание в луже не прошло для него бесследно – он простудился. Доминик проснулся ночью от сильной жажды. Перед глазами плясали разноцветные круги, голова налилась свинцом и гудела. Он с трудом поднялся с кровати и пошел в умывальную комнату. Стены дортуара ходили ходуном, полы качались под ногами, как палуба во время шторма. «Как я оказался на корабле?» – подумалось ему. Хватаясь за спинки кроватей, он все-таки добрался до умывальной, где и упал без памяти. Очнулся Доминик уже в лазарете, и первое, что он увидел, – огромное, светло-зеленое яблоко, улыбающееся ему с тумбочки. Может, это просто бред? Старенький, седой фельдшер мистер Пэлтроу пощупал ему пульс, велел открыть рот, – неужели, опять ангина?

– Мистер Пэлтроу, откуда оно? – хрипло спросил Доминик, указывая на яблоко.

– Люси передала, от Фионы.

– От какой Фионы?

– Ну, уж это тебе лучше знать, – дело молодое.

Доминик осторожно взял яблоко, гладкое и ароматное, долго размышлял, с какого бока откусить: жаль было портить такую красоту. Вчерашний день вспоминать не хотелось, но происходящее казалось даже немного приятным, и Доминик ничуть не жалел, что попал в лазарет. Его веки отяжелели, видения поплыли сами собой. Последним из них была Фея Незабудок. Она благодарно улыбалась и протягивала ему огромное, светло-зеленое яблоко. Когда Доминик очнулся, за окном уже сгустились сумерки. Скрипнула дверь, – это пришел мистер Дэни. Доминик сразу узнал его по шагам и притворился спящим. Учитель присел на табуретку рядом с кроватью, заботливо подоткнул одеяло, положил ладонь на его пылающий лоб и тяжело вздохнул. Доминик решил признаков жизни не подавать и мистера Дэни не прощать – пусть помучается. Он еще плотнее зажмурил глаза и сам не заметил, как опять уснул.

Похожие друг на друга дни пахли горячим молоком, малиновым вареньем, микстурами и полосканиями. Из опасения, как бы простуда не спустилось в грудь, мистер Пэлтроу ставил Доминику горчичники, давал вдыхать через нос какие-то порошки и не велел вылезать из постели, хотя в лазарете было гораздо теплее, чем за его пределами. Жар оставил Доминика. Он сильно ослаб, подолгу спал, но аппетит у него был хороший, и это радовало фельдшера. Наступил день Святого Валентина. Проснувшись, Доминик увидел на тумбочке букетик незабудок. Неужели здесь побывала Фея? Интересно, как она сюда попала? Должно быть, влетела в форточку. Доминик взял цветы, прикоснулся к ним губами. Они источали аромат лугов и тенистых пролесков, по которым он бродил только в мечтах. А как же он поздравит Фиону? Доминик дождался, пока фельдшер уйдет в аптеку, и тайно покинул лазарет. Он пробрался к своему заветному окну. Утро выдалось ясное и морозное, стекло было покрыто причудливым серебристым узором. Доминик отогрел дыханием проталинку в форме сердца. Так Фиона получила первую в жизни «валентинку», ее нельзя было спрятать под подушку или сохранить на память среди пыльных бумаг, но в душу она запала на веки вечные, как большая и светлая радость. В кладовку прибежал поваренок. Увидев Доминика, он опасливо оглянулся и прошептал:

– Мистер Ингрэм, не надо бы вам тут стоять.

– А тебе какое дело? – буркнул Доминик.

– Как хотите, конечно, но Люси должна будет все рассказать директору. Я сам слышал, – он велел ей за вами следить.

Доминик счел возможным сменить гнев на милость.

– Ладно, дуй на кухню, – сказал он снисходительно, – молодец, что предупредил.

Хотя, какой толк от его заботы, ведь Доминик все равно будет сюда приходить. Это неизбежно, как наступление весны, и встреча с Фионой, и та драка.

Доминик по мере выздоровления становился все беспокойней и непоседливей, от нечего делать принялся за озорство, полез шарить, разбил банку с ромашковой настойкой, и мистер Пэлтроу понял, что его пора выписывать.

* * *

Когда Эдвард Стилпул был молод, он делил со своим приятелем Артуром Дэни маленькую комнатку в Галчатнике. Жили они весело: варили на спиртовке грог, бегали в мюзик-холл, выгораживали друг друга в глазах начальства. Хорошее было время, но оно прошло безвозвратно. Гордость не позволила ему взять в жены простолюдинку, пусть даже вырядившуюся в шелка и вообразившую себя леди, и его домом навсегда остался Галчатник. Когда мистер Стилпул пошел на повышение, он перебрался в неуютную, но довольно про сторную директорскую квартиру, и на него обрушилось несметное количество новых хлопот и обязанностей. Он даже не представлял, с какими трудностями приходилось справляться его предшественнику. Впечатление было такое, будто попечительский совет играет с ним в игру «Накорми сотню ртов семью хлебами». Вот и сейчас директор сидел у себя в кабинете один на один со счетами и выбирал между текущей крышей, проваливающимся полом и простынями, от ветхости расползающимися в руках прачки. Попробуй, реши, какая из этих расходных статей – первоочередная. Потом мысли мистера Стилпула непроизвольно переключились на вопросы воспитания, рядом с которыми меркнет даже крыша, хоть она совсем рухни. Как дальше быть с Ингрэмом? Судя по всему, в Галчатнике его кипучей натуре стало тесно, ему захотелось общения и внимания. После раздумий и сомнений директор решил-таки приобрести для Доминика абонемент на посещение танцевальных классов месье Ларжельера. Если уж Ингрэму так необходимо красоваться перед публикой, пусть, по крайней мере, делает это с пользой для себя, не нанося ущерба репутации приют а. Но и тут тоже нужны были денежные средства. Директор долго приноравливался, откуда бы их выкроить, наконец, махнул рукой и оплатил уроки из своего жалования. Воскресным вечером Доминик вернулся в дортуар, осунувшийся и как будто повзрослевший, и Стюарт радостно бросился к нему навстречу.

– Ты насовсем? – спросил Джозеф Бэнкрофт.

– Надеюсь, что да. Как вы тут без меня?

Товарищи ничего не успели рассказать, поскольку Доминика вызвали к директору.

– Да что же это такое? – взвился Стюарт. – Что этому извергу опять от тебя надо? Воля твоя, но я иду с тобой!

– Нет, – твердо сказал Доминик, – оставайся здесь, а то поссоримся.

– Зачем он опять понадобился Тихому Омуту? – недоумевал взволнованный Стюарт.

– Ясно, зачем, – ухмыльнулся Энди Мидлс, – добавить хочет.

– Негодяй, злодей! – возмущался Стюарт, не понимая, что Энди нарочно его подначивает.

– А может, заранее всыплет, авансом, за будущие проделки. Ничего, твоему Ингрэму это только на пользу пойдет.

– А ты и рад, слизняк паршивый!

– А вот за это ты ответишь, – едва не захлебнулся ядом Мидлс.

– Плевал я на тебя, – проникновенно сказал Стюарт и повернулся к Энди спиной.

…Доминик вошел в директорскую приемную.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил мистер Стилпул.

– Спасибо, сэр, неплохо.

– А у меня для тебя отличная новость. Отныне ты будешь посещать по воскресеньям танцевальные классы месье Ларжельера. Ты научишься красиво двигаться, держать себя, это очень пригодится тебе в жизни.

– Спасибо вам, мистер Стилпул, вы очень добры.

Доминик страстно мечтал об уроках верховой езды, но занятия в манеже стоили очень дорого. Еще он хотел научиться фехтовать, директор же считал это умение бестолковым и даже вредным, хотя на самом деле нет ничего на свете бестолковее танцев, это понимали все мальчишки в приюте, включая отпетых двоечников, не понимал только мистер Стилпул.

– У тебя будет возможность познакомиться с детьми нашего круга, точнее, почти нашего, но я надеюсь, что воспитание и природный вкус помогут тебе нащупать «свое» общество и не попасть под влияние тех, кто тебя не достоин.

Несмотря на расхождения во взглядах и многочисленные обиды, Доминик любил и уважал мистера Стилпула, тем тягостней ему было слышать от него подобную чепуху, и вообще, он не хотел ходить в эти дурацкие классы, где будет дополна домашних деточек. Он совсем уже было пал духом, как вдруг его осенила блестящая мысль: теперь он сможет каждое воскресенье покидать приют на законных основаниях, а возвращаться вовремя совсем не обязательно, и это – его шанс видеться с Фионой! Вопреки невеселым прогнозам, Доминик влетел в дортуар, как на крыльях, и принялся что-то увлеченно рассказывать Стюарту. Вскоре к директору в кабинет пожаловал Энди, его никто туда не вызывал, сам явился – не запылился.

– Чего тебе, Мидлс? – не поднимая головы от бумаг, спросил мистер Стилпул.

– Мне неприятно вам сообщать, сэр, – вкрадчиво начал Энди.

– Говори быстрее, у меня много работы.

– Одним словом, Стюарт Вэйли называет вас злодеем и… – Энди замешкался на секунду, – извергом.

Тонкие губы мистера Стилпула скривились в ироничной усмешке.

– А ты в этом сомневаешься?

Энди сделалось не по себе.

– Нет, – проговорил он испуганно, – и тут же поправился, – то есть, да…

– Вот видишь, ты еще сам не определился, а коли так, – ступай в дортуар, соберись с мыслями и не мешай мне работать.

III

Доминик ждал воскресенья, ка к пудинга из духовки. «А что если за плохую учебу на танцы не пустят?» – подумалось ему, и он взялся за книги. Мистер Дэни, боясь спугнуть стих усердия, делал вид, что ничего не происходит. От занятий Доминик отвлекался только на общение с Фионой. Он всячески старался ее порадовать, смешил приплюснутым к стеклу но сом, писал пальцем шутливые приветствия, она же смущенно скашивала глаза в прозрачно-бездонную лужу и загадочно улыбалась. А в воскресенье после обеда Люси принесла ему чистую, накрахмаленную рубашку. Доминик страсть как любил новые вещи, только ради этого уже можно было стерпеть скуку танцевального класса. Выйдя на улицу, он поманил к себе Брук, сунул ей в чумазую ладонь свернутую вчетверо записку, в которой были указаны адрес и время, а на словах велел передать вопрос, придет ли Фиона. Он замешкался на крыльце, якобы принюхиваясь к погоде, и, получив утвердительный ответ, бодрым шагом направился к месье Ларжельеру. Светило предзакатное мартовское солнце, журчали ручьи, весна потихоньку вступала в свои права. Странно, но она приходила даже на Гриттис-стрит. Хорошо, что никто не догадался присвоить весну себе и брать за нее деньги, а то бы обитателям Галчатника не видать ее, как своих ушей.

Швейцар развернул абонемент, недоверчиво посмотрел на Доминика и неохотно пустил его в душный вестибюль, где толпились нарядные дети, вполне зрелые юноши и девушки, и даже один старичок, тоже решивший сдаться в плен Терпсихоре. По-видимому, Доминик еще не оправился от болезни. Почувствовав легкое головокружение, он примостился между шкафом и простенком, надеясь укрыться от мучительных взглядов и улыбок. Но не тут-то было: девочка, похожая на кокон из кружев и лент, немного пошепталась с сопровождавшей ее тощей, как богомол, особой, подошла к нему и спросила:

– Вы – новенький, правда ведь? А я здесь уже третий раз. Не окажете ли любезность быть моим партнером?

– Я к вашим услугам, мисс, – без особого рвения ответил Доминик.

– В таком случае, давайте познакомимся. Меня зовут мисс Шелли, а лучше просто Робин. Терпеть не могу условностей.

– Очень приятно, Доминик Ингрэм.

Открылись двери в зал. Девочка крепко взяла Доминика под руку и, показав кому-то язык, повела в царство хрустальных люстр и зеркал. Дамы и кавалеры встали друг напротив друга, причем, в конце шеренги образовался длинный хвост из одних девочек, которые завистливо косились на первые пары и строили сковородники. Заиграла музыка, и ловкий, щеголеватый француз стал показывать фигуры контрданса. Робин грациозно поворачивала шею, демонстрируя персиковый румянец и маленькие уши с мерцающими в них сережками. Она ожидала комплементов, но ее бестолковый партнер, похоже, не понимал, чего от него хотят. Наконец, терпение Робин лопнуло.

– Мой отец держит магазин колониальных товаров, – хвастливо сказала она, – а ваш?

– Велика важность, – усмехнулся Доминик, – мой мистер Стилпул – директор. Вот это я понимаю.

– Мистер Стилпул? Где я могла слышать это имя? Ах, да, один знакомый отца очень даже лестно о нем отзывался.

Доминик едва не вспылил: кто дал право каким-то там бакалейщикам как бы то ни было отзываться о его мистере Стилпуле?

– А кем вам приходится этот господин? – опередила его Робин.

Ответом ей стало лишь угрюмое молчание.

– На вас форма какой-то престижной школы, не так ли? – вопрос явно содержал шпильку.

– Что вы, – Доминик обезоруживающе улыбнулся, – всего лишь приюта на Гриттис-стрит. Как видите, вам не ради чего стараться.

Робин сочла нужным обиженно надуть губки:

– До чего же вы дерзкий, Доминик Ингрэм! Право, какое это имеет значение в танцах?

– Если бы не имело, вы бы не спрашивали, не так ли?

Робин совсем не хотела ссориться. Она быстро перевела разговор на противную мартовскую погоду, вполне сносную музыку и хореографические способности других учениц, которые лично она находила весьма посредственными. По окончании урока Доминик галантно вывел девочку из зала и передал с рук на руки компаньонке. Мисс Кларксон была старше своей подопечной всего на несколько лет, но уже хорошо знала цену заработанного шиллинга. Немалую лепту в эту науку внесла вредная, избалованная Робин. Доминик надел пальто, но уходить не торопился. Он стоял у окна и напряженно всматривался в студеный сумрак весеннего вечера. Где же Фиона? Вдруг она заплуталась? Робин же вообразила, что Доминик хочет ее проводить. Она долго любовалась своими атласными туфельками, небрежно разбросанными по паркету, и размышляла, стоит ли оказывать ему такую честь. У Доминика были густые волосы редкого орехового отлива и милые ямочки на щеках, а потому Робин решила, что, пожалуй, все-таки стоит. Она собралась уже его обрадовать, но он ни с того, ни с сего пулей вылетел на улицу.

– Куда? – непроизвольно вырвалось у Робин, и она побежала за Домиником, а за ней – мисс Кларксон с туфлями в руках.

Сквозь створки стеклянной двери Робин увидела отвратительную картину. На крыльце стояла девчонка-оборвашка с корзиной едва ли не больше ее самой, и Доминик говорил ей что-то, энергично жестикулируя, а потом забрал корзину, и они, взявшись за руки, вприпрыжку побежали к воротам. Красная от гнева, Робин ринулась на улицу, но мисс Кларксон поймала ее за подол. Раздался треск рвущейся материи.

– Что вы натворили! – закричала Робин, – Порвали мне платье, я все скажу матушке, – и она залилась слезами капризного ребенка, впервые не получившего желаемую игрушку.

– Пожалуйста, мисс Шелли, не здесь и не сейчас, – умоляла компаньонка.

Она заметила, как сладко улыбаются подруги и приятельницы Робин, и готова была провалиться от стыда сквозь землю:

– Дорогая мисс Шелли, поймите, слезами тут не поможешь!

Робин перестала реветь и пристально посмотрела на мисс Кларксон:

– Ни хотите ли вы этим сказать, что…

– Именно это, мисс Шелли, мы обсудим все в экипаже.

По дороге они о чем-то шушукались, потом из салона доносился веселый смех, а на подходе к крыльцу Робин примирительно сказала:

– Ну что же, мисс Кларксон, коли так, то я сама платье порвала. Оступилась, видите ли, когда поднималась по лестнице, а там видно будет.

* * *

В следующее воскресенье мисс Шелли и мисс Кларксон приехали раньше обычного. На Робин было ее лучшее фисташковое платье, слишком маркое для начала марта, но зато оно чертовски ей шло, оттеняя цветущий румянец. Барышни долго возились в дамской комнате. Компаньонка заправляла в завитые волосы (бедняжка всю ночь спала на крупных, неудобных папильотках) живую розу. Робин придирчиво рассматривала себя в зеркало, было видно, что она волнуется. Но напрасно: партнеры по танцам встретились вполне дружелюбно, и она, расхрабрившись, сама начала светский разговор:

– Доминик, ведь я могу называть вас просто Доминик, не правда ли? Кто эта девочка, которая приходила к вам в прошлый раз? Приютская судомойка или прачка?

– Ни то и ни другое.

– Бедняжка, уж очень плохонькая на ней одежонка…

– Ваша намного лучше. Я правильно вас понял?

– Откуда вы это взяли? Мне и в голову не приходило сравнивать.

– Догадался, иначе с чего вдруг такая забота?

– Какой вы все-таки грубиян! С вами решительно ни о чем нельзя говорить.

Доминик пожал плечами: какой есть.

– Однако, вы не ответили на мой вопрос. Кто она такая?

– Фиона, Фея Незабудок.

– Ах, как романтично! А я, по-вашему, могу стать феей?

– Разумеется. Для того, кто вас полюбит.

Робин лукаво посмотрела ему в глаза, и Доминику сделалось неловко. Он перевел беседу на другую тему, никогда не бывшую у него больной, но в данном случае очень удобную – на уроки. Робин тоже восприняла ее с прохладцей, но все же это было лучше, чем молчание, когда на лице у Доминика появлялось отрешенно счастливое выражение и казалось, что он забывает про нее. После занятий она юркнула в уборную, пощипала себя за щеки для храбрости, покусала губы для пухлости, одним словом, приготовилась к решительным действиям. Увидев в окно Доминика, весело болтающего с маленькой цветочницей, Робин вышла, нет, выплыла, как пава, на крыльцо и окликнула его кокетливо-капризным голосом, сильно растягивая слоги:

– До-ми-ник!

– Что вам угодно, Робин?

– Для начала познакомьте нас!

Доминик тяжело вздохнул:

– Фиона, это – моя партнерша по танцам Робин. Робин, это…

– Вот, вот, и я о том же, – лицемерно улыбнулась Робин, – Доминик несносен, он такая зануда! Кто же так знакомит? Впрочем, как умеет. Послушай-ка, Доминик, у нашего кучера заболела маленькая дочурка, я отпустила его на свой страх и риск. Не будешь ли ты так любезен, проводить нас до дома? Тут всего пара кварталов, но мы боимся грабителей.

Мисс Кларксон уверяла, что, услышав такую просьбу, Доминик ужасно возгордится и больше ни разу не взглянет на замухрышку с корзинкой, а он вместо этого скислился и обратился к Фионе с неприятным для самолюбия Робин вопросом:

– Ты не обидишься, если мы проводим Робин?

Это «мы» больно задело мисс Шелли, да и Фиона не была в восторге от нового знакомства. Ее бесили и надушенные локоны Робин, ниспадающие на плечи из-под эффектной шляпы, и бархатная муфточка, и персиковый, нежный пушок на румяных щеках, и наглый, снисходительный тон, который позволяла себе эта «завитая кукла». Но Фиона не подала виду, так как понимала: чем желчней она поведет себя, тем затрапезней покажется Доминику ее невзрачное, застиранное платье, и потрепанная накидка, и сползающие гармошкой чулки, и капор, купленный у старьевщика, не говоря уже о башмаках, доставшихся ей от старшего брата.

– Отчего же, если барышне страшно? Со мной не пропадешь, – задорно подмигнула Фиона, – я знаю Лондон, как свои пять пальцев.

– И Вест-энд тоже? – насмешливо осведомилась Робин.

– Если я не ошибаюсь, прогулка туда нам сегодня все равно не грозит.

Хорошенькое личико Робин исказила злобная гримаса, Фиона же бесцеремонно взяла Доминика под руку. А что ей делать? Не идти же в сторонке, как компаньонке! Робин схватила Доминика за локоть с другой стороны, и подростки пошли по улице, освещенной тусклым светом газовых фонарей. Мисс Кларксон же помчалась улаживать дело с кучером, который даже не предполагал, что у него есть дочь. Когда компаньонка догнала триумвират, она услышала разговор, внушающий некоторые опасения, и подосадовала на свою госпожу за самодеятельность. Робин спросила у Фионы:

– У какой портнихи вы шьете?

– У мисс Литтл.

– Ах, у нее золотые руки!

– Что вы, она колупает, как может. Ну да чем богаты, тем и рады.

Немного помолчав, Фиона добавила:

– Я полагаю, вы ожидаете встречного вопроса? Я не задаю его не из неучтивости. Просто, зачем спрашивать то, что тебе и самому известно?

– Неужели?

– Вы шьете у миссис Хьюз.

Робин очень удивилась:

– Откуда вы узнали?

– Моя подруга служит у нее девочкой на побегушках и порой ее посылают в салон мадам Бастьен за обрезками. Я узнала отделку у вас на манжетах. А чего особенного, не пропадать же добру?

Однажды Робин с матушкой посетили салон мадам Бастьен, и хотя денег им хватило лишь на носовой платок, Робин не прочь была прихвастнуть, будто «только там и одевается, а других портних вообще не признает». Кто бы мог подумать, что оборвашка окажется такой осведомленной? Разговор о парикмахере Робин благоразумно отложила на потом. Мисс Кларксон понуро плелась в хвосте компании. Если Доминика она воспринимала как трагическую неизбежность, то белобрысую беспризорницу, скорее, как наваждение, к которому совсем не была готова. Во всех прохожих ей мерещились знакомцы семейства Шелли, и она с горечью размышляла, что может быстрее способствовать потере места: порванное платье или прогулка ее подопечной в подобном обществе? Когда Робин, наконец, распрощалась со своими спутниками, компаньонка облегченно вздохнула:

– Ну как, мисс Шелли?

– Как, как! – огрызнулась Робин, – приютский змееныш, вот как! И подружку отцепил под стать себе!

Голубая жилка на виске Робин нервно пульсировала, губы дрожали, и мисс Кларксон поняла, что платье порвала все-таки она.

Ревнивый глаз сметлив: Фиона заметила, как просветлел Доминик, расставшись с Робин, и готова была подарить ему за это все переулки старого Лондона, и каминные трубы, и дремучий лес мачт в Айлоф-Догс, и шум дождя, и звон капели, и во всем городе не было никого счастливее и богаче Фионы Литтл, даже в Вест-энде, даже на Белгрейв-сквеарэ! Вернувшись домой, Фиона сделала то, что прежде казалось ей невозможным. Она утаила от родителей часть выручки, спрятала деньги в жестяную коробку из-под печенья и затолкала подальше под кровать. Фиона решила порадовать Доминика: купить красивое платье, ничуть не хуже, чем у зазнайки Робин. Она лежала, задумчиво глядя в потолок, и представляла себя в обновке, когда брат потихоньку позвал ее.

– Чего тебе, Генри?

– Почему мы с тобой больше не мечтаем о кенарях?

Фиона промолчала.

– Отвечай! – и Генри с сердцем ударил кулаком о стенку.

– Тише ты, соседей разбудишь.

– Ну и шут с ними, не уходи от ответа.

– Знаешь, я за день очень устаю, и мне становится не до мечтаний, я хочу спать.

– Враки! Ты не спишь до глубокой ночи! Все таращишься в потолок и улыбаешься, как дура. Почему ты стала такой скрытной?

– Ваш тон, Генри Литтл, не располагает меня к откровенности.

– Все ясно: ты не хочешь больше выращивать кенарей.

– Я этого не говорила.

– В таком случае, мы понимаем друг друга без слов. Спокойной ночи, Фиона, – обиженный Генри отвернулся к стенке носом, а Фиона, плавно оторвавшись от земли, отправилась в полет над крышами Лондона. Чего с феи возьмешь?

* * *

Воскресные вечера были похожи на сказочный сон. Доминик показывал Фионе па, и они танцевали прямо на мостовой. Они пробирались по булыжникам и дощечкам через широченные лужи, и Доминик чувствовал себя капитаном, ведущим корабль мимо коралловых рифов. Он радостно размахивал Фиониной корзиной и говорил без умолку, а она внимательно слушала и улыбалась так, как никто и никогда ему не улыбался за всю его жизнь. Между тем доходы Фионы заметно снизились. Она объясняла это беспорядками на фабриках, увольнениями и безработицей, из-за которых людям становится не до цветов. Судя по счастливому виду Фионы, она совсем не расстраивалась, а на тяжелые вздохи отца и брюзжание матери отвечала философски:

– Всех денег не заработаешь.

– Однако, куда девается товар? – нескромно интересовалась миссис Литтл.

– Сбываю по дешевке. А ты что же, хочешь, чтобы незабудки завяли? Я и так стою допоздна.

– Да, ты стоишь допоздна, особенно по воскресеньям, – наивно соглашалась мать, и Фиону очень забавляло ее простодушие.

Но сколько веревочка ни вейся, а кончик будет. Однажды вечером Фионе стало не до смеха. Мать мыла полы и обнаружила под кроватью заначку. Когда Фиона вернулась домой, ее насторожила необычная для их квартиры тишина. Дети испуганно жались по углам, отец внимательно рассматривал открывающийся из окна вид на помойку, а Генри измерил сестру таким взглядом, что у нее мурашки пробежали по спине. На столе стояла раскрытая коробка из-под печенья.

– Это что? – не повернув головы, спросил отец.

– Деньги, – нахально ответила Фиона.

– Не смей грубить отцу! – закричала мать.

– А разве я грублю?

– С каких пор ты стала обманывать свою семью? – мрачно произнес отец.

Младшая сестра Нэнси притаилась в прихожей и, пользуясь всеобщим замешательством, предавалась своему любимому занятию – обрывала обои. Они с котом Калистратом на пару трудились в этом направлении, но совсем не находили поддержки у домочадцев.

– На что ты откладываешь деньги? – спросила мать.

– На платье!

Миссис Литтл облегченно вздохнула: она ожидала худшего. Отец же продолжал негодовать:

– Выросла да? Невеста без места!

– А что, я век должна в этих лохмотьях ходить?

– Ты у меня сейчас договоришься! – отец хотел схватить Фиону за волосы, но она нырнула под кровать, только пятки мелькнули, – пока мы живем в одной семье, мы трудимся и все отдаем в общий котел. А как иначе должно быть? Или ты не понимаешь, что младших братьев и сестер надо кормить?

– Если бы ваш аист хотя бы через раз таскал детей на другой берег Темзы, и им, и нам было бы только лучше! – голос Фионы ударялся о матрас, глухо проникая в его ватное нутро так, что получалось, будто родителям дерзит не она, а кровать.

– Бессовестная! – отец грозно постучал по железной спинке.

– Прекрати рвать обои, – мать дала Нэнси по затылку и, тяжело уронив на колени сморщенные, обветренные руки, сказала:

– Джон, прошу тебя, успокойся.

– Ты собираешься потворствовать этим грубостям и хитростям?

– Да не в этом дело.

– А в чем?

– Фионе двенадцать лет.

– И что дальше? Взрослая, только под носом блестит.

– Она уже не ребенок. Платье, действительно, ей коротко. Скоро на виду окажутся коленки.

Отец резко замолчал. Ему сделалось жарко, и он полез открывать форточку. Генри недоуменно посмотрел на родителей и решил на всякий случай уточнить:

– Как же так получается? Мы с отцом должны горбатиться, а она будет расфуфыриваться?

– Не рассуждай о том, чего не понимаешь, – осадил его отец.

Фиона опасливо вылезла из-под кровати, а кот Калистрат, перепуганный необычным поведением хозяйки, бросился наутек. Нэнси напоследок оторвала еще одну ленточку. Так в семействе Литтлов признали, что Фионе нужно новое платье. Жестяная коробка красовалась теперь в буфете. Фиона заметила, что ее пополняет еще кто-то. Разумеется, это был отец, – он делал вложения тайно. Уж очень ему хотелось, чтобы необходимая сумма была собрана как можно быстрее.

* * *

Отжурчали апрельские ручьи. Наступил месяц май с ливнями, и грозами, и цветущей сиренью. Галчатник раскрыл свои окна, и тетушка Мэгги вновь стала жаловаться на звон в ушах. Старшеклассники готовились к выпуску. Они носились по коридорам, словно под парусами, счастливые и независимые, шептались до глубокой ночи, писали друг другу в альбомы стихотворные пожелания, клялись в вечной дружбе. Среднее звено считало дни до перехода в апартаменты старших и заранее гордилось таким стремительным возвышением, сулящим почести и трепетный страх снизу. Только мистер Стилпул, как обычно по весне, ходил озабоченный и раздраженный, и по сорок раз на дню посылал Люси проверять, нет ли почты.

– Ждет любовное послание, – остроумничали воспитанники.

Однажды теплым, ласковым вечером Доминик и Фиона сами не заметили, как забрели очень далеко от Гриттис-стрит и оказались в незнакомом квартале.

– О чем ты мечтала, когда была маленькой? – спросил Доминик.

– О разном: то о кенарях, то о собаке, то о том, чтобы я стала принцессой!

– Фу, что это за желания! – засмеялся обогнавший их подмастерье.

– Нормальные желания! – крикнул Доминик, сжав кулаки.

– Да ладно тебе, – Фиона погладила его по плечу, – он пошутил. Скажи лучше, о чем ты мечтал?

– Встретить настоящую фею. И вот моя мечта сбылась! Знаешь, когда я тебя впервые увидел, то подумал, что такая девчонка на меня даже не посмотрит. Я до сих пор не верю, что все это правда. Пообещай, что не исчезнешь!

Фиона осторожно, как хрупкий цветок, взяла в руки его узкую ладонь. Ни у кого из ее знакомых мальчишек не было таких тонких и хрупких пальцев, таких продолговатых, розовых ногтей. Она с нежностью смотрела на белоснежный воротничок, оттеняющий шею, на маленькую родинку, притаившуюся возле уха. Вдруг Доминик крепко обхватил Фиону за талию и неумело поцеловал в губы, а потом еще и еще, уже настырней и решительней.

– Я люблю тебя!

– Я тебя тоже!

Дома и старые раскидистые деревья поплыли по кругу, как в ведическом танце. Фиона и Доминик долго еще бродили по улицам, и им хотелось, чтобы этот чудесный вечер никогда не кончался. Если бы время хотя бы раз в жизни можно было остановить…

Дома Фиону ожидал сюрприз.

– Фиона, закрой глаза, – сказал отец.

Она зажмурилась и услышала шуршание оберточной бумаги.

– Все, открывай!

На столе лежал сверток, а в нем – новое платье: простое, но красивое и добротное, оно оказалось Фионе как раз впору. Отец замер, признав в ней свою Энн, какой она была в пору ухаживаний. И куда только все подевалось? Нэнси, увидев сестру в обновке, даже про обои забыла, а кот Калистрат уселся перед Фионой ковшом, поджав лапы и вытянув хвост. Он таращился на хозяйку и недоуменно приговаривал: «Ме-э-э, ме-э-э». Мать с трудом сдерживала слезы: и не заметила за заботами, как старшая дочь выросла.

Доминику же открыла дверь взволнованная и озабоченная прачка Люси: «Вас мистер Стилпул уже четыре раза спрашивал!» Его это сообщение совсем не удивило: он и сам понимал, что теряет совесть, каждое воскресенье возвращается в приют все позднее, а сегодня вообще загулялся до отбоя, но Доминик пребывал в том ошалелом майском состоянии, в какое могут вогнать только первые поцелуи, а потому ввалился в директорский кабинет, как ни в чем не бывало, и в упор уставился на мистера Стилпула. Тот, по обыкновению, выдержал паузу и серьезно сказал:

– Я должен сообщить тебе кое-что очень важное, Доминик. Я знаю, тебе никогда не было здесь хорошо, так ведь?

«К чему это он клонит»? – Доминик решил на всякий случай воздержаться от ответ а.

– Ты покидаешь приют. Я подыскал для тебя семью.

– Как? – оторопел Доминик.

– Ты будешь жить теперь в Норфолке, в доме мистера и миссис Ульстер. Их сын от рождения тяжело болен и не может поступить в школу. Ему нужен товарищ для учебы и игр, проще говоря, компаньон.

– Нет, – истерично закричал Доминик, и из глаз его брызнули слезы, – нет! Мистер Стилпул, миленький, не надо, не отправляйте меня туда! Я не хочу, я боюсь, я исправлюсь! – и он разрыдался в голос.

– Да ты что, на самом деле? – удивился мистер Стилпул, – супруги Ульстер – достойные, добропорядочные люди. Чего бояться, чего кричать? И потом, ты по едешь туда вроде как на время вакации. Осенью они сообщат о своем решении, – подходишь ты им или нет, я же не дам окончательного ответа, пока не получу от тебя письмо с подробным и, желательно, правдивым рассказом о том, как тебе живется в их доме. Разумеется, это – между нами. Ты уже до статочно взрослый, чтобы понимать некоторые вещи. Конечно, их семья никогда не станет твоей, хотя, кто знает… У Тобби Ульстера никогда не было друзей. Ты научишь его забавам, играм.

– Дорогой мистер Стилпул! Я никогда в жизни больше не буду озоровать! Я буду учиться так, что вы меня не узнаете. Клянусь Богом, я очень счастлив в Галчатнике. Можно, я останусь?

– Я не должен был тебе этого говорить, но кроме всего прочего, мистеру Ульстеру нужен смышленый, аккуратный, исполнительный помощник. Он сам хочет подготовить управляющего для своего имения в Сомерсете.

– Но я совсем не хочу быть управляющим. Я буду капитаном.

– Не будешь ты капитаном, – вспылил мистер Стилпул, – чтобы стать морским офицером, нужны рекомендации, связи, хоть какая-то протекция. У тебя ничего этого нет. Сколько тебе лет? Тринадцать с половиной? Замечательно. Через два года я принужден буду тебя отсюда выпроводить. Куда? Хороший вопрос. Куда получится. Выбирать мне, как правило, не из чего. Пойми, Ульстеры – твой шанс. До чего душный вечер, – и мистер Стилпул принялся с сердцем теребить шейный платок цвета бордо.

– Когда я уезжаю, сэр?

– Завтра. К шести утра я провожу тебя на остановку дилижансов.

– Я не могу так уехать. Я должен попрощаться с одним человеком.

По выражению лица мистера Стилпула Доминик понял, что тот знает, о ком идет речь.

– Долгие проводы – лишние слезы.

– Могу я хотя бы написать ей несколько строк?

– Ты уверен, что она умеет читать?

– Она знает печатные буквы.

Директор, скрепя сердце, протянул Доминику чистый лист бумаги и чернильницу с пером:

– Два слова, не больше.

Получилась целая поэма: тревожная, немного грустная, но исполненная светлых чаяний и бесконечно нежная. Наконец Доминик смущенно протянул письмо мистеру Стилпулу, а тот положил его под пресс-папье и сказал:

– Постарайся сразу же показать себя с наилучшей стороны. Будь внимательным, предупредительным, тактичным и по возможности реже упоминай в разговорах Галчатник.

– Как же так? – Доминик язвительно прищурил пушистые ресницы, – вы же сами нас учили, что грех стыдиться заведения, дающего нам кров и воспитание?

Директор поднял вверх глаза, вроде как пытаясь разглядеть щербинку на потолке, и невозмутимо продолжил:

– Слушай и не дерзи. Я плохого не посоветую.

Они проговорили далеко за полночь. Директор рассказывал случаи из своего отрочества, проведенного в стенах иезуитского колледжа, наставлял, когда и как надо себя вести, что говорить, куда смотреть. Мистер Стилпул не обольщался, что Доминик примет близко к сердцу все его указания, но верил, – они останутся в памяти и в нужный момент всплывут сами собой. Доминик несколько раз принимался реветь. Он впервые видел директора таким, и от этого нового мистера Стилпула еще сильней не хотелось уезжать.

– Ну, все, теперь иди, поспи немного. Мистера Дэни не буди, Стюарта тоже, я сообщу им сам, так будет лучше. Сюртук оставь у меня в кабинете.

– Зачем?

– Я зашью за подкладку деньги на обратную дорогу. Никому о них не говори и как можно дольше не трать. Это так, на крайний случай, который, я надеюсь, никогда не настанет.

…В дортуаре было тихо и уютно. Доминик никак не мог привести в порядок мысли: в голове стоял страшный сумбур. Не успел он забыться тяжелым, тревожным сном, как Люси уже пришла его будить. Она принесла две пары чулок и еще кое – какие вещи, стала сама собирать сундучок Доминика, а ему велела спускаться в трапезную завтракать. Потом они с директором отправились на остановку дилижансов. Свежий ветерок проникал за шиворот, игриво щекотал, прогоняя дремоту. Улицы были еще пустынны, лишь изредка попадались хмурые, заспанные прохожие. Дилижанс уже готовился к отправлению. Директор о чем-то поговорил с кучером, занял место, и у них оставалось еще несколько минут. Доминик, второй и последний в жизни раз обхватил мистера Стилпула за талию, уткнувшись заплаканным лицом в мягкое сукно сюртука, а тот впервые погладил его продолговатой, прохладной ладонью по густым, мягким волосам, словно стараясь от чего-то защитить…

– Береги горло, – сказал директор напоследок, снял с себя шейный платок и отдал Доминику.

Вернувшись к себе в кабинет, он достал из-под пресс-папье письмо, пробежал его глазами, недобро усмехнулся: «Так я тебе и позволил сломать ему жизнь», зажег свечу и предал послание огню. Мистер Стилпул хотел для Доминика того, чем сам в свое время пренебрег. Относительно семейства Ульстер ему была известна одна пикантная подробность: имениями в Сомерсете и Норфолке оно обязано не бранным подвигам достославных предков мистера Ульстера, а удачным спекуляциям его пронырливого тестя. Нетрудно было догадаться, что в этом торговом клане найдутся еще девицы, жаждущие украсить свои тысячи годовых дворянским титулом, открывающим путь в светские гостиные. Таким образом, фантазии мистера Стилпула простирались дальше скромной должности управляющего.

IV

Тетушка Мэгги маялась с тяжелого похмелья. Она вяло раскладывала товар на латке и сердито ворчала. Вдруг, как в тумане, торговка увидела стройную, нарядную девицу с цветочной корзинкой, которая, горделиво приосанившись, прошествовала по перекрестку и встала на место ее маленькой протеже Фионы Литтл.

– Эй, фифа, – завопила торговка, – ты откуда здесь такая взялась?

– Доброе утро, тетушка Мэгги!

– Боже мой! – и она выронила яблоко, – Фиона, какая ты стала красавица! И уже совсем взрослая.

Из подворотни вылезла Брук.

– Ну и ну… – восхищенно промолвила гадалка.

Потом прибежал Берти, увидел Фиону и спросил сочувственно:

– Что это с тобой?

А Пол остановился как вкопанный и от изумления не мог выговорить ни слова.

– Бедняга Доминик, – умилилась тетушка Мэгги, – совсем разума лишится, когда нашу Фиону в таком наряде увидит.

Брук очень хотелось потрогать пышную юбку, но она боялась ее запачкать, издали любовалась своей старшей подругой и была чрезвычайно горда за нее. Фиона же представляла, как Доминик сначала тоже ее не узнает, а потом удивится и обрадуется… Но он все не появлялся. Впервые он ни разу за день не подошел к окну. «Странно, – подумала Фиона, – что бы это значило?» То же самое повторилось и на второй день, и на третий. Фиона становилась все печальней и рассеянней. Она совала в кошелек деньги, не считая, и несколько раз нарвалась на скандал, забыв про сдачу. В воскресенье она не выдержала и расплакалась. Ребята окружили ее и принялись наперебой утешать.

– Ума не приложу, куда подевался Доминик, – размышляла вслух тетушка Мэгги, – как ты считаешь, Брук?

Брук отвела в сторону взгляд.

– Погадай, – сквозь слезы попросила Фиона.

Брук стала неохотно раскладывать карты, потом вдруг раздраженно сгребла их в колоду и сказала:

– Не надо.

– Почему?

– Все равно это неправда.

– Не может быть, чтобы ты говорила неправду!

Брук внимательно посмотрела подруге в глаза и тихо произнесла:

– Может, Фиона… Ведь должна же я что-то есть.

Пол ударил себя по лбу:

– Как я сразу не додумался? Может, он на соревнования уехал?

– На какие соревнования?

– Мне один лейтенант на корабле рассказывал. У молодых господ бывают соревнования: по футболу, по крокету.

– Очень может быть, – с надеждой сказала Фиона, – только, почему он меня не предупредил? Неужели… – ее голос дрогнул.

– Не может быть, чтобы он про тебя забыл. Надо Брук к Люси подослать. Брук, сбегай-ка, поспрашай у прачки.

– Я завтра, – пробормотала Брук.

– А что не сегодня?

– Люси по утрам добрая.

Действительно, Люси просыпалась всегда в благостном расположении духа, но к вечеру настроение у нее, как правило, портилось из-за стычек со склочной кухаркой. Увидев в окно маленькую гадалку, сигналящую ей руками, прачка открыла форточку и спросила:

– Чего тебе, Брук?

– У вас там есть сейчас соревнования?

– Не знаю, я в спортивном зале не дежурю. А тебе зачем?

– Просто мы подумали, что Доминик Ингрэм на соревнования уехал.

– Ингрэм-то? – усмехнулась Люси, – он еще в понедельник отбыл в Норфолк.

– Как?

– Так.

– А когда вернется?

Люси пожала плечами:

– Если приживется у хозяев, то никогда. По крайней мере, директор очень на то надеется. А ты что как понурилась-то, зачем он тебе сдался?

Брук не представляла, как сообщит эту весть Фионе.

* * *

– Миссис Ульстер, он приехал.

– Кто?

– Тот мальчик из Лондона.

– Ах, да, – миссис Ульстер лениво приоткрыла баночку с нюхательной солью и обратилась к семейному доктору мистеру Аткинсу:

– Опять голова тяжелая, не посоветуете ли что-нибудь?

Доктор принялся рассказывать о каком-то новом средстве, служанка же ждала дальнейших распоряжений.

– Мэри, что стоишь без дела? – недовольно спросила госпожа.

– Прикажете звать?

– Кого? – миссис Ульстер зевнула, – Ах, да, конечно, пусть проходит сюда.

Доминик вошел в гостиную, где на вычурной кушетке возлежала дама нервической наружности и копалась холеными пальцами в красивой шкатулочке. Он поклонился и назвал себя. Миссис Ульстер окинула его пре зрительно-оценивающим взглядом, велела повернуться вокруг своей оси, пройтись до камина и обратно.

– Мистер Аткинс, посмотрите, что у него с руками. Надеюсь, это не какая-нибудь зараза?

Доминик опустил глаза. В начищенном паркете, как в мутной воде, он видел свое расплывчатое отражение.

– Покажи доктору руки.

Доминик протянул ладони вперед, – уголки губ дрогнули, как от боли.

– Вам не о чем беспокоиться, – сказал мистер Аткинс, – это раздражение от холодной воды и дешевого мыла. Я принесу крем…

Миссис Ульстер не дала ему договорить.

– Мэри, отведи юношу в его комнату и расскажи ему о наших порядках.

Когда Доминик ушел, хозяйка спросила у доктора:

– Ну, как он вам? Каково первое впечатление?

Вместо ответа мистер Аткинс деликатно поинтересовался мнением госпожи. Миссис Ульстер сморщила нос:

– Честно говоря, я ожидала увидеть нечто более учтивое. Хотя могло быть и хуже. В конце концов отправить его обратно никогда не поздно. Еще неизвестно, как он понравится мистеру Ульстеру. Ну, а наш дорогой Тобби, и подавно, кого попало рядом не потерпит.

– Время покажет, – сказал доктор и перевел разговор на другую тему.

Так у Доминика началась новая жизнь… Он занимался науками вместе с Тобби. Уроки чем-то напоминали спектакли: на них всегда присутствовала миссис Ульстер и нескольких бедных родственниц отца семейства. Домашний учитель задавал легкие вопросы, все это Доминик уже давно прошел в приюте, но отвечал умышленно глупо и невпопад, как велел мистер Стилпул. Ответы самого Тобби были ненамного умней, но ими все восхищались. Вскоре миссис Ульстер нашла в Доминике бессменную жилетку для своих жалоб на судьбу. Она часами готова была вещать о том, как ей надоели сестры и кузины мужа, как он черств с ней, как безвкусно одеваются дамы, живущие по соседству и как не в пример всем хорош и умен ее дорогой Тобби, а главное, какой у него замечательный аппетит. В будние дни Доминик постоянно в этом убеждался, поскольку трапезничал за одним столом с Ульстерами. По воскресеньям же, когда приходили гости, миссис Ульстер не желала видеть его в столовой. Предполагалось, что слуги приносят еду Доминику в комнату, но они всегда о нем забывали. Секретарем Доминик оказался понятливым и расторопным. Порой с мистером Ульстером случались приступы ярости, и тогда охапки деловых бумаг летели Доминику в лицо, но в целом они неплохо ладили. Хозяйский отпрыск от переедания страдал бессонницей, и Доминик должен был сидеть с ним до глубокой ночи и ублажать разговорами. Их отношения представляли собой своеобразную уродливую пародию на приятельство. Правда, не упоминать в разговорах Галчатник у Доминика не получалось, потому что Тобби именно о нем и хотел слушать. Доминик мог бы многое рассказать о кораблях, и пиратах, и сокровищах, зарытых на необитаемых островах, но Тобби это не интересовало. Лишенный полноценного детства, он годами сидел в золотой клетке, а потому воспринимал школу примерно так, как Доминик – мифы о героях Эллады, и, сам того не осознавая, завидовал ему. Стоит ли говорить, что Доминик жестоко тосковал по Стюарту, с которым прежде никогда не расставался, и по доброму старому ворчуну мистеру Дэни. Шелковый платок, подаренный мистером Стилпулом, он днем носил на шее, а на ночь клал под щеку. Казалось, только он и давал Доминику силы, и до утра ему снился родной Галчатник. Едва ли не каждую неделю он порывался раскромсать подкладку сюртука, приноравливаясь к ней, словно к живой плоти, но кто-то невидимый хватал его за запястье, и перочинный нож беспомощно падал на пол. Доминик догадывался, что это – Эдвард Стилпул. Не директор дворянского приюта, а воспитанник иезуитского колледжа с запавшими, пронзительно одинокими глазами. Он же водил пером Доминика, когда тот, глотая слезы, писал решающее письмо, в котором говорилось об огромной библиотеке, просторной светлой комнате, милом чубаром пони и ни слова обо всем остальном…

* * *

Закатилось лето, осень в этом году была затяжной и теплой, но и она близилась к концу.

– Не напоминайте мне про Ингрэма, не хочу о нем слышать. Он ветреник. Подумать только, так обойтись с нашей Фионой, – возмущалась тетушка Мэгги, и ее огромный рыхлый нос делался красным, словно помидорина.

Фиона старалась чаще смотреть в небо или под ноги, когда же взгляд ее падал на окна Галчатника, у нее каменело сердце. Ее редко видели улыбающейся, она постоянно молчала, а если к ней обращались, отвечала как будто через силу. За лето Фиона сильно вытянулась вверх, стала видной и статной, да и в окружающих ее людях произошли перемены. Так, Берти теперь скакал через канаву один, а Пол часами играл печальную мелодию:

Я люблю влажно-синие сумерки

В переулках старого Лондона.

Штаны, прежде завязываемые под мышками, стали ему как раз впору, и, что уж совсем непостижимо, в кармане у него завелся костяной гребень. По вечерам, продав цветы, Фиона уходила, ни с кем не прощаясь, погруженная в свои тяжелые мысли. Однажды она услышала за спиной торопливые шаги.

– Фиона, подожди!

Она вздрогнула, резко обернулась и тут же разочарованно выдохнула:

– А, это ты, Пол… Чего тебе нужно?

Пол топтался на месте, не зная, куда девать руки.

– Фиона, – голос не вполне ему подчинялся, – Фиона…

– Что случилось?

– Фиона, можно я понесу твою корзину?

Доминик тем временем осваивал тонкости и нюансы своего нового, весьма двусмысленного и нелегкого для его натуры положения. Отношение к нему постепенно менялось. Показываться перед гостями Доминику по-прежнему запрещалось, но провалы в памяти лакеи вылечили и ужин приносили исправно. Однажды, проходя мимо двери в гостиную, он услышал свое имя и замедлил шаг. Миссис Ульстер говорила о нем приятельнице:

– Я так рада, что у нас в доме появился Доминик. Он поначалу мне совсем не понравился, а оказался славным юношей. Если бы вы знали, как он полюбил нашего дорогого Тобби! Ну, просто как родного брата. И мистер Ульстер им очень доволен. Он так быстро вникает во все вопросы, буквально налету схватывает.

По губам Доминика проскользнула тонкая, циничная улыбка…

Эпилог

Морозным утром на перекрестке Гриттис-стрит и Шелдон-роуд остановился экипаж. Из него вышел элегантный джентльмен средних лет и направился к зданию дворянского приюта.

– Директор у себя? – спросил он у слуги.

– Да, сэр. Позволите вас проводить?

– Спасибо, я знаю дорогу.

При виде знакомых стен его сердце отчаянно забилось, глаза наполнились влагой. Вернувшись из Америки в свое недавно приобретенное имение, он стал разбирать старый сундук, и едва его пальцы коснулись тонкого шелка цвета бордо, им всецело овладели воспоминания. С трудом дождавшись рассвета, он приказал закладывать экипаж и уехал в Лондон.

…Из-за плотно закрытой двери в директорский кабинет доносились слова обличительного монолога: интонация мистера Стилпула, а голос – вдвойне родной, но как будто изменившийся. «Да уж, за эти годы, как ни странно, многое изменилось», – подумалось ему. Он решительно повернул ручку и вошел в приемную. На ковре сконфуженно топтались два щуплых мальчугана шкодливой наружности.

– Честное слово, мистер Вэйли, мы больше не будем, – уверял один из них.

– Это я уже слышал. Говорите, где взяли табак? – вопрошал директор.

Вдруг он осекся, просветлел лицом и радостно воскликнул:

– Боже мой, Доминик, неужели, ты?

Они бросились в объятья друг друга. Сорванцы же переглянулись и убежали прочь, радуясь счастливому избавлению.

– Стюарт Вэйли, как ты здесь оказался?

– Ну, ты даешь, Доминик Ингрэм! Это – как ты здесь оказался, а я – директор Галчатника.

– Ты? А где же мистер Стилпул? – нахмурился Доминик и по глазам Стюарта все понял.

К горлу подступил горький комок.

– Когда? – спросил он тихо и глухо.

– Позапрошлой весной, от сердечного удара. Уж теперь-то я знаю, каково быть сиротой, – и Стюарт гневно сжал его ладонь, – мы с ним часто говорили о тебе. Он ждал от тебя писем, а я врал, что ты очень занят, но как только справишься с делами, так сразу же напишешь… Где ты был? Почему не приезжал?

Доминик молчал. Он и в прежние времена приходил сюда не за наградами и похвалами, но даже не предполагал, что последний урок мистера Стилпула будет таким суровым.

Корзина с грушами

Над деревушкой Сквирел-таун взошла полная луна. Она зевнула спросонья и, сладко потянувшись, принялась по-хозяйски обозревать окрестности, проверять, все ли в порядке. Орехово-сливовая и можжевеловая, терпко пахнущая жареными каштанами, прелой листвой и горьковатым кленовым соком теплая сентябрьская ночь была чудесна. Все непоседы Сквирел-тауна напились парного молока и крепко спали в своих кроватях, только Майкл Голлидэй пыхтел как паровоз, морщил конопатый нос, искал ответа на вопрос: «Сколько груш было в трех плетеных корзинах?» Он уже груши с корзинами складывал, вычитал одни из других и даже умножал на яблоки, которых в условии не было, – все тщетно. Не сходится задача с ответом, хоть рыдай! Майкл жил в мансарде, в крохотной, похожей на скворечник комнатке. Туда вела старая скрипучая лестница, умеющая рассказывать истории. Но Майклу некогда было их слушать, потому что вверх он бежал бегом, а вниз съезжал по перилам, как с ледяной горки. В маленькое оконце заглянула тетушка Луна и притворно посочувствовала:

– Что, Майкл Голлидэй, тяжко приходится?

– Тяжко, тетушка, – вздохнул не ожидающий подвоха Майкл.

– Не надо было играть в морской бой на уроке арифметики.

Майкл с сердцем задвинул вышитую крестиком занавеску: обойдемся без советчиков. Тетушка Луна обиженно пожала плечами и удалилась за кучевое облако. «И вообще, прежде чем заставлять человека считать, – ворчал Майкл, – неплохо было бы сначала уточнить для ясности, о каких именно грушах идет речь. Если о таких, как у бабушки в саду (Майкл облизнулся от уха до уха), то и мелочиться нечего, – набирай полную корзину с горкой, все равно мало покажется!» Груши были и впрямь хороши, просто объедение: медовые, полупрозрачные, аж косточки просвечивают, кожица тонкая, как пергамент, а мякоть пропитана душистым нектаром. «А ежели, как в саду у Мэри Пикок, – размышлял Майкл, – то тут и животу разболеться недолго, зато ими гвозди удобно забивать». Мэри слыла самой красивой девчонкой в деревне, но характерец! Под стать грушам. Майкл оценил это на себе, когда полез к Пикокам в огород воровать гороховые стручки, уродившиеся, справедливости ради стоит отметить, на славу.

Майкл уснул далеко за полночь. В страшных снах его преследовала корзина, толстая и сварливая, как старуха Бэнч. Она гонялась за Майклом по всей деревне и пулялась грушами: бедняга только успевал потирать синяки да шишки. Проснулся Майкл, хмурый, сердитый, и нехотя поплелся в школу. Холщовая сумка, которую он любил крутить над головой ка к томагавк, на этот раз показалась ему тяжелой и неудобной. Еще бы, ведь сегодня в ней предательски ухмылялась тетрадка по арифметике с пустой страничкой вместо домашнего задания. Что-то скажет новая учительница? Школа краснела черепичной маковкой в низине, поросшей темно-лиловым вереском, и почему-то напоминала мухомор. С холмов к ней тянулись тропинки, по ним, словно муравьи, стекались с ферм ребят а: вон лихо скачет задира Гарри, вон неповоротливый Шэд Норрис, похожий на добродушного медвежонка, вон мелькает по склону соломенная шляпка Мэри Пикок, украшенная самодельным бумажным цветком. За ней движется желтое пятнышко – это ее кошка Клотильда. Она каждый день провожает хозяйку до ручья, смотрит ей вслед умными янтарными глазами, а потом рыбачит с упорством, достойным гораздо лучшего улова. «Интересно, ребята решили задачу?» – гадал Майкл. Учительница мисс Киттан стояла на крыльце и звонила в медный колокольчик, к ушку которого она привязала пышный голубой бант.

Урок арифметики, как обычно, начался с проверки домашнего задания. По закону подлости к доске вызвали Майкла. Он потупил глаза и еле слышно пролепетал:

– Я задачу не решил.

– Почему?

– Она у меня не вышла.

Майкл сидел такой нахохленный и несчастный, что мисс Киттан не стала его ругать, тем более, руку уже давно изо всех сил тянула Мэри Пикок – заядлая отличница. Все на свете отличницы – тихие, милые и кроткие. Мэри же Пикок была какой-то неправильной отличницей, скорой на кулак и острой на язык, что, впрочем, совсем не мешало ей ябедничать и наушничать. Несмотря на эти малосимпатичные качества, ради дружбы с ней Майкл готов был совершить любой отчаянный подвиг. Однажды он посадил Мэри на передник свое сокровище – огромного рогатого жука, умеющего стрелять вонючей жидкостью, но этот рыцарский поступок она не в силах была оценить своими утлыми, хотя и пятерочными мозгами. Мэри громко заревела, а учитель поставил невезучего поклонника в угол. Майкл грустно вспоминал о своих тщетных попытках произвести впечатление, без отрыва глядя на вьющийся конец толстой пшеничной косы, хлещущий Мэри промеж острых лопаток в такт резким, энергичным движениям. Девочка, крепко сжав в руке мел, громко, четко, с чувством, с толком, с расстановкой объясняла задачу. Конечно, она получила заслуженную пятерку, и, гордо закинув голову, с высокомерной миной прошествовала на свое место, даже не взглянув на Майкла. Пока он негодовал и возмущался, дежурный вымыл доску, а мисс Киттан приступила к новой теме. Майклу так и не довелось узнать, сколько же все-таки груш было в трех плетеных, ивовых корзинах. После пятичасового чая Майкл с бабушкой отправились в мелочную лавку и напоролись там на учительницу. Майкл очень испугался, что она все расскажет бабушке про задачу, но мисс Киттан беседовала с миссис Голлидэй о погоде, необыкновенно сухой, теплой осени, о заготовке огурцов, ценах на соль и спички, и различных способах вязания крючком. Бабушка, как и все девчонки в классе, была в восторге от кружевной пелеринки мисс Киттан, а семнадцатилетней учительнице очень льстило, что пожилая миссис обращается с ней уважительно, будто с равной. Она чрезвычайно важничала, изо всех сил надувала щеки, свежие и розовые, словно наливные яблочки, и всячески старалась показать себя особой деловой и дельной, весьма сведущей в вопросах домоводства. Майкл уже совсем было успокоился, но разговор неожиданно вошел в тревожное русло, поскольку коснулся варки варенья:

– Вы представить себе не можете, дражайшая мисс Киттан, какие восхитительные медовые груши поспели у меня в саду! Племянник привез саженец из Девонширского графства, он служит там садовником – очень добропорядочный молодой человек. Ну, так вот, груша отлично принялась и уже четвертый год плодоносит. Вы непременно должны попробовать ее чудесные плоды. Я пришлю вам с Майклом корзинку в гостинец. Нет, нет, не отказывайтесь, это – от души.

Невзирая на коварную бабушкину провокацию, о задаче не было сказано ни слова, и Майкл понял, что мисс Киттан страдает провалами в памяти, а коли так, мешки с овсом считать не обязательно. На другой день он сообщил о невыполненном домашнем задании бойко и весело, не переставая дружелюбно лягаться с соседом по парте, да еще и отмахнулся от учительницы, как от назойливой мухи. То же самое случилось и на третий день, и на четвертой. Когда мисс Киттан спрашивала, почему Майкл не решил задачу, мальчишка беспечно отвечал: «Она у меня не вышла»! Это объяснение Майкл считал исчерпывающим. Наконец мисс Киттан велела ему остаться после уроков заниматься арифметикой. Майкл рад бы, да ему некогда: он помчался вместе с другими мальчишками к ручью строить запруду. Как поступить дальше, учительница не знала, но уже догадывалась, что ее снисходительность не пошла Майклу на пользу. Если бы можно было посоветоваться с сестрой Бригитой, которая все понимала и могла ответить на любой вопрос! Мисс Киттан так не хватало ее мило поблескивающего пенсне, деревянных четок и мудрых наставлений. В корзинку из-под груш учительница положила записку для миссис Голлидэй, но Майкл смастерил из нее гуся и пустил вниз по ручью – пусть в Мэлонкроссе хоть всем приходом читают о его поведении, никому не запрещается, а бабусе вредно волноваться.

Однажды, прибежав по утру в класс и швырнув с размаху сумку на парту, Майкл заметил странные изменения, произошедшие в облике мисс Киттан: вместо светло-серого платья с легендарной пелеринкой на ней было строгое, темно коричневое, с глухим воротом. Белокурые кудряшки, все до одной, она заправила под черную сеточку, и даже по-детски пухлая верхняя губа приобрела какое-то непривычно суровое очертание. Сорванец представить себе не мог, что этот маскарад затеян про его честь.

– Майкл Голлидэй, ты решил задачу? – спросила мисс Киттан с ледком в голосе.

– Нет, – задорно ответил Майкл, – она у меня не вышла!

– Покажи, что у тебя не получилось, – потребовала учительница.

– А я ее на черновике решал, – Майкл нахально посмотрел ей в лицо, дескать, что вы на это скажите, дражайшая мисс Киттан?

Но она не растерялась:

– Хорошо, покажи черновик.

Майкл забеспокоился, а по классу прошелестело злорадное хихиканье.

– Попался, голубчик! – усмехнулась Мэри Пикок, которую уже давно раздражало попустительское отношение новой учительницы к своим обязанностям.

Майкл долго копался в сумке, даже вытряхнул ее содержимое на парту, усердно изображая недоумение:

– Я его дома забыл.

Мисс Киттан была неумолима:

– Ступай домой за черновиком, – сказала она мрачно.

Майкл, опустив голову, вышел из класса. Поскольку он знал, что домой ему идти не за чем, решил, для порядку, побродить немного вокруг школы, оттягивая время. Он не догадывался, что мисс Киттан, нахмурив брови, следит за ним из окна, а ребята смеются. Вдруг его осенила блестящая мысль, недаром Майкл гордился своей находчивостью! Он ворвался в класс с видом ученого, обнаружившего новую звезду, и звонко прокричал:

– Его бабушка выкинула!

Класс покатился со смеху. Мэри Пикок аж за живот схватилась, а с Гарри приключилась икота. Из всех присутствующих смешно не было только Майклу и мисс Киттан, которая, твердо решив проявить всю жесткость и непоколебимость характера, проникновенно сказала:

– В таком случае, иди за бабушкой!

Софи

Мадлен и Фиби с утра капризничали: им хотелось играть, но они не знали, во что. Их детская походила на жилище сказочной принцессы и буквально трещала по швам от обилия разнообразных кукол, начиная саксонской, с белым, как сахар, личиком, и заканчивая оливковой индианкой в разноцветном сари, привезенной дядюшкой Бэнтли из Дели. Здесь были щекастые румяные пупсы, роскошно разодетые фарфоровые красавицы, гуттаперчевые девочки в кружевных панталончиках, кокетливо выглядывающих из-под коротких кисейных платьиц – точь-в-точь, как на Мадлен и Фиби, – но все они прихотливым хозяйкам ужасно надоели. Гувернантка, месяц назад покинувшая пансион, нервно кусала костяшки пальцев. Она уже сорок раз вспомнила народную школу, где ей предлагали место учительницы, но мисс Смит нарочно попросилась в семью, поскольку намеревалась стать незаменимым другом своих сиятельных воспитанниц. А у них должен, ну просто обязан быть старший брат – блистательный офицер или многообещающий молодой юрист, который, по расчетам мисс Смит, непременно на ней женится. После отбоя, при тусклом свете газовых рожков юные барышни предавались мечтам о будущем, и ни одна не собиралась заканчивать свой век в гувернантках. Но мисс Смит, как всегда, не повезло. Она попала в дом, где в помине не было ни братьев, ни кузенов, а вверенные ее заботам сестры-погодки оказались просто-таки несносными. Когда им делалось скучно, они всем поддавали перцу, а это случалось через каждые полчаса, и гувернантка с билась с ног, развлекая их. Иногда ей начинало казаться, что раньше, чем она повстречает джентльмена своей мечты, ее уволят. По крайней мере, горничная услужливо рассказала мисс Смит о двух незадачливых предшественницах, которых уже постигла именно такая участь.

– Хочу живую куклу! – вопила Мадлен, колотя об пол пухленькими ножками в голубых атласных туфельках.

Фиби поддерживала сестру громким ревом. Их матушка леди Дарлинг была в отчаянии: заводные куклы, говорящие, умеющие открывать глаза и даже танцевать уже не устраивали ее дочерей.

– Ну, так придумайте же что-нибудь, в конце концов! – насела она на гувернантку.

– Леди Дарлинг, если вашим чудесным малюткам нужны живые игрушки, почему бы не принести им, к примеру, кутеночка?

– Вы уверены? Но он обкусает всю мебель и испортит ковры!

– Он мог бы жить в моей комнате, а к детям приходить только поиграть. Я слышала, что у привратника ощенилась собака…

Леди Дарлинг поморщилась:

– Фу, эта смесь бульдога с носорогом! Может, лучше заказать мопсика?

Мисс Смит испугалась, как бы стоимость этого мопсика не вычли из ее жалования, если он не угодит маленьким скандалисткам, и она постаралась отвлечь хозяйку:

– Для начала можно взять того щенка, а потом, коли он понравится барышням…

Так решилась судьба Софи, которая ничего не подозревая, наелась вкусного молока и крепко спала, уткнувшись в мягкий живот старой дворняги, облизывавшей ее ласковым шершавым языком. Она же едва заметно шевелила лапами и умиротворенно кряхтела. Вдруг дверь в чулан распахнулась, привратник взял Софи под мышки, и ей почудилось, будто она летит.

– Ах, какой славный щеночек! – возликовали девочки.

Они рвали Софи друг у друга из рук, целовали и тискали.

– Будем играть в дочки-матери! – объявила Фиби, – Чур, я – мама, а ты – няня. Тащи сюда чепец и распашонку!

Софи запеленали, одели ей на голову кукольный чепчик и стали укачивать. Она же скалилась беззубым ртом, что есть силы, вырывалась, пытаясь схватить своих обидчиц за пальцы, и жалобно скулила. Наконец Мадлен надоело быть няней:

– Поиграем в принцесс? – предложила она.

Фиби одобрила эту затею и сказала вкрадчиво:

– Мисс Смит, не хотите ли вы немножко отдохнуть?

Гувернантка поняла намек. Когда она удалилась, Фиби шепнула сестре на ухо:

– Давай собаку напудрим!

– А где мы пудру раздобудем?

– У мамы. Иди.

– Сама иди!

Решили пойти вместе. Девочки осторожно пробрались в спальную леди Дарлинг, где перед трельяжем на изящном столике, выполненном в стиле ампир, были разложены всевозможные дамские штучки. Фиби взяла банки с белилами и румянами, тени и толстую кисть из обезьяньего хвоста, подаренную тетушкой Бэнтли. Мадлен прихватила еще жемчужный браслет, маникюрные ножницы и щипчики для подкручивания ресниц. На обратном пути девочки затаились, – мисс Смит что-то рассказывала матери, а та смеялась и называла ее «умницей» и «сокровищем». «Все в порядке, – произнесла уголком рта Фиби, – нас не скоро хватятся». Софи нарядили в декольтированное бальное платье, на спине завязали огромный бант. Ее мордочку сначала о стригли, а потом напудрили и нарумянили, на шею в качестве ожерелья надели браслет. Мадлен стала красить веки тенями, а Фиби собралась подкручивать щипчиками прядки шерсти вокруг ушей. Софи больше не пыталась сопротивляться, она безучастно сидела, прислонившись спиной к атласной подушке, разложив на пышной юбке лапы с растопыренными коготками и обреченно склонив набок голову. Вдруг послышались торопливые шаги. Мадлен сгребла под кровать баночки с косметикой, а Фиби заслонила собой Софи, между тем горничная заглянула к ним и сообщила о приезде миссис Бэнтли. Тетушка всегда делала своим любимицам умопомрачительные сюрпризы, и сестры, как с голодного поля, ринулись в гостиную, сразу забыв про Софи. Она вышла из детской – толстая, неуклюжая, как медвежонок, и стала спускаться по лестнице, но, наступив на подол платья, кубарем скатилась вниз и оказалась в темном узком коридоре. Учуяв запах съестного, Софи поковыляла на кухню, где судомойка с кухаркой зубоскалили в адрес мисс Смит, которую считали гордячкой и втирушей. Одна из них, высоко задрав нос, картинно вышагивала, передразнивая походку гувернантки. Не заметив Софи, она споткнулась об нее и упала. Во все стороны брызнули о сколки битой по суды, перепуганная Софи бросилась бежать, но ошиблась дверью и очутилась во дворе среди хозяйственных построек. Пометавшись в растерянности, она выскочила-таки на улицу, оглушившую ее грохотом омнибусов, криками торговцев, скрипом проезжающих мимо экипажей. Экзотический вид Софи ни остался не замеченным: в толпе то и дело раздавались смешки и возгласы недоумения. Удивленная пожилая дама посмотрела на нее сквозь лорнет:

– Это что же, собачка от цирка отбилась?

Двое уличных мальчишек погнались за Софи, звонко шлепая босыми пятками по лужам. Наконец один ухватил ее за испачканный грязью подол.

– Ба, да тут ожерелье! Во, везуха! – обрадовался он и на мгновенье потерял бдительность.

Воспользовавшись этим, Софи нырнула в подворотню. Она промчалась стрелой через сквозной двор и выбежала на параллельную улицу, менее шумную и оживленную. Сердечко ее трепетало, как пойманная в силки горихвостка, но страх уже уступал место тщеславию: ведь она самостоятельно спаслась от преследователей! А тут еще тощий клочкастый кот, признав в Софи собаку, сердито зашипел, и это очень ей польстило. Важно выпятив маленькую грудь, она направилась в сторону водокачки, похожей на сторожевую башню древней крепости. Размышляя о собственной значительности, Софи провалилась в открытый люк угольной ямы, к счастью, до половины наполненной, поэтому бедняжка скорее испугалась, нежели ушиблась и стала громко звать маму. Пронзительный ее плач услышал непоседа Дик – ученик столяра, возвращавшийся из скобяной лавки. Мальчишка, не мешкая ни секунды, кинулся к ней на помощь, позабыв о кульке с гвоздями. Колючий железный дождь слегка озадачил Софи, и она подумала даже, не укусить ли ей Дика, между тем, как он взял ее на руки, вытащил из коварной западни и куда-то понес.

Низкий потолок и закопченные стены мастерской напоминали сторожку привратника. Здесь пахло свежими стружками, костяным клеем и дешевым табаком. У мистера Уильямса были курчавые, сросшиеся на переносице брови. Он казался хмурым и нелюдимым, но в сумрачном его взгляде Софи уловила строгую ласку. Она почувствовала себя в полной безопасности, успокоилась, повеселела и принялась самозабвенно трепать разостланный у порога половик, а столяр накрыл ее своей огромной мозолистой ладонью и хрипло сказал:

– Эх ты, охламонка ряженая, где бы нам тебя устроить?

Дик просиял: он давно мечтал о собаке, но боялся даже заикнуться об этом, и вдруг такое понимание со стороны сурового хозяина! Однако радость его оказалась недолгой, поскольку миссис Уильямс – рябая толстуха с жесткими нечесаными патлами, свисающими на широченные, будто у портового грузчика плечи, увидела Софи и завизжала, как придавленная мышь:

– И-и-и! Нечисть в дом притащили! Смерти моей хотят, изверги!

Столяр попытался заступиться за Софи, но благоверная его разбушевалась не на шутку.

– Мало мне одного дармоеда, – и она погрозила скалкой спрятавшемуся за верстаком Дику, – собаку кормить не стану, хоть меня режьте! А что если она воровать обучена? Знаю я этих комедиантов – пройдох и мошенников. Она, как пить дать, из их братии. Ишь, расфуфырилась, бесстыжая!

Далее прозвучала гневная тирада, содержащая многочисленные обвинения в адрес столяра, начиная с той далекой поры, когда миссис Уильямс служила девочкой на побегушках в трактире «Тухлая селедка» и по ней сохли все окрестные подмастерья. Софи, слушая эту отповедь, надулась, сосредоточилась, словно докладчик на трибуне, и под ней расплылось небольшое озерцо. Хозяйка угостила бы незваную гостью пинком, да та успела шмыгнуть под лавку, откуда высовывался лишь тревожно подрагивающий кончик хвоста. За него-то Софи извлекли на свет и заклеймили позором, но столяр не торопился сдаваться. Тогда супруга применила последнее средство:

– Выбирай, старый хрыч: либо я, либо собака!

Дик съежился в ожидании рокового решения, но к великому его разочарованию, бесхребетный хозяин предпочел чудесному щенку противную ряженую слониху. Миссис Уильямс всучила Софи мальчишке и строго наказала отнести ее куда-нибудь подальше от дома. Дик шел медленно, как участник погребальной процессии, скорбно прижимая к груди Софи, которая слизывала с его чумазых щек крупные соленые капли и дружелюбно потявкивала. Он свернул в сквер, где посадил Софи под чахлый куст, поделился с ней галетным печеньем, долго гладил и трепал по загривку. Потом Дик куда-то исчез. Софи терпеливо ждала и гадала, какое лакомство он ей принесет, но тщетно, и она поняла, что ее бросили. Сколько времени Софи скиталась по Лондону, никто не знает. Она плутала в паутине темных переулков, захламленных дворов и тупиков, горестных, ка к сама безысходность, ссорилась со своим отражением в лужах, движимая тоской по матери, увязывалась за бродячими собаками. Когда она забрела на тихую, чистенькую улочку, уже начинало смеркаться. Софи совсем выбилась из сил, голодная и измученная, она примостилась на первом попавшемся крыльце, вытянула вперед лапки, ка к заправская собака, положила на них мордочку и задремала.

Возвращавшаяся из церкви старенькая миссис Холлихок очень удивилась, обнаружив у себя под дверью комок грязных тряпок. Но еще больше она потряслась, найдя в них Софи.

– Ты чей? Ты откуда? Кто тебя так разукрасил? – ласково ворковала она.

Вместо ответа Софи зевнула, показав доброй старушке нежно-розовый рот, и стала тыкаться влажным носом ей в ладони, прося поесть.

Синие промозглые сумерки окутали Лондон туманом, но дома было уютно и тепло. В камине потрескивал хворост, миссис Холлихок сидела с вязаньем у огня, а рядом с ней на мягком коврике сладко спала после трудного дня сытая и довольная Софи.

Content

Стася Холод
Фея незабудок

Карманные часы со звоном Рассказ

Фея незабудок Повесть

Корзина с грушами

Софи