Владимир

Никифоров Снайперы (сборник)

© Никифоров В. С., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

Снайперы

Серым октябрьским днем 1941 года по вязкой болотистой равнине с редкими деревьями и мелким кустарником идут оборванные, усталые, измученные окруженцы, не дожидаясь отставших и не успевая хоронить умерших от ран. Слышится мерное чавкание грязи под ногами да редкие фразы, сказанные сиплыми, севшими от голода и усталости голосами:

– Куда идем-то?

– Говорят, к Гжатску пробираемся… Там вроде основные части…

– А как не фриц? Кто его ждал на Угре? А он вот, тут как тут!

– Генерала убило…

– Что генерала! Считай, дивизии как не бывало…

В пасмурном небе раскатывается гул самолетов.

– Воздух! – кричит паренек в шинели с двумя кубарями в петлицах. Окруженцы валятся на землю, но вместо бомб из облаков сыплются большие белые хлопья. Молоденький лейтенант вскакивает с пистолетом в руке:

– Не подбирать! Не читать!

– Да мы же на цигарки! – добродушно сипит пожилой красноармеец, устраиваясь поудобнее спиной к деревцу с листовкой в одной руке, а другой доставая кисет.

Лейтенант подбегает к старослужащему:

– Отставить! Под трибунал пойдешь!

Тот отвечает тоже криком:

– А где он, твой трибунал, ети твою мать? Где?! Просрали вы со своими трибуналами Россию!

– Что?! Вражеская агитация? Да за это по законам военного времени!..

– Пусть по этим законам ответят те, кто полстраны фрицу отдали!

– Да я тебя!.. Да ты у меня!.. – Лейтенант поднимает руку с пистолетом. – Встать!

Старослужащий, вдруг разом посерев лицом, медленно поднимается на ставшие непослушными ноги. Гремит выстрел, и тут же, словно это была команда кому-то, за спиной красноармейца раздается взрыв, и пожилой солдат падает с листовкой в побелевших от напряжения грубых пальцах.

Затемнение. Тонкие пальцы бережно расправляют листовку с аккуратно напечатанным текстом: «Командиры и бойцы Красной Армии! Ваше положение безнадежно. Ваша борьба бесполезна. Торопитесь! В случае перехода на немецкую сторону Вам будет оказан надлежащий прием и обеспечено равноправное место в дружной семье народов новой Германии без жидов, большевиков и капиталистов.

Смерть

Сталина

Спасет

Россию!»

Бойко молотя воду плицами, по узкому и извилистому в этих местах участку великой русской реки, у подножия высоких отвесных скал, торопится вниз по течению, на север, к большому сибирскому городу, пассажирский пароход «Лазарь Каганович». В трюме на полках и на полу, в проходах, на корме, на верхней палубе, перед самой рубкой на деревянных скамейках, расставленных вдоль поручней, спят пассажиры – колхозники, сумевшие, кто на время, а кто и навсегда, вырваться из деревни. Лишь один из пассажиров не спит – молоденькая девушка в тесном пальто и темной косынке на тугих косах. Она сидит на скамейке, у ног фанерный чемодан, и все всматривается, всматривается вдаль, но впереди, как и по сторонам, тоже берег, и девушке непонятно, как это пароход пойдет дальше, он же упрется в скалы? Но пароход делает медленный поворот, и берега раздвигаются, открывая новый плес, и девушке кажется, что так будет длиться бесконечно и она никогда не приедет в большой город, где ее ждет новая жизнь. Какая она будет, эта жизнь? Какие люди ей встретятся, добрые или злые? Она верит, что добрые, ведь это город, тот мир, про который говорила ее мама, провожая возле дома: «Мир, Маруся, – он не без добрых людей, совсем пропасть не дадут!»

Но вот наконец после одного из поворотов открылся далеко впереди город по обеим сторонам реки; приближается, растет прямо на глазах железнодорожный мост, по которому идет настоящий паровоз с вагонами, и Маруся, шевеля губами и радостно блестя глазами, считает вагоны: «Тридцать шесть, тридцать семь…» Когда проплывали с огромной скоростью под мостом, паровозов и вагонов уже не было, но Маруся все равно сжалась и глаза зажмурила от страха: вдруг сейчас мост упадет прямо на нее?

На левом от парохода берегу сразу за мостом стоят на берегу новенькие комбайны, и Маруся с радостью узнала своего «Сталинца», на таком прошлым летом она работала помощником штурвального.

Ниже по реке, перед самой пристанью, оказался еще один мост, понтонный, но сейчас, ранним утром, он разведен для прохода пароходов и барж. Миновали его, и в это время над правым берегом, над голыми бурыми сопками, поднялось рыжее солнце, большое и теплое, как каравай, испеченный добрыми мамиными руками.

Пассажиры уже поднялись, собрались, переставили поближе к выходу сундуки, мешки, корзины, тюки и котомки; перед швартовкой пароход гудит как улей.

Маруся не торопилась выходить, она все стояла и смотрела с верхней палубы на встречающих, толпившихся на дебаркадере, и наконец увидела, узнала:

– Дядя Петя!

– Маруся!

Огромный человек в форменной фуражке прорвался, смяв встречных, на пароход, на верхнюю палубу, и вот уже обнимает, тискает Марусю, гудит восторженно:

– Ну слава богу, радость моя! А то ведь нас могут увести сегодня в рейс.

– На Север?

– На Север, родная, на север. Но ты его не бойся, Север – он теплый!

– Я с вами, дядя Петя, ничего не боюсь!

– Ты же наша, Дворкина, а Дворкины ничего не боятся!

Дворкин берет чемодан, и они сходят на дебаркадер, а потом по трапу на берег, пристроившись в хвост многоголовой и многоголосой очереди.

– Как мама? – кричит Дворкин.

– Ей будет тяжело без меня. Я даже не хотела ехать…

– Как так? Ведь все вроде решили.

– Она прямо силой заставила…

– Жалко Наталью, да при ней малец остается, все не одна. А тебе так и так надо из деревни выбираться, да и мне помощница нужна. Свой человек – это как третья рука!

– Дядя Петя, мы сейчас куда?

– На лихтер! Устроишься, чаю попьем и – в кадры. Я уж там все решил. – Подмигивает Марусе. – Дворкин дело знает туго!

– Ой, дядя Петя, какой ты! – Маруся приподнимается на цыпочки и чмокает Дворкина в щеку.

Дворкин растроганно моргает повлажневшими глазами.

– Эх, Маруся! Как ты на мать свою похожа в молодости! Прямо одно лицо!

Маруся лукаво улыбается:

– Она мне кое-что рассказывала, как ты… ухаживал за ней.

– Ухаживал… Не то слово! А она вот папку твоего выбрала, брата моего… покойного.

Грустно умолкает. Но у Маруси скорбь по отцу прошла, притупилась, он – где-то там, далеко-далеко в прошлом, а она – здесь, ей жить, радоваться, ждать свое счастье.

* * *

А совсем рядом, на втором этаже дебаркадера, в комнате отдыха транзитных пассажиров, разбуженные пароходом, лежат на своих кроватях под чистыми казенными простынями Дима и Андрей.

– Выспался? – спрашивает Андрей.

– Спал – как убитый. Как в детстве, когда набегаешься за день… И так хорошо тут: вода плещется, пристань наша покачивается.

– Эта пристань называется – дебаркадер.

Дима задумчиво повторяет на французский манер:

– Дебаркадер…

Слово это напоминает ему что-то далекое, смутное: гудок паровоза, шипение пара, лязг буферов; мужчины в шляпах, женщины в длинных платьях прохаживаются вдоль синих вагонов, где даже тамбуры сияют чистотой и позолотой…

Словно вернувшись из другого мира, он оглядывает комнату и замечает большую черную тарелку радиорепродуктора.

– Тут радио есть! Послушаем?

Андрей молча смотрит на него, потом произносит медленно и, как показалось Диме, с угрозой в голосе:

– Не буди лихо!..

И другим голосом, мягким, грустным:

– …пока оно тихо.

Дима решительно вставляет вилку в розетку.

– … июня 1950 года лисынмановские вооруженные силы по указке их хозяев из Вашингтона вторглись на территорию Корейской Народной Демократической Республики.

– Вот видишь, Дима, – слабым голосом говорит Андрей, прикрыв глаза рукой, – я ведь предупреждал!

– Что это, Андрей?

– Это, Дима, война.

– Какая война, зачем?

– Может быть, третья мировая. А зачем? Тебя ведь учили, что такое война?

– Наше дело правое, победа будет за нами! И мы победили!

– Война, Дима, это средство решения своих проблем за чужой счет.

– А разве нельзя свои проблемы решать за свой счет и без войн?

– Можно. Только результат будет другим.

– Да что мы как на политзанятиях? Я в армии сам их проводил…

Андрей отнимает руку от лица, смотрит на Диму с неожиданной нежностью.

– А вот повоевать не пришлось.

– Тебе повезло…

– Какое там! – горячо перебивает его Дима. – Мне бы на год раньше родиться – я бы как раз Берлин штурмовал!

– …Корейский народ под руководством Ким Ир Сена…

– Выключи, – просит Андрей.

Дима хочет что-то возразить, но все же дергает шнур.

– Это же сколько тебе будет в 2000 году? – спрашивает Андрей.

– Семьдесят два.

– А мне за восемьдесят. Если доживу. Нет, вряд ли, с моими грехами… А ты – чистый, ты доживешь. И встретишь двадцать первый век и третье тысячелетие. Представляешь, какая тебе удача выпала? А ты говоришь – не повезло! Живи и радуйся! – Помолчав. – Если есть чему радоваться…

– Как «чему радоваться»? Карточки отменили? С голоду не умираем? В магазинах все полки завалены! Да нам бы еще лет пять продержаться, чтобы не было войны, а потом никакой империализм не страшен. Все восстановим, новые города построим, братские страны окрепнут, если что, нас поддержат, атомных бомб у нас будет больше, чем у Америки…

Андрей смотрит на Диму, подперев голову рукой.

– И корейцам товарищ Сталин поможет! Это наши друзья, они за нас! Если будут набирать добровольцев, я запишусь! Не воевал в Германии, повоюю в Корее! Там военные специалисты очень нужны!

– Эх ты, военный специалист…

Открывается дверь, входит шкиперша в ватнике, повязанная теплым платком.

– Это кто тут воевать собирается?

Дима сигает под одеяло.

– Не навоевались ишшо? Жили бы да жили, нет – воевать надо! Бонбу придумали, атомов им не жалко, их же столько надо собрать на одну бонбу!

Андрей прикрывается одеялом с головой и беззвучно хохочет.

– А вы, ребятки, вставайте-ка. Я вас пустила без бумажки, пожалела. А сейчас уходить надо, пока никто не видит. Я тут приберу, застелю чистым, как будто никто и не ночевал.

– Спасибо вам, – говорит Андрей, откинув одеяло с лица, – вы очень добрая. Только можно мы свой скарб, – кивает на вещи в углу, – здесь до обеда оставим?

– А снесете ко мне в кладовую, пусть хоть до снега лежит.

Садится на стул, сбрасывает с головы платок. Открываются неожиданно пышные темные волосы. И шкиперша оказывается вовсе не старухой, а крепкой сорокалетней женщиной.

– Куда путя-то свои держите, если не секрет?

– Мы в рыбацкую артель поступили, – рассказывает Дима, привстав в постели и потянувшись к одежде, – вчера все документы оформили, справки получили, вот, смотрите, а сегодня будем грузиться на лихтер.

– А-а, с Дворкиным, значит, поплывете, со старым кобелем.

– Ну, нам-то, – усмехнулся Андрей, – сами понимаете, этот кобель, как вы выразились, не страшен.

– Да кто его боится? Болтун, хохотун, но дело знает. Ага… С рыбой всегда, нос в табаке, под боком жена не жена. Сейчас с какой-то молоденькой целовался, страмота… – Говорит осуждающе, а глаза между тем игриво поблескивают. – А на Севере и я была.

– Ну и как там? – спрашивает Дима.

– А как – зубы вот потеряла, а ревматизм взамен получила. – Заканчивает почти бойко: – Так-то вот, мальчики!

Мальчики молчат. Шкиперша поднимается с видимой неохотой.

– Ну ладно, вставайте. Была б моя воля, поселила бы вас здесь, живите, сколь хотите, хорошие вы ребята, сразу видно.

После ее ухода Дима в возбуждении шепчет Андрею:

– Хозяйка-то! Глаз с тебя не сводила!

– Дурень ты, Димок! Это она тебя усыновить хотела!

Пересмеиваясь, начинают одеваться.

* * *

Утро на пересыльном пункте.

– Выходи по списку! С вещами на выход!

Из барака, где лежат вповалку тысячи заключенных, медленно выходят выкликаемые нарядчиком, образуют неровный строй, негромко переговариваются. Все уж знают, что готовится этап на Север, в Нордлаг, на строительство комбината «Норд».

– Слава богу, отправляют.

– А мне и тута хорошо!

– А на Севере еще лучше: двенадцать месяцев зима – остальное лето!

– Александр Ксенофонтович! Говорят, что на барже поплывем…

– На плавучей тюрьме. Как при царе-батюшке.

– Извините, при царе плавучих тюрем не было, я точно знаю.

– Ну как при Колчаке…

– Извините, не при Колчаке, а при белочехах. В девятьсот восемнадцатом.

– Какая разница!

– Товарищ, вы не знаете…

– Тамбовский волк тебе товарищ!

– Я просто хотел спросить: а книги позволят взять с собой?

– Там, ето… газетку выдадут!

Принимающий конвой обходит строй, проверяет номера на спинах заключенных, роется в мешках и котомках.

– Колюще-режущее сдать!.. Зубной порошок? Не положено!.. Это что такое?

– Книга. «Славим Отечество» называется. Выпущена специально для выборов в Верховный Совет. Я агитатором был, очень мне помогла.

– Выборы прошли. Книгу изъять.

– Но, гражданин начальник! Там есть такие стихи, про коммунистов! Они помогают мне и здесь оставаться коммунистом!

– Ты враг народа, а не коммунист! Какое наказание получил?

– Десять лет лагерей.

– Будешь залупаться, еще столько же получишь.

* * *

На ступеньках крыльца отдела кадров пароходства, на траве, в чахлом садике сидят, стоят, лежат, ждут старые и молодые, мужчины, женщины и дети, с узлами, чемоданами, хозяйственными сумками; все это похоже на вокзал, да и сам вокзал речной – дощатый, деревянный, – рядом.

Деловито проходит комсостав в кителях с серебряными погонами. Степенно шествует молодая дама с волосами, уложенными валиком, в приталенном платье с прямыми широкими плечами.

Приблатненный парень в майке, с наколками на руках, передразнивает ее походку, вздернув голову, вихляя тощими ягодицами и выворачивая ноги в хромовых сапожках. Веснушчатая девушка в кубанке, возможно, для которой и дается представление, прыскает в кулачок. Даже пожилой отец семейства, расположившегося кружком вокруг своего нехитрого скарба, словно очнулся от тяжелой непреходящей думы; что-то, отдаленно напоминающее улыбку, скользнуло по его неподвижному лицу.

По ступенькам крыльца спускаются Дворкин и Маруся. Дворкин, широкий телом и душой, то и дело похохатывает. Маруся – в платье горошком, которое сидит на ней ловко, нарядно, празднично, напоминая о чем-то далеком, давнем, забытом, потерянном, нездешнем.

Маруся читает вслух:

– «Зачислить Дворкину Марию Ивановну матросом лихтера № 12 с оплатой по штатному расписанию». Дядя Петя, а что значит – по штатному расписанию?

– А то и значит, что будешь каждый месяц получать 366 рублев, да 150 за коллективное питание, да за недостающих, да премии.

– А за трудодни? – лукаво интересуется девушка.

– Дурочка ты колхозная! Хватит, поиздевались над тобой, поживешь как человек, а не как скотина.

– Дядя Петя, – говорит Маруся, оглядываясь, приглушенным голосом, – вы сильно-то не кричите, а ну как напишут куда.

– Хо-хо! Кто напишет? Куда напишет?

– Сами знаете, кто и куда, – строго говорит Маруся. – У нас в деревне что ни скажи – уполномоченный все знает.

– А у нас на «Красном Пахаре» одного такого писаря ночью за борт отправили, рыбам на корм!

Маруся дергает Дворкина за рукав.

– Дядя Петя!

– У нас на флоте с этим делом просто!

– Скажете, нет таких, кто подслушает да напишет?

– Хо-хо! Почему «нет»? Есть! Меня знакомый опер предупредил: смотри, кум, на тебя стучат! Я вот думаю, что это мой помощник, Кузьма, он всю дорогу что-то строчит!

– Вот видите, – улыбается Маруся. – Вы поосторожнее!

– А я его не боюсь. У меня заговор против него есть.

– Какой, дядя Петя?

– А я всем про него рассказал и Кузьме говорю: если меня из шкиперов турнут – тебе не жить, а уж работать на флот никто не возьмет, это – убежденно! – Неожиданно по-родственному, но с явным удовольствием обнимает Марусю. – Ох, и заживем с тобой! Пусть моя Шура хоть одно лето с ребятишками на берегу поживет. Я думаю в этом Приречном осесть. Огородишко возьму, дом поставлю – на две семьи.

– Зачем на две?

– Хо-хо! А ты замуж не собираешься?

– Нет, – искренне отвечает Маруся.

Дворкин отходит, оглядывает ее.

– Да к концу навигации выскочишь! Только ниже штурмана не бери! Через пару лет – капитаншей будешь! Сейчас много новых теплоходов пришло с перегона, «петушки» называются.

– Петушки? Смешно!

– А у них гудок такой, – объясняет Дворкин, – кукареку!

Оба смеются.

– Ох, дядя Петя, как мне хорошо с тобой!

– Так, считай, родная кровь!

Маруся вдруг останавливается как вкопанная.

– Дядя Петя, мы куда пришли?

– Хо-хо! Написано же: ресторан! Или ты читать не умеешь?

– Семь классов кончила! Не то что некоторые!

Дворкин вздыхает.

– Эх, мне бы твоей грамотешки! Я бы давно капитаном был. Или главным диспетчером.

Дворкин, заметно погрустнев, поднимается по ступенькам в дальнем крыле дощатого вокзала. Маруся упрямо стоит внизу.

– Я не пойду!

Дворкин оборачивается к ней с просящим выражением толстого лица.

– Пожалей, Маруся! С утра не емши!

– Девушки в ресторан не ходят!

– А ты здесь не девушка!

– Нет, я девушка!

Дворкин заинтересованно спускается вниз.

– Да я про другое… А ты что, в самом деле, еще ни с кем?

Маруся, покраснев, топает ногой:

– Дядя Петя!

– Матрос Дворкина! – громко, словно на палубе, командует тот. – Следуйте за мной!

Маруся опускает глаза.

– Так бы сразу и сказал, – шепчет она и поднимается на крыльцо ресторана.

* * *

Речной порт окружен с трех сторон (с четвертой – вода) высоким забором с колючей проволокой. У нового причала с приземистыми железнодорожными кранами стоит обычная деревянная трюмная баржа с каютами на корме и рубкой, но оба трюмных люка забраны решетками. У выхода из трюма тамбур. Вдоль каждого борта по четыре ручных насоса с деревянными ручками-рычагами. На корме по бортам плавучей тюрьмы торчат деревянные сооружения, напоминающие качели. По палубе прохаживаются двое конвойных.

Заключенные-докеры в вылинялых робах и суконных шапочках грузят на палубу баржи полевую кухню на колесах и вагончик. Вагончик раскачивается на гаке у крана «Январец», ударяется о тамбур.

– Эй, поосторожнее! – с визгливым криком с кормы бежит заросший щетиной мужик в затрапезном ватнике, в шапке – одно ухо опущено, другое торчит, сам похожий на зэка. – Кто отвечать будет?

– Пушкин!

Из-за вагончика высовывается молодой зэк, с любопытством смотрит на мужика:

– Ты кто?

– Я шкипер!

– Шкипер, брось вонять, – лениво цедит другой зэк.

– Я, – заходится шкипер, – правду воняю!

К барже-тюрьме подъезжает крытая машина-воронок. Выходит начальник конвоя, спускается по трапу на баржу. Один из конвойных подбегает к нему.

– Камеры осмотрели?

Конвойный – молодой, розовощекий, голубоглазый:

– Ага.

– Не ага, а есть.

– Есть, товарищ младший лейтенант.

– Что есть?

– Ага, осмотрели.

Начальник конвоя машет рукой:

– Ступай на пост.

Кричит:

– Найди шкипера!

А шкипер уже здесь:

– Здравствуйте, гражданин начальник!

Начальник конвоя, не отвечая на приветствие, показывает рукой на качели:

– Эт-что такое?

Шкипер оживляется:

– Щас покажу! Айда-те!

Начальник конвоя нехотя идет за суетливо семенящим шкипером.

– Во, смотрите! – Шкипер ловко, по-обезьяньи, взбирается на качели, пробует их раскачать. – Качните-ка, а?

Начальник конвоя оглядывается – не смотрят ли подчиненные, неуверенно толкает качели. Шкипер начинает раскачивать деревянную люльку. Слышится храп засасываемой воды, и вот мутно-пенная жидкость струится по деревянному лотку за борт.

– Баржа – старая, – выкрикивает шкипер, появляясь рядом с начальником конвоя, – водотечная. Руками качать – замучаешься. Вот я и придумал. Пусть зэки по очереди качают. А то, не дай бог, потонем.

– Ты мне брось – потонем! Нам с тобой не голову – скальп снимут!

– А у меня – во! – Шкипер сдергивает шапку с голой, как колено, головы, расплывается в беззубой улыбке.

– Там найдут, где и что снять!

Шкипер останавливает люльку, спрыгивает с качелей. Начальник конвоя задумчиво рассматривает люльку, толкает ее раз, другой:

– Шкипер, у тебя рейка есть?

– Брусочек?

– Нет, можно рейку.

– Найдем! А что надо?

– Клетку.

– А? – шкипер приподнял отвисающее ухо шапки.

– Клетку, говорю. Набей рейку покрепче да почаще, а с одной стороны вход. Шарниры есть?

– У шкипера все есть!

– И петли для замка. Замки я привезу.

– Только, – шкипер чешет под шапкой, – это же сколько работы да матерьялу.

– Материал – твой?

Шкипер прячет глаза.

– Мой.

– Ну, пиши там наряд-калькуляцию. Оплатим.

– Все сделаем, гражданин начальник!

– Какой гражданин, почему гражданин?

– Все сделаем, товарищ начальник! Айда-те, я вам вашу каюту покажу!

– А что ее смотреть? Кровать, стол-стул есть?

Шкипер восторженно перечисляет:

– Кровать, стол, табуретка, тумбочка, лампа семилинейная, радиоприемник «Родина» – батареи новые получил. Только, товарищ начальник, можно будет к вам радио приходить слушать? Я про политику люблю!

– Политический, значит? – шутит начальник конвоя, но шкипер привскакивает как ошпаренный.

– Не, гражданин начальник, я за недостачу сидел.

– И много недостало?

– Тридцать ящиков.

– Водки, поди?

– Ее, родимой.

– Чувствую, мы с тобой сработаемся. Как звать-то?

– Степан… Степан Степанович.

– А меня – Федор Федорович. Видишь, как нас легко запомнить. А радио оставь у себя, оно же за тобой записано?

– Ну а как же!

– Вот и оставь. А меня, Степан Степанович, поставь на свое довольствие. Я с общего котла не наедаюсь. Пузо набьешь, а только пукнешь – и снова голодный. Да и изжога мучит.

– Все будет, Федор Федорович! Жена и приготовит, и подаст, и накроет!

– Ну а я в долгу не останусь. Весь свой паек, тушенку-сгущенку, отдам.

Шкипер едва не задохнулся от счастья.

– Федор Федорович! Все будет как надо!

Тем временем вагончик наконец установили. Докеры поднимаются на причал. Молодой зэк, заговорщецки подмигнув товарищам, деловито направляется к верхнему причалу, где грузят мороженое мясо на широкозадый теплоход-холодильник «Советская Сибирь».

* * *

В обеденный час ресторан полон. Речники в кителях, бородатые геологи в свитерах, приезжие в мятых костюмчиках. В открытое окно виден рейд с баржами, понтонный мост. Понтоны тонут под грузовыми автомобилями и автобусами, словно клавиши рояля.

Дворкин и Маруся двое за столом, на нем графин пива и графин водки, перед Марусей бокал с вином.

– Надо использовать круговорот природы, – поучает Дворкин. – Купим в деревне картошки мешков десять по сто рублев. Это сколько?

– Тысяча рублей.

– В Дудинке моряки ведро с руками оторвут за те же сто. Это сколько?

– А мешки большие? – деловито интересуется Маруся.

– А-а, понимашь! Бери по семь ведер, у меня ведро пожарное, оно меньше.

Маруся, подсчитав в уме, смотрит на дядю большими глазами:

– Шестьсот с мешка! Так ведь, дядя Петя, выгода-то получается шесть тысяч!

– Ну, шесть не шесть, – вздыхает Дворкин. – Сколько сгниет, да всю не продашь, да не за сто рублев. Но тыщи три-четыре – в кармане. А обратно наберем омуля, стерлядки, осетра. А уж если мои крестники уважат Дворкина…

– Какие крестники, дядя Петя?

Дворкин колеблется лишь одно мгновение.

– Ладно, ты свой человек. Расскажу. – Придвигается поближе к Марусе. – В прошлую навигацию я молодоженов на Север провез, они даже из каюты не выходили. Сама понимаешь, им скучно не было. – Подмигивает Марусе.

– Дядя Петя!

– А че такого? Их паспорта весь рейс у меня были, там все чин по чину, штампы стоят. Так что любись и размножайся!

– Дядя Петя!!

– Ладно-ладно. Так вот, на зиму они остались, чтоб пушнины добыть. А ты знаешь, она в какой цене? Шуру, тебя и ребятишек оденем, и еще на хороший дом останется!.. – Выпрямляется и продолжает обычным голосом: – А еще нерпы настреляем…

– А ее что, стреляют?

– Высунет она свою усатую мордочку из воды, ты ее – бах из карабина!

– Жалко!

– А людей стреляют – не жалко? Вон в Дудинке прошлый раз один зэк в бега пустился… Так на него охотились, как на зайца. Как на зайца!..

– Дядя Петя, не надо! – просит Маруся.

– Да ладно. А нерпу мы с тобой постреляем. Ты же у меня этот, как его… ну кто точно белке в глаз…

– Снайпер.

– Во-во! Снайпер. Передал нам с тобой деда Коля свое умение. Да вот с этими колхозами-совхозами – все прахом. Я хоть душой на Севере отхожу. Ох, Маруся, какое там душе раздолье! Только там себя человеком и чувствуешь. Веришь-нет? Зона рядом, лагеря, зэки, беглых тьма, а уйдешь к пескам, бросишь якорь – и ты, как на другой земле: кругом птицы, звери, и ты сам, как птица или зверь, так бы и не возвращался к людям.

Дворкин неожиданно всхлипывает.

– Дядя Петя, вы что?

– А за что они отца твоего? Сами в теплом месте на жирных пайках отсиделись, а он, голодный да израненный, в плен попал… Думаешь, я от фронта скрывался? Нет, дядя Петя от фронта не скрывался, но нас привязали к Нордлагу да военное положение ввели. На работу опоздал – трибунал, на вахте заснул – трибунал… В Полое зимовали. С ребятишками малыми. Жрать – нечего. Я первым бы сдох, толстые – они самые слабые. Шура моя – тогда она еще в самом соку была – в столовую пошла. И вытащила нас. Где она только эту еду не прятала!

Дворкин наклоняется, шепчет Марусе на ухо. Та испуганно отстраняется:

– Правда, что ли?!

– Жить захочешь… А как-то приходит уже ночью. И рассказывает… Столовой штурман командовал, вот он и воспользовался… Он до сих пор в штурманах, так в капитаны и не выбился, бог шельму метит…

– А зачем… Зачем тетя Шура рассказала?

– А тяжело одной это носить, так я понял. Уж лучше мы с ней оба будем замаранные, а раз оба замаранные, то ближе друг к другу, вроде как повязанные одним. Хуже, когда один грязный, а другой от чистоты светится. Нет уж, пусть оба…

– И вы?..

– Погубить семью – дело не хитрое… А Шуру я… Шуру я еще пуще…

Маруся гладит его по руке, по плечу, по голове.

– Дядя Петя, не надо! Ну дядя Петя, у меня сегодня такой день!..

Дворкин вскидывает голову.

– Сказал дядя Петя, что вытащит тебя из колхоза – и вытащил!

Кричит официантке:

– Девчонка! Тащи печенку!

– Дядя Петя!

– Не бойся, Дворкина тут все знают!

Официантка, наклонившись над столом, ставит тарелки. Дворкин кладет ей пониже спины широкую мясистую ладонь.

– Вот так же в Казачинском пороге играет корма моего лихтера!

– А больше у вас ничего не играет в Казачинском пороге?

– Играет! Еще как играет! – восторженно кричит Дворкин.

Официантка уходит, крутя высоким, как у крольчихи, задом, то ли по привычке, то ли специально для Дворкина.

* * *

С широкобортного парового лихтера с грузовой стрелой на пологий берег брошены прочные мостки. В гору, к деревянным домам, над которыми возвышается тусклый купол полуразрушенной церкви, ведет пыльная дорога, запруженная грузовиками и телегами.

На лихтер грузятся лодки, бочки с солью, с сетями и пустые, под рыбу, доски и брусья, – все, что свезено на берег. У паровой лебедки орудует рычагами человечек в синей спецовке со сморщенным лицом – Кузьма, помощник Дворкина.

– Вира помалу! – кричат ему с берега. – Да не дергай ты так, растуды твою душу!

– Майнай-майнай потихоньку! – доносится затем с палубы. – Да чтоб у тебя руки отсохли, лебедчик хренов!

На тонких губах Кузьмы счастливая улыбка; можно подумать, что ему доставляет удовольствие вызывать на себя ругань.

На берегу собираются бригады по 7 – 10 человек, в основном немолодые мужики, но есть и женщины – жены бригадиров, поварихи. Есть и женская бригада. Голос бригадирши, статной женщины с обветренным лицом, звучит уверенно, зычно.

С лихтера по мосткам спускается пожилой мужчина, одетый, несмотря на сухую погоду, в плащ-дождевик. Он переходит от одной бригады к другой, что-то объясняет, показывает. Бригадиры кивают, дают команду своим, начинается передвижение.

Догорают костры, у которых многие провели по несколько ночей. Снуют ребятишки в коротких штанишках на помочах, крутятся цыганки, зазывая погадать. Похоже на базар, который совсем неподалеку, через несколько улиц. Тут и зеваки, и знакомые рыбаков, и предприимчивые мужики:

– Слышь, паря, отойдем-ка!

– Че надо?

– На пару хвостов договоримся?

– Не, без пользы, у нас по счету, все рыбкопу сдаем – за руб-коп.

– Ну себе же ты привезешь?

– Себе – само собой! Пару бочек – как пить дать!

– Так что тебе стоит на пару хвостов больше?

– Ладно, встретишь, только расчет сейчас. Вон к моим бахилам поставь незаметно.

Вскоре у болотных сапог рыбака как бы сама собой оказывается вытертая хозяйственная сумка с «расчетом» – две бутылки водки с сургучной головкой.

С берега спускается парнишка в хромовых сапожках, что утром паясничал перед крыльцом отдела кадров. Его внимание привлекает женская бригада. Он, пританцовывая, подходит к бригадирше, тянет руку:

– Познакомимся! Павел! Кочегар широкого профиля!

Бригадирша оборачивается, оглядывает его с ног до головы и, под смех товарок, добродушно басит:

– Не гудел, а уже чалится!

Парень ловко выходит из щекотливого положения, шлепнув ладошкой по сапогу, – таким движением обычно заканчивается пляска, и движется дальше, к трапу.

На кухне баржи-тюрьмы шкиперша, дородная женщина с плоским лицом и пучком жиденьких волос на затылке, готовит немудреный обед. Двое детей, девочка постарше и мальчик, терпеливо ждут. За русской печкой на лавке сидит седой бледнолицый зэк в чистой застиранной робе.

– Думали, война кончится, все полегче будет, – говорит шкиперша без всякого выражения. – А нам, как тем медным котелкам, видно, всю жизь терпеть.

– Претерпевший – он спасется, – доносится из-за печки слабый голос. – А кто терпеть не умеет – сам погибнет и род свой не сохранит.

– Вот он – мой род, что он видит? – показывает шкиперша на детей. – Иной раз идем, а на берегу пионерские лагеря, пионеры в белых рубашках с красными галстуками строем идут, а мои – всю жизнь в зоне. Хуже зэков, прости господи…

– Где дух Господень, там и свобода. Счастье да радость надо в себе найти, дух свой поднять, тогда и возрадуешься сама и детям своим свет откроешь.

– Уж не знаю, как мне свой дух-то поднимать. С утра до вечера на ногах: то учалка, то погрузка, сварить, накормить, постирать… На вахте стоишь и трясешься: как бы на мель не сесть, как бы не пробиться. И не за жизь свою да детей боишься, а что начнут таскать да допрашивать, и не дай бог кого из начальства прогневить!..

– Всякая власть – она от Бога дадена. Посуди сама, кто ты без божьего наставленья? На то она и власть, чтобы напоминать…

С треском распахивается дверь. Молодой зэк с широченной улыбкой на нахальном лице выхватывает из-за пазухи добрый шмат мороженого мяса.

– Во, мамонта добыл! Свари, мать, поскорей, да своим оставь, – кивает на замерших у стола шкиперских детей.

* * *

В зале ресторана появляются Дима и Андрей. С недавно отпущенной бородкой Дима похож на юного витязя. Андрей – с длинным искривленным носом, с жидкими распадающимися волосами – напоминает попа-расстригу.

С «бородатых» столов машут руками:

– Андрюха, к нам!

Но Диму влечет к Марусе:

– У вас не занято?

– Дядя Петя, у нас не занято?

– Смотря для кого. – Дворкин оглядывает Диму и Андрея. – Прошу!

– Спасибо, – с иронической улыбкой произносит Андрей. Дима остолбенело смотрит на Марусю:

– Куда я попал?

– Ты попал в ресторан «Садко», мой юный друг.

– О нет, нет! Я попал в девятнадцатый век! Мне всегда грезилось…

– Синонимы, пожалуйста, – просит Андрей, усаживаясь.

– …мнилось, мечталось, дримилось…

– Дримилось – это хорошо, – кивает головой Андрей.

– …что я однажды встречу вас – именно в таком вот платье в горошек, с длинной косой чисто вымытых волос…

– Я, правда, только позавчера была в бане, – смущенно, испуганно, радостно говорит Маруся.

– В курной? – с надеждой спрашивает Дима, усаживаясь напротив.

– Курная – это изба, а баня бывает черная, – поясняет Андрей.

Маруся смеется. Ей нравится этот светловолосый красавец. Она никогда таких не видела, а уж слышать такое!..

– У нас хорошая баня. Правда, дядя Петя?

– Ты еще не знаешь, какая у меня баня!

– А вы, – Дима смотрит на Дворкина чистыми глазами, – банщик?

– Нет, молодые люди, я не банщик. Но баня у меня есть. У меня много есть, чего вам и не снилось. Вы на Севере бывали?

Андрей усмехается, а Дима простодушно выкладывает:

– Нет, но как раз собираемся.

– Так вот, когда соберетесь да доберетесь, то спросите у первого встречного: кто такой кум Дворкин?

– Это ваша фамилия Кумдворкин?

– Кум это значит кум, родной человек. Кум Дворкин.

– И кто же вы?

– Нет, вы спросите об этом на Севере. В Карауле, в Усть-Порту, в Хатанге, в Воронцово, в Сопкарге, и вам скажут: Кум Дворкин – это…

Все замирают.

– Кум Дворкин – это…

Маруся в нетерпении топает ногами.

– Кум Дворкин – это человек!

Дима и Маруся одновременно начинают бить в ладоши. Маруся в порыве чувств целует дядю.

– А меня? – жалобно спрашивает Дима.

– А вас – на Севере. Если найдете.

– А где вас там искать?

Дворкин стучит вилкой по алюминиевой тарелке:

– Маруся, ешь и пойдем!

Маруся подносит ко рту целый кусок печенки. Дима дергается как от удара. Андрей со снисходительной улыбкой берет нож и предлагает Марусе:

– Давайте я вам помогу. – Отрезает кусочек. – Ну вот, так лучше?

Маруся кивает головой и жует, воспринимая все как элемент ухаживания.

– А теперь попробуйте сами, – говорит Андрей. – Вилку в эту руку, нож в другую. Прижали, отрезали, на вилочку и в рот.

– Ой, – восклицает Маруся. – Я вспомнила, так в кино едят.

К Диме вернулась способность говорить.

– Так, к сожалению или к счастью, едят не только в кино. Моя тетушка, еще до революции, влюбилась в сына губернатора. Любовь, по ее уверению, была взаимной. Сын губернатора сделал ей предложение, но она отказала, сочтя, что ее манеры недостаточно хороши для губернаторского общества.

– А я, – усмехнулся Андрей, – слышал это от другой тетушки, но она говорила, что ей сделал предложение сын прокурора.

– При чем тут прокурор?

– Прокурор всегда ни при чем. Это мы – при чем.

– А у нас на Севере, – вступает в разговор Дворкин, – закон – тайга, прокурор – медведь.

Маруся смотрит с улыбкой на Андрея:

– Значит, ваша тетушка влюбилась в медвежонка?

– Она не моя тетушка, она – общая тетушка.

– Как это – общая? – интересуется Маруся.

Андрей смотрит на нее из-под полуопущенных ресниц:

– А по-всякому, кто как захочет.

Маруся краснеет, в словах и взгляде этого человека с кривым носом что-то грязное и одновременно влекущее. Она встает:

– Пошли, дядя Петя.

– Девчонка, – кричит дядя Петя, – тащи расчет!

* * *

Капитанская каюта на самом большом буксирном пароходе, который носит имя вождя и именуется флагманом, отделана дубом и красным бархатом.

За столом капитан – пожилой человек с густыми бровями, начальник пароходства – моложавый, с округлым нерусским лицом, и двое, чем-то похожих своей безликостью, только один, как и первые двое, в мундире, а другой в штатском.

На столе коньяк, икра, крабы, осетрина, маслины.

– Ну, выпало тебе, Сергей Палыч, – говорит начальник пароходства, закусив маслинами. – А с другой стороны, сам посуди: что рыбаки, что заключенные – для нас особый контингент. И отвечать за него всем придется. Я уж не говорю про себя – всем! А потому и решили: в одном караване лихтер с рыбаками и спецбаржу пустить. Чтобы все внимание пароходства на вас было. Так что тебе в чем-то тяжелее, а в чем-то легче будет. Диспетчера зеленую улицу обеспечат, нигде стоять не будешь. Связь – круглосуточно. Чуть что – МВД рядом, на каждой пристани будут в полной готовности.

Человек в мундире наклоняет голову в знак согласия, а человек в штатском, откашлявшись, вдруг произносит тонким, не вяжущимся с представительной фигурой голоском:

– И помните, что комбинат «Норд» – сталинская стройка! Будьте бдительны! Кругом враги! Они могут оказаться в вашем самом близком окружении!

Трое мужчин выслушивают эту тираду с каменными лицами.

– Будь начеку, Сергей Палыч, – начальник пароходства встает из-за стола; он оказывается совсем небольшого роста, но в белом генеральском кителе выглядит внушительно. – Сам знаешь, какое сейчас время.

И капитан понимает, что генерал имеет в виду вовсе не войну в Корее.

– Да, – вспоминает вдруг генерал, – с врачом экспедиции все решилось?

– Оформили в последнюю минуту.

– Прибыл? Устроился?

– Прибыл, – с чуть заметной улыбкой рапортует капитан. – Устроился.

– Тогда – счастливого плавания!

В плавлавке на дебаркадере, где отпускают товары только речникам и только по заборным книжкам, Маруся с изумлением смотрит на полки, заставленные продуктами.

– Это все можно купить?

– Можно-можно. – Дворкин передает книжку продавщице и начинает диктовать: – Тридцать банок тушенки.

Продавщица записывает.

– Три мешка муки.

Женщина пишет.

– Ящик макарон. Ящик сливочного масла. Соленого. Ящик топленого. Сгущенки – она у вас какая?

– В трехлитровых.

– Одну. Нет, две.

Маруся близка к обмороку.

– Гречки – десять. Пшенки – пять. Риса – пять. Манки – три. Сахару – пятнадцать. Соли – пять…

– Берите больше, рыба соль любит.

– Пиши десять.

– Дядя Петя, – со страхом спрашивает Маруся, – а как мы это унесем?

– А у меня личный катер! У начальника пароходства «Служебный-один», а у меня «Служебный-два»!

Мимо, нещадно дымя, проходит портовской буксир. Дворкин машет рукой в открытую дверь плавлавки. Буксир подваливает к борту, из окна рубки высовывается усатое лицо:

– Здорово, кум Дворкин! Подбросить, что ли?

– Уважь старика!

– Какой ты старик! Ты еще трех молодых загонишь!

– Это уж точно, – бормочет продавщица, слюнявя карандаш.

– А как насчет сижка-омулька?

– Когда тебя Дворкин без рыбы оставлял?

– Не обижал, не спорю, но напомнить не грех!

– Да и мне бы, – бормочет продавщица.

– Максимовна! Вот такого омуля тебе привезу, сам поймаю! – Дворкин делает жест рукой, увидев который, капитан буксира валится от смеха на штурвал, но продавщица пишет, не поднимая головы, и не видит, а Маруся ничего не понимает.

Маруся проходит на палубу буксира, усатый капитан зовет ее в рубку, но Маруся отрицательно качает головой. Она смотрит на город, окруженный синими горами, на понтонный мост, по которому туда и сюда едут желтые автобусы и зеленые грузовики, на набережную, по которой в тени деревьев прохаживаются горожане. Дышится ей легко, она чувствует себя птицей, вырвавшейся из неволи, и еще не знает, куда ей лететь, ведь все пути и страны света открыты ей, вольной, красивой, сильной.

* * *

Дима и Андрей с рюкзаками-сидорами за спиной, с чемоданами и сумками в руках, идут с пригородной станции мимо деревянных бараков на пустыре, потом долго-долго вдоль высокого забора с колючей проволокой. За забором, звеня цепями, с хриплым лаем бегают собаки.

– Что там, Андрей, тюрьма?

– Речной порт комбината «Норд». А на самом деле тюрьма. Зона. Лагерь.

– На берегу такой красивой реки…

– А возьми Питер. Где там «Кресты»?

– Не знаю.

– А Петропавловка?

– Прямо на Неве, в центре Ленинграда.

– Тюрьма всегда в центре. Возьми Москву: Лубянка, Таганка…

– Я, когда демобилизовался, ночью шел пешком от Кремля по набережной как раз до Таганской площади, потом перешел по мосту на набережную Горького, вышел к Павелецкому вокзалу… Иду – молодой, свободный, счастливый!

– И тебя, такого счастливого, не забрали?

– За что?

– А вдруг ты вредитель? Ты же мог спокойно мост взорвать или подложить мину под Павелецкий вокзал. А там, между прочим, священная реликвия находится.

– Какая еще реликвия?

– Паровоз, на котором Ленина из Горок привезли. Мертвого.

– Да-а? А я не знал.

– Не знаешь, а ходишь! Знать надо, где ходить, когда ходить, с кем ходить…

– А я – один…

– Тем хуже! Человек не должен оставаться один! Нигде! Никогда! Ни на минуту! Вдруг ты задумаешься?

– Что же в этом плохого?

– Это самое страшное, что может произойти с человеком. Ведь если он задумается, он непременно начнет размышлять о том, почему у нас говорят одно, а делают другое, почему честных наказывают, а подонков награждают, почему не дают работать хорошо, красиво, со смыслом, почему…

– Дорогу! Посторонись!

Они оглядываются. На них бесшумно, страшно, безмолвно, мерным шагом наплывает толпа зэков под конвоем. Они отступают к самому забору, ставят поклажу на землю, стоят, смотрят на колонну: Андрей, криво усмехаясь, Дима с застывшим удивленным взглядом.

Первые ряды уже завернули к проходной, а колонна все идет и идет мимо Андрея и Димы.

Замыкает колонну начальник конвоя.

– Кто такие? Документы есть?

Дима лезет в карман за паспортом.

– Рыбаки, на лихтер грузимся, – глухим, непохожим голосом говорит Андрей.

Начальник конвоя взглянул повнимательнее:

– В одном караване, значит, пойдем?

Уловив испуг на лице Димы, успокоил:

– Они смирные, это все – пятьдесят восьмая. С ними хлопот немного.

– А с кем много хлопот? – простодушно спросил Дима.

Начальник конвоя помолчал. Потом кивнул на Андрея.

– А вон, спроси у товарища. – И, словно продолжая когда-то начатый разговор, спросил у того: – Угадал?

– Угадал, – вздохнул Андрей.

Начальник конвоя быстрым шагом догоняет колонну.

* * *

Поздним вечером караван учален и взят на буксир парохода «Иосиф Сталин». Первым в счале идет лихтер, за ним на длинном тросе (по-флотски он называется «больная») тащится баржа-тюрьма. В трюме нары в три яруса. Заключенные укладываются под тусклым светом фонаря «летучая мышь» в два ряда, один ряд головой к борту, другой головой к краю.

– Ну, Александр Ксенофонтович, с новосельем вас!

– И вас, голубчик.

– Блатные-то, Александр Ксенофонтович, и здесь наверху.

– Наверху – это не значит ближе к Богу.

– Я подвинусь, располагайтесь поудобнее.

– Поудобнее, знаете, где всем нам будет? На том свете!

– А вы верите в тот свет?

– Верю, не верю… Не в этом же дело.

– А в чем же, Александр Ксенофонтович?

– А в том, что положат нас с вами в яму, забросают мерзлой землей, и ни дети, ни внуки к нам не придут, не помянут… Вот что главное!

– А я верю в свое возвращение.

– Да, ваше племя такое, ничем его не изведешь…

– Эй! Что-то нонче Агитатора не слышно! Лекцию бы прочитал али стишки какие!

– А у него книжку отобрали!

– Это «Славим Отечество» что ли?

– Ту самую. Раз ты враг народа, то тебе не полагается за советскую власть агитировать.

В тамбуре стоит конвойный. Другой прохаживается по мостику.

Пароход выбирает якоря и выводит караван на середину реки. На капитанском мостике комсостав в кителях. Совсем рядом набережная, с которой доносятся музыка, голоса, смех, слышно, как под ветром шуршит листва тополей и кленов.

В своем кабинете под большим портретом Сталина сидит начальник пароходства. Увидев в окне силуэт корабля с высокими мачтами и трубой, выходит на балкон.

Маруся стоит на правом крыле мостика, вдыхает влажный воздух реки, ловит запахи еще не отцветшей сирени, слушает музыку и представляет себя там, среди них, она танцует с ним, со светловолосым, похожим на витязя из сказки. И не знает Маруся, что он совсем рядом, в пятидесяти метрах отсюда, на носу лихтера, тоже стоит и смотрит на город, словно прощаясь с ним навсегда.

– Маруся! – кричит из рубки Дворкин. – Сейчас на оборот пойдем! Иди к штурвалу!

Пароход дает отвальный гудок и поворачивает от набережной, и вот он уже идет мимо каравана вниз и караван медленно следует за ним, и вскоре остаются позади набережная, и причал у старого базара, и порт за колючей проволокой. Пробежали мимо дома и огороды казацкой слободы, караван входит в узкое горлышко переката, пароход гудит, предупреждает идущих снизу: «Дайте дорогу!»

Маруся помогает Дворкину крутить тяжелый только на вид штурвал, на самом деле он идет под рукой легко, словно подчиняясь какой-то силе.

– Гидравлика! – объясняет Дворкин, показывая рукой на черные лоснящиеся трубы. – Системы Атлас Империалис!

В трюме лихтера такие же нары, что и на барже-тюрьме, но под потолком горит электрическая лампочка. Рыбаки укладываются на нарах. И здесь стоит такой же гул и гуд, как и в трюме баржи.

Андрей и Дима давно уже ежатся в своих рубашках, но страшно им идти в тесный и душный кубрик рыбаков.

– А знаешь, давай расположимся прямо на палубе, – предлагает Андрей. В темноте не видно его унылого носа, в голосе дружеское участие. – У тебя что из теплого?

– Свитер, тужурка меховая, шапка.

– А у меня, брат, целое богатство – спальный мешок. У геолога на бутылку поменял. С набором простыней и тулупом.

– У тебя и тулуп здесь?

– Здесь!

– Так чего ж мы?

Перед сном Дима в наброшенном на плечи тулупе подходит к борту и смотрит на корму, где идет на длинном буксире-больной эта страшная баржа с сооружениями, похожими на качели. Вдруг на мостике на мгновение ему видится что-то знакомое, но видение тут же исчезает.

* * *

Начальник конвоя медленно и с удовольствием готовится ко сну. Снимает сапоги и ставит их в ногах кровати, аккуратно расправляет на голяшках сапог портянки. Вешает на спинку стула гимнастерку, на сиденье размещает галифе и широкий командирский пояс. Сует пистолет в кобуре под подушку. В белом исподнем валится навзничь и с остервенением, подвывая от удовольствия, чешет, нога об ногу, опрелости между пальцами.

В каюте детей брат с сестрой спят «валетом».

Толстая шкиперша мается на своей кровати, ворочается, вздыхает. Она не может заснуть от мысли, что рядом, за тонкой фанерной стенкой, спит здоровый, крепкий, молодой мужчина.

Шкипер сидит на своей кровати, крутит настройку радиоприемника. Обрывки речи, музыки, шум эфира.

– Да выключи ты!

– Ти-ха! – свистящим шепотом кричит шкипер. – Я так думаю, что Сталин при смерти, вот-вот объявят.

– Ой, а как же мы?

И непонятно, то ли за весь советский народ горюет шкиперша, то ли за свою семью, живущую за счет зэков?

– А я так думаю, что товарищ Берия не хуже поведет нас вперед. Ох и умный мужик! Сталин войну выиграл и думает, ну все, я теперь самый главный! А тут Трумэн атомную бомбу сделал втихаря: нет, я самый главный! Берия и говорит: «Товарищ Сталин, дайте мне полную волю, сделаю я вам бомбу!» Ну, Сталин дал ему полную волю. Собрал Берия в одном месте всю науку и говорит: «Что хотите просите, и масла любого, и сахару сколь угодно, и колбасы, и конфет, и коньяк пейте в три горла, только сделайте мне бомбу к такому-то числу!» А мужики-то у нас башковитые, им бомбу построить – раз плюнуть. Но для атомного пороха специальный завод нужен. И решили его построить на самом далеком севере, под землей, чтобы никто ничего не разведал и близко подойти не мог. Собрали всех врагов народа и повезли их на Север… Так что, видишь, Клавдея, с каким делом мы с тобой связаны?

Но «Клавдея» ничего не видела и не слышала. Она спала, сотрясаясь всем телом от громкого храпа.

* * *

Капитан парохода «Иосиф Сталин» проходит коридором, где пол застлан ковром, останавливается перед дверью с надписью «Медпункт», осторожно стучит. Молодая женщина, отдаленно напоминающая ту, что днем деловито направлялась в отдел кадров, в накинутом на ночную сорочку белом халате открывает дверь:

– Товарищ капитан?

– Давайте договоримся, – говорит капитан, перешагивая через порог. – Вы перед ночной вахтой осмотр мне делаете: пульс, давление. Ответственность, сами понимаете, огромная, а здоровье уже не то.

– Да-да, конечно. Я понимаю. Подождите, я сейчас. Вы пока раздевайтесь.

Она скрывается за бархатной занавеской, чтобы привести себя в порядок, но капитан входит вслед за ней в ее каютку, смежную с медпунктом:

– И вы тоже.

– Что?!

Он снимает с ее плеч халат, подталкивает к кровати, приговаривая добродушно, почти по-отечески:

– Дорога у нас с вами длинная, на все лето. А вы женщина красивая, видная, аппетитная. Мужики вас живьем бы съели, да и вы не выдержите рано или поздно. А мне порядок нужен. Вот и будете под моей защитой. Не пожалеете: старый конь борозды не портит.

Женщина, словно загипнотизированная, ложится на кровать, остановившимся взглядом следит, как он неторопливо, словно нехотя, раздевается.

* * *

Дима сбрасывает с себя тулуп и поднимает голову. Андрей смотрит на него из отверстия мешка, отороченного желтоватой застиранной простыней.

– Доброе утро, сир! Что вам подать на завтрак?

– Доброе утро, старина. Я бы предпочел обычный английский: яичницу с беконом, жареные тосты, масло, джем, кофе, яблоко и стакан сока.

– Изысканно. – Андрей приподнимается на локте. – Неужели у этих буржуев так каждый день?

– А мне приснилась она, – говорит Дима. – Та, вчерашняя. Маруся. Как будто она здесь, с нами, на лихтере.

Он замолкает. Вдоль борта идет Маруся. На платье наброшена брезентовая куртка, волосы распущены, взгляд устремлен в даль: она впервые видит Енисей в его среднем течении, где много столь знакомого, близкого – и полянки в изумрудной зелени, и березки, и в то же время так дико и тревожно надвигается тень тяжелой дремучей тайги, холодного дикого Севера! Пароход «Иосиф Сталин» иногда скрывает пелена дыма из его высокой и толстой трубы, и можно представить, что лихтер идет сам, повинуясь ее, Марусиному, желанию, и если б она захотела, то взмыла бы над водой и землей, чтобы увидеть их сверху и крикнуть всем там, внизу, что какие вы маленькие и мелкие, надо подняться и полететь хоть раз в жизни!

Маруся оборачивается и видит Диму. Он стоит перед нею на коленях, со всклокоченными волосами и багровой складкой на щеке от шва тулупа.

Марусе радостно, смешно, непонятно.

– Вы? Вы здесь?

– Вы здесь? – как эхо повторяет Дима. – Так это не сон? Это я вас видел ночью?

Дима встает на ноги. И, еще более пораженный, подходит к борту.

– Какая красотища!

– Сир, прежде чем говорить с дамой о красоте, надо умыться! – Андрей бросает ему короткое вафельное полотенце. – А вы, красавица, не сердитесь на меня за вчерашнее?

– Ой, да что вы! А вас как зовут?

– Андрей.

– Дима. А вас Маруся, я сразу запомнил.

– Запомнил – забудь, – смеется Маруся.

– Ни за что! – клянется Дима.

– Ой, – говорит Маруся, – вы идите скорей умывайтесь, пока народ не поднялся. Я покажу!

И идет впереди с уверенностью маленькой хозяйки этого большого железного дома.

* * *

Шкиперша кормит завтраком начальника конвоя. Перед ним на столе стопка блинов на тарелке, кружка ароматного китайского чая, горячее масло в блюдце. Русская печь накануне побелена, кажется, это и не баржа вовсе, а обычный деревенский дом и вот-вот замычит корова или пропоет петух. Но вместо этого снаружи раздается басовитый гудок парохода.

– Кушайте, Федор Федорович, кушайте. – Шкиперша присаживается напротив, с откровенной б…дской улыбкой смотрит на начальника конвоя. – На обед щец приготовлю, самых настоящих: вилок свежей капустки на Злобинском рынке купила. Как знала!

– Я борщ люблю. Густой, чтобы ложка стояла.

– А вот на стоянке свеклой разживемся да сальцем – я вам такой борщ заварю, все встанет! Галифе порвете!

– У меня галифе крепкие!

– А в галифе?

– И в галифе все в порядке. – Спокойно смотрит на шкипершу. – Женщина вы, я вижу, аккуратная, блюдете себя…

– Блюду, – смеется шкиперша, – ох, блюду!

– …вот после обеда и проверим!

Шкиперша наклоняется через стол, громко шепчет:

– Я, как обедом вас накормлю и вы отдыхать приляжете, приду вроде как кваском вас угостить. А вы уж моему бутылку-то поставьте за работу, за клетку эту…

Начальник конвоя деловито сворачивает два блина, жует, запивает чаем.

– А еще, Федор Федорович, – жарко шепчет шкиперша, – я вас в баньке попарю, я люблю с мужиками в бане…

– Супруг-то ваш, Клавдия Михайловна, на сколько старше?

– Супруг? Какой он супруг – больной да порченый… Его немки испортили, он теперь по-людски-то ничего делать не умеет. А на сколь старше, я и не спрашиваю, на что мне. Как мой первый законный – силы, что у жеребца, ровня моя, красавец, ну прямо как вы, – на фронте пропал, тут этот прилабунился. Я тогда в леспромхозе работала, на раме с мужиками. У меня уж девка была, а он с войны вернулся и с сынком один остался, бабу у него забрали да сослали, до сих пор ни слуху ни духу. Так и живем, и там не разведенные, и здесь не расписанные…

Начальник конвоя встает, оправляет гимнастерку:

– Ну, накормили, напоили, теперь можно наравне с голодными биться.

– Вы подождите, Федор Федорович, я вас так откормлю, жена не узнает!

Начальник конвоя выходит на палубу. Лысый шкипер увлеченно колотит клетку из свежевыструганных реек. Возле него с чурочками-обрезками возится босоногий мальчик лет девяти.

– Верка, стамеску подай! – кричит шкипер.

Голенастая белобрысая девочка-подросток с красным прыщеватым лицом медленно подходит к шкиперу, держа руки за спиной:

– А ты полай!

Шкипер замахивается на нее, но останавливается, встретив взгляд ее пустых светлых глаз.

– Дай сюда! Барахло!

– Сам барахло!

Девочка уходит, позвав брата:

– Пошли, Гринь, в «гости» играть!

– Ну как, товарищ начальник, – шкипер кивает головой на клетку, – принимаете работу?

Начальник конвоя деловито обходит клетку, пробует оторвать рейку, та держится мертво.

– Без пользы! – щерится шкипер. – Как в Освенциме!

– Ты не шути так, Степан Степанович! Не надо.

* * *

В рубке лихтера сизо от дыма. Рыбацкий начальник, все в том же дождевике, но с открытой головой, на которой выделяется белая полоска лба над самыми бровями, сидит в переднем углу, под самым окном, и готовит очередную «козью ножку».

– Как, Петрович, – больше для поддержания разговора, чем из делового интереса, справляется Дворкин, – в Енисейске-то за пару дён управимся?

Петрович сыплет на клочок газетки махорку-крупку, сворачивает, слюнявит большим красным языком.

– Бог даст, управимся, Николаич.

– Смотри, Петрович, – весело говорит Дворкин, – не подведи!

– Петрович никогда никого не подводил!

– Да я знаю! Уж сколько мы с тобой на Севера ходим! – Вдруг опускает окно рубки, высовывает голову, кричит:

– Доброе утро, Елена Ивановна! Как спалось?

– Здравствуй, здравствуй, Петр Николаевич! – басит снизу бригадирша. – Да спасибо, только я думала, что забежишь, поможешь устроиться. А тебя на молодых потянуло. Не рано ли?

– В самый раз, Елена Ивановна! Только это племяшка моя, из деревни вывез.

– А-а, я уж испугалась, вдруг до самой Сопкарги одной спать придется? Там-то меня жених ждет, звать Медведь, фамилия Белый.

– Жди меня и я вернусь! – кричит Дворкин.

– Ох, Петр Николаевич, мотри не оммани!

– Во, веселая баба, – оборачивается Дворкин к Петровичу.

Тот кивает, думая о чем-то своем.

– Артисты, ети их мать, – в сердцах говорит он, затянувшись цигаркой.

– Ты о ком, Петрович?

– Да есть тут двое. Интеллигенция драная. Вчера погрузку прогуляли, на ночь на палубе улеглись, кубриком погребовали.

– Ниче, Петрович, Север их выправит. Если что, я им пару ласковых скажу.

– Старший-то с хитрецой, то ли проворовался да сбежал, то ли еще что похуже. А парнишечке учиться бы на доктора аль на инженера, а он – тута, с нами, которые в школе по два коридора прошли.

– Жизнь, она, Петрович, по-всякому поворачивает. Вон как река. Где ты видел, чтобы река была ровной да гладкой, как проспект Сталина?

– Так-то оно так, да только на то она и жизь, чтобы чему-нибудь да научить.

– Строем, че ли, ходить?

– И строем тоже! – строго говорит Петрович.

* * *

Молодой конвойный, румяный парень деревенского вида, ходит по мостику баржи с автоматом, приглядывает за крышкой трюма, а сам краем глаза, а то и в полный взгляд, следит за Веркой. А та ведет брата на корму, у них там свой уголок, где на столике обломки посуды, треснувшие стаканы, осколок зеркала, чурочки, мутная вода в банке. Они играют: ходят друг к другу в гости, наливают в стаканы «бражки», пьют, морщатся, занюхивают чурочкой, изображающей кусок хлеба, потом начинают ходить в обнимку, покачиваясь как пьяные, махать руками и петь… Верка становится похожа на разбитную бабенку, у бедного конвойного разгораются глаза, пылают щеки; он чуть не стонет, слюна вожделения выступает на его пухлых детских губах.

В машинном отделении горит неярким светом электрическая лампочка, выхватывая из темноты топку с котлом, трубы паропроводов, генератор, насос-донку, фигуры Кузьмы и Павла. Павел, голый по пояс, подбрасывает уголь в топку, Кузьма деловито регулирует по приборам давление пара и температуру.

Закончив дела, Кузьма поворачивает рожок переговорной трубы, присаживается к столу, на котором – машинный журнал, чернильница, ручка. Кузьма пишет, прислушиваясь к чему-то, слышимому ему одному.

* * *

В рубке лихтера Маруся и Дворкин. Перед Марусей раскрытая лоцманская карта. Дворкин показывает на знаки путевой обстановки, объясняет:

– Видишь, Маруся, во-он перед носом «Сталина» белый треугольник?

– Вижу, дядя Петя, их два, повыше и пониже.

– Это створы. Сейчас повернем, и они будут ровнехонько один под другим.

– Точно, дядя Петя, выравниваются!

– А теперь посмотри за корму. Что видишь на берегу?

– Тоже створы!

– Вот так и ведут караван – по створам. Теперь найди-ка их на карте…

Слышится топот двух пар ног, в рубку входят Дима и Андрей.

– Это кто разрешил? – зычно вопрошает Дворкин и вдруг узнает вошедших. – А, старые знакомые! Заходите, ребятки, вам можно!

«Ребятки» входят, осматриваются.

– Это вы, значит, от стада отбились?

– А мы не в стаде! – дерзко отвечает Дима.

– Э, нет, раз вы в артель вступили, вы уже в стаде, а кто отбивается от стада, тому, сами знаете, что полагается. Как на флоте говорят: хочешь с нами жить в миру, срать ходи в одну дыру!

– Дядя Петя! Бессовестный! – смеется Маруся.

Дима подходит к Марусе, кивает на карту:

– Изучаете?

– Ага! Вот, смотрите, бакена, здесь они черные и белые, а на самом деле они белые и красные, – тараторит Маруся словно выученный урок, – когда вниз идем, белый бакен слева, красный – справа…

Они склоняются над картой, Дима касается щекой Марусиных волос, ему щекотно и необыкновенно приятно.

Подходит Дворкин, закрывает карту:

– Посторонним судовую документацию – нельзя!

– Да какие мы посторонние? – удивляется Дима. – Мы же на работе, как и вы.

Дворкин поднимает вверх толстый палец:

– Указ от 9 мая 1943 года!

– Указ этот, поди, отменен, – подает голос Андрей. – И зря вы так. Ведь мы работать едем, должны знать свой объект. Вы бы нам показали карту Севера: где нас высадят, где мы рыбачить будем.

– Карту Севера? – переспрашивает Дворкин. – Да вы что, ребятки? Там штамп Наркомата обороны стоит! Это же военный документ!

Привалившись толстым животом к штурманскому столику, рассказывает:

– Стояли мы в сорок втором на Диксоне, у причала. Я тогда на другом лихтере помощником плавал. Поздно уже, снег лежал. И вот утром, темно еще было, раздались взрывы. Один! Другой! На одном «моряке» пожар начался, а все знали, что некоторые суда были погружены взрывчаткой. Тут снова взрывы, теперь уже невдали от нас. Я к шкиперу: «Так и так, на рейд надо отходить!» Шкипер давай сигналить. Пароход подошел к нам, взял на буксир и увел из-под обстрела.

– А кто стрелял, дядя Петя?

– Как кто?! Немецкий крейсер. А перед этим он наш ледокол потопил. Все погибли. Только один кочегар добрался вплавь до берега, на острове целый месяц жил…

– А что потом? – спросила Маруся.

– Герой Советского Союза летчик Черевичный прилетел и спас моряка.

– Прямо как в сказке, – усмехнулся Андрей.

– А у нас, – внушительно сказал Дворкин, постучав зачем-то по переговорной трубе, – сказка всегда становится былью. Разве товарищ Сталин оставит кого-нибудь в беде?

Он открывает карту, тычет толстым пальцем:

– Вот этот остров. Как раз тут начнем высадку. Сюда же в сентябре придем для сбора бригад.

Андрей внимательно смотрит на карту, пытаясь, видимо, представить себя на месте моряка: холод, голод, ужас полярного одиночества.

* * *

Конвойный на мостике баржи беспокойно озирается: он потерял Верку из виду, она словно сквозь землю, то есть сквозь палубу, провалилась.

Внизу под ним шкипер собирает обрезки рейки и инструмент. Отходит, любуется делом рук своих. Улыбка удовлетворения озаряет его темное сморщенное лицо. И тут как пилой по жилам:

– Обедать иди, лысый хрен!

* * *

В каюте начальника конвоя полумрак, единственное окно занавешено. Клавдия, в одной нижней сорочке, сидит в ногах узкой железной кровати: вдвоем лежать здесь можно только в известном положении.

– Ой, Федя, как я тебя ждала! Всю зиму! Мой-то все весну ждет не дождется, как он в первый рейс на барже выйдет, он этой рекой просто болеет, а я – другого жду. Что вот пригонят колонну, а начальником у них – офицер! Молодой! Здоровый! Красивый!

Начальник конвоя, который ощущал себя не очень молодым, здоровым и красивым, да и офицер он – так, самый маленький, почувствовал почти что ненависть к этой крупной бабе с жидким пучком волос на маленькой тупой головке.

– И ты… каждый раз? С каждым?..

– Да сколько вас, каждых-то? – искренне удивляется Клавдия. – Что я, мужика не могу иметь, хотя бы раз в год, но чтоб досыта?

– Можешь, – бормочет он и поворачивается, устраиваясь поудобнее, а она понимает его движение по-своему, валится на него, накрывает большим телом, ерзает:

– Ну! Ну!

– Не понукай, – хмурится он, но против воли тащит ее сорочку по толстым бедрам, освобождается от исподнего сам, она приподнимает голый огромный зад и, медленно покачивая им, снова опускается на начальника конвоя все с тем же односложным, но с разными интонациями:

– Ну! Ну? Ну-уууу!!!

* * *

За стеной на такой же узкой койке спит шкипер, свесившись ногами в кирзовых сапогах на пол. На столе пепельница, полная окурков, у кровати на полу полупустая бутылка водки. Светится глазок радиоприемника «Родина», сквозь шум, треск, завывание эфира доносится торжествующий голос диктора:

– …первым свою подпись под Стокгольмским воззванием поставил генералиссимус Иосиф Виссарионович Сталин, главный защитник мира во всем мире!

* * *

Молодой конвойный, сменившись с поста, ходит по корме баржи, ищет Верку. Вдруг его внимание привлекает квадратное отверстие в палубе, неплотно прикрытое деревянной крышкой. Он опускается на колени, приподнимает крышку, смотрит. Глаза долго не могут привыкнуть к темноте, но уши чутко улавливают Веркин голос, он незнакомо, волнующе нежен, гибок, певуч:

– Цыпочка моя, лапочка, лоскуточек, тряпочка!

Наконец молодой конвойный видит Верку, она лежит прямо перед ним внизу, на каких-то тряпках, задрав платье, и поглаживает руками темный лобок, а рядом сидит, зачарованно следя за ее действиями, мальчик, ее сводный брат. Но вот Верка тянет его на себя, снимает с него штанишки, и мальчик тычется в нее, старательно и бестолково, как заведенный.

Конвойный со стоном отползает от люка.

* * *

Дима и Андрей стоят у борта, смотрят на баржу-тюрьму.

– Сколько у нашей страны еще врагов! – взволнованно говорит Дима. – И ведь как маскируются! И в партию пролезли, и в армию, и на посты большие! Кому же верить, Андрей? Кому верить?

– Мы так Вам верили, товарищ Сталин,

Как, может быть, не верили себе.

– Что это?

– Не что, а кто. Михаил Исаковский. «Слово товарищу Сталину».

Вы были нам оплотом и порукой,

Что от расплаты не уйти врагам.

– Ты прав, надо верить только товарищу Сталину. Если бы не он, мы не победили бы фашистов. Страшно представить, что было бы!

– А что страшного?

– Да все страшно! В рабстве у врага!

– А сейчас ты не в рабстве?

– Я – свободный советский человек!

– А это? – кивает Андрей на баржу-тюрьму. – Разве не рабство?

– Это наши классовые враги! И без ужесточения борьбы с ними нам не построить коммунизм!

– Палач так же несвободен, как и жертва. Свободными можно стать только вместе.

– Ты что? Выпустить преступников?

Андрей цедит медленно, словно нехотя:

– Каждый имеет право на преступление.

– И мы с тобой?

– Каждый!

– И на убийство? Неужели ты смог бы отнять чью-то жизнь? Не на войне, а так?

– А если война в душе?

– А совесть?

– А она сама может убить – если ты не убьешь. Совесть – страшнее любого лагеря.

– Ты серьезно?

– Нет, я смеюсь. Ха! Ха! Ха!

Появляется Маруся, на этот раз она в черных сатиновых шароварах и тельняшке с подвернутыми рукавами; волосы уложены в тяжелый узел на затылке.

– О! – говорит Андрей. – Сама Афродита!

– Вам бы смеяться. А дядя Петя сказал, чтобы я по-рабочему оделась. Палубу буду мыть.

Дима порывисто произносит, не сводя с нее глаз:

– Вам очень, очень к лицу!

– А вот товарищу не нравится!

Андрей прижимает руку к сердцу:

– Нравится, ей-богу, нравится.

– А бога нет! – бойко парирует Маруся.

– А что же есть?

– Есть материя, то, что видят все.

– И все?

Маруся растерянно смотрит на Андрея.

– А что такое родина?

– Ну это… Наша страна, которую надо любить.

– А ты ее видела?

– Да как же ее увидишь? – смеется Маруся. – Она ж большая!

– А Бог – он еще больше! – говорит Андрей и уходит.

Маруся глядит ему вслед.

– Он что, и впрямь в бога верит?

Дима встает рядом с Марусей, нежно смотрит на нее с высоты своего роста.

– Не думаю. Наука давно доказала, что бога нет. Сейчас такие чудеса в мире происходят, что никакому богу не под силу. Ты радио слушала?

– Про что?

Дима смеется:

– Я вообще спрашиваю.

– Конечно! У нас в деревне радио на столбе, а у дяди Пети есть радиоприемник!

– Представь: в Москве говорит товарищ Сталин, а ты его слушаешь в своей деревне! Разве это не чудо?

– Так это по проводам передают!

– А здесь, на лихтере, какие провода?

– Я вспомнила, мы изучали немного. Это радиоволны!

– Вот! А есть еще электроволны! Например, ты включаешь лампу – и зажигается электрический свет!

– Это я знаю, к нам в деревню тоже скоро проведут электричество.

– Но оно передается по проводам, а скоро будет так: стоит такой же приемник, как радио, и все, никаких проводов. Ты включаешь его, и загораются электрические лампочки. Можно где угодно будет так получать электричество – на полярной станции, на острове, где живут рыбаки!

– А ты почему в рыбаки пошел, а не в институт?

– А мне жизнь повидать захотелось! Что я знал? В школу ходил, музыке учился, с тетей Зиной английским языком занимался, на катке катался, в пионерский лагерь ездил. В армию взяли – тоже ничего не видел, война уже кончилась. А тут такая возможность: себя испытать, свои силы. Да и матери помочь. Говорят, у рыбаков заработки большие.

– Я тоже маме помогать буду. – Маруся вздыхает. – Когда я уже увижу ее.

– Ты приедешь или она приедет к тебе.

– Кто? – смеется Маруся. – Деревня что ли?

Не о матери скучала Маруся, а о деревне своей, словно предчувствовала, что никогда уже не увидит ее: пожалела судьба-злодейка, а погубили руки людские, управляющие громадными машинами. Через пятнадцать лет превратится ее милая быстрая река в мутное, без течения, штормовое море, под волнами которого навсегда будет погребена Марусина деревенька, и даже дом ее не станут вывозить на новое место, посчитают нерентабельным.

* * *

Поздний вечер, но еще по-северному светло. Караван делает оборот перед знаменитым порогом, который откроется только с рассветом.

На скалистом берегу бакенская избушка, мачты с шарами и треугольниками.

– Федор Федорович, – кричит шкипер, – давай-ка сплаваем к бакенщику, рыбкой разживемся.

– И я с вами! Сметанки возьму! – встревает Клавдия. – И молочка бы не мешало.

– Да что мы, сами сметанки не возьмем? – возражает шкипер. – Сиди на барже, стереги врагов народа.

Оглядывается на начальника конвоя: ловко, мол, я ее. Начальник конвоя хранит молчание, не поощряющее продолжение разговора в таком направлении.

Шкипер спускает на воду лодку, и они с начальником конвоя плывут к каменистому берегу. Федор Федорович в дождевике, скрывающем его погоны и канты, на голове накомарник, услужливо предложенный шкипером.

Поднимаются по узкой тропке к домику. Перед ним аккуратные грядки. Недавно прошел дождь, краски предельно чисты, тревожаще пахнет полынью и укропом.

Пока шкипер торгуется с бакенщиком, Федор Федорович с неожиданной для себя покорностью идет под навес вслед за женой бакенщика, одетой в ватник и до самых глаз по-староверски повязанной платком. Та льет молоко, накинув на ведро марлю, накладывает в кастрюлю ложкой густой, как масло, сметаны и между делом приговаривает:

– Как в прорву, все как в прорву, везут и везут…

До начальника конвоя не сразу доходит, что речь идет не о его ненасытной утробе, а о той «прорве», которой он служит сам, от которой получает, со всякими надбавками, страшно сказать, какие деньги, да еще на всем готовом, и гимнастерка, и сапоги, и брюки диагоналевые – все от этой прорвы, а сколько можно еще вот так, без счету, но по закону – и тушенки, и макарон, и рыбы всякой, и икра у него на столе не переводится, и выпивка дармовая. И вдруг Федор Федорович плотнее запахивает дождевик, ему почему-то не хочется, чтобы бакенщица увидела его галифе с кантами да гимнастерку с погонами, а ведь как надо бы? Документы спросить, может, прячется тут, в глухом углу, без документов, опера вызвать, но эти зеленые берега, тихая вода, запах травы после дождя что-то сделали с его душой, или что там у материалиста и коммуниста Ф. Ф. Козлова вместо нее было. И деньги он вывалил не считая, и уж бакенщица сама отобрала, сколько посчитала нужным, а остальное отодвинула, и он не смог, как хотелось ему, впервые в жизни сказать: «Берите! Все берите!» Что-то он такое в этой бакенщице увидел, чего давно не встречал уже ни у кого: достоинство, то, от чего отвык за эти годы, как отвыкали узники прошлого от света, а нынешние – от тьмы, потому что вынуждены круглые сутки жить при электричестве, как отвыкают на Севере от солнца, от зеленой травы, от цветов, от запаха полыни и укропа.

А баба в ватнике смотрит непривычно прямо и смело своими усталыми, с темными полукружьями, глазами и говорит то, за что в их мире пригвождают, выкорчевывают, вырывают с корнем, предают пламени, как заразу, как чуждое, угрожающее самим устоям Системы, которую обязан Федор Федорович защищать, не жалея никого.

– Когда же это кончится? Когда же этот ирод захлебнется кровушкой народной?

* * *

Дима и Андрей лежат в своих «постелях» на деревянных щитах от трюма, смотрят в звездное небо, разговаривают.

– Вот ты говоришь, – начинает Дима, – про двадцать первый век. Как думаешь, коммунизм уже наступит?

Андрей вздыхает.

– Думаешь, нет? А когда же? Смотри, как за пять лет мы выросли, окрепли, промышленность перешла на мирные дела. А за пятьдесят-то лет? Каждому радиоприемник, мотоцикл…

– Зачем твоей тетушке, к примеру, мотоцикл?

– А ей пианино, старое совсем расстроилось!.. Пианино в каждый дом, мебель хорошую, чтоб одежда у всех была красивая. А изобилие продуктов раньше всего будет, вот мы уже не голодаем, а в скором будущем еще лучше будет.

– Коммунизм, Дима, он не в светлом будущем, а в светлом прошлом.

– Только наши враги так могут говорить!

– Это товарищ Энгельс сказал. У меня в рюкзаке его книжечка есть, «Происхождение государства, семьи и частной собственности». Почитай обязательно. Гениальная вещь!

– А у Маркса с Энгельсом и у товарища Ленина с товарищем Сталиным все гениально!

– Общество, Дима, как человек, мечтает быть сильным, здоровым, красивым, сытым, бессмертным. А ведь все это уже было, только в разные годы: молодость, сила, здоровье, даже бессмертие – пока человек не знает понятия смерти. Остается только сытость. Но ведь это не цель, а только одно из условий существования.

– Так что же? – в голосе Димы неприкрытая детская обида. – Коммунизма не будет?

Андрей молчит.

– А товарищ Сталин говорит…

– Надо вернуться назад, – говорит Андрей, – и снова все назвать своими именами. Земля. Дом. Честь. Уважение. Достоинство. Мое. Наше…

– А при коммунизме все будет общее!

– Тебе нравится это общее? – показывает Дима рукой, и непонятно, что он имеет в виду, переполненный рыбаками кубрик или кишащий зэками трюм баржи. – Что же ты убежал, отделился? И зачем тебе мотоцикл? Тебя и привезут, и отвезут, и построят, и поведут. Вот это и есть коммунизм, осталось только немногое: чтобы каждый считал это пределом своих желаний и идеалом свободы.

– Так это, – сухо, с осуждением, говорит Дима, – лагерь какой-то получается.

– Лагерь – всего лишь одна из форм организации общества.

– Правильно! Преступного общества!

Андрей направляет в Диму палец, словно целится из пистолета:

– Это ты сказал!

И лезет глубже в свой мешок, давая понять, что разговор окончен.

* * *

– Вот вы, Александр Ксенофонтович, «племя» наше, видимо, ответственным за все это считаете, раз в революции были не из последних и сейчас на больших постах…

– Да потому что вы больше нас, русских, знаете, что нам надо. «Свобода, равенство, братство…» А может, нам, русским, и не надо ничего этого? В общем стойле все друг другу братья, для нас свобода и равенство – в общем корыте. И вот нас снова в стойло возвращают…

– Так ведь стойло это – лагерь!

– И правильно, раз не захотели в тепле да сытости жить. А кто виноват… Так разве виновата вошь, что она кусает?

– И все-таки вы, Александр Ксенофонтович, считаете…

– Ничего я не считаю. И не лезьте, голубчик, ко мне в душу. А мнение мое обо всем этом вы знаете. У врагов народа нет национальности…

– Что доказывает, извините за шутку, наш маленький интернационал.

– Шутка ваша неумна и неуместна. Я врагом народа себя не считаю.

– Агитатор-то наш совсем плохой!

– Ага! Второй день не в себе! Глаза закатит и бормочет, бормочет.

– Молится, што ли?

– Точно! Святому Иосифу и преподобному Лаврентию!

– Эй, Агитатор! Давай вместе молиться. Чтоб твоих коммунистов огнем выжгло, водой смыло и дерьмом накрыло!

– Ха-ха-ха!

Заключенный, которого соседи называют Агитатором, вдруг садится на нарах и, обведя всех блуждающим взглядом, выдыхает слабым голосом:

– Я вспомнил! Я все вспомнил! Вот, послушайте:

Мы сорвали штандарты

Фашистских держав,

Целовали гвардейских дивизий шелка…

– Заткни ему хайло!

– Мало мы таких вешали!

– Сквозь века на века,

навсегда, до конца:

Коммунисты, вперед!

Коммунисты, вперед!

– Александр Ксенофонтович! Да что же это такое? Эти ж бандеровцы убьют его!

– Конвой! Наведите порядок!

Но конвойный то ли не слышит, то ли не хочет слышать.

* * *

По трапу из трюма поднимается Елена Ивановна, тяжело отдуваясь:

– Фу! Напердели, как кони!

Достает пачку «Беломора», закуривает. Откуда-то, как черт из табакерки, выныривает Павел, теперь он в широченных клешах и застиранной тельняшке.

– Папиросочкой не угостите?

– Свои надо иметь, – басит бригадирша, но пачку протягивает.

– Мерси, – парень выковыривает две папиросы, прячет за ухом. – А я вахту отстоял и – гуляй, Паша!

– Вот и гуляй.

– А может, ето? За счастливое плавание?

– Сливай воду, парень!

Павел замечает Марусю:

– Скучаем?

– Нет, нисколько!

– Может, ето – спрыснем?

– Что – спрыснем?

– Ну, ето – сбрызнем?

– Куда?

– Ну, вмажем?

– Чем?

– Что ты мне падежи склоняешь? Я ж тебе русским языком говорю: погода шепчет, счас бы самое то и – кранты!

Маруся морщит лоб, силясь понять чудаковатого парня.

– Мне дядя Петя ничего про кранты не говорил. Наверное, завтра покажет.

– У, село! Понаехали! Городским не пройти!

Маруся смотрит ему вслед с полным недоумением.

* * *

Начальник конвоя и Клавдия на полу, на матрасе, сброшенном с кровати, неутомимо и монотонно, словно выполняя задание, занимаются любовью.

Молодой конвойный спит в вагончике, раскинув руки, разметавшись, стонет: ему снится Верка, она с ним, и ему так сладко, сладко, сла-адко…

В своей каюте спят шкиперские дети. Лицо Верки, спокойное, обрамленное светлыми волосами, может показаться красивым и по-детски чистым.

Кузьма спускается в машинное отделение, садится к столу, пишет. На его змеиных губах играет улыбка удовлетворения.

В темной, ничем не освещаемой рубке Дворкин уговаривает Марусю идти спать, но она еще полна впечатлениями, выходит на мостик, смотрит на корабль, освещенный огнями; ей кажется, что там днем и ночью кипит какая-то необыкновенная жизнь, но и там в тесных кубриках спят матросы, а бодрствуют только кочегары в машинном отделении да вахтенные в ходовой рубке.

* * *

Раннее утро. Из своей избушки выходит бакенщик, меняет шары и треугольники на мачте. Новое их расположение означает, что порог открыт.

Капитан в кителе, глухой ворот которого обернут горловиной свитера, тянется к рукоятке звукового сигнала. Мощному гудку вторит таежное эхо.

На барже-тюрьме одни зэки под надзором конвойных опорожняют параши за борт, другие разводят огонь в полевой кухне, готовят кипяток.

Шкипер опускает длинную рейку с делениями в палубное отверстие, вынимает, озабоченно смотрит на мокрый след, которой занимает несколько пятисантиметровых делений. Шкипер озабоченно качает головой.

Маруся уже на ногах. Она идет вдоль борта, потом нерешительно останавливается. Ей хочется увидеть Диму, но она сдерживает себя: нельзя же быть такой бессовестной.

Она смотрит на близкий берег, и ей становится грустно и тревожно. Зеленые луга с их запахами трав и цветов теперь надолго отдалены от нее водой, уже не побегаешь просто так, когда захочется. А впереди Север. Как он встретит ее, чем?

Неожиданно раздаются топот ног и крики. Маруся оборачивается и видит, что прямо на нее бежит Кузьма с округлившимися от ужаса глазами и черной ямой рта:

– Петр Николаич! Он меня убить хочет!

За Кузьмой гонится Павел с ножом в руке:

– Попишу падлу!

Маруся в страхе прижимается к перилам. В дверях шкиперской надстройки появляется Дворкин в кальсонах и с ружьем в руках. Кузьма и его преследователь проносятся мимо.

– Сучара! – кричит Павел. – Что ты там про меня успел написать?

Кузьму спасает то, что он знает лихтер как свои пять пальцев, он ловко, по-заячьи, обегает кнехты, лебедки, бочки, штабеля.

Андрей появляется на пути Павла как-то совершенно неожиданно, и так же неожиданно и молниеносно происходит все дальнейшее: нож вылетает из руки Павла прямо за борт, а сам он прижат к палубе, распростерт на ней с заломленными к самым лопаткам руками.

– Ему же больно! – кричит Маруся, но кто ее слышит?

– В шакшу! – гремит голос Дворкина. – В шакшу его!

Вдвоем с Андреем они уводят Павла на корму, а Маруся, сбегав за бинтом, перевязывает Кузьме руку. Дима следит за ее действиями, словно студент на операции знаменитого хирурга.

– Се с сего? – от волнения Кузьма шепелявит. – Се я ему сделал?

– Как же ты теперь писать будешь? – злорадствует появившийся Дворкин.

– Се писать? – Глубоко посаженные глазки Кузьмы начинают бегать независимо друг от друга.

– То и писать, – Дворкин держит паузу, как мхатовский актер. – Объяснительную: что произошло, почему кочегар напал на тебя с ножом.

– А-а! – На губах Кузьмы появляется слабая улыбка. – Это я и левой могу!

* * *

За два захода – с лихтером и баржей-тюрьмой – караван преодолевает порог и вот уже учаливается на нижнем рейде, готовится в дальнейший путь.

На барже уже вовсю работают насосы-качели. Конвоиры выпускают из трюма по четыре зэка, разводят их по клеткам, запирают замки. Зэки поначалу раскачиваются неохотно и медленно, но поневоле увлекаются, вода хлещет по лотку за борт.

Сверху, из горлышка порога, появляется белый агиттеплоход, переделанный из трофейной баржи-самоходки. В его помещениях есть кинозал и магазин, а снаружи он обвешан лозунгами. На крыше рубки большой потрет Сталина; генералиссимус словно сам, лично, плывет по великой реке.

Из рупора громкоговорителя, установленного на прожекторе, гремит песня «Не бывать войне-пожару! Не пылать земному шару!», а затем призыв:

– Внимание! Внимание!

Рыбаки выстраиваются вдоль борта в несколько рядов, с интересом и любопытством смотрят на белый теплоход, ждут представления. И только в глазах Маруси мелькает страх.

Над рейдом звучит хрипловатый, с искусственным акцентом, голос:

– Товарищи работники речного транспорта и рыбной промышленности! Товарищи капитаны, штурмана, шкипера и матросы! Товарищи бригадиры и мастера лова! Товарищи повара и кочегары! К вам обращаюсь я…

– …друзья мои! – нестройным хором заканчивают рыбаки и аплодируют смелой шутке диктора.

– Конгресс сторонников мира, – продолжает тот же голос уже без акцента, – состоявшийся в шведском городе Стокгольме, принял обращение ко всем людям доброй воли. Его подписали уже многие миллионы людей, первым свою подпись поставил товарищ Сталин. Приглашаем вас подписать это обращение. Миру – мир, война – войне!

Рыбаки переглядываются. Многие из них впервые слышат о шведском городе Стокгольме, не говоря уж о воззвании конгресса.

– Подпишите – и все! – говорит другой голос, в котором слышится то ли просьба, то ли угроза. – И вам ничего не будет!

С песней «В защиту мира вставайте, люди» агиттеплоход швартуется к лихтеру. На его палубу выносят стол, накрывают красной скатертью, за стол усаживается пожилой человек в круглых очках и в гражданском костюме с широченными штанинами – лектор-международник. Перед ним стопка бланков и чернильница с обычной школьной ручкой.

– Ну что, – кричит Дворкин, пробираясь к столу, – кто за мир во всем мире? Подпишемся! Отдадим голоса за товарища Сталина!

Первыми подписываются Дворкин, Петрович, Елена Ивановна. Рыбаки, кто посмеиваясь, кто с серьезным видом, подходят к столику, неловко, не с первого раза попав ручкой в чернильницу, ставят подписи.

Дворкин, отойдя от стола, замечает Марусю.

– Подходи, Маруся! Отдай свой голос в защиту мира!

– Нет, – Маруся отрицательно машет головой, – не пойду!

– Как не пойдешь? Разве ты не за мир?

– Не пойду, – повторяет Маруся. – Я боюсь!

– Чего боишься? Тебе же сказал начальник: за это никому ничего не будет!

– Я… Я его боюсь. – Маруся испуганно поднимает глаза на портрет Сталина. – Мне мама сказала, чтобы я ничего не подписывала, а то нас всех посадят.

На борту воцаряется тишина. Рыбаки подходят к столу, но что-то уже изменилось в их поведении, они похожи на подневольных конвоируемых зэков.

Дима бросается к Марусе, обнимает за плечи, отводит от стола к другому борту.

– Ты испугалась, я тебя понимаю, – бормочет он. – Я тоже, когда первый раз голосовал, очень волновался. Мне казалось, что от моего голоса зависит все: и моя жизнь, и жизнь моей мамы, и тети Зины, и всей нашей страны. А потом я понял, что это хороший страх: значит, я настоящий советский человек, а не какой-нибудь буржуазный выкормыш, которому все равно, лишь бы он сам был сыт. Ты ведь тоже думаешь не о себе, а о всех нас. Что будет, если американцы развяжут войну, сбросят на нас атомную бомбу? Ведь тогда не будет нас с тобой, никого не будет!

Он обнимает, прижимает к себе ее крепкое теплое тело, а она не слышит его слов, ее обволакивает волна счастья. Ей хочется всегда быть в этих руках, видеть эти светлые глаза, которые смотрят на нее с такой любовью.

И Маруся покорно идет за ним к столу и, по-детски всхлипнув-вздохнув, как после долгого, облегчающего плача, ставит свою подпись на листе.

* * *

На барже-тюрьме слышали голос по трансляции. Конвоиры переглянулись между собой и уставились на начальника конвоя.

– Команды не было! – говорит тот и исчезает в своей каюте. Он впервые слышит о Стокгольмском конгрессе. Поэтому – проигнорировать. Как не было. Все, что не соответствует указаниям, не существует. Так требует его Система.

– Я хочу подписать воззвание! – раздается из клетки по левому борту. – Дайте мне подписать воззвание!

Молодой конвойный ведет автоматом в сторону голоса.

– Прекратить! – кричит он. – Не положено!

Кричавший перестает раскачивать качели, другому зэку одному они не под силу, люлька снижает амплитуду, вода не льется за борт.

– Я инженер, я знаю, что такое атомная бомба! Дайте мне подписать воззвание! Я по закону имею право! Это вам не выборы в Верховный Совет, я был агитатором, я знаю!

– Не положено! Качайте воду!

– Наше время вышло! – кричит заключенный. – Ведите меня в трюм!

Конвоир смотрит на наручные часы. Время еще не вышло, но лучше убрать этого зэка от греха подальше. Он открывает ключом клетку, и тут зэк, оттолкнув его плечом, выскакивает и бежит на нос баржи между бортом и трюмом. Конвоир трясущимся руками закрывает клетку, чтобы не сбежал другой зэк, а когда он вскидывает автомат, беглец уже проскакивает между двух торчащих на самом носу деревянных тумб на трос-больную.

Рыбаки плотной толпой выстраиваются на корме лихтера, следят за смельчаком, который неумело, не по-флотски (те перебираются между баржами на тросе, лежа на нем животом), ползет по низко провисшему канату вниз головой, перебирая руками и ногами.

С баржи раздается выстрел. Заключенный с небольшой уже высоты падает в воду. И тут же кто-то отчаянный прыгает вслед за ним с кормы лихтера.

– Дима! – кричит Маруся. – Дима!

* * *

Дима старается уйти поглубже, чтобы проплыть под баржей, сильно гребет руками, отталкивается ногами. Закончилось темное днище, появился свет, Дима выныривает уже за кормой баржи, набирает воздуху и снова уходит в глубину на поиски зэка. И он видит его! Тот плывет, не делая никаких движений, простоволосый, с открытыми глазами, и что в них: обреченность, страдание, освобождение от мук?

Дима хватает беглеца за развевающиеся волосы, со страхом подумав, а вдруг они такие жидкие и слабые, что выйдут у того из головы без сопротивления. Но этого не происходит, утопленник всплывает вслед за Димой, но неожиданно, освободившись от его рук, уходит, всплеснув руками, в воду. Дима вытаскивает его снова на поверхность, но тот хрипит из последних сил:

– Пусти! Дай умереть на воле!

И Дима смотрит, как зэк снова уходит под воду, теперь уже навсегда.

К нему подплывает Дворкин на моторной лодке, за рулем Кузьма.

– Не нашел, – с трудом переваливаясь через борт, бормочет Дима.

– Наверно, об рули ударился.

– Утопленники на третий день всплывают, – говорит Кузьма.

Подплывает начальник конвоя со шкипером баржи на весельной лодке.

Дима, уже отдышавшись и сняв рубаху, и ему докладывает, что не нашел беглеца.

Начальник конвоя смотрит на него хмуро, подозрительно, недоверчиво и командует шкиперу:

– Давай у берега посмотрим. А вы, – обращается к Дворкину, – подальше вниз спуститесь.

Начальник конвоя внимательно всматривается в берег, пробует веслом дно. Потом они долго возвращаются. Шкипер выбился из сил, но начальник конвоя на весла не садится: не положено.

* * *

В каюте капитана парохода «Иосиф Сталин» собрались хозяин каюты, начальник конвоя и Дворкин. Начальник конвоя поначалу было взял бразды в свои руки, но постепенно инициатива перешла к капитану, мужику тертому, и с клиентами, и с зэками, и с операми поработавшему и знающему, что почем.

– Отправим радиограмму и будем ждать, – предлагает начальник конвоя.

Капитану не улыбается ждать. В дороге каждый при деле, а на стоянке все расхолаживаются.

– Как мне мое руководство скажет, так я и буду действовать, – твердо говорит он. – А пока все должно идти своим чередом. И свою вохру-то разбуди!..

– Это уж мое дело!

– Так ведь просрали твои молодцы! И что там еще за курятники понаставили? Будет в трюме вода – подойду и откачаю!

– Кто просрал – тот ответит! А вот этого, кто прыгнул с лихтера, арестовать надо.

– А он-то при чем? – возразил Дворкин.

– А надо проверить, зачем он прыгнул.

– Как «зачем»? Человека спасти! Парнишка молодой, горячий, из армии недавно пришел…

– А может, они раньше где встречались?

– Да как бы он его разглядел с такого расстояния? – возмущается Дворкин.

– Нет, – упорствует начальник конвоя. – Тут не все чисто. У меня нюх на такие дела.

– Ну вот что, – говорит капитан, – не на псарне. А парень у меня на теплоходе побудет до приезда уполномоченного. Под моей ответственностью.

* * *

Дима спускается по стремянке в мотобот парохода «Иосиф Сталин», вяло приподнимает руку в ответ на порывистое Марусино движение в его сторону. Андрей задумчиво прохаживается вдоль борта.

Начальник конвоя со шкипером уезжают на баржу, и начальник конвоя первым делом вызывает к себе в каюту молодого конвоира.

– Почему не стрелял?

– Не успел, товарищ младший лейтенант. А потом боялся на лихтере в кого-нибудь попасть.

Начальник конвоя смотрит на потное лицо солдата: дурак дураком, а придумал же! Сам-то начальник конвоя, выхватывая пистолет, и не думал о том, что может кого-то поранить: он при исполнении и привык все пространство вокруг считать зоной, а если кто-то и пострадает, то Система все спишет, все оправдает верностью правилу: шаг влево, шаг вправо… А тут явный, неприкрытой побег. Правда, прикрытие все же было: якобы подписаться под воззванием. Сейчас не военное время, бюрократии стало побольше, могут и затаскать, а этот долбак не понимает, что не надо думать, нельзя думать о постороннем, за все ответит Система, не дотумкает пацан-губошлеп, что Система сама себя не съест, и надо не рассуждать, а действовать по инструкции.

– А я, значит, когда стрелял, не думал о других?

– Да вы же известный снайпер, сравнили!

Конвоир смотрит открытым бесхитростным взглядом, но начальника конвоя пронзает: да он же издевается! Он же понял, что начальник конвоя ни о ком не подумал, только о своей должности, о тех тысячах рублей в месяц, которые он в другом месте не заработает, о диагоналевых галифе, о возможности иметь дармовую выпивку и закуску, и вот такой раздолбай своим размышлением о жизни других фраеров поставил его благополучие под удар! Ну разве это не враг народа! Да таких в расход!..

– Сдать оружие! – кричит начальник конвоя. – До приезда уполномоченного на гауптвахту!

Гауптвахту оборудовали в шакше – том самом помещении, где Верка с Гриней «играли». Закрывать, правда, на замок ее не стали, но конвойный на мостике то и дело поглядывал сюда.

Молодой конвоир нашел старые пробковые пояса, сложил их и улегся рядом с тряпицами, на которых вчера лежала Верка и жарко шептала и сладостно гладила свой «лоскуточек», и у конвоира от этого воспоминания все плыло перед глазами.

* * *

После лекции о международном положении, где очкастый лектор с таким сарказмом называл имена Трумэна, Дина Ачесона и Аллена Даллеса, что они вызывали неизменный смех, рыбаки смотрят эстрадный концерт, смеются, хлопают, а на низкой сцене играют на пиле и исполняют куплеты:

На колено

Взял полено,

Сам пилю,

Сам колю,

Сам и печку растоплю!

Потом выходит аккордеонист с остатками буйной шевелюры:

Я один, далекая подруга,

Но печали в сердце не таю…

Приходи, мы снова будем рядом,

И рука в руке расскажет вновь,

Что за этой дымкой снегопада

К нам весна приходит и любовь!

На глазах у Маруси появляются слезы. Она думает о Диме, видит Диму, любит Диму.

* * *

Капитан предложил Диме принять горячий душ и переодеться в новую, еще с ярлычком трикотажной фабрики, тельняшку, и нигде еще, пожалуй, Диме не было так уютно, как в командирской каюте, где сияет медь и полированное дерево, ласкает глаз яркий бархат, поблескивает в буфете фарфор, а в углу благородно чернеет лаком пианино «Красный Октябрь».

В дверь постучали и вошла докторша с красиво, как на картинке из журнала мод, который выписывала тетя Зина, уложенными волосами:

– Ссадин, ушибов, ранений нет?

Дима вскакивает, разводит руками. Докторша ласкает его взглядом и говорит мягким, обволакивающим голосом:

– Если почувствуете что, то я в медпункте.

И не уходит, ждет чего-то. И Диме не хочется, чтобы она уходила.

– Так, – говорит капитан, – вы в медпункте.

И она уходит. А в каюте остается запах духов – знакомый, тети-Зинин.

Приносят ужин на двоих, на столе появляются рюмки и графинчик.

Выпив и закусив балыком, капитан спрашивает как бы между прочим, но Дима понимает, что начинается форменный допрос:

– Ты зачем прыгнул-то?

– Реакция, – развел руками Дима. – Ничего подумать не успел, а уже в воде.

– Может, толкнул кто?

– Нет, – улыбается Дима. – Я сам.

Капитан задумчиво смотрит в доверчивые Димины глаза. Надо бы помочь парню, ведь запутают, если захотят, а они захотят, это уж точно. Эти таких маменькиных сынков, чистеньких городских мальчиков, на дух не принимают.

– Но ты же понимаешь: это враг народа, а значит, и твой враг. У нас тут лесобиржа горела, так ссыльные литовцы праздник устроили, а может, сами и подожгли. А сколько предателей к власовцам записалось! А вдруг это был бандеровец, который в коммунистов из-за угла стрелял. Ты коммунист?

– Н-нет, но я подавал заявление. В армии.

– И что?

– Сказали: надо подождать.

– А. Ну да, – говорит капитан, взглянув на его тонкие «дворянские» пальцы. – Родители – кто?

– Мама – учительница…

– Я почему-то подумал, что врач. У меня сын врач, – поясняет капитан и пытливо смотрит на Диму. – Как-то вызвали его в лагерную больницу. Там больной при смерти. Сын сделал операцию, спас больного. А того через неделю расстреляли… Вот так!

– А папа еще до войны умер…

– Светлая память ему! Давай выпьем, только не чокаться. Вот видишь, – говорит капитан, значительно оживившись. – Ты же наш, советский человек, в нашей школе учился. Десять классов?

– И еще один курс пединститута. Физический факультет.

– А где твое классовое чутье? Выходит, нету?

– Выходит, нет, – со вздохом признается Дима.

Капитан негромко смеется, обнажая прокуренные зубы.

– На флоте есть команда «Человек за бортом». И тут закон один: спасти, кто бы ни был.

– Так, значит, я правильно прыгнул? – радостно спрашивает Дима. Он вдруг понимает, что и рассказ про сына, и флотское правило – это подсказка.

– Правильно, – кивает капитан, но добавляет: – Только вот оперуполномоченный может морских законов не знать. Так что – удачи тебе, сынок. А тельняшку дарю. На память.

* * *

Верка приходит на корму, крутится возле шакши.

– Вера! А Вера! – слышит она горячий шепот. – Спустись сюда, вниз, я что-то скажу!

– Вот еще!

– А если не придешь, я расскажу про все, что видел!

Верка, заметив, что конвойный скрылся за рубкой, быстро проскальзывает под крышку, зовет, стоя на ступеньке:

– Солдатик, ты где?

– Здесь я.

– А что ты видел?

– Иди сюда, а то не скажу.

Верка задумчиво смотрит на парня сверху.

– Да что ты, боишься меня, что ли?

– Вот еще! – Верка спускается в шакшу. – Ну и че ты скажешь? Ну че?

– А как ты с братиком… Вот здесь… Я видел…

– Ну и че? Это у нас игра такая, мы как будто поженились.

– А брат с сестрой не женятся.

– А он мне вовсе не брат. Когда вырастет, он женится на мне.

– А хочешь? Хочешь, я женюсь на тебе? – страстно шепчет конвоир.

– Ты? – пренебрежительно говорит Верка. – У тебя еще женилка не выросла!

– Нет, выросла, – уверяет солдат.

– А покажи!

Солдат ложится на пробковые пояса, быстро расстегивает брюки, благо ремень у него отобрали.

– Какой большой! – удивляется Верка.

– А давай мы тоже с тобой… поиграем!

– Не-ет, – говорит Верка, не сводя глаз с «женилки». – Это будет по-настоящему, от этого могут быть дети!

Он приподнимается, хватает ее за руку:

– Ну давай!..

– Нет-нет, – сопротивляется Верка. – Ты большой, я с тобой не буду.

Конвоир отпускает Верку и отворачивается.

– Меня, может, расстреляют, а я никогда, ни с кем, а ты…

Верка садится на корточки, опускает руку на его плечо.

– Солдатик, – говорит она, – не плачь. А только я все равно так не могу.

Она укладывается рядом с ним на пробковых поясах и шепчет в самое ухо:

– А хочешь, я сделаю, как тятька в немцах выучился? Он рассказывал, я слышала…

Солдат смотрит на Верку мокрыми глазами:

– Хочу-у! А ка-ак?

Верка ящеркой метнулась вниз, к его ногам, и горячее, влажное, нежно-тугое обволакивает его до нестерпимой ломоты выпрямившуюся «женилку».

* * *

– Дядя Петя, а за что его? – спрашивает Маруся.

– Может, за что, а может, ни за что, – глубокомысленно изрекает Дворкин. – Если ни за что, то выпустят.

– Думаешь, зря держать не будут?

– А это как посмотреть, – вздыхает Дворкин. – Возьми твоего отца… Он же в этот плен не с радостью пошел, не с передовой побежал. Тут уж, кто сильней. Тогда они сильнее были, потом мы окрепли, дали им по морде – ой да-да! Так и пожалеть надо бы, своих-то, они и так намучились… Но парня твоего, я думаю, выпустят скоро, нет за ним ничего. Да и время сейчас другое наступает.

Маруся и сама чувствует это, и появление начальника конвоя было как бы возвращением в страшное прошлое.

Дворкин шепчет, опасливо поглядывая на дверь шкиперской каюты:

– А я так думаю, что Он или при смерти или уже умер. А правят нами совсем другие люди. Ведь возьми воззвание это. Да чтобы Он войны боялся, за бумажками прятался? Да Он, знаешь, как сказал в Ялте Черчиллю с Рузвельтом: вот это возьмите, а остальное – мое! Не-ет, это все за его спиной делается. И скоро мы вот этот народ не туда повезем, а оттуда!

* * *

Начальник конвоя в раздражении шагает по тесной каюте. Нет, каков стервец этот губошлеп! Подставил его, офицера, командира, заставил выстрелить в беглеца, а сам чистеньким захочет остаться? И ведь вывернется, подлец! Еще и так может выйти, что пошлют дослуживать в нормальные войска, вроде в насмешку «вохре». Нет, в лагере, среди своих, все было бы намного проще. А здесь – как в другой стране, боишься лишний шаг сделать. Он вспомнил вчерашнее свое движение на берегу – закрыть форму эмвэдэшную – и поморщился, как от кислого: вот до чего довели эти вольняшки, эти фраера! Нет, нельзя распускаться, не то этим вольным ветром сметет их всех, всю Систему!

Ему вдруг захотелось взглянуть на молодого конвоира. Что он скажет ему, что он сделает с ним – он еще не знал, но желание это гнало его, требовало действия.

Начальник конвоя поправил кобуру и решительно вышел из каюты.

* * *

Заслышав шаги, Верка испуганно вскакивает на ноги. Конвоир непослушными пальцами пытается застегнуть ширинку.

– Та-ак! – говорит начальник конвоя с нескрываемым удовлетворением, спускаясь по ступенькам. – Совращение несовершеннолетних! Срок – двенадцать лет. Да плюс побег из-под стражи. Законный четвертак! Как раз к пенсии выйдешь! Если доживешь!

Начальник конвоя сжился с представлениями Системы и считал, что весь остальной мир тоже выходит на пенсию к сорока годам.

Конвоир наконец справился со штанами и поднялся на ноги, прикрывая руками топорщившийся шов.

– Ложись, – неожиданно командует начальник конвоя Верке и рвет на ней подол платья, срывает ветхие трусы.

Та, глядя на него округлившимися от страха глазами, ложится, негромко поскуливая:

– Не надо, дяденька, ну, пожалуйста, не надо!

– Ложись тоже! – Начальник конвоя тычет конвоира дулом пистолета в бок. – На нее! Да штаны сними, а то порвешь!

Конвоир, расстегнув штаны, ложится на Верку.

– Ну, продолжай. Или не можешь? Весь вышел?

Начальником конвоя овладевает дикое возбуждение, словно он сам лег на этого скверного подростка, б…дищу будущую, как ее мамка.

– Давай-давай! – орет начальник. – Давай, твою мать! Или ты не мужик? Покажи, на что способны внутренние войска! А ты, курва, чего сжалась? А ну, раздвинь ноги! Да пошире! Не порвешь, там уже, поди, все порвано!

Конвоир плачет, бормочет: «Вера, прости! Верочка, прости!», но делает то, что приказывает начальство и чего так хочет его молодое тело. Верка кричит, что удивляет и еще больше возбуждает начальника конвоя.

– Давай-давай! – кричит он. – По самые яйца! Чтоб на всю жизнь запомнила, как на гауптвахту лазить!

Верка жалобно скулит, конвоир плачет и, когда это мучительное наслаждение достигает апогея, голову его разносит оглушительный взрыв. Верка с отчаянным визгом выбирается из-под обмякшего тела и вскакивает на ноги. Из-под короткого разорванного платья струится розовая моча.

– Запомни! – зло шепчет начальник конвоя, тыча ей в подбородок пистолет. – Это он тебе платье порвал и овладел тобой силой! Ты кричала, я прибежал и выстрелил. Поняла?

– По-по-поняла…

В шакшу заглянул конвойный татарского обличья.

– Товарищ лейтенанта! Кто стрелял?

– Зови шкипера! Я застал рядового Сироткина на месте преступления: он насиловал девчонку, я не сдержался и выстрелил.

Конвоир-татарин убежал.

– Как ты оказалась здесь, сучонка?

– Он меня позвал, сказать что-то хотел…

– Заманил, значит. Скажешь, что конфет обещал. Хотя какие у солдата конфеты. Молоко сгущенное любишь?

– Ага.

– Вот и скажешь, что обещал сгущенного молока. Целую банку.

– Трехлитровую?

– Дура! Кто ему даст трехлитровую?

В шакшу спустились шкипер и Клавдия. Клавдия, увидев мальчишку-солдата со снесенным черепом, завыла.

– Тише ты! – прикрикнул начальник конвоя. – А ты рассказывай, как было!

– Он позвал меня, сгущенного молока пообещал, я спустилась, а он говорит: давай мы с тобой как муж с женой будем делать. Я говорю: нет, я еще маленькая. Он говорит: я женюсь на тебе. Я говорю: нет, я все равно не буду.

– Дальше, дальше, – требует начальник конвоя с пистолетом в руке.

– Потом он… уронил меня и платье порвал, и так сделал больно, что я закричала, дяденька командир услышал и пришел, и убил его.

– Все слышали? Сможете подтвердить?

– Что ж не подтвердить, – с горькой ухмылкой говорит шкипер. – Дело ясное, что дело темное.

– Ты поговори мне еще, сам на этап пойдешь. А ты? Вы? – поправился он, хмуро глядя на Клавдию.

Та, размазывая слезы по лицу, только кивнула своей маленькой головкой.

– Приедет врач, осмотрит, зафиксирует. До тех пор не вздумайте смывать это, – кивает начальник на обсыхающие грязно-ржавыми потеками Веркины ноги.

– Да как? – вскидывается Клавдия. – Ребенок же, больно ей!

– Нельзя! Вещественные доказательства! Как я иначе оправдаю это? – кивает он на труп. – Меня же, если следов не будет, засадят за убийство!

* * *

В трюме баржи весть о побеге встречена по-разному: с осуждением (остальных прижмут), со скорбной радостью (есть еще смельчаки), с надеждой и сочувствием (вдруг побег удался?), с болью (прервалась еще одна жизнь), со злорадством…

– Дайте мне, говорит, воззвание подписать! Чтобы войны не было!

– А нам война что мать родна!

– Мериканец на Север бомбу не бросит!

– Чему радуешься, корешок? Этот комбинат сраный первым бомбить будут!

– А вы как думаете, Александр Ксенофонтович?

– А чего тут думать? Что будет, то и будет. Против судьбы не попрешь.

– Вас и сюда, выходит, судьба направила?

– Она самая.

– И вы обиды ни на кого не держите?

– А я, голубчик, принцип имею.

– Это какой же?

– Меня нельзя обидеть. Ведь если ошибка вышла – то что ж на нее обижаться? Ведь и я, поди, ошибался!..

* * *

В каюте, служащей кладовой, – свалены здесь веревки, старые матрасы, банки с краской, – Верка сидит у старенькой тумбочки на рассохшейся табуретке и пишет в тетради показания, макая ученическую ручку в чернильницу-непроливайку. Начальник конвоя ходит в тесном пространстве кладовки и диктует:

– …он овладел мной силой, я закричала, он продолжал свое черное дело. Тут прибежал главный начальник над солдатами и застрелил моего мучителя. Написала?

Верка пишет, высунув язык. Ей уже не больно и даже интересно, что такой важный дяденька занимается с ней весь вечер.

– Дата. Подпись.

– Чего?

– Чаво-чаво! Пиши: 3 июля 1950 года. Вера… Как твоя фамилия?

– Степанова.

– Вера Степанова.

Он забирает тетрадку и перечитывает:

– А ошибок-то, ошибок! Что у тебя было по русскому?

– Тройка.

– Оно и видно. Вот выгонят тебя из школы, будешь, как мамка, арестантов возить да… А кто хорошо учится, тот в институт поступит, человеком станет!

Он говорит и, странное дело, вдруг чувствует жалость к этой бедной девчонке и уж точно знает, что так оно и будет, не выбраться ей из нищеты, порока, грязи.

– Ложись спать, – показывает он на старый матрас. – Придется тебе ночь под замком, мало ли что.

– А если мне в уборную захочется?

– В уборную? – Начальник смотрит на нее, что-то соображая. – А ты заявление напиши!

– Какое заявление?

– Вот какое. – Начальник возвращает ей тетрадку. – Пиши. Заявление. От Степановой Веры. Я не могу больше терпеть. Подпись. Дата.

Верка пишет на чистом листе. Начальник нетерпеливо вырывает тетрадь из ее рук.

– Кто так пишет? Не «терпедь», а «терпеть», не «болши», а «больше»! И всем веришь! Сказал я про заявление, а ты и поверила! Я же пошутить над тобой хотел! Ну а захочешь чего, вон в ведро сходи. У нас все так делают.

Вера понимает его слова по-своему:

– И генералы – тоже?

– И генералы! У них горшки особые, судно называется, как баржа твоя.

Верка улыбается. Ей нравится этот суровый дяденька, от которого исходит такая сила.

* * *

Дима блаженствует один в капитанской каюте, где пахнет дорогим табаком и еще чем-то неуловимым, но волнующим. Он садится к пианино и начинает негромко наигрывать: сбивается, начинает снова, и снова сбивается, но вот под его тонкими и длинными пальцами складывается щемящая мелодия, и он видит Марусю, но не в шароварах и тельняшке и даже не в платье горошком, а в длинном вечернем платье, с красивой прической, с ожерельем на гордой шее.

А в своей постели лежит и ловит звуки мелодии, словно капли прохладной влаги в пустыне, и плачет, не вытирая слез, молодая докторша.

* * *

Клавдия стоит, согнувшись, у окна. Она упирается лбом в стеклянную раму, и рама позванивает стеклами от мерных движений начальника конвоя.

– Он сам меня послал, – говорит Клавдия, словно разговаривая с кем-то там, за стеклом. – Иди, говорит, чтоб Верке хуже не было.

Начальник конвоя молча, сосредоточенно, ритмично надвигается на мощный зад шкиперши, и вдруг эти движения напоминают ему мельницу-качалку: рычаг ходит вверх-вниз, льется мутная вода с желтой пеной; потом он видит Веркины ноги, по которым струится розовый ручеек.

– Эй, на корме! – говорит шкиперша и хихикает. – Не спи, а то обморозишься!

Она высовывает из-за занавески свое лицо, которое кажется ему отвратительно жирным блином. Он валится на свою койку. Шкиперша присаживается к нему, запускает руку в его брюки.

– Это от нерьвов, – объясняет она. – Шутка ли сказать – человека убить!

Снова хихикает, словно ее щекочут, и, низко наклонившись к нему, шепчет доверчиво:

– А я сейчас хоть до утра и все мало, вот как ты меня раскочегарил, я теперь всех моложе стала. Вот бы мне сейчас в казарму, чтоб взвод молодых, вот как этот несчастненький, в очередь встали, и я бы каждому с такой радостью, а уж мне бы они хором такое удовольствие, после которого и умирать можно.

Начальник конвоя приподнимается и спрашивает страшным голосом:

– А к зэкам, в трюм, не хочешь, курва?

И без размаха, толчком, бьет ненавистное лицо.

* * *

Верка проснулась, хотела крикнуть, но сильные руки зажали ей рот. Потом что-то затянулось у нее на шее, а в глаза ударил нестерпимо яркий свет, и она услышала свой истошный крик:

– Солдатик! Я иду к тебе!

* * *

К утру караван спустился на 100 километров и встал на рейде большой пристани в районном городке, напротив разрушенной колокольни и ряжей когда-то, еще до революции, возведенных, а теперь обсохших причалов.

С баржи приплыл на веслах шкипер и сообщил капитану страшные новости: убит конвоир, изнасиловавший его падчерицу, а сама девчонка ночью повесилась, оставив записку: «Не могу больше терпеть».

На катере прибыли оперуполномоченный, судмедэксперт, следователь и милицейский капитан. Катер забрал капитана и Диму и отправился к барже-тюрьме. По пути высадили следователя на лихтере.

Очередь до Димы дошла только к обеду, и он все это время просидел на решетчатом диванчике на палубе катера, наблюдая то за тоскливой суетой на барже-тюрьме, то за обычными, но кажущимися сейчас такими необыкновенно далекими делами районного городка: возят воду на лошадях; женщины спускаются к реке с тазами в руках и вальками; по бревнам плота бегают ребятишки, прыгают в воду; у пивной бочки собираются мужики.

Допрашивали Диму в каюте шкипера.

– Так что вас, – оперуполномоченный заглядывает в ранее сделанные записи, – Дмитрий Юрьевич, заставило прыгнуть?

– А у меня на все такая реакция. Вы знаете, в автобус старушка входит, она еще на ступеньках, а я уже с места вскочил, ну просто машинально.

Оперуполномоченный молчит. Конечно, можно закрутить, запутать, сбить с толку, надавить, но это все там, на своей территории. Здесь судно, он среди речников. Не любил оперуполномоченный речников, но немножко завидовал им и даже втайне побаивался. Под боком был большой затон, несколько тысяч башковитых (попробуй без башки водить караваны на север!) мужиков, которые не подсиживали друг друга, не кляузничали и не писали доносов; план по их поселку, как ни старался оперуполномоченный, никак не выполнялся, приходилось покрывать леспромхозовским, райпищеторговским да колхозным контингентом. И еще мечтал оперуполномоченный выйти на пенсию и переселиться в речной поселок, где и водопровод есть, и дома с центральным отоплением. Так что заводить врагов ему там совсем не хотелось.

В дверь постучали, но не вошли. Оперуполномоченный встал и вышел из каюты. Вернулся он не скоро, что-то пряча в кармане кителя.

– Так о чем вы говорили с гражданином Покровским?

– Я… Я не знаю Покровского…

– Андрей Николаевич Покровский – это ваш друг, с которым вы отделились от общей массы рыбацкого коллектива, вели антисоветские разговоры, что зафиксировано бдительными гражданами.

– И кто же эти граждане?

– Здесь вопросы задаю я. Так о чем вели разговоры?

Дима вдруг явственно вспоминает чью-то смутную фигуру, возникшую у щитов во время их полночного разговора.

– О жизни, да мало ли о чем.

– Говорите, говорите. Ведь вы, наверное, будете утверждать, что в ваших разговорах не было ничего предосудительного. Так?

– Так!

– Так расскажите! Чтобы не было недоразумений между нами! Докажите, что это вовсе не антисоветские, как полагают некоторые, разговоры!

– Понимаете, нам было очень интересно разговаривать. Мы не на все вещи смотрим одинаково.

– Какую же позицию занимали лично вы, Дмитрий Юрьевич?

– Моя позиция – это позиция честного советского человека! Я полностью поддерживаю нашу политику – внутреннюю и внешнюю.

– Хорошо, хорошо! – оживился уполномоченный. – Продолжайте!

– Все, – сказал Дима.

– А Покровский, стало быть, возражал и высказывал противоположную точку зрения, то есть антисоветскую?

– Понимаете, это был не политический спор, а…

Дима замолчал, подыскивая нужное слово.

– Научный, – подсказывает уполномоченный.

– Даже не научный, а скорее – мировоззренческий.

– Так и запишем, – обрадовался уполномоченный, – у вас разные мировоззрения: у одного – правильное советское, у другого – враждебное антисоветское…

– Да вы не поняли! Покровский тоже за советскую власть, только…

– Так, так! – поощряет уполномоченный.

– Он знает много такого, чего я не знаю! Он говорит о вещах, которых я не видел, – во всяком случае, в таком свете. Мне кажется, что таким должен быть настоящий советский человек: мыслящий не прописными истинами, а пытающийся самостоятельно докопаться до правды, а если понадобится, защищать ее в борьбе с врагами! В разговорах с Андреем я увидел себя маменькиным сынком, который еще не знает настоящей жизни.

– Так-то оно так, но как вы, советский человек, отслуживший в Советской армии, ведете откровенные разговоры с лицом, занимающим антигосударственную позицию, ведущим провокационную деятельность!

– Неправда! Андрей – не провокатор!

– Как же не провокатор? Его цель – растлить вашу молодую душу, посеять в ней сомнения в самом святом, в самом главном – в линии партии, в нашем движении к коммунизму!

– И про это вы знаете?

– Мы знаем все, – многозначительно говорит оперуполномоченный и вдруг, по наитию, добавляет: – Нам об этом сам Покровский рассказал.

– Андрей? Сам? Когда?

– Вы же понимаете, что мы занимаемся не только вами. Да, он признался во всем, испугавшись, что иначе кара ему будет очень жестокой.

– Покажите мне его заявление!

– Юноша! Заявление пишут в отделе кадров! Мы не обязаны ничего вам показывать. У вас будет очная ставка, об этом мы позаботимся.

– Разве я задержан?

– Это будет зависеть только от вас. Вы готовы оказать нам помощь?

– Разумеется.

– Я не сомневался в вас, юноша.

– Покровский, вы зря запираетесь! Ваш сообщник признался, что вы вели антисоветскую пропаганду!

– У меня нет никакого сообщника.

– Полчаса назад Дмитрий Смирнов рассказал нам, какие вы с ним вели разговоры.

Андрей пожимает плечами.

– Да, мы разговаривали, я не отрицаю. Он очень чистый и, к сожалению, во многом неискушенный человек.

– Да, он чистый, не в пример вам, и он прямо признал, что вы склоняли его к антисоветской деятельности.

– Этого не может быть, потому что я не склонял, а Дима не тот человек, который врет.

– Значит, все, что он сказал, это правда?

Андрей растерянно молчит.

– Отвечайте, Покровский!

– Все, что он говорил по доброй воле, – правда, – говорит Андрей после минутного колебания.

– Чудесненько! Слова «Коммунизм – это не светлое будущее, а светлое прошлое» принадлежат вам?

Видно, что Андрей сник, подавлен.

– Да, – произносит он. – Я говорил это.

* * *

Трупы завернули в брезент и отнесли на катер. Шкиперша в черном платке, повязанном так, чтобы не был виден огромный синяк, сопровождает тело дочери, ей предстоит вызволить его из морга и похоронить.

Катер отошел, и начальник конвоя погрузился в привычный лагерный распорядок. Все прошло великолепно, к тому же вчерашний утопленник попался на осетровый самолов.

Начальник конвоя не слышит, как шепчет ему в спину шкипер, вдруг за эти сутки обмякший, словно проткнутый мячик:

– Фашист! Настоящий фашист!

* * *

Перед уполномоченным сидит Дворкин. Правда, стул придвинут к столу, да и происходит все это в дворкинской каюте, так что тут не допрос, а просто беседа.

– Ну и натворили вы делов! Побег заключенного! Изнасилование! Убийство! Самоубийство! Провокационные разговоры!

– Про разговоры – это дохлый номер, – машет рукой Дворкин, – я этих ребят знаю, хорошие парни. Я за них ручаюсь.

– Да знаешь ли ты, хрен моржовый, что сейчас нельзя ни за кого ручаться. Я сам за себя поручиться не могу, а ты за первых встречных, один из которых вел явную антисоветскую пропаганду.

– А у вас все – антисоветская пропаганда! Скажи, что хлеб на прилавке несвежий, – вот и пропаганда!

– Ну, кум, ты у меня смотри! Доболтаешься! Укоротят тебе язык ровно на четвертак!

– А что я, – моргает Дворкин белесыми ресницами, – пошутить нельзя?

– Вы, речники, смотрю, зажрались! Живете на всем готовом, не знаете трудностей в стране! А какое сейчас международное положение!

– Да ты что, кум, – искренне удивляется Дворкин, – политграмоту мне читать будешь?

Опер солидно откашливается.

– Не буду. Ты человек ответственный. Вон у тебя какая важная задача. Но помни: мы все видим, все твои действия отслеживаем. Потеряешь бдительность – я тебя не спасу, хоть ты мне и кум.

– Я бдительность усилю, – обещает Дворкин, а про себя думает, что не смог Кузьма на него ничего наклепать, очень аккуратно Дворкин вел себя, а вот ребят, курвец, заложил.

– Вот-вот. Контру эту мы сейчас брать не будем, зачем портить аппетит перед таким роскошным обедом. – Опер расхохотался, считая шутку весьма удачной. – Что наши возможности по сравнению с теми, что там, на месте! А твоя задача: бдить. Не спускать с него глаз!

– С Димки, что ли?

– С Покровского! Головой за него ответишь! А Смирнова я капитану верну. На крючок посажу того и другого. В Дудинке обоих встретят. Они все там друг про друга и расскажут.

И снова хихикает. Потом встает, говорит словно нехотя:

– Давай, что ли, что там у тебя?

Дворкин вскакивает, тащит из угла сверток с рыбой:

– Привет куме!

Оперуполномоченный важно кивает.

* * *

В печальной суматохе напрочь забыли про кочегара Павла. Когда же Дворкин с Кузьмой наконец открыли шакшу, то увидели его мирно дрыхнувшим на голых досках.

От шума и света он проснулся, потянулся, зевнул:

– Эх, щас бы кваску!

– Говна тебе на лопате! – загремел Дворкин. – А ну, вылазь!

– Ты че, шкипер? Перегрелся, че ли?

Его встрепанная голова показалась над палубой. Дворкин схватил его за чуб, заставил чаще перебирать ногами по лестнице.

– Я те дам – перегрелся! Ты за что вчера за Кузьмой с ножом гонялся?

– За каким Кузьмой? С каким ножом? Ты че, шкипер?

– Не помнишь?

– Не-а.

– Ну и хрен с тобой! Заявление есть, свидетели есть. Пошли в милицию!

До Павла наконец дошло. Но это его не испугало, а обескуражило:

– Че, правда, с ножом? – Повернулся к Кузьме. – За тобой, че ли?

Кузьма скромно, с горьким достоинством улыбнулся, только что не поклонился. А Дворкину вдруг стало жаль парня. Никакой он не урка и не блатной, так, игру себе придумал.

– Не умеешь пить – не пей! – заорал он, заводя себя своим же криком. – Быстренько в трюм загремишь!

И он кивнул в сторону баржи-тюрьмы, на что Павел ответил ровным голосом, без всякого вызова:

– А нам без разницы.

– Это ты здесь так говоришь, а там сразу почувствуешь разницу-дразницу! В общем, оставляю до первой стопки. Увижу пьяным – не в шакшу, а на лодку и на берег, на съедение к комарам.

Кузьма согласно кивнул. Он, видимо, тоже не держал зла, а оставаться в машинном отделении без кочегара ему не улыбалось.

* * *

Лихтер подвели к берегу, и началась загрузка еще нескольких бригад рыбаков с лодками, бочками, сетямя и неводами. На палубе было уже не развернуться, и хорошо что Дворкин отпустил Марусю на целый день в город. Она сходила в кино и в музей. И кинотеатр и музей поразили ее своим великолепием. Потом она пила морс и ела мороженое, которое выдавливалось из широкой трубочки специальным поршнем. Сидела на лавочке на берегу и смотрела на рейд. Несколько раз ей показалось, что она увидела Диму на борту «Иосифа Сталина».

Напротив формировался большой караван. Сверху приходили составы из одной-двух барж, и рейдовый пароход-колесник навешивал их на буксир однотипного с «Иосифом Сталиным» красивого парохода «Клим Ворошилов» с такой же толстой, мощной задымленной трубой, как бы прикрытой сверху перевернутой тарелкой. Между берегом и баржами курсировали лодки с разноцветными веслами. В основном в лодках приезжали мужчины в форме и кирзовых сапогах, спешащие в контору и в плавлавку. Лишь на одной лодке среди мужчин оказалась девушка в кубанке. Маруся критически осмотрела ее наряд, когда та поднималась в гору в оживленной компании: платье с поясом, туфельки, носочки. Сама Маруся была все в том же платье в горошек, но после вольных шаровар и настоящей матросской тельняшки она чувствовала себя в нем скованно, как если бы надела свою школьную курточку с белым пришивным воротничком.

Вечером Маруся увидела вдруг девушку в кубанке у себя на лихтере. К кому уж она пробиралась средь бочек и щитов в своих туфельках и носочках, неизвестно.

Всю ночь Маруся пробыла на вахте вместе с Кузьмой. Он разрывался между палубой и машиной, а она то сидела у окна в темной рубке, то выходила на мостик. На рассвете, когда потянулись на берег первые водовозки, ее сменил Дворкин. Идя в свою каюту, Маруся увидела стройную фигурку, проскользнувшую в каюту Павла со стороны гальюна.

* * *

В рейс вышли вечером. Перед этим рейдовый пароход подошел к барже-тюрьме и откачал воду. Об использовании качалок-насосов теперь не могло быть и речи, и это еще более подкосило шкипера. Он словно усох, сжался, стал ниже ростом. Мальчик Гриня ходил за ним по пятам, они представляли собой достойную пару: потерянные, потерявшие, одинокие.

А река здесь стала совсем другой, широкой, с равнинным западным берегом, покрытым лесом и травой, а в приречной полосе поросшим кустарником, и высоким, яристым правым, восточным. Богаты эти места, где соединяется сибирская средняя полоса с Сибирским Севером, рыбой, зверем и дичью, ягодой и грибами, здесь вызревают огурцы и картошка, есть место и для выпаса скота и для покосов. Кабы не комары да мошка, живи не хочу.

Живут здесь и староверческие семьи, и переселенцы голодных лет, и ссыльные, и аборигены: сибирские татары, остяки, кеты. И названия сел потому самые разнообразные: Городище, Плотбище, Комса, Бахта, Мирное, Лебедь… И выплывают рыбаки да охотники на лодках каравану навстречу, ловко причаливают к пароходу и к лихтеру, продают и обменивают на что-нибудь ценное для своей таежной жизни осетра, шкурки, сохатину.

Баржу-тюрьму здесь знают и обходят ее по дуге.

* * *

– Не приболели, Елена Ивановна?

– Жарко, Петр Николаевич! Вечер, а все прохлады нету.

– В жару, Елена Ивановна, только банька помогает.

– Кто о чем, а вшивый про баню… А может, правда, попарить старые косточки?

– Хо-хо, Елена Ивановна! Да вашим старым косточкам комсомолки позавидуют!

– Еще скажи: пионерки… Врешь ведь, старый кобель, а все равно приятно. Баня-то когда будет готова?

– А у меня она, Елена Ивановна, круглые сутки в полной готовности!

– Это ты про какую баню толкуешь?

– Про всякую! И про перед, и про после! У меня пару на всех хватит!

– Ну, проводи, коли так. Да покажи, как твой пар включать-выключать. А то, помнится, угорела я у тебя.

– Помнишь, Елена Ивановна? Не забыла, значит?

– Как не помнить, Петр Николаевич? Как ты меня тогда, такую толстую, на руки поднял?

– Как говорится, своя ноша не тянет!

– Ох, и хитрован! Да только меня все равно не перехитришь. Если б я сама не захотела, ты бы ко мне и к мертвой не подошел, не то что к угоревшей.

– Значит, захотела?

– А че ж я, не баба, что ли?! А твою хитрость я раскусила. Не сразу, правда, но поняла, что ты включил побольше пару да и стал наблюдать в окошечко. Наблюдал ведь, старый блядун?

– У меня, Елена Ивановна, правило: за трусы тебя поймают, а ты все равно тверди: «не было, не было, не было!»

– Эх ты! А мне, может, приятно было бы, если б сознался!

* * *

Ночь, светлая, с половинкой луны, не принесла прохлады. Дима мечется без сна на кожаном диванчике, с которого соскользнула простыня. Он с тоской вспоминает свое спальное место на лихтере, под звездами, где утром можно было увидеть Марусю, а перед сном поговорить с Андреем.

Дима вспоминает их последний разговор.

– Жизнь – это поток, вроде вот этой воды, которая несет нас с тобой. Что ты можешь один против нее? Потому-то жизнь каждого человека – это трагедия. Ты понимаешь, что ничего не можешь, но и плыть, как щепка, тебе противно. И потому каждый человек – изначально преступник. Каждый кого-нибудь да убивает. Большинство предпочитает убивать себя – ради родины, общества, семьи, детей, покоя, славы, благополучия, власти, денег, женщин, уважения близких… Другие, чтобы сохранить себя, вынуждены убивать других. И середины – нет, середина была когда-то далеко-далеко, когда человек еще не отделился от рода, не знал своего я…

– В будущем, – Дима уже не говорит «при коммунизме», – как раз и придут люди к этой середине! И не будет ни войн, ни преступников!

– Возможно, возможно… Только идите, пожалуйста, без меня.

Дима садится на диване, потом встает, наливает из графина воды, но она теплая и невкусная.

Словно вспомнив что-то, он в одних трусах выходит в ровно освещенный коридор, идет, держась за поручни, читает таблички на каютах.

Докторша открывает дверь на его стук почти мгновенно, словно она стояла и ждала его.

– Заснуть, – бормочет Дима, – не могу. Дайте что-нибудь.

– Сейчас, мой хороший, – поет докторша, поворачивая ключ в двери. – Пойдемте ко мне, здесь лампочка перегорела. Там у меня все есть, вы у меня так хорошо уснете!

* * *

Дворкин спит, умаявшись после дневных и ночных трудов, возвышаясь на кровати огромной грудой. За ней даже крупная фигура бригадирши не сразу различима. Но вот, убедившись, что с Дворкина больше нет толку, она перелезает через него, встает, медленно одевается при свете луны.

У нее большое тело, но не бесформенное и тучное, а крепкое, пропорциональное, с длинными ногами и прямыми плечами, высокой мощной грудью, и таким крутым изгибом спины в пояснице, что на него можно поставить ведерко воды. И лицо ее в темноте кажется молодым, красивым, мягким и чуточку грустным.

– Я знала, что ты придешь. Я так ждала тебя, я за тебя так много заплатила! – шепчет докторша, и дождь волос проливается на него, и он узнает их запах: так пахли в далеком детстве волосы тети Зины, в которую он был влюблен и поклялся быть верным ей всю жизнь.

* * *

Маруся встает поздно, наскоро собирается и выбегает на палубу. До двенадцати ей надо убрать помещения и приготовить обед.

Караван проходит мимо большого села, вдоль которого тянется тополиная роща.

Помощник Дворкина возится у лодки с мотором.

– Что, Кузьма, на берег поедем?

Кузьма молчит.

– Меня возьмете?

Кузьма только загадочно улыбается.

– Дядя Петя, – кричит Маруся, задрав голову, – что ли на берег поедем?

Но и рубка безмолвствует. Приходится Марусе подниматься наверх. И тут ее ждет сюрприз: в рубке, кроме Дворкина, кочегар Павел и девушка в кубанке.

– Я б…дство на судне не позволю разводить! – гремит Дворкин.

– Шкипер, – усмехается Павел, – ты же сам-то нормальный мужик! Какое б…дство?

– Да ты знаешь, что она все караваны прошла, шалашовка эта?

Девушка в кубанке дергает плечом, выставляет вперед грудь:

– А ты меня за ноги не держал!

Рыжеволосая, с зелеными глазами, она в этот момент выглядит такой свободной, нездешней, что Марусе хочется быть похожей на нее.

– Короче, Кузьма вывезет ее, и пусть катится к чертовой матери! Еще скажи спасибо, что не в лесу высаживаю!

– Спасибо, – говорит девушка в кубанке, и в ее глазах сверкают веселые и озорные искры.

Она покидает рубку, не взглянув на Павла. Маруся выходит за ней.

– Ну, че смотришь? Живую б…дь не видела?

Выбивая на железных ступеньках одному ему слышную мелодию, промчался Павел.

– А ты знаешь, что я – внучка Сталина?

– Кого?!

– Сталина. Иосифа Виссарионовича. Его же сюда в ссылку сослали.

– Знаю, – говорит Маруся. – В село Курейка.

– Вот он с моей бабушкой там и сошелся, папка мой родился. Похожа я на деда?

Маруся всматривается и видит сталинские глаза, нос. Вот если б еще усы!

– А тебе не страшно? – вдруг спрашивает она.

– А че мне бояться? Пусть меня боятся, вон как дядька твой!

– Он тебя не боится!

– Дура ты! Че ж он тогда меня выгоняет? Ему с бабой Леной можно, а мне нельзя?

– С какой бабой Леной, ты о чем?

– Да что ты целку из себя строишь? Что ли ни одного парня не нашлось?

Маруся жарко краснеет.

– Было же? Ведь было? – с радостью спрашивает внучка Сталина. – Такую девку, да чтоб парни пропустили!

Она подается к Марусе, задевает ее высокой грудью.

– Ну, расскажи, подруга, как это было первый раз? Где? На сеновале? На покосе?

– На Ивана Купала, – шепчет Маруся.

Девушка обнимает ее, и они присаживаются на пустую подставку из-под пожарных ведер, словно на общий детсадовский стульчик.

– Ну расскажи, расскажи, – тормошит ее девушка. – Он тебе нравился?

Маруся отрицательно качает головой.

– А как? Как?

– А над ним все смеялись, он такой безобидный, всем помогает, все рассказывает…

– Дурачок, что ли?

Маруся мнется.

– Ну, не дурачок, а все всё равно смеялись…

– А тебе его жалко стало.

– Нет, я просто увидела… Жарко было, все купаться полезли, мы отдельно, ребята отдельно, а он к нам прибежал. Голый, и я увидела: у него как стакан с молоком – большой и белый.

– И тебе захотелось? С ним?

Маруся кивает головой.

– И в ночь на Ивана Купала он погнался за тобой?

– Я… Сама…

– Ты мне нравишься, подруга! Хочешь, я с тобой останусь? Вдвоем веселее будет.

– А как?

– Запросто! А меня Зоей звать.

– Меня – Марусей.

– Так хочешь?

– Ага.

– А ты знаешь, что завтра как раз Иван Купала?

Маруся кивает головой.

* * *

Капитан, отодвинув шторку, говорит с усмешкой:

– Деревня гуляет!

Дима подходит к окну. На баке полуголые матросы поливают друг друга из пожарных ведер, хохочут, орут:

– Иван Купала! Поливай, кого попало!

Они стоят и смотрят, и что-то более существенное, чем стекло, отделяет их с капитаном от веселых ребят. И, словно отвечая на Димин вопрос, капитан вдруг рассказывает о себе:

– Я – ровесник века. Представляете, что это такое? Я еще первую революцию помню, в девятьсот пятом с отцом на демонстрацию выходил. Он был помощником паровозного машиниста, его в первый Совет избрали. В Октябрьскую мне уже семнадцать было, сразу к большевикам пристал. В восемнадцать в плену у белочехов оказался, а плавучей тюрьмой вот этот самый лихтер был, с рыбаками который… Потом с Колчаком воевал. В ленинский призыв в партию вступил. В тридцать лет капитаном стал. Золотопромышленность обеспечивали, Игарку строили. Потом война. Тут уж комбинат «Норд» все жилы из нас вытянул. И до сих пор тянет…

Садится к столу.

– Устал… Да и время мое уходит. Сейчас новая поросль пошла, после речного техникума, грамотные, молодые. Институт открыли, глядишь, и на мостике инженеры появятся. Пора уступать дорогу.

И, несколько поколебавшись, добавляет, не глядя на Диму:

– Мы люди подневольные. Что сказали, то и везем. Но свое мнение имеем. И дай бог молодым капитанам возить нормальные грузы и грузиться не за колючей проволокой. А дело к тому идет. Только порядок – он нам завсегда будет нужен. Нельзя русскому человеку без твердой руки.

Оборачивается к Диме:

– Думаете, я не знаю, как в других странах живут? Знаю, повидал на перегонах судов. И в Америке бывал, когда вот этот пароход принимал, и в Германии до войны и после войны. Русский человек так жить не сможет. Ну вот представьте, чтобы у нас рядовой солдат и старший офицер запросто, как там, сидели в пивнушке за одним столом. Да он же, солдат этот, потом ни одного распоряжения не выполнит, поскольку себя ровней считать будет! А дай нашим людям волю да сытость, кто поедет Север осваивать, комбинаты и железные дороги строить? Сразу полстраны опустеет!

– Вы говорите: порядок, порядок. А что же тогда счастье? Любовь? Тоже порядок?

Дима улыбается. Ему кажется, что своим вопросом он рушит все капитанские доводы.

Капитан же утвердительно кивает аккуратно подстриженной головой.

– И счастье – порядок! Вот, возьмите тех же белогвардейцев и других врагов советской власти. За что они воевали? За любовь? За счастье? Или, может, за богатства свои? Нет, они воевали за порядок! За свой порядок! За то, чтобы им каждое утро подавали кофе в постель, чтобы мужики кланялись, чтобы каждый день в ресторанах шампанское пить! И правильно товарищ Сталин говорит, что врагов у советской власти еще много! Пока вот эта память об ихнем порядке жива, будут существовать наши классовые враги!

– Выходит, мы с памятью воюем?

– Не воюем, а боремся, – строго поправляет капитан.

Встает, оправляет китель.

– Ну ладно, отдыхайте. Недолго уж осталось. Три дня, на четвертый будем на месте.

* * *

На лихтере готовятся к свадьбе. Зоя чистит рыбу, которую выменяли у рыбаков на веревки и старые спасательные пояса из пробки.

Кузьма и Маруся выехали на моторке в леспромхозовский поселок с ровным берегом, заставленным лодками. Улица из добротных одинаковых домов, каждый на два хозяина, чистенькие палисадники. Дед сидит на пеньке в шапке, шубе и в рукавицах. Бородат, лицо кажется обгорелым.

– Дедушка, где можно молочка купить? – спрашивает Маруся.

– Заходи, – хрипит дед и машет рукой за спину, – сноха нальет.

Седая женщина налила Марусе молока – еще теплого, только что привезла с дойки. Дед хрипло кричит с улицы:

– По трешке бери!

– Больше молока нигде не найдете, – говорит женщина, принимая деньги, – мы его сразу же в совхоз сдаем.

– За деньги?

– Ну а как же!

– Ой, а у нас в деревне, – рассказывает Маруся, – никаких денег не надо, потому что на них ничего не купишь.

– А как же люди-то живут?

– Так все же свое!

– Ну а если я хочу своим ребятишкам конфетку купить?

– Так обменять можно – на яйца, на шерсть. Вон к нам дядя Петя приехал, а тут как раз 9 Мая, День Победы, выпить же надо. «Налей-ка, Семеновна, сто грамм труженику тыла!» А продавщица ему и говорит: «Да тебя всего побрить – на десять грамм не наберется, не то что на сто!»

– Так и не выпил? – с улыбкой интересуется женщина.

– А я собрала десяток яиц да и отнесла.

Судя по ассортименту в магазине, жили сплавщики богато. Купили водки, хлеба, колбасы с одуряюще вкусным запахом. Продавец, пожилой еврей в брюках от подмышек, засуетился, повел Марусю к промтоварному отделу:

– Что молодая интересная уже выберет?

У Маруси разбежались глаза, но тут она увидела его:

– Вот это! Покажите!

– Но оно же для молодого человека! У нас есть дамское, как раз для вас!

– Нет, покажите это!

Продавец пробовал было апеллировать к Кузьме, но Кузьма только криво усмехнулся. Маруся приняла из рук продавца тяжелое драповое пальто и, недолго думая, надела его на себя. Оно было ей тесновато и длинно. Маруся постаралась вызвать в памяти сцену: она прощается с матерью у родного дома, а на далекую пристань ее провожает братишка. Ростом он почти с Марусю, а носит детские штаны и рубаху, из которых его хилые конечности торчат жалко и нелепо. А уж на зиму братишка остался совсем голый.

– Сколько? – спрашивает Маруся.

– Двести шестьдесят, – сокрушенно произносит продавец.

– У меня брат есть, младший, – объясняет Маруся, – как думаете, пойдет ему?

– А я знаю?!

Маруся фыркает: до чего интересно разговаривает этот старичок. Потом, не стесняясь мужчин, вынимает из потного тайничка свои деньги, деловито пересчитывает и добавляет из пачки, выданной ей Дворкиным на общие расходы. Кузьма следит за ее действиями внимательно и явно неодобрительно.

Марусе понравилось в селе, она то и дело восклицает:

– Ой, Кузьма, как здесь хорошо-то! Вот бы где жить!

– Везде хорошо, где нас нет! – с ухмылкой отвечает жених и поторапливает Марусю. – Давай поскорее, а то догонять долго придется.

Кузьма и Маруся подходят к своей моторке, возле которой куча полуголых, с выгоревшими вихрами ребятишек. Те окатывают подошедших водой с ног до головы. Кузьма хватается за весло, ребятишки бросаются врассыпную, а Маруся смеется и кричит:

– Кузьма! Сегодня же Иван Купала!

– Я им покажу Иван Купала!

Марусе хорошо и весело. Она снимает мокрое платье, бросает его на сиденье и входит в воду. Она оказывается неожиданно теплой, дно хорошее, галечное, Маруся плюхается на живот и плывет саженками, тем единственным стилем, которым владеют в ее деревне.

Потом они с Кузьмой долго догоняют караван, и Маруся сидит в трусах и лифчике, нисколько не стесняясь чужого жениха.

* * *

Гуляют в шкиперской каюте. За столом Зоя и Кузьма в подростковом костюмчике, Дворкин, Маруся, Елена Ивановна, Петрович с женой, черноглазой хохлушкой, Андрей, набегами из машинного отделения появляется Павел.

Дворкин грозит пальцем Зое:

– Провела меня! Ох, провела! – поворачивается к бригадирше. – Приходит: «Замуж выхожу». – «За Павла?» – «Нужен он мне!» – «За кого же? Неужели к Андрюхе, – кивает на того, – в мешок залезла?» – «За Кузьму!» Вот те на, думаю!

– А что Кузьма? – говорит Зоя. – У Кузьмы все на месте!

И подмигивает Марусе.

Елена Ивановна неожиданно встает.

– Я вот чего хочу сказать. Случай он и есть случай. А только бывает, что случай в такую радость, в такую радость! – Вдруг всхлипывает и по-детски вытирает слезы рукой.

– Да что ты, Елена Ивановна! – тревожится Дворкин.

– Ниче, Петр Николаевич, это я так, про свое. Была бы и я… кабы моего под Москвой не положили. – Тянется стаканом к новобрачным. – Так вот, радуйтесь, что вам такой случай выпал. И жалейте друг друга. – Пригубив стакан, обводит всех серьезным долгим взглядом. – А горько-то как!

– Горь-ко! Горь-ко!

Зоя и Кузьма встают, целуются. Зоя – она на полголовы выше Кузьмы – подмигивает Марусе. А той уже неприятно ее подмигивание. И почему-то жаль Кузьму. Хотя она знает, почему.

Андрей подсаживается к Марусе, негромко спрашивает:

– Вы в это верите?

– Во что?

Он показывает глазами на Зою с Кузьмой.

– А вам-то что, верю – не верю?

Андрей грустно вздыхает:

– Ухожу, ухожу, ухожу.

И он действительно исчезает, словно его и не было.

Дворкин знаком зовет Марусю. Она подходит, садится рядом.

– Пальто для Сашки, что ли, купила?

Говорит он негромко, да никто и не прислушивается, все рассредоточились по кучкам.

– Сколь из общих взяла?

– Сто… Сто шестьдесят.

– Че сразу не сказала? Почему я от Кузьмы должен узнавать?

Маруся молчит. Она впервые видит дядю таким – чужим, строгим.

– Я одного своего помощника, который истратил общие деньги, на берег высадил в Ермаково, хоть он в ногах валялся и обещал все вернуть. А тоже – с семьей из деревни вырвался, сразу всех хотелось одеть-обуть, самому погулять.

Маруся вдруг вспоминает пожилого мужчину, который сидел перед крыльцом отдела кадров с потухшим, неживым взором. Может быть, это и был тот самый помощник?

– Че молчишь?

– Я, дядя Петя, не буду больше.

– То-то. Ладно, не обижайся. Если не я, то кто тебе скажет? А дело это очень серьезное, надо, чтобы сразу и навсегда.

Начинаются песни. Поют и про бродягу, который бежал с Сахалина, и «Каким ты был, таким остался». Жена Петровича заводит свое:

Ой ты, Хгаля,

Хгаля молодая,

Обманули Хгалю,

Увезли с собой.

– Петрович, – кричит Дворкин, – не про тебя ли песня? Не ты ли «Хгалю» обманул?

Петрович, в рубашке, застегнутой на все пуговицы, молча отирает белый лоб маленьким, видимо, женским платочком.

Дворкин берет гармонь, пробует басы и голоса.

– На палубу! – кричит Зоя. – Плясать будем!

Выходят на палубу, тут как раз появляется Павел:

– Ритмический вальс! Исполняет Павел Иваньков!

Он выходит в круг, поправляя, поглаживая волосы руками, словно это не светлый чубчик под «полубокс», а роскошные черные кудри. Дворкин пытается подыграть ему, однако ноги Павла в рабочих ботинках с заклепками выстукивают на гулкой палубе свою мелодию, под нее можно петь, так этот стук выразителен, ритмичен, разнообразен. А Маруся с удивлением отмечает, что глядит Павел только на бригадиршу, и не сказать, чтобы Елене Ивановне это было неприятно. Только хохлушка Галя не дает Павлу закончить выступление, выскакивает в круг, начинает вытанцовывать свое, кружась вокруг Павла, завлекая того, заводя, но Павел уходит, небрежно отмахнувшись от нее.

Поют и пляшут и на баке парохода «Иосиф Сталин». Но здесь таких мастеров, как Павел, нет, зато больше задора, молодости, надежды.

* * *

Маруся стоит на носу лихтера, прислонившись к фальшборту, и глядит на пароход, на его огни. Ей кажется, ей верится, что и Дима не спит и смотрит сюда, на нее.

– Маруся! – вдруг слышит она сдавленный голос.

Она оборачивается и видит Андрея, по пояс высунувшегося из спального мешка.

– Маруся, давай поговорим!

Маруся подходит, садится на деревянный щит.

– О чем?

– Как о чем, Маруся? Только о любви! У мужчины с женщиной не может быть другого разговора. Это вечная тема, это вечный разговор: глаз, губ, рук… Дай мне твою маленькую ручку.

– Не такая уж она маленькая, – говорит Маруся, рассматривая свою светлую ладошку.

Андрей берет ее руку, и Маруся вздрагивает: руки у него холодные, неприятно влажные. Вот если бы это был Дима!

– Маруся, ты необыкновенна, ты – мечта, я сразу понял это, и мне стало горько, что этой мечте никогда не сбыться!..

Маруся пробует освободить руку, но Андрей держит ее словно в тисках.

– Но ведь бывает в жизни чудо, ведь хоть раз в жизни оно может случиться с уставшим, заблудившимся человеком, и он снова может стать сильным, смелым и счастливым! Маруся! – кричит он шепотом. – Сделай меня счастливым! Стань моей!

Маруся с силой вырывается и вскакивает на ноги:

– Никогда! – И для пущей убедительности машет головой. – Слышите? Ни-ко-гда!

* * *

Шторм встречает караван за высоким угрюмым мысом. И на теплоходе «Иосиф Сталин», и на лихтере, и на барже еще не понимают, что пришла беда. Большая беда.

В трюме баржи вопли, стоны, рвотные судороги. Конвойный на мостике то и дело переваливается через перила. Начальник конвоя в накинутой плащ-палатке входит в вагончик, зуботычинами и пинками приводит в чувство очередную смену. Шкипер ходит по изгибающейся змеей палубе с длинной рейкой. После каждого измерения воды в трюме его лицо все больше мрачнеет.

Легче всех переносит шторм Гриня. Он ходит за отцом, и впервые за несколько дней у него на лице появляется подобие улыбки. Похоже, его радует шторм.

Рыбаки – народ, к штормам привычный, но и здесь есть подверженные морской болезни. Особенно тяжело женщинам.

Зоя лежит пластом с позеленевшим лицом.

Маруся как раз собиралась готовить обед, как вдруг все на плите, на столе, на полке загремело, двинулось и оказалось на полу.

Дима лежит на своем диванчике, уставившись взглядом в точку на потолке. Ему кажется, что если он сосредоточит на этой точке все внимание, то болезнь не сможет овладеть им. И ему долгое время, пока корабль идет на ветер, удается сдерживать позывы к рвоте. Но вот корабль поворачивается и попадает в килевую качку, и Дима с изменившимся лицом бежит к раковине умывальника.

Капитан дал команду делать оборот слишком поздно. Потом будут обсуждать, надо ли было в такой ситуации делать оборот, не лучше было бы пройти открытый всем ветрам плес и сделать оборот под крутым яром.

Лихтер послушно потянулся за «Иосифом Сталиным», а баржа все шла своим ходом, на север, навстречу ветру и шторму, и скоро произошло то, что неминуемо должно было произойти: «больная», соединяющая баржу с лихтером, лопнула как струна, один ее конец с силой ударил по железному гальюну лихтера.

– Петр Николаич! – закричал Кузьма, выскакивая из гальюна. – Тюрму оторвало!

– Мать вашу! Куда он попер? – Дворкин выскочил на мостик, замахал руками, пытаясь привлечь внимание на пароходе. – К барже! К барже надо идти!

Но со «Сталина» не поступало никакого сигнала.

– Кузьма! – заорал Дворкин. – Отдавай буксир!

– Да как же, Петр Николаич? Разобьет нас!

– Мой лихтер до одиннадцати баллов выдержит! А баржу или поломает или зальет! А у меня там кум!

Кузьма бежит на нос лихтера. Но неожиданно перед ним возникают рыбаки, крепящие веревками свою рыболовную снасть:

– Ты че, паря? Если бочки смоет – плакала наша рыба!

Громче всех верещит хохлушка, жена Петровича:

– Не дадим отдавать буксир! Пусть тащит до тихого места!

– Так баржу же!.. Потопит же!..

– Ну и хрен с ней!

– Там же люди!

– Врагов народа спасаешь?

– Там же дети!

– Мы тоже жить хотим!

– Петрович! – кричит с мостика Дворкин. – Уйми свою… Хгалю!

Но Петрович не вмешивается в перебранку.

* * *

Начальник конвоя с ужасом смотрит, как все дальше удаляется от них пароход с лихтером на буксире.

– Шкипер! – наконец приходит он в себя. – Дай сигнал! Чтоб теплоход за нами пришел!

Шкипер выносит из кладовки флаг, привязывает к флагштоку. Начальник конвоя, судорожно перебирая руками, сам поднимает флаг до середины мачты. Но корабль удаляется: спокойно, невозмутимо, равнодушно. Начальнику конвоя кажется, что это уходит от него его сытая, спокойная жизнь, а их несет в пропасть, в бездну, в черную яму.

– Шкипер! – кричит он. – Отдавай якоря!

Ему кажется, что еще можно удержаться в той жизни, если зацепиться за ее краешек якорями, продержаться до прихода той Силы, которая олицетворена у него в корабле «Иосиф Сталин».

– Товарищ лейтенанта! – кричит конвойный. – Они лезут!

– Стреляй! Стреляй без предупреждения!

К нижним ярусам в трюме подступает вода, зэки перебираются наверх, толпятся на лестнице, рвутся наружу.

– Александр Ксенофонтович! Вы здесь? Что же это? Что же с нами будет?

– То и будет – братская могила! Даже на северной земле нам места не нашлось.

– Александр Ксенофонтович, ведь если нас на палубу вытолкают, то конвоиры пристрелят!

– Как пить дать!

– Что же делать? Что-то надо делать, Александр Ксенофонтович!

– Вы помните стишки про коммунистов? Должны помнить, раз шесть языков знаете.

– Помню. Мне говорили, что такой памяти у людей не бывает.

– Помните про плотину, которую пробило? Читайте, да громко, криком!

– И пробило однажды плотину одну

На Свирьстрое, на Волхове иль на Днепре.

И пошли головные бригады

Ко дну…

Коммунисты, вперед!..

– Коммунисты, вперед! Коммунисты, слушай меня! Если мы не остановимся и не остановим других, то все погибнем! Призываю всех к порядку и спокойствию! Пустите меня к тамбуру! Я пойду разговаривать с конвоем!

– Жиды с коммунистами и здесь спелись!

– Здесь нет коммунистов!

– Неправда, есть!

– Братва, жить-то всем хочется! Послушаем батю!

– А на хрена такая жизнь?..

– Батя дело говорит! Пропустите его!

– Товарищи коммунисты и все разумные люди! Если мы не спасем себя, никто не поможет. Это я вам точно говорю. А спасут нас только порядок и дисциплина!

Начальник конвоя лихорадочно надевает на себя спасательный нагрудник, командует шкиперу:

– Спускай лодку!

– Да как я ее спущу в такую волну?

Начальник конвоя выхватывает пистолет:

– Спускай, твою мать!

Шкипер настраивает стрелу и лебедку, вываливает лодку за борт.

– Со мной поедешь! На пароход!

Шкипер отрицательно мотает головой в шапке, у которой все так же одно ухо опущено, другое торчит.

– Поедешь!

– Я судно не могу оставить! Даже если сам начальник пароходства прикажет!

Начальник конвоя прыгает в лодку.

– Товарищ лейтенанта!

– Я вернусь на пароходе! Никого не выпускать! Стрелять без предупреждения!

Волна накрывает лодку и начальника конвоя. Лодка всплывает вверх дном. Начальника конвоя нигде не видно.

– Товарищ лейтенанта! Товарищ лейтенанта!

* * *

В рубке парохода оцепенелое молчание. Четко выполняются команды, отдаваемые ровным голосом капитана, крутится штурвальное колесо. Но все уже не так, как прежде. Словно с выходом на этот страшный плес кончилась прежняя жизнь.

В радиорубке радист передает радиограмму:

«ЧР[1] сего семь мск мыса Убойного встретили штормовой шквал восемь баллов тчк семь сорок пять мск пошли оборот целью постановки каравана убежище тчк семь пятьдесят лопнула больная баржи тридцать четыре тчк баржа дрейфует штормовом месте взять ее буксир невозможно тчк постановки лихтера якоря последуем барже оказания помощи КС[2] Иванов».

* * *

– Эй, на посту! С вами говорит бывший начальник УВД генерал Бураков! Позовите начальника конвоя!

– Товарищ лейтенанта нету!

– Как нет?

– Товарищ лейтенанта волной накрыло!

– Тогда слушайте меня вы! Речь идет о жизни сотен людей, в том и числе и вашей! В трюм снизу и сверху хлещет вода! Если не действовать вместе, мы все пойдем ко дну! Я принял на себя командование в трюме, выпустите меня, надо решать, что делать!

– Товарищ лейтенанта приказал стрелять!

– Ну так стреляй, морда татарская! Пойми, нам бежать все равно некуда!

– Я открою! Только буду стрелять, если генерала не один!

– Да один я! Если обману, то стреляй!

* * *

Только у самого берега рыбаки сняли блокаду, пустили Дворкина на нос лихтера. Он ударил тяжелой кувалдой по гаку, тот разомкнулся, и буксирный трос с брызгами ушел в воду. Вслед за ним в воду упали два тяжелых якоря.

Пароход развернулся и пошел к барже. А ту спасительным течением увело с штормового участка, прибило к высокому берегу, закрывшему от ветра. Здесь в затишье шкипер отдал якоря.

Глазам всех на пароходе открылась странная картина. На всех восьми ручных насосах работали зэки, меняясь через несколько минут, раскачивались люльки-качалки, двери клеток были открыты.

Шкипер, задрав голову, выкрикивал бессвязные фразы вышедшему на мостик капитану:

– Он кричит: «Отдавай якоря!» Я говорю: хрен тебе, нас тут разобьет! Он говорит: «Садись в лодку!» Я говорю: я – шкипер, я свое судно не брошу, пусть хоть сам товарищ Сталин прикажет! Он говорит: «Я стрелять буду!» Я говорю: стреляй!

К шкиперу жался босоногий мальчонка в пальтишке.

С кучкой конвоиров беседовал внушительного вида зэк. Капитан с удивлением обнаружил, что он отдает тем указания, и эти указания выполняются. Что-то очень знакомое показалось капитану в фигуре зэка, но он не захотел копаться в памяти.

* * *

– Маруся! Ты Андрея не видела?

– Нет, дядя Петя! А что случилось?

– Нет Андрюхи! Неуж волной смыло?

Маруся подходит к борту, смотрит на спокойную зеленую воду.

Ей удивительно, что еще два часа назад эта вода бушевала, пенилась, накрывала лихтер с палубой, и Маруся шептала слова забытой молитвы. А сейчас все тихо, спокойно, как будто ничего и не было.

И эта вода забрала Андрея.

– Значит, так надо, – шепчет она.

* * *

На рейде Дудинского порта караван встречает катер. С теплохода на его палубу сходят капитан и Дима. Докторша смотрит им вслед и утирает слезу, но кто знает, кого она оплакивает: капитана, Диму, себя?

Лихтер подводят к огромному высокому морскому пароходу, на пароход поднимают мешки с картошкой, а на лихтер грузят уголь.

– Ну что, подруга, – говорит Зоя, побывав на «моряке», – прощевай, я с капитаном договорилась, на Диксон отправляюсь.

– До свидания, – говорит Маруся.

– А забавно все вышло, правда же?

Марусе не кажется забавным то, что произошло в эти несколько дней.

– Может, встренемся когда, еще что-нибудь учудим.

Маруся молчит.

– А ты, подруга, видать, себе на уме. Все ждешь-ждешь, добычу выбираешь покрупнее? Смотри, не оманись! Уж лучше, как я: бери, чё дают!

Баржу-тюрьму подводят к причалу порта, и тут звучит духовой оркестр. Зэки выходят под музыку из трюма, ступают на палубу и потом на берег, и не сразу понимают, что музыка встречает вовсе не их, а просто заведено здесь такое правило: играть духовому оркестру в честь лучшей зэковской бригады докеров.

* * *

Лихтер стоит на якорях в бухте, вблизи песчаной отмели, на которой местами лежит снег. Далеко на севере виднеются вечные полярные льды.

Маруся – в ватнике и в темном полушалке, осунувшаяся, повзрослевшая, – в рулевой рубке перечитывает письмо, которое неизвестно когда попадет в руки адресату. Маруся знает это, но ей нужно выговориться.

«Здравствуйте, дорогая мамочка и брат Саша!

Как вы поживаете там без меня?

У меня все хорошо».

Маруся смотрит куда-то вдаль, видит катер и фигуру Димы на диванчике.

«У меня все хорошо. Конечно, случаются всякие происшествия. А сейчас мы пришли за рыбаками. Теплоход поставил нас на якорь, а сам ушел на Диксон, на днях вернется и поведет нас собирать рыбаков.

Здесь уже наступили холода. Два раза шел снег. А однажды выглянуло солнце и получилось снова лето, как тогда, когда мы привезли рыбаков. Здесь летом очень красиво, много птиц, я настреляла столько куропаток и уток, что замучилась чистить.

Сейчас я на лихтере одна. Дядя Петя и Кузьма уехали на берег. Был еще кочегар Павел, но он ушел с рыбаками. Пристал к женской бригаде. А нам котел пока не нужен, топим печь на камбузе.

Мама, я по тебе очень-очень скучаю. Зачем я не послушалась тебя?»

Маруся долго сидит с письмом в руке. Из ее глаз катятся крупные слезы.

* * *

Дворкин и Кузьма с карабинами в руках идут по острову. За неширокой протокой с плавником на берегу начинается тусклая осенняя тундра. Солнце который уж день не появляется из-за низких облаков.

– Должны бы уж встречать, – говорит с беспокойством Дворкин, вглядываясь в строение на окраине острова. – Неужто за год по людям не соскучились?

– И как тут не страшно одним! Целый год без людей! – говорит Кузьма.

– А у кого еще первая ночь целых полгода? В октябре легли – в мае встали!

– Сейчас их поди уже не двое, а трое! – кривится в улыбке Кузьма.

– И это может быть! В тундре весной только плавник не размножается! – смеется Дворкин. – Ты вот что мне расскажи, Кузьма. Как тебя Зоя вокруг пальца обвела?

Кузьма молчит.

– Ты что, не знал, что она все караваны прошла?

Кузьма молчит.

– Что хоть она тебе сказала? Когда на Диксон собралась?

Кузьма смотрит куда-то вдаль, и что он там видит, кто ж его знает, но лицо его в этот момент – лицо человека, познавшего счастье.

– А ты знаешь, что она себя за сталинскую внучку выдает?

– Самозванство это, – уверенно говорит Кузьма.

– А ты почем знаешь?

– Да уж знаю, – многозначительно говорит Кузьма.

Они подходят к зимовью.

– Кузьма, ты осмотрись тут.

Дворкин опасливо входит в избушку. В лицо ему целится ствол карабина.

– Эй! – кричит Дворкин. – Что за шутки?

Обросший человек в тулупе с вырванным клоком на груди держит винтовку и не опускает. Дворкин всматривается в его лицо:

– Ты… Ты как тут? А мы думали, тебя волной смыло!

– Узнал, дядя Петя? – говорит бородатый мужчина, опуская винтовку. – Смыло, да я выплыл, вот и брожу два месяца.

– А этих, молодых-то, увезли чё ли?

– Увезли, дядя Петя. Погрузили снасти, рыбу и увезли.

– Вона, значит, как! А я с ними договаривался, что увезу. Рыбы обещали, шкурок.

Озадаченный Дворкин проходит к столу, садится.

– Ладно, коли так. И мне меньше хлопот. – Смотрит на мужчину. – А Дмитрия забрали.

– Меня б тоже забрали…

– А ты убежал.

– А я убежал!

– Петр Николаич! – раздается истошный вопль Кузьмы. – Здесь они, под навесом, теплые еще!..

Открывается дверь, мужчина стреляет не целясь. Кузьма падает, пораженный наповал.

Дворкин вскакивает на ноги, наводит на мужчину свой карабин:

– Брось оружие!

Мужчина откладывает винтовку в сторону.

– Дядя Петя, случайно это, рука дернулась от крика.

– А ну, выходи!

Мужчина идет к двери, переступает через Кузьму. Дворкин бросает взгляд на развороченную пулей голову, но этого мгновения достаточно: его карабин оказывается в руках мужчины.

– Сядь, дядя Петя, потолкуем.

Дворкин возвращается к столу, садится. Мужчина присаживается по другую сторону стола.

– Дядя Петя, успокойся. Да, я сбежал. Почему, тебе не понять. А бежал я при твоей помощи.

– Как при моей? – дергается Дворкин.

– Я твою карту срисовал, – мужчина стучит себя по лбу, – она мне хорошо помогла! Нигде не блудил, прямо так и вышел на место.

– Зачем ты этих, молодых-то?..

– Я, дядя Петя, на их огонь три дня шел, вчера вышел как раз напротив, плот из плавника связал, преодолел протоку. Я, дядя Петя, к людям шел! Я снова в людей поверил! И снова… В общем, встретили они меня пулями. Я упал, лежу как мертвый. Они подошли, а я им песок в глаза…

– Ловко. Не по-нашему. И тогда Пашку скрутил уж очень споро. Как будто обучался где.

Дворкин пытливо смотрит на Андрея, и тот отводит глаза.

– Не будем об этом, дядя Петя. Давай думать, как нам с этими…

– Пусть пока здесь лежат. А придет «Иосиф Сталин», все и расскажем. Как было.

Андрей качает опущенной головой.

– Расскажем, дядя Петя. Как было. – Вскидывает голову. – А было так. Их Кузьма убил.

– Когда? Да и зачем Кузьме убивать их?

– А ты видел шкурки? Вот он на них и позарился. Если хорошо продать, можно на юге домик купить и безбедно жить… О молодых-то кто знал?

– Да, считай, никто, кроме нас с Кузьмой. Мы их тайно провезли год назад.

– Вот на этом и стой, что, мол, Кузьма давно задумал… экспроприацию. Обмануть тебя хотел. А ты заподозрил неладное, и возмездие свершилось. Поверь, дядя Петя, копать никто не будет. Ты же сам говорил: закон – тундра, белый медведь – прокурор…

– А ты?.. С тобой-то как?

– А меня спрячешь на лихтере. Ну а там, в средней полосе, я спрыгну за борт – и прощай навеки!

Дворкин смотрит на Андрея тяжелым взглядом.

– А ведь наверняка, Андрюха, ты не троих, а четверых убил! Понимаешь? Баба-то, поди, беременной была!

* * *

Мотобот с двумя мужчинами на борту приближается к лихтеру. Маруся идет его встречать. И вдруг с удивлением видит, что рядом с Дворкиным совсем не Кузьма.

Мужчины поднимаются на палубу. У незнакомца одно ружье на плече, другое в руках. «Как у Робинзона Крузо на картинке», – думает Маруся.

– Андрей?! Вы? А где Кузьма?

Дворкин молча привязывает фалинь. Андрей, обросший, исхудавший, с ввалившимися злыми глазами, говорит Дворкину, не выпуская из рук оружия:

– Дядя Петя, приготовь мне место. А мы тут поговорим с Марусей.

– Нет-нет, – говорит Маруся. – Я не хочу.

Ей страшно оставаться одной с этим человеком.

Дворкин хмуро глядит на Марусю:

– Накипяти там воды побольше.

– Сейчас, дядя Петя!

– Только без шуток, дядя Петя, – предупреждает Андрей, – дело у нас с тобой слишком серьезное, чтобы шутить.

* * *

Ночь. Лихтер покачивает, и вместе с ним качаются звезды в иллюминаторе.

– Кто здесь? – вскрикивает Маруся.

И уже понимает, кто. И понимает, что вовсе не по рассеянности она оставила дверь каюты открытой.

Потом она лежит молча, неподвижно, безучастно, а Андрей говорит, говорит:

– Я сдался в плен. Все сдавались, но я… Я не хотел воевать за эту страну. И когда предложили… воевать против нее, я согласился, чтобы воевать за мою страну. Я думал, что был прав, пока… Пока не пришлось убивать… Таких, как Дима. И я понял, что больше не могу. И я перешел… к нашим. Меня судили. И я уже вышел, а те, кто не взял оружие и остался в плену, – сидят до сих пор, только уже у нас. Разве можно защищать такое государство? Но и воевать против него – преступление…

Маруся молчит.

– У меня не было выхода. У нас у всех нет выхода. Все, что мы делаем, – бессмысленно. И даже преступно. Надо разрушать, а начинать с себя, разрушить себя, не дать себе привыкнуть, смириться, забыть, стать щепкой. А Диму мне жаль. Я любил его, а он… Лишь только пропоет петух, как ты предашь меня… Так и произошло.

Маруся смотрит на Андрея.

– Да, это он рассказал про все наши разговоры, он выложил им все. Сам. И если бы я не ушел…

– Поклянись, что это так!

– Клянусь!

– Или сюда! – зовет Маруся. – Иди ко мне!

Андрей приближается, не веря своим ушам.

– Я буду с тобой, – говорит Маруся, – что же делать? Ведь я ему так верила, а теперь буду верить только тебе!

Она плачет, обнимает Андрея, прячет лицо в его вымытой и подстриженной бороде.

– Маруся! – шепчет Андрей. – Я знал, что чудо произойдет! Я верил!

А в своей каюте бьется в запертую дверь Дворкин.

* * *

Ранним утром Маруся и Андрей лежат, обнявшись, в тесной кровати. Вдруг Маруся вскакивает, бежит к иллюминатору и, чтобы лучше видеть, поднимает тяжелое стекло.

К лихтеру приближается катер, тот самый, который увез Диму. Ошибиться нельзя.

Андрей тоже встает и смотрит в окно.

– Это конец, – говорит он.

– Андрей! Беги!

– Куда? Нет, Маруся, пришла моя пора, прощай. – Глядит Марусе в глаза. – Помолись за меня. Святая ты моя Мария!

– Нет! – кричит Маруся. – Не пущу! Не отдам! Мы вместе уйдем!

Катер совсем рядом. В рубке торчит голова рулевого, а перед рубкой маячит до боли, до ужаса знакомая фигура.

– Маруся! – кричит Дима. – Меня выпустили!

За спиной у Маруся с треском распахивается дверь.

– Не надо! – кричит Маруся. – Не надо!

Раздается выстрел, и Андрей валится на пол с карабином в руках.

– Дядя Петя! Что ты наделал?

– Это по-божески, – бормочет Дворкин, усаживая Андрея у стены и меняя положение короткоствольного карабина в его руках, – по-божески. Он же и Кузьму, и моих крестников, и тебя, мою девочку…

Маруся выхватывает из его рук карабин и стреляет не целясь. Дима изумленно отнимает руку от груди:

– Кровь… Как больно… Маруся!

* * *

Заполярное кладбище. Пять грубых гробов, одна неглубокая яма. Дворкин, Петрович и еще несколько рыбаков закапывают могилу, ставят дощечку с надписью. Дворкин стреляет вверх из карабина.

– Раньше-то самоубивцев отдельно ото всех хоронили, – говорит Петрович. – А ты еще салютуешь.

Дворкин открывает хозяйственную сумку, достает бутылку водки и стаканы.

Молча выпивают, крякают. Рыбаки, потоптавшись, направляются к выходу, осторожно ступая по доскам, проложенным по тундре.

Дворкин и Петрович, оба в дождевиках, надетых на ватники, в кирзовых сапогах и зимних шапках, стоят у земляного холмика. Петрович несколько раз взглядывает на Дворкина, но так и не решается что-то спросить. Дворкин начинает сам:

– Я Андрюху-то не со страху так посадил, чтоб про самоубивство подумали. Он бы и сам, я только помог ему… В своей жизни запутался, других загубил, Марусе жизнь сломал, дочке моей…

– Я ведь догадывался…

– Об чем?

– Считай, обо всем. И про Марусю тоже.

– Моя… Моя кровь! И ведь пошла поперек папки! Я старшине катера так сразу и говорю: «Пиши протокол, что в Димитрия Смирнова стрелял я!» А дочка: «Нет, я, я!» – Дворкин всхлипывает. – Эх, Маруся, Маруся! Как же ты поперек папки-то пошла, не позволила мне твой грех на себя взять?

Дворкин плачет – как-то не по-мужски, открыто, некрасиво, гримасничая толстым лицом.

– И Димитрия жалко. Хотя он и Андрюху под монастырь подвел, и капитана сдал…

– Ты, Николаич, говори да не заговаривайся! – строго говорит Петрович. – «Под монастырь», «сдал»… Что он, фашистам на допросе, что ли, военную тайну выдал? Он нашей, советской власти, рассказал то, что знал, что видел, а уж власть будет решать по справедливости.

Дворкин смотрит на Петровича так, словно видит его впервые. Мгновенное прозрение меняет выражение его лица, сушит глаза, они становятся острыми, как у охотника.

– Так вот, выходит, кто у нас ссучился! На Кузьму-то я зря грешил, у него другая беда: он на вахте «Поэму о Сталине» писал! А это мой кум Петрович! А все с того началось, что ты свою старуху бросил, на молодую полез, а силы не те. Вот и хочешь утвердиться, к власти примазаться, зассранец!

– Ты за эти слова ответишь!

– Ты хоть понимаешь, что все это на твоей совести? – кричит Дворкин, кивая на могилу. – Димитрий! Андрюха! Кузьма! Крестники мои! Дите их неродившееся! Дочь моя Маруся грех на душу взяла, кровь пролила!

Еще не зная, как поступит в следующий момент, он поднимает карабин.

– Николаич! Не вздумай!!!

Петрович хватается за ствол, дергает его на себя. Раздается выстрел.

– Ну вот, – говорит Дворкин умиротворенно, – ты сам, Петрович, все и решил, и слава богу. Теперь у нас с тобой, Маруся, одна судьба. Где ты, дочечка моя?

* * *

А Марусю везут в воронке по грязной разъезженной улице. Автомобиль выскакивает на горку, и Маруся сквозь зарешеченное окно видит далекий берег, на котором местами лежит снег, и ей кажется, что там белый город, где живут красивые, добрые и счастливые люди.

Жизнь Клима Гордеева

Глава первая

Клим родился в марте сорок третьего на случайной зимовке и назван был по имени теплохода немецкой постройки «Клим Ворошилов», чей караван из трех лихтеров и семнадцати барж застрял поздней осенью во льдах на пути в Северный порт. Женщин и ребятишек расселили по домам в убогой деревушке неподалеку, а мужики до самого Нового года жили на теплоходе и лихтерах, валили лес и строили дом, куда потом перешли жить. Сам же теплоход под командованием ссыльного капитана дальнего плавания Маркова, оправданного перед самой войной, и головной лихтер Степана Гордеева, груженный углем, стояли под парами всю зиму, и Клим появился на свет в шкиперской каюте, укутанной для тепла снаружи войлоком и обитой досками. И когда, казалось, самое трудное и тяжелое было пережито, настали теплые солнечные дни и растаял снег на надстройках, мать Клима умерла, сгорела в несколько дней, но Степан не потерял головы, а схватил в охапку закутанного в несколько одеял сына и побежал в деревню, где на квартире у одних стариков жила матроска с «Клима Ворошилова», родившая в феврале девочку. Степан бросился перед молодой женщиной на колени и неожиданно зарыдал, даже не зарыдал, а заревел страшно, по-звериному.

Как ни старались речники всю зиму, строя из бревен и намороженного льда дамбу, ранний ледоход похоронил их надежды, разломав и потопив все баржи. С тремя лихтерами на буксире «Клим Ворошилов» пришел в пункт назначения вслед за льдом, и капитана сразу арестовали. На месте зимовки остались покореженные и затопленные баржи да могила матери Клима, а его семнадцатилетняя кормилица (ее звали Аней) стала его мачехой. И еще у него появилась сводная сестра Надя.

Отплавав навигацию, встали на плановую зимовку в поселке Речном и жили в деревянном двухэтажном доме, только что построенном заключенными из местного лагеря, в отдельной однокомнатной квартире, в которой, однако, для экономии отапливали только комнату. Надя отпала от Аниной груди, как только начала ходить и говорить, в десять месяцев, а Клим сосал грудь своей кормилицы почти до четырех лет. Аня объясняла своим товаркам, когда те начинали стыдить Клима: «Это я, чтоб не забеременеть, куда мне с тремя-то?», а Клим отрывался от вкусной груди и говорил: «Тетя, иди на куй». И первое, что он помнил из своего детства, – большие, белые, горячие груди Ани, которые он по очереди обхватывал обеими руками, сдавливал, покусывал, и Аня почему-то позволяла ему это и не ругала его. Повзрослев, Клим с удивлением обнаружил, что совсем не видит в своем детстве отца – только Аню, он не отходил от нее ни на шаг и все время жил в ожидании тех сладостных минут, когда он сядет к ней на колени и сам, своими руками, выпростает Анину грудь из ее платья.

Климу никто не был нужен, кроме Ани, а Надя, наоборот, неожиданно привязалась к своему отчиму, ластилась к нему, и тот просто млел, и редкая улыбка появлялась на его суровом неподвижном лице. Клим уже знал, что Аня и Надя не родные ему, потому что отец сам сварил железный памятник со звездочкой наверху, и однажды караван остановился повыше деревеньки в десятка полтора домов, и Аня сказала Климу с Надей, что здесь они родились шесть лет назад, а отец погрузил покрашенный белилами памятник в лодку, спустил ее на воду и взял с собой Клима. Они установили памятник на месте креста, сваренного из труб, и постояли у могилки с опущенными головами, и Клим почувствовал неведомую до сих пор грусть, словно его лишили самого дорогого в жизни, но потом он вспомнил про Аню: нет, его мама не умерла, она с ним, и когда они вернулись на лихтер, он подбежал к ней, уткнулся лицом в ее мягкий живот и разрыдался: «Мама!.. Мама-Аня!»

А в следующую навигацию лихтер попал в аварию с порчей груза, отца посадили, и они остались втроем. Если б еще не было его сводной сестры, которая стала капризулей и плаксой, Клим был бы совершенно счастлив. Шкипером на лихтере стал отцов помощник дядя Гриша, мужик лет сорока, сельский механизатор, вырвавшийся из деревни с женой, рыхлой, болезненной тетей Клавой, и шестнадцатилетней дочерью Грунькой, широкозадой, как баржа.

Пока Степан Гордеев был командиром, дядя Гриша клялся ему в верности, а как сам стал шкипером, высадил Аню с детьми на берегу возле дебаркадера и буркнул, пряча глаза: «Ждите, скоро пассажирский снизу придет». И они пошли со своим скудным скарбом – ведь жили-то на всем казенном – в зал ожидания, оказавшийся пустым и холодным. У Нади уже не было ни сил, ни слез, и она тут же уснула на деревянной скамейке под старенькой Аниной шалью, а Клим прислонился к Ане, и та обняла его и прижала к себе:

– Мальчик мой, родненький! Как бы я без тебя?

– А я без тебя – сразу бы умер!

– Глупый! – Она наклонилась и поцеловала его. – Это я бы умерла!

– Нет, я!..

Она прижала его к себе еще крепче, а он спросил:

– За что дядя Гриша нас, что мы ему плохого сделали?

Аня вздохнула:

– Это не дядя Гриша, а тетя Клава. Побоялась она…

Клим поднял голову:

– Чего?

– Ничего. Мал ты еще…

Клим обиделся:

– Ничё не мал! Грунька нам с Надькой все рассказала!

Аня неожиданно оттолкнула его от себя:

– И что она вам рассказала?

– Ну, как люди женятся, откуда дети рожаются!.. – Клим рассказывал обстоятельно, ничего не скрывая, а Аня глядела на него со страхом и чуть ли не с отвращением, потом вдруг притянула его к себе и зашептала в самое ухо:

– А когда ты все узнал, ты меня, наверно, перестал любить?

– Нет, – ответил Клим горячим шепотом, – я еще больше стал любить тебя! Когда я вырасту, я женюсь на тебе!

– На мамах не женятся!

– А ты не мама, ты – мама-Аня!

Она щекотно засмеялась в самое его ухо:

– Я думала, ты женишься на Наде!

Клим помотал головой, покоившейся на высокой Аниной груди:

– Нет, лучше пусть отец на ней женится, вон как она скучает по нему!

И Аня снова оттолкнула его от себя:

– Не вздумай сказать кому!

Клим обиженно засопел:

– Чё ты прямо? Я же не виноват, что ты такая!

– Какая?

– Лучше всех! И я тебя всегда-всегда любить буду! А ты?

– Солнышко мое! Да я и так из-за тебя всю жизнь поломала! У меня же, кроме тебя, никого больше на свете нет!

Но последних слов он уже не слышал, провалившись в сон на Аниных теплых руках.

* * *

Они приехали в свой поселок и переночевали в своей квартире, а утром Аня убежала в «кадры». Командовал ими маленький, ростом с пятиклассника, Коркин, которого боялись даже бывалые шкипера, а женщины, те просто трепетали перед ним. Клим с Надей прождали ее целый день, голодные, осиротевшие. Аня пришла с полной сумкой продуктов, там были даже колбаса и конфеты. Была Аня незнакомо веселой, чужой, от нее пахло вином, и она неожиданно стала ласкать и кормить Надю, а на Клима не обращала никакого внимания. Обиженный Клим лег на постель не раздеваясь и заснул.

Он проснулся в темноте и обнаружил, что кровать Ани пуста. Она сидела на кухне под тусклой лампочкой, уставившись взглядом в стену. Клим подошел, позвал: «Маманя!», что на самом деле означало «мама-Аня», погладил, но Аня повела плечом, словно сбрасывая его руку:

– Иди, Климушка, поспи еще немножко.

– А ты?

– А я уж не лягу. Собираться буду. Утром уезжаем.

– Куда?

Аня помолчала.

– Хорошее место я у Коркина… выхлопотала. На дебаркадере будем жить.

И место оказалось действительно хорошим. Аня с Надей занимали каюту для матросов, а Клим размещался в одной из обычно пустующих комнат отдыха. Они с Надей купались в теплой воде, катались на лодке, ловили пескарей, а вечером, выпросив у Ани два рубля, бегали в кино. Он сблизился с Надей и отдалился от Ани, которая после поселка как будто потухла, выключилось в ней что-то.

Шкипершей была крупная пятидесятилетняя женщина, от которой приятно пахло постным маслом, на котором она жарила пескарей. «Опять этих п…денышей наловил?» – смеялась она, когда Клим приносил ей пожарное ведро с уловом. Не стесняясь детей, учила Аню жизни:

– Чё одна кукуешь? Заведи мужика! Убудет тебя, что ли?

Аня молчала, опустив голову.

– Молодая, красивая, сдобная! Да я б на твоем месте!..

– А что вам мешает?

– А мне ничё не мешает! – смеялась шкиперша. – Вот уж как праздник будет!.. – И в предвкушении чего-то невыразимо приятного передернула покатыми плечами.

– А что за праздник? – спросил Клим.

– День Военно-морского флота! Все моряки к нам сбегутся!..

Но к ним никто не сбежался, потому что в субботу все сельские мужики отправились на своих лодках по ягоды, на рыбалку, на покос. Они сидели за столом вчетвером, и шкиперша белозубо улыбалась Климу:

– А нам никого и не надо, у нас вон какой красавчик: волос светленький, а реснички черные да густые! Девчонки все ляжки обоссут!

Клим опустил глаза, а Надя, наоборот, вздернула голову и почему-то покраснела.

– У них, – махнула шкиперша мощной рукой в сторону деревни, – уже ничё нового в жизни не будет, а у тебя – все впереди! Столько интересного узнаешь! Хочешь узнать-то?

Клим взглянул на Аню, но та отвела глаза.

– Хочешь, по глазам вижу! За маманей-то подглядывал?

И тут Аня взглянула на него так, что он совершенно неожиданно для себя кивнул:

– Она самая красивая, лучше всех!

Аня ненатурально засмеялась и потянулась к бутылке:

– А давайте выпьем за меня, раз я лучше всех!

Клим заявил, что тоже хочет выпить за «маманю», и ему налили целый стакан вина, и всем стало легко и весело, а шкиперша стала петь матерщинные частушки.

Потом она вытащила Клима плясать и закружила его, и он упал на пол, а она топала своими толстыми ногами и трясла над ним большим задом в голубых трусах до самых колен.

Аня подняла Клима на ноги и тоже стала кружиться с ним, и он опять упал на пол, а она снова подняла его и стала целовать:

– Ты пьяный, я тоже пьяная, мы оба с тобой такие пьяные!

Тут шкиперша оторвала его от Ани и прижала к горячему животу:

– С маманей тебе нельзя целоваться, а с тетей Катей можно! Хочешь с тетей Катей целоваться?

Он почему-то вспомнил Груньку и сглотнул слюну. И тут Аня вышла из каюты, Надя поднялась вслед за ней.

– Чё это они? – удивилась тетя Катя. – Аль ревнуют? Да я ж шуткую!

Аня лежала на своей кровати и даже не повернула головы, когда Клим вошел в каюту. Он присел к ней, и она отодвинулась к стене, чтобы он смог примоститься с краю.

– Срам-то какой, – сказала она, – баба над ребенком ляжками трясет, а я ничё сказать не могу: чем я лучше, раз я за этот дебаркадер… Только, Климушка, мне так стыдно было! И не перед отцом, а перед тобой! Только перед тобой!

– Не надо, – сказал он, прижимаясь к ней, – не плачь, я тебя никогда-никогда не разлюблю.

Аня погладила его по голове и сказала слабым голосом:

– Где там Надька? Иди побудь с ней, а то мы совсем про нее забыли.

Надя стояла у перил и смотрела на пескарей, которые сверху были похожи на длинные камешки. Клим встал в некотором отдалении.

– Чё пришел? – спросила она.

– Просто так, – буркнул он.

– Тогда уходи, раз просто так!

– А если не просто так?

– Тогда скажи!

– Чё?

– Сам знаешь чё!

Она по-женски лукаво взглянула на него и вдруг стала похожа на Аню.

– Ты… это…

– Ну? – Она подвинулась к нему, и он неожиданно для них обоих чмокнул ее в горячее ухо.

И у них с Надей началась «любовь». Аня ревниво-снисходительно посмеивалась, а шкиперша обзывала Клима изменщиком. Осенью их дебаркадер отбуксировали в затон, и Аня повела своих детей в школу. Они сидели за одной партой и не расставались даже на переменах; привыкшие к ограниченному пространству палуб и кают, оба боялись людей, боялись жизни, боялись насмешек и обидных вопросов об отце. А он появился перед Новым годом, короткостриженый, исхудалый, чужой. Надька с визгом повисла на нем, Аня заплакала, а Клим стоял в стороне, насупившись. Ночью он проснулся от позабытых уже звуков и понял, что все кончилось.

* * *

Клим оказался прав и не прав. Началась новая жизнь, но в ней не было Ани. И Надя ему стала теперь просто сестрой, они напрочь забыли свою летнюю «любовь». Клим жил теперь только для себя и старался ничего не замечать: как на глазах увядала Аня, как в Наде все больше появлялось бабьего – не женского, Аниного, а тёти-Катиного, одновременно притягательного и отталкивающего; как не по-отцовски жадно смотрел на нее Степан.

Клим перестал бояться школы, у него появились друзья; смышленый, аккуратный, он стал любимчиком у своей первой учительницы Татьяны Петровны. Сама она, невысокая, черноволосая, смуглая, ему не очень нравилась: куда ей до Ани, но к его отношению к ней добавлялось мальчишеское преклонение перед ее мужем.

Юрий Волохов был самым знаменитым из молодых капитанов, закончивших речное училище и пришедших на смену поколению «практиков», добиравшихся до капитанского мостика в лучшем случае к сорока. Он был прост, весел и неотразимо красив в форменном кителе с серебряными погонами, фуражке с кокардой и кирзовых сапогах. Когда бы теплоход сормовской постройки «Иртыш» ни подходил к лихтеру, на мостике всегда стоял капитан Волохов, а через пять минут он неизменно ступал на палубу лихтера, весело здоровался со Степаном, ласково приветствовал Аню:

– Здравствуйте, Анна Сергеевна! Не угостите ли кваском?

Аня смущалась, но не могла скрыть радости:

– Ой, да уж у вас-то этого квасу!..

А Клим уже мчался из камбуза с большой кружкой, стремясь не расплескать так полюбившийся молодому капитану настоянный на горелых сухарях напиток. Климу же Волохов советовал учиться на судового механика:

– Судоводство ты и так знаешь, с детства вахты стоишь, я тебя все время в бинокль в рубке вижу. Если с машиной будешь на ты, то тебе никакое совмещение не страшно. А то у нас многие капитаны только числятся механиками.

Почти в каждом номере бассейновой газеты, кипу которых Степан приносил вместе с получкой, было что-нибудь про Волохова: то пришел на неосвоенный приток, то провел самый большой плот, то первым перешел на прямое совмещение, став капитаном-механиком.

Отец Клима ко всем новшествам относился так, словно рушилось что-то в его собственной жизни: «Ох и доиграются они вместе с Гавриловым!»

Клим уже своим детским умом понимал, что в Степане говорит зависть, но ему не было жалко отца. Тот же был просто влюблен в начальника пароходства Макарова, моложавого и представительного в своей генеральской форме, несмотря на невысокий рост, и почему-то на дух не выносил зама по кадрам, сухопарого и сутулого Гаврилова, инициатора прямого совмещения профессий.

А тот везде и всем доказывал, что иного пути нет, да это и понятно было, ведь столько нового флота пришло: финские, чехословацкие и румынские «самоходки», сормовские буксиры, немецкие красавцы лайнеры. Правда, на пассажирских судах совмещения не было, и там капитан не спускался ниже верхней палубы, где у него была каюта, всем заправляли помощники: старший, пассажирский, по хозяйству. В Речном поселке зимовал только один лайнер, глубокосидящий «Владимир Маяковский»; его капитан, молодой, улыбчивый Сергей Иванович Попов, в глазах Клима был небожителем, пока они не оказались соседями по новому дому с «удобствами» во дворе…

И лихтер у них был теперь не тот большой, широкозадый, паровой, с кочегарами и матросами, а маленький, похожий на бумажный кораблик, и возили они не уголь на Диксон, а продукты из Южного порта в Северный. Основными «продуктами» были водка и вино, что несказанно радовало Степана: весь рейс даровая выпивка в рамках естественной убыли в соответствии с прейскурантом. И если первые два-три года с ними плавала матроска Вера с малолетним сыном Виталькой, то в год окончания Климом и Надей пятого класса пошли в навигацию одной семьей, чтобы получать «за недостающего», а вся его работа досталась Климу.

К двенадцати годам Клим перерос всех одноклассников, а Надя стала своими пышными формами напоминать Груньку. И голос у нее стал такой же неприятно высокий, «деревенский». Клим же больше молчал и на уроках отвечал тяжелыми фразами с длинными паузами, во время которых он думал. Особенно его манера ответов раздражала ботаничку Зинаиду – первую красавицу Речного, сменившую в поселке двух мужей, причем новый муж был младше предыдущего и самой Зинаиды.

Она просто выходила из себя: «Гордеев! Ты сам-то понял, что сказал?» И ставила ему в пример ответы зубрилки Надьки, а та и рада стараться: записалась в юннаты и мыла полы в «живом уголке». Получив в лучшем случае «тройку», Клим медленно садился и исподлобья взглядывал на ботаничку: подумаешь, цаца! Мама-Аня не хуже! И у нее глаза добрые! Ботаничка и это отмечала: «И не надо, Гордеев, смотреть на меня, будто я зверь какой!» И ему всегда хотелось спросить: «А змея – зверь или нет?», потому что в облике Зины было что-то змеиное.

В первый же месяц на лихтере он загорел дочерна, еще больше вытянулся, и, по выражению Нади, стал «тонким, звонким и прозрачным». Она сказала это, фыркнув, когда погрузка водки была закончена, Степан с проводником приступили к дегустации напитков, а они втроем, переодевшись в самодельные купальники (Аня с Надькой – из двух предметов, Клим – из одного), пошитые Аней из черного сатина, купались пониже мостков, переброшенных с берега на лихтер.

Клим только что вышел из воды и стоял перед ними, голый, не считая узких плавок, мокрый, и Аня, которая в купальнике и без обычной косынки на коротких прямых волосах казалась чуть ли не ровесницей Надьки, подняла на него глаза и сказала мягким голосом, так не похожим на визгливый Надькин:

– Клим у нас прямо… как спортсмен!

Тут-то Надя и сказала, какой он. Клим хотел возразить, что вовсе он не тонкий-звонкий, а сильный и взрослый, работает на учалке наравне с отцом, стоит за Аню ночные вахты, подтягивается на турнике, но, опустившись между ними на песок – справа белое рыхлое плечо сестры, слева Анино, крепкое, загорелое, гладкое, буркнул:

– Ты зато – нас с маманей перевесишь!

Аня лицемерно хохотнула:

– Я в ее годы еще толще была!

Надька вскочила на свои ножки-коротышки:

– Ага, значит, я толстая? А вы… вы… вы… – От возмущения она даже потеряла дар речи. – Вы прямо как эти… как полюбовники!

Выпалив это, она с шумом и брызгами бросилась в воду и поплыла некрасиво, по-собачьи, как плавало большинство виденных Климом на воде женщин. Клим и Аня смотрели на нее и неловко молчали, наконец Аня сказала, словно оправдываясь:

– А я никогда толстой не была. И загорала быстро, меня так и звали: Анька копченая. И нашу речку быстрее мальчишек переплывала. – Помолчав, ненатурально засмеялась: – В полюбовники вот записала!..

Искоса взглянула на него, но он не повернулся к ней и ничего не сказал, подумав, что, конечно, Надьке обидно, раз он ее не любит так, как Аню, но разве он виноват, что Аня лучше всех?

Аня, словно прочитав его мысли, поднялась и, будто красуясь перед ним, поправила лифчик, повязала белую косынку, а он увидел рыжие заросли ее подмышек и вдруг вспомнил Груньку…

– Пойду я, – сказала она, не глядя на него, – Степан уж там распсиховался, поди. А ты с Надькой уж как-то… Чтоб не болтала зря. – Двинувшись к мосткам, бросила через плечо: – Любит она тебя, вот и бесится.

То, что она назвала отца по имени, а на него старалась не глядеть, заставило Клима понять: что-то закончилось у них сегодня с Аней, он уже не ребенок, вон как Аня взглянула на него, когда он выходил из воды! Он пошел к Надьке и увидел, как радостно вспыхнули ее глаза…

Больше купаться вместе им в это лето не довелось: был долгий и длинный рейс, в котором сначала мучили жара и комары, потом попали в сильный ветер и шторм, а в Северном порту скопилась к их приходу очередь из более чем ста грузовых судов.

Степан с проводником, выпив всю норму, полагающуюся по естественной убыли винно-водочных изделий, занялись рыбалкой, забрасывая переметы прямо с кормы лихтера, и Аня замучилась чистить и жарить всех этих чиров и сигов.

Клим стоял все ночные вахты, только ночи на Севере как таковой не было, да и рейд не спал: словно автомашины по улицам и переулкам, сновали между лихтерами и самоходками рейдовые теплоходы и служебные катера, речники перекликались, даже не пользуясь рупором, а в тихую погоду ездили друг другу в гости на шлюпках.

Утро наступало незаметно, и Клим всегда говорил входившей в рубку Ане:

– Чё так рано? Спала бы еще!

Аню, видимо, такая «забота» не очень радовала, и она садилась на диванчик и начинала обсуждать с ним будущий день: что готовить на завтрак, обед и ужин, что заказать отцу, если тот поедет на берег, что надо сделать по судну… Такой порядок – обсуждать все вопросы не со Степаном, а с Климом, словно он был главой семьи и шкипером, завелся чуть ли с начала навигации, но теперь это почему-то не радовало, а раздражало Клима.

– А давай испечем рыбный пирог, – говорила Аня, – только ты рыбу почисть и кости вынь.

Он слушал Аню, и ему становилось все обиднее, словно до сих пор Аня обманывала его и притворялась, а теперь он раскрыл ее обман, и жалко себя до слез. И Аню ему было тоже жаль, ведь он никого не любил так, как ее, но ему больше нельзя любить Аню.

* * *

В обратный рейс пошли в начале августа, намаявшись бездельем и безночием. Караван вел тезка, «Клим Ворошилов», и Степан на учалке за ручку поздоровался с капитаном, тем самым Марковым, высоким, чуть сутуловатым, с темным морщинистым лицом, в вылинявшей, но настоящей морской фуражке. А свою мачеху Клим случайно застал беседующей с первым штурманом – коренастым и рыжим. Климу показалось, что тот как бы в чем-то оправдывается перед Аней, но подойти ближе и послушать, о чем они говорят, ему и в голову не пришло. И Аню он потом ни о чем не спрашивал.

В Южном порту грузились на городском участке, и это было удобно тем, что можно каждый день ходить в город, кататься на автобусах, есть мороженое, пить вкусный морс. В рейс вышли в самом конце августа, и повел их капитан Волохов. Его «Иртыш» подошел и встал у борта лихтера, ожидая, пока грузчики закроют люки, а Степан примет и оформит документы.

Климу захотелось повидаться с любимым капитаном, но тот рассеянно кивнул ему и ушел в диспетчерскую – на этот раз не в сапогах, а в ботинках и без погон, потому что их отменили после смерти Сталина. Клим шел по борту вдоль «Иртыша», и тут услышал сверху:

– А я тебя знаю! – Он поднял голову и увидел на капитанском мостике девчушку лет десяти с глазами разбойницы. – Ты у моей мамы учился!

И тут за спиной девочки возникла его бывшая учительница Татьяна Петровна, в светлом платье, казавшаяся еще более некрасивой:

– Вот так встреча!

– Здравствуйте, Татьяна Петровна!

– Здравствуй, Клим! А это Вика, она пойдет в четвертый класс, ты ее должен знать: она во всех праздничных мероприятиях участвовала!

Клим взглянул на девочку: убей бог лопатой, он видит ее первый раз в жизни, а девочка вдруг встала в балетную позицию и сделала поклон.

– По школе не соскучился?

Он вспомнил Зинаиду и кивнул головой, что можно было понимать и так и эдак.

– Так что скоро встретимся! – жизнерадостно сообщила Татьяна Петровна. – И вас ждет сюрприз, хотелось бы надеяться – приятный!

Сюрпризом оказалось то, что Татьяна Петровна, добавив к педучилищу заочно законченный институт, стала преподавать у них географию, заменив директора, чьи уроки больше напоминали выступления на линейке. После первого же урока она попросила его стать ее помощником, а вскоре подарила ему огромную карту мира, и он повесил ее над своей кроватью. Его избрали старостой краеведческого кружка. Клим делал доклады об освоении Сибири, после которых Татьяна Петровна говорила, что многие приведенные им сведения ей неизвестны. Климу становилось неловко за учительницу, словно бы она признавалась в чем-то стыдном, но он старался еще больше, в глубине души надеясь, что молва о его успехах дойдет до Зинаиды, и та пожалеет, что не взяла его в свой юннатский кружок…

В этой борьбе за признание Клим словно бы выпал из семьи, уйдя в учебу и книги, отдалился от одноклассников и даже в новогоднюю ночь не собирался с ними «шляться» у елки и катушки. И тут получил неожиданное приглашение – от Татьяны Петровны:

– Мы с Юрием Васильевичем уйдем к друзьям, а у нас соберутся Вика с одноклассниками, и ты, – она засмеялась, на смуглых щеках появились ямочки, которые, однако, не украсили ее, – ты у них будешь старший!

Вику, после того, как они «познакомились» в Южном порту, теперь ему приходилось видеть часто, она выступала на каждом школьном вечере со стихами, с танцами, в спортивных номерах. Мимо него она проходила вздернув голову, и он отмечал ее необыкновенно прямую осанку и кошачью походку.

Клим пришел в квартиру Волоховых в новом доме, которую дали Волохову вместе с должностью парторга завода, и Клима поначалу поразил неприятный запах, который он объяснил себе тем, что выгребную яму давно не очищали, но потом оказалось, что так пахнут настоящие котлеты… Детей было четверо, они с Викой и еще девочка с мальчиком из Викиного класса. Девочка оказалась дочкой ботанички Зинаиды, страшненькой, совсем не в маму, зато улыбка у нее была доброй, а глаза лучились радостью. Они поели котлет, чокаясь бокалами с лимонадом, потом стали танцевать вокруг елки. Клим уже перестал обращать внимание на запах, потому что был полностью поглощен Викой, которая на сером фоне ее подружки показалась ему высокой, красивой, взрослой, уверенной в себе, и он забыл Надю, забыл Аню. Незадолго до двенадцати появились Дед Мороз со Снегурочкой и старшие Волоховы. Долговязый «Дед Мороз», вручив всем четверым детям одинаковые завкомовские подарки – по большому кулечку с яблоками и конфетами, с гулким хлопком откупорил бутылку настоящего шампанского и стал разливать по бокалам, а «Снегурочка», в красивой, но явно тесноватой ей ниже тонкой девичьей талии, шубке, держала его руку и приговаривала голосом ботанички: «Только по чуть-чуть! Это же дети!» А потом все пошли на елку, поставленную и наряженную возле школы: дети, Волоховы и переодевшаяся в обычную зимнюю одежду ботаничка Зина со своим третьим мужем, начальником инспекции Регистра, которого Клим обычно видел на стадионе выписывающем круги в настоящем костюме конькобежца и на настоящих беговых коньках. У елки Клим встретил одноклассников, но даже не подошел к ним. Он не отходил от Вики ни на шаг, и ей, судя по сияющим глазам, нравилось это. Они много раз съехали с горки на оленьей шкуре, которую прихватили с собой; остальные же катались кто на чем, и они мчались быстрее всех и уносились дальше всех, к самой шоссейке. В один из съездов их занесло, и, выбираясь из сугроба, они вдруг оказались в объятиях друг друга, и он совсем рядом увидел ее счастливые глаза и не смог удержаться, чтобы не прижаться губами к ее холодным губам… И тут грянул хор: «Тили-тили тесто! Жених и невеста!» Над ними стояли их одноклассники, грубые, некрасивые в своих порванных шубейках, толсто подшитых валенках, широких суконных шароварах (шкерах). И Надя, его неродная сестра, была с ними и кричала громче и противнее всех. А ботаничка Зинаида стояла рядом с Татьяной Петровной и все что-то говорила и говорила и с явным неодобрением кивала в их сторону.

Вика, прощаясь, сказала ему, что они уезжают в санаторий на две недели. Он сначала расстроился, а потом сказал себе, что Вика все равно будет с ним, раз он будет думать о ней. Все каникулы он провел дома, а Надя, наоборот, носилась с одноклассниками по всему поселку в таких же шкерах, телогрейке и шапке, какие были на ребятах: ей нравилось быть ШП («швой парень»). А он занимался домашними делами; так уж повелось в их семье, что он помогал Ане во всем и делал не только мужскую (носил воду, колол дрова, топил печку, выносил помои), но и женскую работу, вплоть до мытья посуды и готовки, а Надиной обязанностью было раз в неделю мыть полы с некрасиво выпяченным задом в теплых сиреневых трусах. После ухода Степана с Аней на работу, а Нади «в бега», он делал уборку, спускался в сарай и колол дрова, потом топил печку и варил щи: опускал в кастрюлю с водой кусок замороженной свинины и миску мерзлой квашеной капусты и лишь потом уже чистил, резал кубиком и запускал картошку. Рацион у них был довольно однообразный, но голодными они не были никогда. ОРС обеспечивал речников тушенкой, сгущенкой, маслом, мукой, макаронами, крупами; с Севера привозили соленого сига и чира, Степан менял у остяков на водку и пробковые пояса осетра, покупал по дешевке ряпушку и тугунка. На деревянных баржах многие держали свиней, на железном лихтере это было исключено, но Степан нашел выход: по весне он ездил в ближний колхоз, закупал поросенка и сдавал его на откорм, снабжая «откормителей» дефицитным комбикормом, который на Севере продавался совершенно свободно. Перед октябрьскими праздниками отец уезжал в колхоз с рыбой, а возвращался с разделанной тушей борова, картошкой и капустой.

Приходил Степан, с шумом съедал тарелку щей, густо поперчив, и кусок мяса, макая его в тарелку с солью, потом он полчаса пил крепкий чай, курил, отдыхал и шел снова в завод; все это происходило молча, да Клим безмерно удивился бы, заговори с ним отец о своих делах или спроси про Климовы. Аня обедать не приходила. Она работала в караванном цехе, и они с «девками» варили в теплушке на плите картошку, а то и пельмени, разогревали борщ, кипятили чай. «Ой, – рассказывала она поздно вечером, приготовив, как обычно, картошку с мясом или заправив ее тушенкой, – а мы с девками сегодня всю дорогу убрали. Гусев, караванный начальник, аж глазам не поверил: Аннушка, говорит, – а он всегда меня так называет, – это как же вы так? А вот так, говорю: бери больше и кидай дальше!» Клим знал Гусева, веселого толстяка из бывших шкиперов. Отец, выпив вечернюю норму, становился веселее и разговорчивее: «А меня Осипов, начальник цеха, все в партию блатует: ты, говорит, Степан, и шкипер не из последних, и плотник такой, что любую работу поручить можно…» Клим видел и Осипова: вот он стоит на крыльце магазина – солидный, серьезный, в дорогой шубе и шапке с кожаным верхом, в белых бурках и постукивает папироской о коробку «Казбека». Но Климу не очень интересно было слушать про Гусева да Осипова; после посещения дома Волоховых он чувствовал себя приближенным к самому высшему кругу, и его интерес к Вике объяснялся не только ее красивой осанкой и сияющими глазами. И ложась спать, он продолжал думать о Вике: как они встретятся, и он скажет ей все. Но однажды ему приснилась Аня, и он понял, что никогда не сможет сказать невинной и чистой Вике всего, ведь тогда придется признаться, что ему нравилось слушать Груньку, что с Надей они играли в жениха и невесту, что он подглядывал за Аней, а сегодня увидел ее в таком стыдном сне… И тут ему захотелось увидеть Аню и спросить: что же с ним произошло, ведь она же мама-Аня, она все ему объяснит.

Осенью они совершенно неожиданно для всех (но он-то знал, что это Аня снова «постаралась») получили трехкомнатную квартиру, и у них с Надей было по комнате. Он подошел к двери родительской спальни и тихо позвал: «Аня!» И она услышала и вышла – босиком, с распущенными волосами, в короткой белой сорочке. Они прошли в его комнату, и она сразу поняла все, что он хотел ей рассказать, и крепко-крепко обняла его: «Ну вот, ты уже стал совсем взрослый!» – «И мы можем пожениться?» – «Я думала, ты забыл!» – «Я не забыл, просто стало все по-другому, – признался он, – а теперь ты снова – моя невеста!» – «Эх ты, жених! А я-то радуюсь, – шептала Аня, – что ты на меня ноль внимания, что хоть реви!» – «Я теперь навсегда с тобой», – шептал Клим. – «Ну уж – навсегда! Уедешь учиться, женишься!» – «Нет, я не уеду! Через год пойду в ремесло, потом приму лихтер, и мы с тобой будем вдвоем плавать!» – «Дурачок! – смеялась Аня. – Ты знаешь, что мне уже тридцать лет?» – «Ну и что! Ты самая молодая и красивая! Ты даже лучше Зинаиды Марковны! Знаешь, как я был рад, когда ты на собрание в школу пришла!» – «А я специально нарядилась! Даже губы покрасила!» – «А все равно, – сказал Клим, – дома ты лучше! И губы больше не крась». Аня вздохнула: «Отцу тоже не понравилось…»

С Викой они учились в разных сменах, поэтому ему даже не пришлось прятаться и избегать ее. Но Татьяна Петровна однажды попросила его остаться после уроков и спросила тихо, глядя в замерзшее окно, за которым наступили ранние сумерки, почему он не приходит к ним, Вика все время спрашивает про него… Он молчал, уставившись на тупые носы своих пимов, и она сама ответила за него: «Это из-за Нади, да? Мне совсем недавно Юра… Юрий Васильевич, сказал, что вы с ней неродные. И я все поняла, Клим. – Она повернулась к нему с искаженным неловкой улыбкой лицом. – Это я во всем виновата, мне так хотелось, чтобы ты подружился с Викой». Он не видел Вику весь январь и февраль, но как-то в начале марта черт дернул его заглянуть в пионерскую комнату, из которой доносились музыка и голоса. Там шла репетиция, и Вика, в ярком русском костюме, шла в танце своим неповторимым шагом, откинув голову. Он застыл на пороге, она взглянула на него и стала оседать на пол, закатив глаза. Девчонки забегали – кто в учительскую, кто за водой, кто за аптечкой, и одна из них сильно и грубо вытолкнула Клима в коридор… Татьяна Петровна сказала ему потом, чтобы он не беспокоился, это не из-за него, просто у нее впервые наступило такое время. Он вспомнил, как это болезненно и неприятно происходит с Надей, и ему до слез жаль стало ту Вику, которой уже никогда не будет.

Шестой класс он кончил со скандалом. Татьяна Петровна, ставшая к тому же их классным руководителем, организовала с литераторшей конкурс лучших сочинений на самые разные темы, и Климу присудили бы первую премию, если б литераторша не обнаружила, что весь текст сочинения про трагическую гибель исследователей Севера Василия и Марии Прончищевых слово в слово списан из книжки. Премию, книгу Паустовского «Золотая роза», – то ли в утешение, то ли в насмешку над Климом, – вручили Наде за ее сочинение на «Севере дальнем», которое она написала – без всякого списывания. В последний день учебы, с барабанным боем и с пионерскими знаменами, пришли на поляну за поселком и устроили праздник, которому один Клим был не рад, и вовсе не потому, что раскрылся его плагиат. И Татьяна Петровна морщилась, будто у нее болели зубы, и вдруг подошла к нему и позвала для разговора, и они пошли к берегу затона, тяжело и согласно, словно скованные цепью. «Я понимаю, это протест, месть, но против чего и за что? За то, что я полюбила тебя, как сына? За это?» – спросила Татьяна Петровна и некрасиво, как делала все, заплакала. Он молчал, потому что не мог же сказать: за то, что вы лезете ко мне со своей любовью, и меня стало тошнить от нее и от вас, и Вики вашей мне не надо, мне никого не надо, кроме Ани. Она отвернулась, и он тоскливо и невыразительно, как по шпаргалке, пробубнил в ее некрасивую спину: «Простите, Татьяна Петровна, я больше не буду!» Она обернулась, подскочила к нему, взяла его руки в свои, оказавшиеся горячими и сухими; ее глаза, омытые слезами, сияли: «Я же знала! Я верила в тебя! Ты же такой!..» И неожиданно стала осыпать его лицо поцелуями, а он вдруг подумал, что все это происходит не в жизни, а в кино – то ли из дореволюционной, то ли из зарубежной жизни: богатая барыня, бедный родственник…

На лихтере он много читал. Но не те одинаково толстые и скучные книги – про революцию, войну, колхозы, стройки и заводы, что Степан брал на культбазе, а тонкие, в бумажных обложках, брошюрки местного издательства, которые он покупал на сэкономленное от отпущенного Аней на мороженое и на морс. Авторы были разные: летчик, хирург, моряк, артист, молодые писатели, и писали о разном: о работе, о природе, об интересных людях, но было в написанном что-то общее, волнующее Клима, близкое и родное ему. Книг «про любовь» было немного, всего две-три, но после каждой Климу становилось словно бы легче дышать, он будто воспарял над землей и водой, над суетой и обыденностью; прочитав, он долго листал и просматривал книгу, словно хотел найти какой-то секретный механизм, особенно внимательно просматривал выходные данные и наконец обнаружил замечательную закономерность: редактором всех книг была С. А. Луговская. Клим вдруг понял, что родственность ему всех этих брошюрок связана с этой женщиной; это она вдохнула в них то, что оказалось нужным ему, Климу. И он стал думать о ней, какая она, на кого похожа, и мечтать, что когда-нибудь он придет в издательство по указанному адресу: проспект Сталина, 64 – это же в самом центре, чтобы увидеть ее. Ему хотелось, чтобы это произошло зимой и чтобы они вместе встретили Новый год у теплой печки-голландки. Рассказ о встрече Нового года у печки-голландки был в одной из книжек, отредактированных Луговской.

Весной они с Надей остались сдавать экзамены за седьмой класс. Уходя в рейс, отец почему-то закрыл все комнаты на ключ, и они жили на кухне, где у Нади была узкая железная кровать, а Клим размещался на ночь на продуктовый ларь. Близость расцветающего женского тела все больше беспокоила Клима, каждый раз он долго не мог заснуть, а однажды спросил: «А ты помнишь?» Надя молчала. «Помнишь, как на дебаркадере?» – «А что на дебаркадере?» Клим удивился ее безразличному ответу, ведь на дебаркадере они были так счастливы! Он отвернулся к стенке, обиженный, а она вдруг похвасталась: «А папка сказал, что женится на мне, когда мамка умрет». – «Как умрет?» Надя пожала плечами: «Ну, утонет или от болезни. Вон тетя Катя же умерла». – «А тебе что, не жалко маму?» – «Почему не жалко? Знаешь, как я плакать буду!» А Клим подумал, что без Ани он не проживет и дня.

Они сдали экзамены и догнали свой лихтер, который, как показалось Климу, стал еще меньше. Надя, жутко покраснев, подошла к отчиму, а Клим стоял и смотрел на Аню. Спать Клима и Надю отец отправил в одну каюту: «Нет у меня для вас отдельных помещениев!» Клим пожал плечами: «Да мне все равно на вахту». – «Успеешь еще, навахтишься!» – резко оборвал его Степан. Аня взглянула на мужа долгим взглядом, но ничего не сказала, а у Клима бешено забилось сердце… К завтраку Надя вышла с видом победительницы. Степан одобрительно крякнул, а Клим и Аня старались не глядеть друг на друга. Вечером Аня вдруг позвала его: «Пойдем-ка, поможешь». Она завела его в кладовку, где стояли ведра с краской, валялись мотки веревок, лежали новые матрацы: «Ну что? Понравилось тебе с Надькой?» Он молчал, опустив глаза, а она вдруг привлекла его к себе и жарко зашептала: «Не казнись! Это все отец придумал, чтобы не первым быть, а как спихнет меня за борт, так и женится на ней! Только и для нас пришла пора, солнышко мое!» …Ночью Клим проснулся в жуткой тревоге. Ему показалось, что он услышал Анин голос, она звала его. Он поднялся. Кровать Нади была пуста. Он вышел на палубу, в светлую северную ночь. Стояла тишина, только журчала вода у борта. Клим поднялся в рубку, но там никого не оказалось. Он спустился на палубу, заглянул на камбуз, в гальюн, потом постучался в дверь шкиперской каюты. Отец просунул голову в узкий проем: «Чё тебе?» – «А где маманя?» – «В рубке, на вахте!» – «А Надька?» – «А чё тебе Надька? Тут она, мы разговариваем с ней…» И Клим все понял: на матраце, пахнущем рогожей, Аня прощалась с ним, она отдала ему себя до конца, и больше ей не с чем и незачем было жить. И он горько заплакал.

Тело Ани нашли рыбаки. Ее похоронили в Северном порту, на горе, за угольным причалом. В Южный порт лихтер пришел в конце июля, и Клим сдал документы в речное училище в последний день их приема.

Глава вторая

Клим легко вошел в училищную жизнь, в которой с курсантами обращались, как со взрослыми: строго, но уважительно; ходил строем на парадах, бегал в кино и на танцы. В Речное, где отец и Надя фактически стали мужем и женой, он приехал на зимние каникулы и уже через день пожалел об этом: здесь все напоминало Аню, но самой ее не было. Его спасли книги, которые он накупил на свои сбережения в местном киоске: стихи Аллы Гольдберг, несколько выпусков «Роман-газеты», томик Куприна; после «Поединка» он стал думать о себе в третьем лице, на ромашовский манер, а в книге стихов его поразил портрет автора – светлоглазой женщины с прямыми волосами: на единственной фотографии, которая осталась от Ани, у нее тоже были светлые глаза и короткие волосы. Летом они проходили первую практику на «Климе Ворошилове», только там уже не было ни капитана Маркова, ни рыжего старпома. В Северном порту он пошел на кладбище, но могилу Ани не нашел. Зато, когда проходили мимо места зимовки «Клима Ворошилова» с тем караваном, с борта теплохода хорошо был виден памятник, который они установили с отцом на могиле его матери. И он стал думать, что Аня – его настоящая мать и похоронена здесь, на месте его рождения.

На втором курсе у них появилась новая классная. Ее звали Софья Андреевна, фамилия – Луговская. Курсанты, «проходившие» Лермонтова, тут же прозвали ее княгиней Лиговской, но Климу, вспомнившему книжки-брошюрки, это не понравилось, по повести княгиня была пожилой, манерной, толстой, с красными пятнами на лице, а к ним в класс стремительной походкой входила стройная красивая женщина с глубокими глазами и гладкой матовой кожей на лице без единой морщинки, одетая просто, чаще всего во что-то вязаное, длинное, ниспадающее, но тем легче ее было представить в платье светской красавицы, – из-за таких стрелялись и вызывали на дуэль. Подлинные имя-отчество ему тоже не нравились, не зря великий писатель сбежал от женщины с таким именем, Клим стал про себя звать ее Соней, как звал свою кормилицу Аней. С приходом Сони у них началась новая жизнь: они ходили в театры, устраивали литературно-музыкальные вечера, выпускали стенгазету; Соня учила их танцевать, и у Клима от близости прекрасной женщины, от чудесного запаха духов, от вальсирования кружилась голова, а еще она говорила с ними на английском и немецком: «Вы – будущие офицеры флота, а офицеры в России всегда отличались высокой культурой: говорили на иностранных языках, прекрасно танцевали, писали стихи, изящно ухаживали за дамами. Для меня примером был мой отец, капитан первого ранга Андрей Луговской!» И тут Клим, в силу своего многолетнего и беспорядочного чтения имевший о русских офицерах не такое благостное впечатление, поднял руку: «Разрешите, Софья Андреевна?» Она кивнула, он встал: «Вот вы сказали, какие они были культурные. А Грушницкий?..» Соня грустно улыбнулась: «Грушницкий – юнкер, по сути еще мальчик!» – «Хорошо, а в повести “Поединок” Куприн показывает взрослых офицеров, какие они неинтересные, как они плохо относятся к службе, как напиваются, как с женщинами…» Соня подняла руки к запылавшим щекам и вдруг стала похожа на княгиню Лиговскую: «А как бы ты сам ответил на этот вопрос?» – «Я бы ответил так! – отчеканил Клим. – Главное в офицере – верность: своему делу, своему долгу, своей семье, своей родине». И Соня подхватила и развила его мысль, что Клим Гордеев во многом прав и советским офицерам надо брать из прошлого нашей родины только самое лучшее. После классного часа Клим остался сидеть на своем месте. Он знал, что Соня захочет поговорить с ним. И она присела за парту перед ним, и он опять услышал тот запах духов, от которого у него кружилась голова. «Тебе нравится Куприн?» Клим кивнул. «А “Гранатовый браслет” ты читал?» – «Мне больше нравится радиопостановка…» – «Да-да! – воскликнула Соня. – Мне тоже нравится ее слушать! Помнишь, там в финале такая музыка… “Ларго Аппассионато…” …и эти слова: “Да святится имя твое… Ты обо мне помнишь? Помнишь? Помнишь?”» Глаза ее ярко блеснули, и Клим опустил голову, а она уже вскочила на ноги с веселой улыбкой: «The lesson is over! Все по домам! Ты ведь в экипаже живешь?» – «В экипаже». – «Я тебя приглашаю на прогулку! Тебе полезно прогуляться после занятий, подышать свежим воздухом!» Однако воздух оказался по-зимнему прогорклым, а дороги – обледеневшими и неудобными для прогулок, особенно в высоких ботиках, какие были на Соне. И ей пришлось тут же вцепиться в Клима. «Еще хотела с утра валенки надеть, – сообщила она ему, посмеиваясь, – да не надела». – «Порвались?» – простодушно поинтересовался Клим. Соня засмеялась, закашлялась, замахала на Клима рукой в вязаной варежке: «Ой, господи!.. Давно так не смеялась!» – «А мне мама говорила: вот насмеюсь, а потом плакать буду». – «Я свое отплакала…» Тем временем они вышли на улицу имени Академика Шмидта, на которой Клим раньше никогда не бывал: широкая мостовая, большие дома. И Соня поняла его настроение: «Я, когда увидела эту улицу впервые, вдруг почувствовала себя дома, в Ленинграде. И еще – такое название! Я же Отто Юльевича столько раз видела!» – «Шмидт – это который с бородой на льдине?» Соня вздохнула: «Для вас, молодых, тридцать лет кажутся веком! А Отто Юльевичу было в то время всего сорок лет. И умер он только два года назад, в шестьдесят пять, для мужчины это не возраст». – «А для женщины?» – «Для женщины, – рассмеялась Соня, – тем более! Я же почему валенки не надела? Потому что я в них некрасивая!» Клим помотал головой: «Нет, вы всегда… красивая!» – «Вот видишь, как я тонко и ненавязчиво напросилась на комплимент! – веселилась Соня. – Спасибо! Ты мне очень нравишься!» Остановились возле одного из домов. «Здесь я живу». – «А где ваши окна?» Соня снова рассмеялась. «Клим! – Она впервые назвала его по имени. – Ты не обознался, часом? Я же не твоя подружка!» – «А у меня нет никаких подружек, – сказал Клим. – У меня никого нет». Соня помолчала, потом показала рукой в варежке: «Видишь два окна и балкон на четвертом этаже?» – «Где елка?» – «Где елка. – И вдруг спросила, наверняка зная ответ: – А ты на Новый год домой поедешь?» Он помотал головой: «Нет. Там… еще хуже».

И она ничего не спросила, потому что поняла почти все, а тридцать первого декабря пришла в экипаж: «Собирайся! Поможешь мне с покупками!» На этот раз она была в валенках и выглядела рядом с Климом совсем маленькой. Они прошлись по заполненным народом магазинам и, обвешанные авоськами, как елка игрушками, поднялись в ее квартиру, где их встретили три черных кота: большой, средний и совсем маленький. «Ты бы видел, Клим! – воскликнула Соня. – Ты бы видел, какими я их подбирала: грязные, тощие, больные, а сейчас вон какие красавцы!» И Клим прямо здесь, в прихожей, под вешалкой, разревелся: «Вы меня так же… подобрали?» И Соня, сняв только один валенок, наклонила его за шею к себе и погладила по голове: «Ты подумал, что я тебя пожалела, и обиделся? А разве это плохо, когда жалеют? Я, наоборот, хочу, чтобы меня пожалели!» – «Я вас очень… жалею!» – «Правда? Тогда все в порядке! Пошли накрывать на стол! Скоро гости придут!» Клим замер: «Гости?» – «А ты думал, что мы с тобой будем вдвоем?» Он покачал головой: «Нет. С котами». Они разделись и понесли авоськи на кухню, и Соня объясняла на ходу: «Новый год – семейный праздник, и ко мне придут дочь с зятем и внучка». – «Внучка?!» – «Да, Клим, я уже десять лет как бабушка!»

Гости появились в масках: Дед Мороз и две Снегурочки, постарше и помладше; дочь Наталья, высокая, кудрявая, и без маски не могла выйти из роли, зато Сонина внучка Юлька стала всех строить, прежде всего младшего из котов, который прыгал на елку: «Барсик, веди себя прилично! Ты уже не уличный кот, которого подобрали и ввели в приличный дом!» Клим жутко, до слез, покраснел и отвернулся к книжным полкам. А там было на что посмотреть! И классика, и современные авторы! А вот Генрих Белль, Веркор, Грэм Грин, Альберто Моравиа!.. Хемингуэй!!! Подошел зять, Виталий, в котором Клим без особого удивления – он уже знал, что мир очень тесен, – узнал бывшего старпома с «Клима Ворошилова»: «Здесь только часть собранного Константином Петровичем и Софьей Андреевной, им пришлось много переезжать». За их спиной возникла Юлька, ткнула пальчиком в такой знакомый Климу переплет с такой знакомой фамилий: «Я тоже буду поэтом, как Аля!» – «Поэтессой», – поправил Клим с улыбкой. – «Нет, поэтом! Аля сказала, что поэтессы жили до революции!» И важно удалилась. «Софья Андреевна и Алла Гольдберг окончили Ленинградский университет, Аля стала известной поэтессой…» – «Поэтом!» – улыбнулся Клим. «…И той и другой досталось в жизни. Не знаешь, кому больше. У Али трое детей умерли, с мужьями не повезло, а у Софьи Андреевны мужа, капитана дальнего плавания Маркова, арестовали, сослали, она с Наташей приехала к нему на поселение, жили на севере, в бараках, балках. Он и здесь на флоте работал, начал с рулевого, дошел до капитана, подал на пересмотр, его полностью оправдали, думали возвращаться в Ленинград, а тут война… В сорок втором он зазимовал с караваном, я у него третьим штурманом был. Весной баржи спасти не удалось, его снова посадили, правда, скоро выпустили, и он снова поднялся до капитана. – Виталий помолчал. – А нынче мы его похоронили». – «Я в рейсе был, как раз на “Климе Ворошилове”. Все выстроились, флаг приспустили и гудок дали». Виталий вздохнул: «И осталась Софья Андреевна одна. А мы ей только-только пятьдесят отметили! Из издательства уволилась, на живую работу пошла, к вам в речное училище». В это время самый малый и самый шустрый из котов запрыгнул Виталию на плечо. Тот улыбнулся: «Кошек вот подбирает!» Клим потупился. «Мужчины! – донеслось из кухни, и Клим не смог разобрать, чей это голос: Сони, Натальи или Юльки. – Помочь не хотите?» В середине первого, прожив полчаса в новом году, Клим засобирался в экипаж. Соня всплеснула руками: «Вот те раз! А зачем я тебя танцевать учила?» Виталий включил радиолу, и Клим пригласил Соню на танец. Она в туфлях на каблуках, а он в суконных ботинках были почти одного роста, и он смотрел в ее глубокие глаза и думал: ну и что, что Соне пятьдесят, а ему пятнадцать, он все равно любит ее, с тех первых брошюрок, и будет любить всегда… Он проснулся на диване под елкой. Рядом с ним, удовлетворенно похрюкивая, спал средний из черных обитателей Сониной квартиры. Судя по светлому окну и позвякиванию ложек на кухне, был уже день, первый день пятьдесят девятого года. Он сел и потянулся за брюками, висевшими на спинке стула. Кот укоризненно посмотрел на него и переместился на его место. Клим оделся, оправился, но выходить не спешил. Соня сама появилась в дверях. Она была в плотной юбке и длинном свитере с высоким горлом, с чуть растрепанными волосами, в полусумраке похожая на девчонку. «Доброе утро, Клим! С Новым годом!» – «С Новым годом, Со… Софья Андреевна, – ответил Клим. – Мне так стыдно, можно я на колени встану?» – «Ты уже стоял на коленях». – «Когда?» – «Когда мы с тобой станцевали вальс, фокстрот и танго». – «Я – танго?..» – «И неплохо! Ты даже пытался поднять меня на руки». Клим взглянул на Соню с ужасом: «Поднял?» – «Уронил! Но не стал поднимать, а прямо на полу назвал меня Соней, предложил мне руку и сердце, Наталью с Виталием обещал усыновить, а Юлька обиделась и сказала, что на бабушках не женятся, пусть лучше Клим женится на ней». Клим застонал и закрыл лицо руками. «Не переживай! Хмель молодцу не в укор!» – «А где все?» – «Мы встретили Новый год по ленинградскому времени, я позвонила Але, Виталий заказал такси, и они уехали». – «Они… плохо про меня?» – «Почему? Разве это плохо, когда человек говорит о любви?» И тут он признался, что три года мечтал встретить с ней Новый год. Соня просияла, услышав про книжки: «Я же их все – переписала! Как будто – себя!» – «Прозрачной литой прозой», – процитировал он. «Ты читал "Золотую розу"? – И, словно в осуждение, покачала головой: – Ну что за мальчик! Это не роза золотая, а ты – золотой!» И снова покачала головой: «А меня Паустовский обманул: наобещал, обнадежил, а как дошло до дела…» – «Вы его знали?» Тут Соня словно очнулась: «А ты что подумал? Господи! Да я же о его книгах!» Потом она поила его кофе с пирожными, до которых ночью у него не дошли руки, вернее ноги, и объяснила ему, что с ним происходит: «Тебе захотелось того же, чего хочется всем: тепла, доброты, любви…» И, словно сговорившись, они взглянули на старшего кота, который сидел на табуретке и умильно смотрел на хозяйку. «Но я же не кошка! – выкрикнул Клим. – А вы!.. Зачем вы меня пригласили? Я же теперь… Мне же теперь…» – «А я? Как мне теперь? – тихо спросила Соня и подняла на него глаза с черными полукружиями. – Я же всю ночь не спала, мне давно так хорошо не было, потому что ты был здесь, ты спал на моем диване и казался мне то сказочным принцем из моего детства, то юным кадетом, моим несостоявшимся женихом, то моим сыном, который вовсе не умер, а вырос красивым, талантливым, добрым… Я очень любила своего мужа, с его смертью я потеряла все. Но он был старше меня почти на двадцать лет, он был мне как отец, я и была с ним, потому что он похож на папу, но мы не смогли чего-то преодолеть, он не был моим любимым мужчиной, у меня никогда не было любимого мужчины. Только однажды… В сорок четвертом я приехала к нему, и мне разрешили быть с ним в комнате свиданий три дня. Целых три дня, которые мы превратили в одну длинную ночь, ночь любви, ночь счастья, ночь сострадания… Аля не раз мне говорила, что наш мир спасет не красота и даже не любовь, а только – страдание. А я бы сказала: сострадание. Оно спасло нас тогда, в те необыкновенные три дня. Я не хотела, чтобы они закончились просто так, я хотела сына, я совсем забыла и забросила Наташу, я жила только воспоминаниями о тех трех днях и мечтой о сыне. И когда плод нашей любви родился мертвым – умерло то, что связывало нас с Константином Петровичем как мужчину и женщину. И так было пятнадцать лет, целых пятнадцать лет!.. Я тебе рассказываю это, потому что увидела в тебе мужчину. Для меня мужчина тот, кто любит и умеет любить! Мужчиной можно стать, только полюбив женщину!» – «Такую, как вы?» И Соня вскочила и заходила по кухне упругой пружинистой походкой. «Да, Клим! Такую, как я! Я столько лет ждала! Я столько лет страдала! Во мне столько накопилось! Я бы столько могла дать!» Клим поднялся и встал на ее пути: «Если вам нужна моя жизнь…» – «Да, Клим! Нужна! – Обняла его и склонила голову к его плечу. – А сейчас – уходи!»

На зимних каникулах Клим ушел в лыжный поход по районам области. Выходили с рассветом, на склоне дня располагались в новом селе, обычно в школе, сытно обедали (а по сути, ужинали) в районной столовой с присутствием комсомольских начальников, вечером встречались в клубе с молодежью, давали концерт, устраивали танцы. А Клим успевал еще забежать в местный книжный магазин и однажды ему повезло: он купил томик избранных произведений писателя-эмигранта, о котором ему столько рассказывала Соня, называя его непременно полным именем: Иван Алексеевич Бунин. В походе он простудился, и его положили в училищный лазарет – отдельную комнату с белоснежными стенами и стерильно чистой постелью. Он раскрыл книгу, вчитался и вдруг подумал о себе в манере Ромашова: «Он припал к неряшливо изданной книжке, как к роднику с холодной и чистой водой». Особенно его потрясли «Митина любовь» и «Солнечный удар». Как права Соня, думал он, прочитав «Митину любовь»: только женщина, которая сама любила и страдала, может понять того, кто любит. А после фразы в самом начале «Солнечного удара» «…и блаженно и страшно замерло сердце при мысли, как, вероятно, крепка и смугла она под этим легким холстинковым платьем…» закрыл глаза и увидел перед собой Соню, и ему захотелось, чтобы она пришла к нему. И Соня пропела в приоткрытую дверь голосом Шурочки из «Поединка»: «Арестантик, арестантик! Я вам калачик принесла!», прошла к его кровати, а он вдруг понял, как много в ней женского, скрываемого «холстинковым платьем»: небольшие, но острые груди, широкие плоские бедра… «Бунин? – удивилась и обрадовалась Соня. – Иван Алексеевич? Где ты его достал?» – «В Таловке, – прохрипел Клим. – Там была только одна книга, я прочитаю и подарю вам». – «На Восьмое марта, ладно? Ты ведь хочешь поздравить свою любимую классную руководительницу?» Клим покачал головой: «Восьмого марта нет классных руководительниц, есть только любимые женщины». Она погладила его по плечу, а он схватил ее руку и ощутил, как она подрагивает. «А я тебе тоже купила подарок на Двадцать третье февраля – пластинку!» – «Ларго Аппассионато?» – спросил Клим дрогнувшим голосом. Она распахнула глаза, и они стали такими большими, блестящими, глубокими, что Клим опять по-ромашовски подумал о себе: он утонул в ее бездонных глазах. «Ты придешь ко мне, и мы поставим и будем слушать!» – «И я скажу, – прошептал Клим, – Да святится имя твое! Ты обо мне помнишь? Помнишь? Помнишь?» – «Кли-им! – взмолилась Соня и поднялась на ноги. – Так нельзя! Тебе нравится ходить по краю пропасти, это тебя возбуждает, но я-то давным-давно там, внизу!» – «Простите меня», – сказал Клим и отвернулся к стене. «И когда выйдешь на свободу, арестантик мой бедненький, не ешь меня глазами, прошу тебя, продержись еще месяц!»

Через месяц Климу исполнилось шестнадцать, Соня пришла в класс, и курсанты поздравили его, а когда все разошлись и они остались одни, Соня строгим командирским голосом сказала ему, чтобы он отпросился до завтра по случаю дня рождения и пришел к ней в семь часов. Была она в этом момент особенно красивой: в белой блузке, с короной мягко блестевших волос, с румянцем на обычно матово-бледных щеках. И в который уж раз Клима поразила девическая тонкость ее черт. Но глаза какие-то были нездешние, она смотрела на Клима, но видела что-то свое. Он пришел к ней, они сели за стол и выпили за Клима, но Соня, вместо того чтобы опроститься и раскрепоститься, долго и мучительно оправдывалась – непонятно перед кем: «Почему мне нельзя любить тебя? Потому что мне много лет? Но ведь я чувствую себя твоей ровесницей! Неужели все дело в дате, указанной в паспорте? Хотите, я выброшу его? Я уничтожу все документы о своем возрасте, и тогда у вас будет полное основание судить меня – но только за то, что я уничтожила документы! Мне скажут: ты воспитатель, ты его учительница! Да, это так! И сегодня я подала заявление: прошу снять с меня классное руководство! Да, скажете мне вы, он – ребенок! Но он был ребенком до вчерашнего дня! А сегодня ему исполнилось шестнадцать, теперь он – юридически взрослый мужчина! Тебя накажет Бог, – говорят мне они, – ты совершаешь прелюбодеяние! А я истинно говорю вам: я не прелюбодеяние совершаю, а любовь! Вспомните притчу о праведнике и грешнике! Кого Бог приблизил? Того, кто грешил! Небеса могут наказать меня, но они могут и простить! А я всю жизнь жила не по небесному закону, а по людскому, который не дает права на грех!» Она сделала движение, и Клим испугался, что она хлопнется сейчас на колени, но Соня всего лишь распростерла руки: «Как я завидую Але! Она любила всегда! И ничего не боялась!

Знаешь, люди не могут понять,

Почему ты любил мое тело!..»

Клим подхватил:

«…А оно быть любимым хотело

Так, что ты не смог устоять!»

И попросил: «Поставьте “Ларго Аппассионато”».

Глава третья

Вернувшись с практики, Клим узнал, что у них новый классный руководитель, преподаватель судовождения Тычков. Он оказался матерщинником и бабником: с курсантами говорил только о том, как «пришвартоваться к бабешке» и при этом «не намотать на винт». Про Соню же услышал Клим, что «княгиня Лиговская» уехала в Ленинград. Но что-то (судьба? Сонина рука?) вело его своим путем: после третьего курса он проходил практику на буксирном теплоходе, который привел из чехословацкого города Комарно Плотников Виталий Петрович, Сонин зять. Клим влюбился в теплоход, в его по-морскому суровый вид, в машинное отделение, по чистоте не уступающее лазарету, в капитана, который ни разу не напомнил Климу про встречу Нового года. В свой последний день на судне Клим чуть не плакал. Стояли в затоне, шел снег, по небу шарили прожекторы, рейдовые теплоходы, растаскивающие баржи по местам стоянки, перекликались мелодичными гудками. И Клим вспомнил Аню, о которой, казалось, навечно забыл: их лихтер стоял на рейде, ожидая постановки в затон, отец выехал в поселок, получил деньги и напился, они с Надей уложили его спать, а Клим побежал на берег, где стояла отцова шлюпка, приплыл на ней к лихтеру, и они спали с Аней одетые и в обнимку в холодной каюте… «Ну что, курсант? – услышал он голос капитана. – Пойдем попрощаемся!» И капитан привел Клима в свою каюту, которая показалась Климу земным раем: рационально, целесообразно, удобно, красиво. «Располагайся! Я тебе все бумаги подписал, теперь ты не рулевой-моторист Гордеев, а просто мой гость». На низком столике появились тарелка с осетриной, консервные банки, фарфоровый чайник. Но в тонкие стаканы из чайника лился вовсе не чай. «Спирт! – пояснил Виталий Петрович. – Медицинский, Наталья снабжает, она у меня главврач в бассейновой больнице. И разводить не рекомендует». Клим поначалу чувствовал себя неловко: ведь против него сидит не Виталий, Сонин зять, а сам капитан, бог и царь на корабле! Но после второй дозы он уже рассказывал грозному хозяину, как ему понравился теплоход, как хорошо ему было, как жалко расставаться… Капитан кивал рыжей головой: «Да ты всем понравился, а уж кокша тебя прямо усыновить готова». Вдруг замолчал и задумался. Наконец заговорил. Трудно, не поднимая глаз: «Нас с тобой Соня познакомила, все случайно произошло. А потом-то я узнал: ведь мы с тобой – вроде как родственники. Ведь я же… как тебе объяснить… Это от меня Аня родила. Тебе Надя сестрой стала, а я – ее отец. Так что мы – хоть и не по крови, да родня». И он поднял наконец на Клима свои глаза, в которых, как показалось ему, была мольба. «Виталий Петрович, – спросил Клим, – а почему вы?..» – «Почему не женился на Ане? Я и сам себе этот вопрос задаю уже семнадцать лет. Тогда, в сорок втором, всех молодых ребят в армию забрали, только комсоставу дали бронь, и пришли на “Клим” двенадцать девчонок, и Аня была самая красивая, самая грамотная – два курса речного техникума окончила, самая веселая, самая добрая, да что я тебе говорю, как будто ты этого не знаешь? И получилось все у нас так легко, словно мы созданы друг для друга, а когда Аня забеременела, я – нет, не испугался и не отказался от Ани. Как навигация кончится, говорю, я тебя в свою деревню отвезу, поженимся, родишь, будешь у моих стариков жить, а я плавать буду, и сам верил в свои слова, и Маркову об этом сказал, только – я вдруг понял, что все кончилось, и той Ани – моей Ани – уже не будет никогда. А тут – случайная зимовка, смерть твоей матери, у Ани появился ты, и она сказала мне, что не сможет тебя бросить. Я понял, что навсегда потерял Аню, и – честно скажу – сильно переживал, когда Степан ее к себе взял и женился на ней, но нет-нет да и приходило в голову, что так-то оно лучше». – «И вы с ней никогда не встречались?» – «По-серьезному – нет. После войны я женился, Юлька родилась, я Наталье все рассказал и спросил ее, надо ли, мол, открывать, что Надя – моя дочь, и она сказала, что не надо, раз так все вышло… Я и успокоился. А когда Аня погибла – я места не нахожу! И все кажется мне, что не сама Аня это сделала». – «Не сама?!» – «Степан – твой отец, и всякое плохое слово о нем бьет по тебе. Но ты же любил Аню?» Клим опустил глаза и прошептал: «Любил…» Плотников ударил кулаком по столу, а другой рукой закрыл глаза. «Не прощу! Никогда не прощу!» Кому капитан не простит – себе или Степану – Клим так и не узнал, потому что поднялся и вышел из капитанской каюты.

В начале следующей навигации он по направлению (третий штурман самоходки-тысячетонки) прилетел в Речное и с не распаханного еще картофельного поля, где садились вертолеты, сразу направился в родительскую квартиру. Степан уже был на лихтере, а Надя жила дома одна и была в интересном положении. Клим увидел ее – гладкую, округлившуюся, степенную – и с ним что-то произошло. Он обнял ее и долго не отпускал. «От тебя так пахнет, – шептал он, – как от тебя пахнет!» – «Чё придумал-то! – шептала она в ответ. – Чё тебе городские-то хуже пахнут?» – «А у меня нет никаких городских!» – «Чё так? Ты же вон какой!» – «Какой?» – «Красивый!» – «И ты! Ты – прекрасна!» – «С пузом-то?» – «Да! Я не думал, что смогу влюбиться в беременную женщину!» – «А ты влюбился?» – «Я – без ума!» – «Но я же не от тебя!» – «Ну и что? Он же мой брат!» Она хихикнула: «А вдруг сестричка?» Наконец они отстранились друг от друга, и Надя попросила: «Хоть ты и говоришь, что я прекрасна, но я хоть переоденусь, а то хожу, как…» – «А я ужин приготовлю!» И Надя вышла к ужину причесанная, подкрашенная, принарядившаяся, но Клим думал лишь о том, что ждет их впереди, ночью, поймет ли Надя, что они должны быть вместе. И Надя поняла его правильно, и у них была чудесная ночь, необыкновенную остроту которой придавала беременность Нади.

Утром он решительно объявил ей, что они должны пожениться: «Пусть отец сам не позорится и тебя не позорит! А мы по всем документам не брат и сестра, нас распишут в два счета!» – «А где мы будем жить?» – «Здесь! Я устроюсь на рейдовый теплоход и встану на очередь как молодой специалист!» – «А… А Степан?» – «Ты кого любишь: меня или его?» – «Тебя!» «Так в чем же проблема?» – «Он убьет нас», – сказала Надя и посмотрела на свой живот. «Не убьет», – не очень уверенно ответил Клим, а про себя подумал, что надо не ждать, а напасть первым. Он зашел в магазин, потом поднялся в диспетчерскую, и его вывезли на рейдовом катере к лихтеру. Отец, заметно постаревший, встретил сына, одетого в командирскую форму, радостной улыбкой, обнаружившей отсутствие нескольких зубов: «Здравствуйте, товарищ штурман!» – «Здравствуйте, товарищ шкипер!» Потом они сидели в шкиперской каюте за столом, на который Клим выставил свои покупки: водку, колбасу, консервы. После первого стакана – на флоте других доз не признавали – Клим пристально посмотрел отцу в глаза: «Отец, приготовься. Я скажу очень неприятное для тебя, но ты должен все понять и – принять». Отец испугался и стал еще старше: «Ты что? Ты – о чем? Что с Надей?» – «С Надей – порядок. Мы решили с ней пожениться. И ты не вздумай нам препятствовать!» – «Ты? С Надей? Да у нас же дитё будет! Да она же – моя!..» – «Никакая она не твоя! И не ломай ей жизнь! А дите от тебя никуда не денется, внуком твоим будет!» – «Внуком?.. Каким внуком?» И тут Клим ударил кулаком по столу: «Все! Кончилось твое время! И не позорь больше Надю! Останься человеком! Иначе, – Клим наклонился над столом, – я все раскопаю про Анину гибель, я свидетелей найду!» Отец посерел лицом: «Каких… свидетелей?» Клим понимал, что никаких свидетелей он искать не будет, да их и нет в природе, а Надя не в счет, но продолжал напирать на отца: «Ты знаешь каких! И не думай, что у Нади только я защитник. У нее отец есть!» – «А, ты же с Плотниковым плавал! Выходит, он тебе все рассказал?» Отец склонил голову и долго молчал. Потом махнул рукой: «Наливай! Твоя взяла! Живите! А про Аню ты зря, сама она, не смогла мне Надьку простить».

Следующим важным шагом был поход в «кадры», где всем заправлял тот самый Коркин, у которого Аня «выхлопотала» место на дебаркадере и трехкомнатную квартиру. «Я женился на дочери Анны Сергеевны Гордеевой, – сказал Клим, пристально глядя в глаза кадровику, – вы ее должны помнить!» Коркин кивнул головой: «Я всех помню. Должность такая». – «Моя жена беременна, я прошу предоставить мне работу на рейдовом флоте». Коркин неожиданно осклабился в страшной улыбке, открывшей редкие прокуренные зубы: «Мастером пойдешь? В мехцех?» – «Пойду!» – «Тогда дуй к главному!» – «К Волохову?» – обрадовался Клим, следивший за карьерой любимого капитана. Коркин вздохнул: «Потеряли мы Волохова!.. Да я не в том смысле, жив он и здоров, только работает в поссовете, председателем. Года не прошло, как избрали, но уже слышно, что выше пойдет. А на цех, – обстоятельно, словно докладывая руководству, рассказывал Коркин, – поставили Власова. Они к нам двое прибыли по направлению из института три года назад: Власов Григорий Петрович и Белкин Федор Михайлович. Тоже поначалу мастерами были. Власов – тот армию прошел, в партии состоит, порядок знает, мы его через год в начальники цеха двинули, а как Волохова избрали на советскую работу, он его место занял. Ну а Белкин к тому времени освоился, авторитет среди рабочих заслужил, а то поначалу многие над ним посмеивались: мол, ему надо сначала ученичество пройти. Теперь он заместо Власова. Так что становись в очередь!» – «В какую очередь?» – «А вот в какую! – Коркин высоко над собой поднял неожиданно длинный палец: – Уходит на пенсию или не дай бог умирает наш министр, так? Замминистра становится министром, начальник главка – замом, начальника пароходства ставят на главк, его зам становится начальником, директора завода ставят замом, главный инженер завода – директором, начальник цеха – главным инженером, мастер – начальником цеха». – «А прошлый министр тридцать лет сидел на своем месте!» – засмеялся Клим. – «Ну это я так, фигурально…» Так в одночасье решилась судьба Клима. Ему отвели кабинетик, в котором он почти не бывал, носясь по заводу, и самыми радостными мгновениями в его жизни была дорога домой после работы. Надя ждала его, он обнимал ее, пахнущую домом, счастьем, любовью, умывался над тазиком, и она поливала ему из ковша на руки и на шею, потом они долго ужинали, иногда ходили в кино или просто гуляли, пока их вконец не заедали комары.

Больше всего по работе пришлось общаться с Белкиным и Власовым, совсем недавно бывшими в его шкуре. Только держались они с ним по-разному, все же сказывались возраст и должностное положение Власова, а может, и семейное: он стал очередным мужем ботанички Зинаиды. Но к Волохову обратиться пришлось, и без него так бы легко его брак с Надей не зарегистрировали. Пришлось искать документы той зимовки и свидетелей, чтобы подтвердить рождение Клима и смерть его настоящей матери. В самом конце июня Клима вызвали к начальнику цеха, только за столом сидел не розовощекий Федор Михайлович, а Волохов: «Ну что, Клим Степанович, как дела?» Клим оторопел: значит, Коркин ошибся, и Волохов пошел не вверх, а вниз? «Тяжело, Юрий Васильевич, – признался Клим, – с нарядами только-только разобрался, нас же этому не учили. Нормы очень завышенные…» Волохов вздохнул: «Это да, все жалуются». – «Я не жалуюсь. Вы спросили, я ответил», – «Молодец, что не жалуешься! Федор Михайлович, – Волохов кивнул на стол начальника цеха, – говорит, что стараешься». Волохов поднялся на ноги: «Пошли проводишь. Я стараюсь хоть раз в неделю бывать в заводе, по цехам пройтись. Как говорится: приятно вспомнить, и полезно, ведь наш поселок только заводом и живет». На улице повернулся к Климу: «Ну что, жених, приглашай на свадьбу! Документы на вас с Надеждой пришли, в первую пятницу июля и проведем регистрацию». – «Спасибо, Юрий Васильевич, – прошептал Клим, – если б не вы!..» – «Да я ради детей Анны Сергеевны – все сделаю!» Клим потупился. «Гостей-то много будет?» – «Каких… гостей?» Волохов захохотал и перед Климом возник его любимый капитан «Иртыша»: «Ты как первый раз… женишься! А я что, не гость? Жалко, моих девчонок не будет, я их отправил на юга на все лето, пусть Вика отдохнет перед десятым классом. А пригласить надо, – он взглянул на окна второго этажа заводоуправления, где располагалось начальство, – директора, главного, Коркина, Федора Михайловича… Я договорюсь со столовой и закажу обед. После регистрации прокачу по поселку на своей “Волге” и к пяти часам подъедем к заводоуправлению». У Клима голова пошла кругом: «Юрий Васильевич, я даже не знаю!.. Вы прямо!..» – «Эх, Клим! А что бы я сделал, если б ты на моей Вике женился? Может, подождешь года два?» – «Юрий Васильевич, вы шутите?» – «Конечно, шучу! А ты серьезный очень, Клим. У нас на “Иртыше”, знаешь, какие шутники были? Оттого и работа спорилась. А тот, кто шуток не понимал, у нас не задерживался. И еще: тебя спросят: как дела? А ты: лучше всех! Имей это в виду, если хочешь стать командиром».

Для приличия Клим послал радиограмму отцу, но ответа не получил; он знал, что, обратись он к Волохову, Степана нашли бы через час, но обращаться не стал. Зато как раз приехало несколько одноклассников, закончивших первый курс, а новый главный инженер пришел на свадьбу со своей красавицей женой, которая в зеленом струящемся одеянии еще больше была похожа на змею. «Ой, как неудобно, – шепнула Надя, оправляя на заметно выпирающем животе белое выпускное платье, – надо было Зину-то пригласить!» Начало застолья больше напоминало юбилейно-поминальное мероприятие, потом начальство сгрудилось вокруг директора и стало обсуждать заводские проблемы, и тут опять выручил Волохов, метнувшись к радиоле: «Свадебный вальс!» Клим потоптался с Надей положенное, усадил ее и, шепнув: «Пошел исправляться!», направился к ботаничке. Помня Сонины уроки, вначале обратился к ее мужу: «Григорий Петрович, разрешите пригласить Зинаиду Марковну на танец!» Танцевала Зинаида Марковна превосходно, но вынуждена была отдать должное и Климу: «Гордеев, я не узнаю тебя! Был таким… А стал!» – и тут уже Клим вспомнил «заветы» Волохова: не надо быть слишком серьезным: «Тем выше заслуги моих любимых учителей!» И коснулся губами ее запястья. «Спасибо! Не ожидала! И за приглашение спасибо!» – «С пятого класса мечтал с вами потанцевать!» «И ведь за словом в карман не лезет! – восхитилась Зинаида. – Только я про приглашение на свадьбу. Юра… Юрий Васильевич сказал, что ты хотел пригласить всех учителей, а почему никого нет?» Клим не раздумывал ни секунды: «Так вы с Татьяной Петровной для меня и есть все учителя, только она на юге!» И тут лицо ботанички исказилось, словно от укуса хищника из «живого уголка», она оглянулась, Клим увидел встречный взгляд Волохова и вдруг все понял и про ее неожиданное появление, и про ее оговорку «Юра». И Зина поняла, что он все понял, и поспешила откланяться: «Спасибо за танец, Гордеев. Ты далеко пойдешь!» Вскоре ботаничка подошла к ним с Надей: «Григорий Петрович остается, а я, пожалуй, пойду, дочка одна дома. Клим, надеюсь, проводит? Здесь недалеко».

Жили главный инженер с Зинаидой Марковной в кирпичной четырехэтажке по переулку, начинавшемуся у заводских ворот, но она повела его по темной и безлюдной «шоссейке» в сторону соснового бора. Всего пять лет назад на месте новых домов был пустырь, на котором школьники бегали кроссы и сдавали зачеты по лыжам, а в сосновый бор Зинаида водила их зимой по глубокому снегу собирать семена…«Гордеев, ты, может, возьмешь даму под руку?» Он пошел рядом и попытался приспособиться к ее шагу, но этому мешала ее не очень уверенная походка. «Уже лучше. Только, знаешь, Гордеев, я замерзла!» И он набросил ей на плечи свой черный, специально купленный на свадьбу пиджак. «Ну вот что хорошего в тебе было? Встанет: и в час по чайной ложке! Пока предложение закончит – уже не помнишь, с чего и начал! Прямо убила бы!» – «Спасибо, что промахнулись!» – «Зато ты не промахнулся! Только цель какая-то странная! Ты же Вику любил! Или?..» – «Или, Зинаида Марковна!» Она остановилась и повернулась к нему; в темноте ее взгляд казался диким, глаза – огромными, лицо – незнакомым: «И у меня всю жизнь: или! Когда-то я очень любила одного человека, но между нами встало вот это самое “или”: война!» – «Он… не вернулся?» Она покачала головой. «Его убили… И меня тоже… А может, меня убили еще раньше… Мы с мамой столько пережили, что я возненавидела людей и полюбила зверей. Летом сорок первого нас снова уплотнили, – а когда-то мы жили в этой квартире одни с папой, мамой, бабушкой и домработницей, – и в отнятую у нас комнату вселились эвакуированные: врач Вера Петровна и ее сын Вадик. Он стал учиться в нашем классе, и мы полюбили друг друга. Мы окончили школу в сорок втором, я поступила в пед на биологический, он – в медицинский. Я не знала, что он несколько раз просился на фронт. Осенью его забрали в армию, а весной Вере Петровне пришла похоронка… В группе у нас был всего один парень, Боря Синайский, на четвертом курсе мы поженились. Я была рада сбежать из нашей с мамой тесной комнатенки, в которой раньше жила домработница, от молчаливого укора в глазах Веры Петровны: ты молодая, живая, здоровая, а Вадик… Но попала я из огня да в полымя. Боря оказался редкой мразью: мелочный, вздорный, самовлюбленный! Я не сказала на суде, что я беременна, и нас хоть и с позором, но развели». Она качнулась к Климу и уютно устроилась на его груди: «И вот представь, Гордеев: я на шестом месяце и выбираю по направлению поселок Речной, потому что там сразу дают квартиру, приезжаю на пристань, а последний катер уже ушел, дежурная, гадина, не пускает в комнату отдыха, и тут появляется он: в кителе с серебряными погонами…» – «Это был Юрий Васильевич?» Зинаида вскинула голову: «Юра? Нет, его звали Олег, Олег Скиба, он стал моим вторым мужем… А у Юры – другая история. Танька его, – ботаничка ненатурально рассмеялась, – ха-ха-ха, от тюрьмы спасла. Пришли они за плотом, стоят, ждут, местные девчонки прибегают к пароходу, где огни, музыка, молодые ребята. Девчонки – шестиклассницы да семиклассницы, школа-то семилетка, а Танька на каникулы из педучилища приехала, ну и Юра уже училище окончил, постарше других ребят был, разговорился с ней, все же в городе учится, взрослая, в каюту пригласил. Говорят же, что ночью все кошки серы… В полночь разбежались: она – домой, он – на вахту, а утром прибегает ее мамаша с милиционером – Юра только на свадьбе узнал, что он Таньке троюродным дядькой приходится: дочь изнасиловали. Юру забрали, стали дело оформлять, а время-то суровое, война еще не кончилась, и тут Танька дает показания, что она сама, добровольно вступила с ним в связь, по великой любви. Поскольку она совершеннолетняя, дело бы надо просто закрыть, а ему говорят: женись, тогда закроем. Вот так и женили Юру, а через девять месяцев родилась твоя любимая Вика…» Ботаничка оттолкнула его, но, сделав несколько шагов по направлению к своему дому, покачнулась, и он едва успел подхватить ее. «Почему ты меня ненавидел? – спросила она, повисая на нем. – Потому что ты слышал, что про меня говорят, да? Я это видела, я это знала, что ты слышал! И смотрел на меня так, потому что слышал! Как ты мне был мерзок! С этой твоей улыбочкой, словно бы ты каждую ночь свечку держал! С этим твоим умопомрачительным сочетанием светлых волос и черных ресниц! Мне так хотелось подойти к тебе и вылить на тебя ведро воды! Чтобы с тебя вся краска слезла и чтобы ты сказал: Зинаида Марковна!..» И вдруг обвила его шею руками и прильнула к нему: «Гордеев! Скажи, что ты меня любишь, что я – самая чистая женщина на свете!» И с Климом произошло то, чего он потом не мог понять и во что не мог поверить: он вдруг услышал голос Ани, увидел лицо Ани, и он уже целовал это лицо и горячо шептал те слова, которые безумная Зинаида хотела услышать от него… А через несколько минут у дверей своей квартиры на него смотрела совершенно трезвая женщина, и глаза у нее были вовсе не злыми, а красивыми, грустными и добрыми: «Спасибо тебе, Гордеев. Счастья я тебе не пожелаю – ты ведь не для него живешь, а зря!»

Все время его отсутствия Волохов был рядом с Надей, поэтому к бегству жениха с собственной свадьбы та отнеслась довольно снисходительно, но дома сказала незнакомо решительно и веско, что спать они будут теперь в разных комнатах, чтобы не навредить ее ребенку. И Клим понял, что Надя добилась своего, она утвердилась и он – как таковой – ей уже не нужен. Он практически не спал, пришел на работу с дурной головой и нарвался на Федора: «Чего пришел? Тебе же три дня полагается! Вот и вышел бы в понедельник!» Клим через силу улыбнулся: «Душа болит о производстве». – «Тогда гони всех на объекты и – ко мне!» К десяти часам в кабинете начальника цеха собрались четверо: он сам, главный, Волохов и Клим. И для него с той субботы началась новая жизнь. После работы он уже не спешил к Наде: то они с Федором сидели с бутылкой сухого вина в его просторных и пустых по случаю навигации апартаментах общежития, а то долго и с удовольствием пил пиво у ларечка в компании заводских мужиков, специалистов на все руки, и слышал одно и то же: «Ты, Степаныч, держись ближе к народу, а уж мы тебя не подведем!»

В одну из июльских пятниц табельщица Катя, черноглазая хохлушка с тяжелой «кормой», сказала, чтобы он зашел к «регистру» Лещинскому. Евгений Сергеевич Лещинский был когда-то начальником местной конторы Регистра, но сейчас, после развода с ботаничкой, был простым инспектором и потихоньку спивался. На неделе сдавали баржу-двухсотку, Лещинский все подписал, и Клим считал, что никаких проблем с Регистром не должно быть, тем более что стол потом накрыли царский: водка, пиво, коньяк, осетрина, черная икра… Евгений Сергеевич сидел в своем углу перед портативной пишмашинкой, как отметил Клим, дорогой, иностранной. Заметив взгляд Клима, признался: «Я без нее как без рук! А главное – шрифт крупный, как у канцелярской! Я в командировках в два раза быстрее все дела решаю! И тебе советую освоить это дело! – Поднялся во весь свой немалый рост, и тут прогудел заводской гудок. – Я тебя чего позвал? За границей по пятницам мужики ходят пить пиво в бар. Вот я и приглашаю тебя, только не к пивному ларьку, а в приличное место». В Речном было две столовые – заводская и поселковая. В заводской по вечерам справляли поминки и юбилеи, играли свадьбы, а поселковая после пяти работала как ресторан. Клим и Евгений Сергеевич долгое время были единственными клиентами в темном и прохладном зале. Крупная фигуристая Нина, учившаяся на год старше Клима, принесла графин пива, оказавшегося непривычно сладким. «Рекомендую, – сказал Евгений Сергеевич, – “таежное”, нигде такого не найдешь». Клим понимал, что предстоит разговор о Зинаиде, и не ошибся. «Ну что, Клим Степаныч, поздравляю тебя!» – «С чем?» – «А с тем, что скоро получишь переходящее красное знамя!» Клим знал, что мастерам знамена не вручают, и молча ждал продолжения. Евгений Сергеевич, видимо, рассчитывал на другую реакцию: «Ты что, не понял смысла?» Клим понял не только, что подразумевалось под переходящим знаменем, но и то, что Евгений Сергеевич хорошо принял до его прихода и дело пахнет скандалом. «Евгений Сергеевич, поймите и вы: это знамя давно уже не в ваших руках!» Тот хрипло рассмеялся, откинувшись на спинку стула: «Молодец! Далеко пойдешь! А хочешь, я тебе расскажу все?» – «Лучше так: все, что сочтете нужным!» – «Я это и имел в виду. В общем, я – первый молодой специалист, который приехал сюда по направлению после института. Да после какого – ленинградского! Тогда еще, помнишь, в поселке лагерь располагался, вышки стояли. При мне эти вышки убрали, репрессированные получили реабилитацию, в журнале печатали Евтушенко и Вознесенского, мы проводили спортивные мероприятия и музыкально-литературные вечера – знаешь, какая был интересная жизнь? А в центре этой жизни была Зина, мы собирались на ее квартире, пили сухое вино при свечах, читали стихи, танцевали… Зина была замужем за хорошим парнем Олегом, который начинал после ФЗО машинистом на пароходе, потом работал механиком на рейдовом буксире и был страшно доволен, потому что тренировал и сам играл в футбольной команде, все кубки района и бассейна выиграл. Он ее, прямо скажу, спас, а Зине хотелось большего, чтобы он на Север ходил, привозил осетрину и разный дефицит, чтобы двигался вверх, а он застрял на этом рейдовом, да и про поэзию с ним не поговоришь… Короче, через три года мы с Зиной поженились… Жили хорошо, меня начальником конторы назначили, квартиру дали, с ее дочкой Ленкой – никаких проблем, потому что я с ней не сюсюкал и в папочки не набивался. За границу каждый год ездили, и вот с этих заграниц все и началось. Говорит как-то Зина: а почему тебя не пошлют за границу? Специалист ты видный, три языка знаешь. Да, говорю, только один из них русский! А она: напиши заявление! Какое, говорю, кому? Зина: Своему московскому начальнику! Приложи копии документов, возьми рекомендацию в парткоме. Я к Волохову пришел посоветоваться, а он сразу: давай-давай, мы поддержим! Теперь-то я понимаю, что Зинка и с ним работу провела… В общем, собрал я документы, думаю, кто из руководства поедет в Москву, с тем и отправлю, а тут Зинаида объявляет: а мой кружок на ВДНХ едет! Я с ней и отправил конверт. Через год меня назначили в Финляндию на приемку кораблей. Два года, как в сказке: по работе – никаких проблем, все четко, красиво, грамотно; каждый знает свои обязанности, делает столько, сколько нужно, никакого соревнования, передовиков, – усмехнулся, – красных знамен; в магазинах – чего только нет. Я сразу купил “москвич” в импортном исполнении, до сих пор как новенький, Зина научилась водить и целый день по шопам, набрала тканей, они там – просто фантастика, купила швейную машинку с какими-то оверлоками, а я по инструменту отдыхал: какие там наборы!» Покачал головой: «Хорошая страна, хорошие люди. Английский знают почти все. И что меня удивляло: разговариваешь с кем-нибудь: инженером, токарем – будто с нашим, русским. Те же проблемы, что у нас: чтобы работа была, на жизнь хватало, чтоб дети учились и дурному влиянию не поддавались. И я все думал: чего же мы воевали с ними и почему наши правители не могут понять, что простому народу не мировой коммунизм нужен, а нормальная жизнь». На столе уже появился третий графин, а в зале было занято несколько столов, откуда шли приветствия и заинтересованные взгляды. «Только, знаешь, о чем я подумал однажды и – испугался? А вдруг, думаю, мне в этой стране счастья жить придется до конца дней?» – «А почему… испугались?» – «Давай на ты, без церемоний. А испугался потому, что… Ты вот молодой, не знаешь этого и не знай. А вот представь, что никогда в жизни не выпить так, как захочется, ни покуролесить, ни побезобразничать! Это я не буквально, и там люди пьют, я в целом о жизни: не может русский так жить, с ума сойдет!» – «Так у них там этих суицидов!» – «Ну вот, кончилась сказка, и у нас с Зиной все кончилось… Приехали в Москву, Зина с Ленкой – по достопримечательностям, я – к начальству: доложить, отчитаться, сувениры вручить. Вечером с начальником в “Арагви”, шикарный стол, ереванский коньяк, а начальник все чего-то озирается, как будто ждет кого-то, а потом вдруг спрашивает: а что же, мол, Зинаиды Марковны нет? Да с дочкой, говорю, как ее оставишь, а сам думаю: что-то тут не то! Начальник, сразу видно было, скис, но после шашлычка под коньячком взбодрился, язычок у него развязался и выдал он мне комплимент… Ну в общем, такое говорят только мужу-рогоносцу. Я смотрю на него и думаю: сейчас тебя убить или потом? Решил, что потом, и влил в него коньяка столько, что он встать не смог. Посадил я его в такси, приехали к его дому в новом районе, завел я его в подъезд: “Какой этаж?” – “Шестнадцатый”. Думаю, как раз успею. Только лифт тронулся, я ему под дых, он согнулся, я ему еще: “Вот тебе! Чтоб чужих баб не трогал!” А он еле сипит: “Да она… сказала… что муж… в курсе… и не возражает”. И тут я захохотал: ну Зинка, ну падла! И я бы, наверно, простил все Зинке, она же для меня “старалась”…» «Ведь я простил Ане», – пронеслось в голове у Клима. «Надо было простить, ведь мне такой женщины больше никогда не видать…» «И мне», – вырвалось у захмелевшего от вкусного и крепкого пива Клима. «Что?!» – «Да у меня… была одна… я бы ей все простил… потому что счастье – это главное…» – «А я не смог. Ну а вышло все так глупо, что не я ушел от нее, а она меня выставила: мол, она для семьи своей честью пожертвовала, а он… Тут как раз молодые специалисты в гору пошли, Григория главным поставили, а Зинка еще до заграницы его отметила. Но Зинка на нем не остановится! Так что мой совет: беги отсюда как можно быстрее и дальше!» – «Тебе самому, Сергеич, бежать надо, а то… пропадешь». Тот помотал головой: «Я от Зинки – никуда! А вдруг?.. – Он махнул рукой. – Да и куда мне бежать… некуда мне бежать… Надо было, дураку, в Питере остаться, меня в аспирантуру звали, знаешь, на какую тему? Катамараны! У меня про катамараны был диплом с отличием, мне так и сказали, что это готовая диссертация!» «А я помню, – сказал Клим, – ты по затону на такой чудной моторке гонял!» «Видел, да? А знаешь, там такая интересная гидродинамика! – Опустил голову. – У меня только две любви было в жизни: катамараны да Зинка…»

С Волоховым они встречались часто, но мимоходом, то в заводе, то на улице. В середине августа тот как о великом счастье, почему-то касающемся и Клима, сообщил, что «девчонки» приедут в воскресенье «Метеором». Клим пришел на пристань, где возле самого трапа стояла «Волга» Волохова, в которой они с Надей делали свадебный круг по поселку. Из машины вышла женщина, в которой он не сразу узнал Зинаиду: высокий лоб и рыжие волосы скрыты под косыночкой-шапочкой, так что видны одни глаза, одеяние, переливающееся, мерцающее то зеленым, то синим, похожее на сари и пошитое, видимо, из финской ткани, подчеркивающее узкую талию и широкие бедра, еще больше, чем обычно, придавало ее облику что-то змеиное. Она махнула рукой и пошла по берегу вдоль воды. Остановилась и, не оборачиваясь, сказала: «Вот и кончилось то, чего не было. Для него тоже – счастье не главное. А ведь я… Я бы за ним…» Он понял, что она плачет. «Зинаида Марковна…» «Что?» – ответила она незнакомым голосом и не сразу. – «Вы оказались совсем другой!» Она обернулась с постаревшим и подурневшим лицом и попыталась улыбнуться: «А знаешь, Гордеев!.. Вы с Юрой, оказывается, были соперниками! Он мне признался, что был очень-очень неравнодушен к твоей маме, которая вовсе не была твоей мамой!» «Она была мне мамой Аней», – прошептал он, а она сделала к нему шаг и уперлась в него грудью, и он не отстранился. «Ты ведь любил ее, и этим все объясняется. Тебе все равно с кем – раз не с ней. И Вика тебе не нужна, потому что она не заменит тебе маму Аню. И ты зря пришел, Гордеев. Пожалей Вику, пожалей Надю…» Он наклонился и прошептал ей в ухо: «И вас!» «И меня! Меня тоже пожалей! – заговорила она горячим шепотом. – Меня никто не жалеет! Никто-никто!..» И махнув рукой, пошла с опущенной головой к дебаркадеру, к которому медленно подплывал транзитный «Метеор». «Девчонки» показались в проеме выхода одними их первых: Татьяна Петровна с гримасой радостной улыбки на темном до безобразия лице и рядом – юное и очаровательное существо, которое, казалось, все южное солнце привезло в своих глазах. Клим повернулся и пошел прочь от пристани.

В сентябре Клим отвел Надю в больницу, и она родила девочку, сестру Клима, которую они, конечно же, назвали Аней. Через неделю Надя с Аней были дома, и Клим окунулся в заботы, оказавшиеся неожиданно приятными, но приближалось время конца практики, ему предстояли военные лагеря и «госы». Он даже подумать не мог, чтобы оставить Надю здесь, надо выбираться в город, но кто их там ждет? Однажды, зайдя по своим делам к Коркину, он услышал, как тот кричал в трубку: «Да мне Плотников не указ! Пусть он на своем заводе командует!» Положил трубку, обиженно скривил губы: «Пока был капитаном – мужик как мужик, а как стал замом директора завода по кадрам – всем флотом командует, прямо второй Гаврилов!..» «Это не капитан с “чеха”?» – спросил Клим. – «Он! А ты что, знаешь его?» – «Практику у него проходил». – «Так-то он мужик хороший, год-другой посидит в замах, поймет, что к чему. Как он к тебе?» – «Нормально». – «Ты используй это, чтобы выбраться отсюда с женой. Я же знаю твою ситуацию». И они посмотрели друг на друга, и Клим понял, что не по должности Коркин стал любовником Ани, а по любви, взаимной ли, безответной ли, не важно теперь. И он подошел к Коркину, а тот поднялся – маленький, щуплый, как мальчик, и они неожиданно обнялись. «Ты знай, – бормотал Коркин, – если что… А мужик ты – настоящий, далеко пойдешь. И Плотникову позвони. Он тебе поможет».

Но Клим не стал звонить. В конце октября они с полуторамесячной Аней уехали на «Волге» с Волоховым, которого вызвали в обком на «смотрины». В кабинет Виталия Петровича в здании управления завода они вошли втроем: Клим с Аней на руках и Надя. Плотников сразу все понял, он встал, вышел из-за стола и обнял Надю: «Доченька моя! Как я ждал! Как я виноват перед тобой!» Первое время они жили в комнате старого заводского общежития, в деревянной двухэтажке еще довоенной постройки, а потом Плотников договорился с портом, и они переехали в новое пятиэтажное общежитие, где у них оказалась большая комната с туалетом и сидячей ванной. Повезло с соседями: рядом жил Борис Базаров, выпускник Ленинградского водного, механик по портальным кранам, со своей милой толстушкой Светланой, специалистом планового отдела. Быстро подружились, и особенно эта дружба пригодилась на время лагерных сборов Клима. Светлана после работы обходила магазины и возвращалась с двумя сумками в руках – в одной продукты для себя, в другой – для Нади с Аней, а Борис гулял с Аней, как со своей дочкой. И вот Клим получил диплом о среднем специальном образовании и погоны лейтенанта, у него были жена, дочь (она же сестра), уютная квартирка, хорошие соседи, блестящая перспектива (при таком-то тесте!).

Собрались у Плотниковых, трое на трое: Клим, Надя с Аней, сам Виталий, его жена Наталья, которая взглянула на него с доброй усмешкой, четырнадцатилетняя Юлька, не узнавшая его. Плотников не отходил от дочери с внучкой, Юля заинтересованно наблюдала за своей вдруг обретенной племянницей, а Клим и Наталья, выглядевшая намного моложе мужа, оказались на кухне под форточкой. «Не куришь? – спросила Наталья. – Молодец! А я вот смолю с шестнадцати лет. Муж меня уже не целует: чё это я пепельницу буду целовать?» Она вытащила из пачки сигарету, Клим поискал глазами и нашел коробку спичек на газовой плите, чиркнул, дал Наталье прикурить. Она затянулась и выдохнула дым ему в лицо: «Ты тоже… не целуешь, кто курит?» И Клим понял, что от того, как он поступит, зависит все в его дальнейшей жизни, и Виталий его не спасет, если он сейчас ошибется. Он взял сигарету из ее рук, положил ее в пепельницу, а потом медленно, глядя ей прямо в глаза, прижался к ее губам. «Ты меня не помнишь?» – спросил он, когда она прижалась к нему теплой и мягкой грудью. «Я тогда не знала, смеяться мне или плакать: ты на коленях перед моей мамой! И с тех пор все время вижу тебя во сне, как ты стоишь на коленях – передо мной! – Отстранилась, взяла сигарету: – А Надю ты не любишь…» – «А ты не любишь Виталия Петровича». – «Это так заметно?» – «Заметно». – «И тебе его жалко? Жалко, да?» Он молчал. «А меня кто пожалеет?» – «Что же нам делать?» Она хрипло засмеялась: «Какой ты еще глупый! У женщины нельзя спрашивать! Женщиной надо – повелевать!» – «Я буду – повелевать! Только – помоги мне!» – «Ты – чудо!» Она чмокнула его и оттолкнула от себя: «Садись, поговорим… Плотников рассказал мне о вашей непростой ситуации. Ты поступил честно по отношению к Наде, но пройдет время, ты увлечешься, что тогда?» – «Я уже увлекся!» Наталья махнула рукой: «Я – не в счет, я все сделаю, чтобы ты был с Надей. Я говорю о той, которую ты встретишь. – Вдруг молодо, озорно улыбнулась: – Вот Юлька моя, например, вот уж стерва растет!» Клим помотал головой: «Только ты! Только с тобой!..» Наталья засмеялась, груди ее тяжело заколыхались: «Конечно, со мной! Думаешь, я упущу свой шанс?» – «Это я – шанс?» В это время раздались шаги, и она сделала круглые глаза: «Плотников идет!»

Плотников устроил Клима в сметный отдел, и сметное дело вдруг оказалось очень интересным и ответственным. И еще тесть посоветовал, не мешкая, поступать в заочный институт: «Только не в водный, тут тебе и училища хватит. Иди на экономику, экономисты сейчас во как нужны!» И Клим сдал экзамены на вечерне-заочный факультет от Иркутского института народного хозяйства, но в самом Иркутске он побывал не скоро, сдавая контрольные и экзамены в своем городе. У Плотниковых они больше не бывали, и он стал забывать Наталью, как забыл Аню, потом Соню, только что-то щемило в душе, и иногда вдруг вспоминался ее запах – сигарет, крепких духов, женского тела.

Закончив институт, Клим не перестал бывать в нем – в спортзале, на занятия в котором его привлек Борис, бывший штангист, за последний год сильно раздавшийся вперед. В группу здоровья, как это называлось, ходили молодые ребята, выпускники вузов: инженер техотдела пароходства долговязый Валентин, мастер с судоверфи, маленький, но прыгучий Валера, снабженец судоремзавода красавец Олег; играли в футбол и волейбол, выступали иной раз единой командой против городских или ребят «с линии», и Борис, их капитан, как-то сказал после очередной и привычной победы: «Вот такой командой и будем держаться! Все посты займем: я – главный инженер в пароходстве, Клим – зам по экономике, Валентин – начальник техотдела, Валерка – начальник судового хозяйства, Олег – начальник отдела снабжения». «А кто будет начальником пароходства?» – спросил Олег. «Так в этом-то вся интрига! – ответил Борис. – Если все знать заранее – неинтересно жить!» Но Клим понимал, что никакой интриги нет, нынешний начальник пароходства Макаров сидит прочно, до пенсии ему еще долго, да и другие руководители и крупные специалисты не спешат освобождать свои посты. Так что надо спокойно работать, учиться, а там… Там видно будет.

Однажды в конце рабочего дня раздался телефонный звонок. Начальник сметного отдела, пожилой язвенник из капитанов, заулыбался, закивал, даже оторвал от стула тощий зад: «Здравствуйте, Наталья Александровна! Очень рад вас слышать! Да-да! Сейчас позову!» Повернулся к Климу сияющим лицом: «Вас, Климентий Степанович!» И не подал, а вручил ему трубку, словно почетную грамоту с занесением в личное дело. Наталья деловым тоном наказала ему после гудка подойти к мебельному магазину: «Я там книжные полки приглядела, мне нужен мужчина». Наталья соврала только наполовину. Возле дверей магазина она подхватила его под руку и потащила к дороге, словно собираясь бросить под машину. Она «голоснула», и они доехали на такси до конечной остановки трамвая, где стояли добротные кирпичные дома химкомбината. Они молчали всю дорогу, тесно прижавшись друг к другу на заднем сиденье, и, войдя в квартиру на втором этаже, так же молча обнялись в тесной прихожей. Лишь здесь она произнесла первые слова, даже не произнесла, а пропела: «Милый друг…» «…наконец-то мы вместе!» – подхватил он. – «Ты рад?» – «Безумно!» – «То ли еще будет!» …«Ну что?» – спросила Наталья. «Ты просто чудо! – искренне признался он и прошептал ей на ухо: – А я такой… неумелый, да?» Наталья резко повернулась и посмотрела на него сверху злыми глазами: «Ты что, думаешь, я направо и налево? И нам хорошо, потому что я – опытная? Да ты у меня всего второй!» «И ты – вторая», – соврал он. «А хорошо нам потому, что мы любим! И мы никому не изменяем! И перед Виталием и Надей ни в чем не виноваты!» Потом она сидела, подложив под спину подушку, и рассказывала: «Нас же с тобой, Клим, не годы разделяют, а – война. Мне в сорок первом двенадцать было, и хоть я и намыкалась, нагляделась, настрадалась, пока мы с мамой следом за папой ездили, я, как и все девчонки, мечтала о любви, кино про любовь смотрела, в артиста влюбилась, в Евгения Самойлова… А потом – война. Мама работала в госпитале, а я помогала ей. Страшное было время, тяжелое. Папу я и не видела, он то в рейсе, то на зимовках, а потом его опять посадили. Я за три года так постарела, мне казалось, я уже старше мамы. А потом, когда мы немцев погнали, все словно вздохнули полной грудью, и мне снова захотелось жить и любить. И я стала влюбляться в раненых. Я ухаживала за летчиками и за танкистами, мы разговаривали, потом они выздоравливали и возвращались на фронт, и я каждому обещала писать письма и ждать, поступали новые раненые, и я приходила к ним и приносила им радость, и сама была счастлива. А потом война кончилась, все радовались и плакали от счастья, а я плакала, потому что мне было грустно, ведь с войной кончилась и моя любовь… Я поступила в мединститут, папа снова был с нами, и он часто рассказывал о своих рейсах и зимовках, и мама стала записывать его рассказы, и получилась книжка! Я этой книжкой просто зачиталась и даже не раз подумывала перейти в речной техникум, а потом решила, что на флоте тоже нужны врачи, и я буду морским врачом. Книжка была написана просто и о простых делах – рейсах, зимовках, штормах, ледоходах, о простых людях, но мне они виделись героями, особенно – третий штурман Виталий Плотников, которого папа упоминал почти на каждой странице и все время нахваливал, какой он молодец! В моем воображении Виталий Плотников предстал в облике Евгения Самойлова, моего довоенного “любовника”, и когда я впервые увидела его, попав на папин теплоход, Виталий был именно таким: строгий, но не скучный, взрослый (он старше меня на восемь лет), в застегнутом на все пуговицы кителе с выпущенным поверх ворота свитером. Вот этот свитер поверх кителя меня просто убил. Вскоре мы поженились, и я поняла, какой Виталий хороший: заботливый, нежадный, правильный… – Наталья вздохнула: – Но не орел!» – «А я?» Наталья привлекла его к себе: «Ты – орленок! Но я из тебя сделаю орла!»

Глава четвертая

Занимались «вечерники» в здании финансового управления, в самом центре города, рядом с горкомом, горсудом, управлением милиции. В дни занятий Клим после работы ехал на левый берег («в город», – как говорили на правобережье), чаще всего на такси, и в оставшиеся полчаса до первой лекции заходил в «Лакомку», выпить кофе с бутербродом. Однажды он застал в «Лакомке» Вику и не сразу узнал ее во взрослой городской девушке, машущей ему рукой. И то: последний раз он ее видел тем летом, когда работал мастером, юную, солнечную, единственную, а эта Вика была как все… Клим подошел к ее столику со стаканом и тарелкой в руках. «Ой, – затараторила она, словно они только вчера расстались, – я тоже после работы люблю тут посидеть, особенно зимой: тепло, уютно». – «А ты где работаешь?» – «А тут рядом, в горсуде. Я на вечерний юрфак поступила, очного же нет, ну папаша и устроил, можно сказать, по специальности, только мне не нравится, но ты же знаешь моего папу, как он привык матросами командовать, так и на заводе командовал всеми, теперь вот в райкоме, а дома – нами с мамой командует! – Взглянула на часы: – Ой, я побежала, у нас лекция начинается!» У двери обернулась: «До свидания – здесь, завтра!» Клим долго смотрел на дверь, словно ожидая возвращения Вики, но не этой взрослой, современной, городской… На другой день Клим подъехал на такси к зданию горсуда, расплатился и стал ждать Вику. Она вышла на крыльцо в коротком пальто, с непокрытой головой, в компании двух женщин постарше, одетых еще по-зимнему. Она увидела его, уже привычным жестом махнула рукой, попрощалась с женщинами и пошла к нему своей танцующей походкой: «Ты что ли меня ждешь?» – «Что ли тебя». – «А я только подумала: хорошо бы сейчас Клима встретить! – И она уверенным жестом взяла его под руку. – Куда пойдем? Я хочу в парк!» И они пошли в парк, постояли над рекой, по которой еще плыли редкие льдины, но тут было ветрено, Вика съежилась, сникла, они пошли к выходу и вскоре сидели в модном кафе и пили вино. «Согрелась?» – спросил он. Она покивала головой. «Рано еще… без головы». – «А ты со всеми… такой заботливый?» – «Здесь и сейчас – ты для меня все и всё». Она помолчала. «Да, наверно, так и надо. А я вот не могу…» – «Чего ты не можешь?» Она пожала плечами: «Не знаю. Там, на берегу, мне так хотелось, чтобы ты меня обнял и поцеловал, но если б ты попытался, я бы… убежала. Потому что ты женатый, а я осенью выйду замуж». «Замуж? – удивился Клим. – Так рано?» – «Ты что! Рано! Да я уже старая дева!» Поняв, что проговорилась, покраснела, но Клим сделал вид, что пропустил ее слова мимо ушей, и участливо спросил: «Я его знаю? Он из Речного?» Она покачала головой: «Мы же в райцентр переехали, он после строительного техникума мастером работал, а сейчас в армии. Придет, и мы поженимся. – Взглянула исподлобья на Клима: – А тебя в армию возьмут?» – «Я – лейтенант запаса». – «Ты – лейтенант? Вот это да! В двадцать лет!» – «Да нет, мне скоро двадцать два. А по виду меньше двадцати пяти не дают». – «А чем занимается лейтенант запаса?» Клим помолчал. Значит, Вика ни разу им не поинтересовалась, не спросила про него у отца; правда, про женитьбу знает. «Работаю на судоремонтном заводе, в сметном отделе, учусь на вечернем, как и ты». «Так, значит, ты тоже прогульщик? – обрадовалась Вика. – Вот здорово! А где ты учишься?» Он рассказал. «А у меня в Иркутске подруга учится, помнишь, Новый год вместе встречали? У нее мама биологичка, и она на охотоведа поступила! Ты когда в Иркутск поедешь на сессию?» – «В конце мая». – «А у нее как раз регистрация на тридцатое назначена! Поедем вместе?» «Поедем, – сказал он; от ее веселости ему почему-то становилось все грустнее. – А ты фамилию менять будешь?» – «Буду! И, знаешь, как меня будут величать? Виктория Великая!» – «А жениха как зовут?» Вика от смеха чуть не упала со стула: «Его звать – Петр!»

Жила Вика у бабушки, матери Волохова, в частном доме за мостом над мелкой речушкой. Попрощались у темной ограды. «Поцелуй меня», – попросила она и закрыла глаза. Под светом далекого фонаря ее губы казались черными, мертвыми, но оказались живыми, горячими, и Клим оторвался от них с трудом. «Теперь ты не старая дева», – сказал он. «Дурак! Издеваешься над девичьей бедой!» – «Так и будешь ждать?..» – «А что, есть варианты?» – «Есть. В Иркутске я лишу тебя невинности». «Я подумаю», – ответила она самым серьезным тоном. В Иркутск он прилетел за два дня до начала сессии, потому что получил от руководства задание ознакомиться с постановкой сметного дела в соседнем бассейне. И первый день он провел в управлении пароходства, на Чкалова, а вечером устроился в пароходской гостинице, представляющей собой обычную трехкомнатную квартиру на первом этаже «хрущевки». Правда, добираться до этих хором пришлось через весь город: по мосту с одного берега на другой, на трамвае, потом пешком в гору мимо частных домов с палисадниками, зато как пахло черемухой, какой был красивый закат! Наутро он побывал в институте, отметился, узнал расписание, а потом весь день ходил по городу, посидел у Ангары, вода которой была так чиста, что четко виднелись камни на метровой глубине, выстоял очередь за байкальским омулем, а еще купил вина и всякой вкуснятины, благо в гостинице был холодильник. На другой день он встречал Вику в аэропорту, и они увидели друг друга издалека и замахали руками – он с балкона аэровокзала, а она из толпы прибывших, о чем потом рассказывали друг другу, трясясь в переполненном трамвае. День был жарким, Викина грудь была горячей и потной, он чувствовал это, стоя перед ней и оберегая от натиска толпы. И первым делом Вика приняла ванну, а он занялся столом. Она вышла из ванной в коротком легком халате и шлепках. «С легким паром! Прошу к столу!» – «Прямо так? В халате?» – «Лучше – без халата!» – «А можно – не все сразу?» – «Можно, но все сразу – интереснее!» Все же она скрылась в своей комнате и вышла в белой маечке на голое тело, синей юбочке, белых носочках. Она поймала его взгляд и смущенно опустила глаза: «Можно я так?..» Они сидели за столом до самой темноты, разговаривали, смеялись, подначивали друг друга, потом вместе убрали со стола и вымыли посуду на кухне, и так же согласно, словно по давно заведенному порядку, легли в одну постель, она позволила снять с себя маечку и юбочку, но осталась в плавках, и ее недоступность придавала его ласкам особенную остроту и пикантность. Они заснули на рассвете, в крепких объятиях друг друга, и наутро Климу вдруг показалось, что такой счастливой ночи у него не было никогда, а Викины глаза сияли, как тогда на елке. В городе они расстались – она поехала во дворец бракосочетаний, а он пошел в свой институт. Лишь через две недели, когда он проводил ее к бабушкиному дому и они остановились у ограды под тополями, Вика вдруг закричала шепотом: «Почему? Почему мы не сделали этого?» Он молчал. «Зачем мне все это, если нет тебя?» Он пожал плечами: «Я вот он, здесь». – «Тебя в моей жизни нет! Понимаешь? В моей жизни!»

В декабре Вика пригласила его на свадьбу. Гуляли в столовой совнархоза, известной на весь город. Главной фигурой на свадьбе был Юрий Васильевич Волохов, очаровавший всех; под стать ему была красавица Вика в коротком белом платье с кружевным капюшоном-фатой. Татьяна Петровна рядом с ними выглядела бедной, забитой и забытой родственницей. Петр Великий оказался не велик ростом, но плотен, кряжист и сразу понравился Климу. «Как с работой?» – спросил он после поздравлений. «Да все нормально! Мастером взяли на стройку, комнату на подселение дали. Так что, все путём!» Вику их сближение почему-то не обрадовало. Она вдруг поднялась из-за стола и выскочила за дверь. «Невеста сбежала! Невеста сбежала!» Клим поднялся: «Я верну ее!» Он нашел Вику на самом последнем этаже, она стояла у перил и смотрела вниз, в лестничный проем. «Я совсем одна! – шептала она, устраиваясь на его плече. – Совсем-совсем!» «Ты не одна, – смеялся он, целуя ее холодные губы, – ты пьяна!» «А помнишь, – спросила она, – помнишь Новый год?» – «Я все помню». – «Зачем же тогда все это?»

Как-то весной, в день, свободный от занятий, он подкараулил ее у горсуда и пошел провожать на автобусную остановку: Волохов купил им кооперативную квартиру в новом доме на Юго-Западе. Вика вдруг остановилась и взяла его за руку. «Хочешь его… потрогать?» Он усмехнулся: когда же у него будут свои дети? Но сквозь все ее одежды все-таки прорвался и погладил ее теплый, заметно выпирающий живот, а она повернулась к нему и прошептала: «А помнишь, как мы спали в обнимку, словно дети, а в окно пахло черемухой!» И он понял, что у них с Викой все уже было, и эта встреча – лишняя, она ничего не добавит в их отношения.

Он вернулся домой с дипломом, ему было двадцать пять лет, свой сметный отдел, где он стал начальником, он давно уже перерос, хотелось двигаться дальше – неважно куда, вверх ли, в сторону ли. И его тесть (а может, его неродная теща?) знал это не хуже его, и уже через несколько дней его вызвали к Гаврилову, заму начальника пароходства по кадрам, и тот предложил ему место начальника отдела труда и зарплаты в пароходстве: «Сметное дело – очень важное и ответственное, ты молодец, что поставил его на заводе, у иркутян опыт перенял, диплом защитил, только в ОТЗ работа живая, там, брат, не втулки и цилиндры, там люди: их зарплаты, премии, надбавки, пенсии…» «Нормы», – подсказал Садовников, зам по экономике. Гаврилов кивнул со вздохом: «Нормы, ети их мать! Сколько с ними всегда мороки! И без них нельзя, надо работать грамотно, а не наскоком! Понял задачу?» Клим поднялся на ноги: «Понял, Иван Григорьевич!» – «И на новую квартиру переезжать готовься. Здесь, рядом, через дорогу. Однокомнатную ты мог бы и раньше получить, но мы тут решили: лучше подождать. А у нас главного в Москву забрали, вот и получилась передвижка». Клим взглянул на бывшего тут же тестя: ведь в этом доме напротив самое большое флотское начальство живет, а тут он, мальчишка, сопляк. Но Плотников только кивнул головой, подтверждая слова Гаврилова.

Отметить все эти события – окончание вуза, новое назначение, предстоящее новоселье – решили у Плотниковых. Собрались впятером, без Юльки, которая проходила практику в пионерском лагере, и в центре внимания оказалась Анечка – умница, красавица, первоклассница. «Вам теперь надо с новой школой определяться, – говорила Наталья. – Пожалуй, лучше всего записаться в ту, в которой я училась». Надя обвела всех выпуклыми глазами: «А нас запишут?» «Нас – запишут! – отчеканила Наталья и встала из-за стола. – Пойду отравлюсь». Клим это понял как знак следовать за ней. «Как ты можешь с ней жить, – говорила Наталья, стоя у открытого окна, за которым шумел вечерний город. – Это надо же – так вляпаться!» Подождала, пока он поднесет в ее сигарете спичку, затянулась с усмешкой: «На всю оставшуюся жизнь…» Он молчал, а хотелось ему сказать ей вот что: «Ты же сама, неродная моя тещенька, виновата, что она мне даже ночью не нужна». А вслух сказал: «Я вам с Виталием Петровичем так благодарен!» Она нехорошо засмеялась: «А при чем тут Виталий? Он тут ни при чем. Его самого тащить надо, столько глупостей наделал! Дядя Ваня как-то сказал: может, тебя обратно в капитаны отправить?» – «А дядя Ваня – это кто?» Наталья отвела руку с сигаретой от лица, чтобы получше рассмотреть «зятя»: «Дядя Ваня? А я даже не знаю, кто это: дядя Ваня да дядя Ваня, он всегда был рядом с нами, папе говорил: “Если бы не было тебя, я бы на Сонечке женился!” Помогал нам, когда папа на зимовке был. А потом дядю Ваню взяли на фронт, а папу посадили, и мы остались совсем одни, зато сколько радости было, когда дядя Ваня вернулся живым и весь в орденах! Каюсь, я его в тот момент больше папы любила!» – «Дядя Ваня – это Иван Григорьевич Гаврилов? Зам по кадрам?» Наталья кивнула. «Вон оно как!» – протянул Клим, не испытывая никакой радости от почти родственной близости к сильным мира сего. «Так что у нас с тобой в запасе пять, от силы семь лет. К тому времени всем замам будет за шестьдесят, потребуются новые кадры. Надо, пока дядю Ваню на пенсию не отправили, поставить тебя замом по экономике. Садовникову уже пятьдесят пять, так все и выйдет, если грамотно будешь себя вести. Ну а мы с дядей Ваней в нужное русло все направим». Затушила сигарету, взглянула на Клима: «Ну?» И он подошел и обнял ее. «Будешь целовать, – прошептала она, – пепельницу?» «Буду, – шептал он. – Ты моя самая любимая пепельница!» «Мне будет сорок пять, всего лишь сорок пять! – шептала она. – Меня еще хватит надолго, я тебе обещаю. Только ты реши проблему!» – «Какую?» – «С Надей своей». – «Как?» – «Закопай! – хрипло засмеялась. – Нет, конечно, найди мирные средства, ты же пообещал мне стать орлом! Обещал?» – «Обещал…» «А что это вы делаете?» – услышали они голос Анечки. «Твой папа держит меня за руки и не разрешает курить!» – пожаловалась Наталья. – «А тетям нельзя курить!» – «Умничка! – восхитилась Наталья. – Вся в папу!» И подмигнула Климу, в ответ он успел больно ущипнуть ее. Наталья даже охнула, на что Анечка отреагировала вполне адекватно: «Вот видишь, бабушка! Никогда больше не кури!»

Глава пятая

Сдавая ему дела, Галкин, прежний начальник, наказал: «Инициативы не проявляй, жди, пока не прикажут. В политику не лезь. Разведи бюрократию: на каждый вопрос у тебя бумажка, иначе загрызут. И не дай бог оказаться меж двух огней!» Клим начал с бюрократии – с положения об отделе и папок с делами. Понял, что главные задачи отдела: планирование, организация, контроль, учет и анализ труда и зарплаты; премирование, соцсоревнование, штатные расписания. Следить, чтобы зарплата не росла быстрее производительности труда. В отделе сидели вчетвером: он и три специалиста, женщины предпенсионного возраста. Прежний начальник работал с ними с молодых лет и, по рассказам, к концу карьеры уже мало чем отличался от них: придя на работу и сев за стол, ловко, без рук, переобувался в тапочки, активно и заинтересованно участвовал в «бабских» разговорах, делился сам и записывал кулинарные рецепты, жаловался на болезни. Гаврилов сказал, что в новом здании у начальника отдела будет свой кабинет, а пока… Клима это «пока» поначалу напрягало, но потом он увидел, что женский коллектив ничем не хуже, а в чем-то даже лучше мужского, из бывших механиков, в котором он работал больше пяти лет. Женщины относились к нему тепло, по-матерински, это было спокойнее и проще, чем если бы они были его ровесницами или чуть старше. Больше трудностей было во внешних связях, с начальниками других служб и отделов, мужиками старше его на пятнадцать-двадцать лет, прошедшими севера и притоки. Но и здесь как-то все образовалось. Помогали два фактора, прежде всего то, что Клим был сыном известного на флоте шкипера: «Кто же не знает Степана Гордеева! Знаменитый шкипер! Гордость всего флота!» А второй фактор – ресторан в правом крыле речного вокзала – еще больше способствовал хорошим отношениям: «За сына шкипера! За новые кадры!» Однако Наталья, которой он поведал о своих первых успехах, охладила его пыл: «Ты сильно-то не обольщайся! Они при случае тебя с потрохами съедят!» – «За что?» – «Завидуют они тебе! Они сколько лет к своему месту шли, а ты получил его в двадцать пять, и это только начало!» И Клим тут же вспомнил Корнеева, мужика грамотного, с очным высшим образованием, но засидевшегося в замах по эксплуатации и уже потерявшего все надежды на генеральские шевроны; на Клима он смотрел как на пустое место, и тот старался не попадаться ему на глаза, решая все вопросы с начальником службы Поповым Сергеем Ивановичем, его бывшим соседом по дому в Речном, бывшим капитаном «Маяковского». Тот был по-прежнему улыбчив, приветлив, в то же время точен и обязателен.

Разговор этот состоялся на новоселье. Им удалось уединиться («перекурить») всего на несколько минут, Клим успел лишь прижать Наталью к стене и провести рукой по плотно упакованной в колготки ноге. «Когда?» – прошептал он. – «Жди. Я позвоню». Несмотря на все заботы Плотниковых о Климе и его семье, домами они не дружили. Клима с Надей не приглашали ни на праздники, ни на дни рождения, даже на сорокалетие Натальи. Та не терпела Надю и не хотела выносить на широкое обсуждение прошлое своего мужа. И на Юлькиной свадьбе, которая прошла в октябре семидесятого, Клима с Надей не было. Правда, во Дворец бракосочетания Клим пришел и цветы молодым вручил, но потом его оттерли в сторону, и он, не дождавшись приглашения ни от Юльки с молодым мужем, ни от Плотниковых, ушел и на свадьбу не пришел, потому что даже не знал, где новобрачные и их гости гуляют. А замуж Юлька вышла за одного из известных в молодежной среде братьев Гринченко, правда, Клим так и не выяснил, за какого из них: так они были похожи. Когда бы Клим ни шел по главному проспекту, он всегда встречал братьев: высоких, видных, спортивных, обаятельных. Тогда еще вовсю бурлил Брод, и они были его королями. Климу было лестно, что они стали здороваться за руку и перебрасываться несколькими дружескими фразами после того, как постояли в пивбаре за одним столиком. Закончив технологический институт, самый известный в городе, братья стали работать в НИИ, располагавшемся в здании бывшего совнархоза, и Клим встретил их как-то в «совнархозовской» столовой, на праздничном вечере по случаю 8 Марта, куда его неожиданно пригласила возникшая вдруг из небытия Вика. И в загсе они сердечно обнялись сначала с одним из братьев (женихом), потом с другим (неженихом), и оба спросили про Вику, и он понял позже, что как это часто бывает на свадьбах, братья приняли его за Юлькиного знакомого, а Юлька – за знакомого братьев.

«Переживаешь? – спросила Наталья, позвонив в понедельник ему на работу. – А ты как хотел? Чтобы все сразу и много? Нет, дорогой, так не бывает! Ты добейся, чтобы тебя приглашали!» Он положил трубку. В самом конце рабочего дня она снова позвонила: «Ресторан “Север” знаешь? Приезжай, жду». Они сели за плотной занавеской, и Наталья предложила отметить и ее юбилей, и свадьбу дочери: «Я потом фотографии покажу, а теперь давай выпьем!» – «За тебя! Ты – такая!.. И ты правильно сегодня сказала. Я добьюсь всего, что ты захочешь!» Они выпили, и она сказала: «Я хочу только одного, но чтобы этому ничего не мешало». – «А сегодня этому ничего не мешает?» Она молчала, поигрывая вилкой. «Да или нет?» «Клим, – медленно выговорила она, – ты когда-нибудь можешь проявить инициативу?» Он усмехнулся: «А меня старшие учат: никакой инициативы!» «Это Галкин, что ли? Тоже мне учитель! Как он с женой двух парней?.. Из ЦК, что ли, позвонили? – приблизила к Климу свое увядающее, но все еще прекрасное лицо и прошептала-прошипела: – Да стоит мне пальцем пошевелить – у меня будет “люкс” в лучшей гостинице, сауна на двоих, дача в сосновом бору!» – «Зачем же я тебе?» Клим знал, что улыбка его выглядит кривой, а слова обидными, но не мог ничего поделать с собой. «Зачем? А зачем замужняя баба устраивает свидание в ресторане, за шторами, чтобы знакомые не увидели? Да я первые годы домой, к мужу, как на крыльях летела! А сейчас… – Из закрытых глаз потекли черные слезы. – Чуда мне хочется! Любви мне хочется! Ба-а-абой себя почувствовать хочется!» «Хорошо, – сказал он, – я проявлю… инициативу». – «Да уж! Ну, давай за тебя!» Потом они пили за любовь, за тех, кто в море, за детей, и Наталья показала наконец фотографии Юльки. Среди свадебных, похожих на все свадебные фотографии, вдруг оказалась открытка с лицом актрисы: смело откинутые с высокого лба волосы, взгляд в невидимое и неведомое, загадочная полуулыбка. «Кто это?» – спросил Клим дрогнувшим голосом. – «Это Юлька! Ты не узнал, что ли? Это ее самая удачная фотография, я ее всем показываю!»

Клим не сразу пошел домой, а долго ходил по мокрым, засыпанным большими желтыми листьями улицам. Что он знал о Юльке? Закончила школу, поступила на филфак, каждое лето – в пионерских лагерях, вышла замуж за одного (какого же?) из братьев Гриневичей, учится в аспирантуре… Он видел ее всего-то три-четыре раза, они даже не общались, но, оказывается, она жила где-то в уголке его сердца или чего там, если ее фотография всколыхнула все в нем, и он вдруг понял, что все эти семь лет ждал, ждал, ждал… Надя встретила его привычными претензиями: сижу, жду его, а он не торопится, где-то опять набрался, когда это кончится? Больше всего он ненавидел ее дико провинциальный, резкий, горловой голос; он напоминал ему что-то далекое, противное, стыдное и притягательно порочное. Он долго мучился, пока не вспомнил: таким рыдающим голосом говорила Грунька, когда рассказывала и показывала… «Ты чё завелся-то? – говорила Надя ночью. – А то днем даже не смотрит! Да ладно, мне не жалко!»

С Борисом, ставшим главным инженером порта и въехавшим в трехкомнатную квартиру, они по-прежнему встречались по пятницам в спортзале речного училища и играли все в той же команде, члены которой поднимались по служебной лестнице, как то и предсказывал Борис. Однажды Борис пригласил его в портовскую сауну и, за кружкой пива в предбаннике, сказал, поглаживая все более выпирающий живот: «Вот ведь, прет и прет. И Светка – родила и дома сидит – тоже вширь растет… – Вздохнул. – Я вот что думаю. Надо нам с ней развестись…» «Да ты что? – изумился Клим. – Вы такая пара! Мы с Надей смотрим на вас и – радуемся!» Борис расхохотался, обнажив крепкие белые зубы: «Я имею в виду: в порт после декрета ей не надо возвращаться! Возьми ее в свой отдел, у тебя Панкратова на пенсию уходит. Возьмешь?» – «Возьму!» – «Давай за это коньячку, а то с пива только толстеешь… Я тебе вот что скажу: надо нам дружнее быть и помогать, невзирая ни на что. Сейчас, видел, какая обстановка в пароходстве?» «Обстановка» в пароходстве изменилась совершенно неожиданно и, по мнению всех, несправедливо по отношению к прежнему начальнику: его в пятьдесят семь лет заменили на Попова. «Новый, из капитанов, своих потащит, таких же заочников, а не нас, с настоящими дипломами». – «Я тоже – заочник». Борис махнул на него мощной рукой штангиста: «Не прибедняйся! У тебя – хорошее образование!» Под «заочниками» Борис имел в виду полтора десятка капитанов, механиков и штурманов из Речного, которых Гаврилов еще лет пятнадцать назад в шутку пригрозил снять с должности, если не получат высшего образования, да те и сами все понимали и скопом сдали документы в местный УКП. И теперь у Гаврилова не было проблем с замещением должностей начальников портов, пристаней, отделов и служб.

Замена Панкратовой на Светлану оказалось делом далеко не простым: Садовников ему прямо сказал, что «сверху» он получил указание взять на место Панкратовой некую Гнилину, жену преемника нынешнего начальника пароходства на капитанском мостике. Но Клим уперся, и Гаврилов взял его сторону. Клим спешил теперь на работу чуть ли не с трепетом: в углу, под самой вешалкой, сидит чудесная женщина, смотреть на которую – одно удовольствие. Перед октябрьскими праздниками собрались в ресторане в правом крыле речного вокзала. Во главе стола был новый начальник пароходства, перескочивший через ступеньку, чего сроду не бывало. И хоть то и дело вспоминали прежнего начальника, который всем казался бессменным и незаменимым, все понимали, что рано или поздно заменят всех. Но навигация прошла на-ура, в крайкоме, чтобы поддержать своего ставленника, подали в Москву документы на орден. Правда, Гаврилова за столом не было, одни говорили, что приболел, другие – что не ладит с новым начальником. После демонстрации собрались в кабинете начальника узким составом, приехали директор завода и Плотников. Пили коньяк, курили, говорили все разом, Плотников подвел Клима к новому начальнику: «Ну как, Сергей Иванович, наш молодой кадр?» Клим потупился: с такой же улыбкой его приветствовал отец: «Здравствуйте, товарищ диспетчер!» Сергей Иванович улыбнулся: «Старается!» И почему-то развел руками.

Они с тестем перешли дорогу, поддерживая друг друга, и поднялись в квартиру Клима. Надя обрадовалась, засуетилась, выставила на стол заготовленное на праздник, Анечка устроилась на коленях у деда, и вышло неожиданно хорошо, по-доброму, по-семейному. Они с Виталием Петровичем о многом поговорили, и тот даже повинился, что они не позвали Клима с Надей на юбилей Натальи и на Юлькину свадьбу. Надя для приличия поинтересовалась, как молодые устроились, и Клим кинул благодарный взгляд на супругу. «А мы кооператив им устроили, далеко, правда, на Кольцова, зато тоже двухкомнатная, как у вас, только в новом доме, с телефоном. – Повернулся к Климу: – Запиши: дом 12, квартира 14, телефон 2-32-17, позвони по-родственному». Клим кивнул: «Я запомню».

И он не только запомнил, но и позвонил. Из автомата. Она ответила сразу: «Да, я слушаю». Голос живой, веселый, приглашающий к общению. «Здравствуйте, Юля». – «Здравствуйте, а кто это?» – «Я объясню, кто я, когда мы встретимся». – «Вы назначаете мне свидание?» – «Да». – «Но я не могу… с незнакомым человеком». – «Все близкие люди когда-то были незнакомы». – «Подождите, я запишу эту гениальную фразу!» – «Зачем? Я подарю вам при встрече сборник своих афоризмов!» – «О! И еще раз о! А что вы еще мне подарите?» – «Все, что вы пожелаете!» – «Я бегу! Где мы встретимся?» – «Я подъеду к вашему дому на такси». – «Вы знаете, где я живу?» Она выскочила из подъезда без шапки, в распахнутой шубке и высоких сапогах. Клим усадил ее на заднее сиденье и сам хотел устроиться рядом с водителем, но она ухватила его за рукав: «Я с тобой хочу!» Вблизи ее распущенные волосы выглядели не очень чистыми, сквозь наскоро нанесенную пудру просвечивала синева от сведенных прыщей, черная коленка светлела белой затяжкой, но все равно это была Юлька, та самая Юлька, Сонина внучка и дочь Натальи с Виталием. Машину занесло на повороте, они подались друг к другу и уже не размыкали объятий. «Куда мы едем?» – удобно и как-то очень привычно устроившись на его плече, спросила она. Первоначальный маршрут – ресторан «Север» – отпадал из-за домашнего, скажем так, Юлькиного вида. Клим наклонился к водителю: «В аэропорт!» «Ты улетаешь? – разочарованно спросила Юлька. – Куда?» «Я – инопланетянин!» – рассмеялся Клим. В полупустом ресторане аэровокзала они устроились в самом дальнем углу, Клим сделал заказ: салат, горячее, коньяк. Он предпочитал водку, но решил присоединиться к Юлькиному выбору. «Итак, – сказала она, – за знакомство! Как тебя звать, инопланетянин?» – «У меня редкое имя…» – «Начинается на Ы?» – «Ты угадала: Ыосыф!» Юлька хохотала долго, до слез: «Так вот какой вы, Ыосыф Выссарыоновыч!» Успокоилась, вытерла слезы: «Смеялась – значит, плакать буду». Подперла подбородок ладошкой и уставилась на Клима. Глаза у нее оказались зелеными, в чудных ресницах. «Откуда ты взялся?» Он показал: оттуда, сверху. «И больше я ничего о тебе не узнаю?» – «Пока нет. Расскажи о себе». – «А что рассказывать. Учусь в аспирантуре. Ничего не делаю. Умираю от тоски…» – «А почему ничего не делаешь?» – «Потому что не хочу». – «А почему ты пошла в педагогический?» Она в удивлении подняла брови – красивые, тонкие: «Разве у вас наверху не все знают? Потому что я хотела посвятить себя литературррре, как моя бабушка-филологиня, а теперь вижу, что это такая пошлость, все эти Ажаевы, Бабаевские, Бубенновы, куча Васильевых, Гладковы… Конечно, есть Булгаков, но о нем даже статью нельзя написать». Клим усмехнулся: видать, аспирантская программа по литературе еще хуже школьной, и как здорово, что ему нравилось – и удавалось – всю жизнь, начиная с пяти лет, читать не по программе, а сегодня «Юность», «Новый мир», «Наш современник», «Иностранка» спасают его тусклыми вечерами в новой квартире с любимой женой и обожаемой дочкой… И он начал свое перечисление: «Но есть же Аксенов, Вознесенский, Евтушенко…» Юлька махнула рукой: «Ты еще Гладилина с Элигием Ставским назови!» – «Ну а Шукшин, Белов, Астафьев, Распутин?.. Да и у нас есть очень интересный писатель, Анатолий Петров». «Послушай! – вскричала Юлька. – Кто у нас аспирант кафедры русской литературы?» – «Аспирант – ты, а доцент – я!» – «Ой, как здорово! Мы будем встречаться, разговаривать о литературе, и ты поможешь мне!» Клим покачал головой: «Тебе никто не поможет…» – «Что? Даже так?» – «…кроме самой себя». «Ты не только Прекрасный, ты еще и Мудрый!» – сказала Юлька. «Насколько я помню, Мудрым был Ярослав. А Иосифов было два: Прекрасный и…» – «Страшный!» – «Я хотел сказать – Сильный. А сила может быть всякой: страшной, доброй, губительной, слепой…» Юлька покачала головой: «Ты говоришь не о силе, а о любви! Это она может быть слепой и зрячей, ведь, правда?» И так это было сказано, так близко, по-родному, с такой надеждой и мольбой! «Я любил одну женщину, – сказал Клим, – она умерла…» – «И ты?..» – «У меня не стало моей жизни». «А у меня есть… моя жизнь… А больше ничего. – Вдруг спросила: – А что тебе больше всего понравилось у Анатолия Петрова?» Петровым Клим заинтересовался по его книжке рассказов – что-то было в них близкое ему, особенно в деталях: тусклый свет лампочки в коридоре, запах талого снега, дым над осенними огородами. А потом Петров выстрелил романом, откровенно, беспомощно и жалко отрицающим всякую «жизненную правду»: девчонка, мечтающая о море, добилась зачисления в мореходку, пошла в первый рейс, и всюду ей встречались одни светлые личности; вначале Клим откровенно потешался над несуразицами, встречающимися на каждой странице, и вдруг увидел в Кате Вершининой – Аню, шестнадцатилетнюю курсантку, и что-то произошло – то ли с ним, то ли с книгой… «Катя Вершинина». Юлька кивнула: «Когда мне становится плохо, я говорю: Катя, помоги мне, и открываю книгу. А когда – совсем плохо, я открываю Алину книгу. А поскольку мне всегда – либо плохо, либо совсем плохо, то эти книги всегда со мной. – Помолчала, видимо, ожидая вопросов, и, не дождавшись, продолжала: – А плохо мне знаешь почему? Если б у меня ничего не было, я жила бы себе и жила. Но у меня такое чувство, что у меня что-то было, – в какой-то из прежних жизней, но я прошла мимо, не заметила, не обратила внимания, а теперь не могу вспомнить: что это было?» «Ты просто боишься вспомнить», – сказал Клим. Юлька кивнула: «Ты снова прав. Как написала Аля…» Клим поднял руку: «Подожди! Я вспомню!

Я хотела тебя всей душой,

Я же знала, что ты где-то рядом,

Я искала тебя жадным взглядом,

И молила – чтоб не подошел».

Объявили «его» иркутский рейс. «Мне пора», – сказал он, прямо и пристально глядя на Юльку, словно хотел донести до нее то, что он сейчас думал: да, я обманываю тебя, но только потому, что этот обман связал нас с тобой, он реализовал мою мечту о тебе. В аэровокзале Юлька остановилась у входа в ювелирный киоск: «А ты богатый?» Клим утвердительно кивнул. После того, как Надя прошла ученичество и закрепилась на должности оператора машиносчетной станции пароходства, у них на двоих выходило около пятисот в месяц. «А я – бедная. У нас с Игорем и двухсот не выходит, а надо платить за кооператив». – «А родители?» – «Они считают, что мы всего должны добиваться сами». Клим узнал слова Натальи. «Купи мне что-нибудь на память, ты же обещал». Клим, все годы жизни в городе обеспечивавший семью продуктами, практически всю наличность носил с собой. «Выбирай!» И Юлька выбрала самое яркое, но, на взгляд Клима, довольно аляповатое украшение из золота – подвеску на цепочке. А он бы подарил ей скромное на вид колечко с небольшим камнем (как потом оказалось, аметистом) за шестнадцать рублей. Юлька нацепила подвеску и чмокнула его в щеку: «Я буду любить тебя – если ты мне будешь делать подарки!» Ну что ж, грубо, зато откровенно. Он отправил ее на такси, заплатив водителю три рубля. Тот полез за сдачей, но Клим мотнул головой: «Не надо». Юлька, в распахнутой шубке, прижалась к нему грудью, животом, бедрами. «Ты не забудешь про меня?» – шептала она. Он засмеялся: «Я не забуду про тебя». Когда такси отъехало, он вернулся в аэровокзал и купил кольцо.

А между тем приближалась навигация семьдесят первого года, и Климу пришлось выезжать в заводы и порты на партхозактивы, и если везде они проходили спокойно, по протоколу, то в Речном было море вопросов, и все к нему. Пришлось объяснять, что при новой системе стимулирования не будет диких, по большей части дутых, 150–170 процентов, максимум 125, зато каждый процент перевыполнения плана станет дороже оцениваться. Мужики гудели, возмущались, кричали: «Начальство-то, поди, себя не обидит!», «Один с сошкой, а семеро с ложкой!» И на это у Клима был ответ: диспетчера, наставники, другие специалисты будут премироваться по итогам работы своих групп, с учетом мнения старших капитанов: «Образуется, условно говоря, хозрасчетный коллектив, с единым премиальным фондом…» Его перебили: «А почему – условно?», «Надо сделать, как у моряков!» Новый начальник пароходства, выезжающий на все партактивы, вертел в руках авторучку и поглядывал то в зал, то на Клима, и тому не понятно было, одобряет тот его или порицает.

После партактива, который проходил в Доме культуры, на ужине в банкетном зальчике заводской столовой из местного руководства были директор Власов, главный инженер Белкин и недавно назначенный заместителем директора по флоту Олег Скиба; злые языки говорили, что он за нынешнего начальника пароходства все контрольные делал, когда они учились заочно в институте. Ну вот, подумал Клим, не хватает только Лещинского и ботанички. Про Евгения Сергеича он уже знал, что тот уехал в Ленинград и стал кандидатом наук. А ботаничка ему встретилась на крыльце заводоуправления, такая же красивая и влекущая: «Клим Степанович! Куда же вы убегаете? А я, можно сказать, только из-за вас пришла!..» «Вы должны меня простить, Зинаида Марковна: бегу навестить отца! – И склонился к ее руке: – Вы так прекрасно выглядите!» И услышал негромкое: «Спасибо, мой мальчик». В доме отца было многолюдно, шумно, весело. Через год после отъезда Клима с Надей и Аней отец женился на довольно еще молодой женщине, у которой была взрослая дочь. Дочь вышла замуж за штурмана, долговязого хохла, родила сына и дочь, и теперь все они колготились здесь, в трех комнатах на первом этаже. У отца была хорошая пенсия, но раз в трое суток он уходил на дежурство в будочку рядом с универмагом. Он выглядел помолодевшим, возможно, из-за короткой стрижки, и вполне счастливым.

Глава шестая

Навигация началась, как обычно: флот вытолкали из затонов, и он сначала всей своей массой навалился на Южный порт, потом вся эта громада скатилась вслед за ледоходом на притоки и в северные порты. На плановые линии теплоходы встали только в конце июня. План второго квартала орденоносное пароходство выполнило с большим напрягом. Клим понимал, что многие в этом будут винить новую систему премирования. И не ошибся. Его вызвал начальник пароходства и, смущенно, а Климу показалось: радостно улыбаясь, сообщил: «Жалуются на вас капитаны! Говорят, что работаем так же, а получаем меньше!» Клим кивнул: «Я даже знаю, кто жалуется: капитаны колесных пароходов, у которых мощность меньше, а тяга больше. У них была завышенная премия, теперь она – реальная». Начальник махнул пухлой ладонью: «Да все это знали! Это вроде как доплата была – за условия их работы». – «Сергей Иванович, это можно учесть коэффициентом, – как при работе на притоках. Там каждый тоннокилометр тяжелее дается». – «Вот это вы правильно придумали! А сейчас нам надо северную группу на рельсы поставить. Поезжайте-ка туда. Садитесь на “Маяковский” и по пути – пока туристы по музеям ходят – побывайте в портах и на заводах». И счастливо улыбнулся, вспомнив, видимо, пору своего капитанства на пассажирском лайнере.

В рейс уходили ранним утром. Клим еще не успел расположиться в отведенном ему люксе, которым распоряжалось не турбюро, а пароходство, как в дверь постучали. На пороге стоял бородач в форме. Судя по нашивкам, третий штурман. «Капитан распорядился перевести вас в другую каюту». – «Что-о?» – «Здесь поедет писатель Петров с семьей. Капитану звонил секретарь обкома, сами понимаете…» «Анатолий Петров?» – уточнил Клим. – «Да вроде…» Клим разозлился: «Вроде! Это же самый известный наш писатель, классик, автор “Кати Вершининой”! Вы же туристов со всей страны принимаете и даже из-за рубежа! Вы должны им не только природу нашу сибирскую показать, но и культуру! Вы офицер флота, вы должны уметь все: говорить на иностранном языке, танцевать, писать стихи!» Штурман осклабился: «Насчет стихов – это у нас кэп! Все пишет и пишет!..» «Молодой человек, кэп, шеф – это после работы. А сейчас вы на службе!» – оборвал его Клим и стал надевать форменный пиджак. Штурман не мог оторвать взгляда от его нашивок: «Я… Это… Может, вы к капитану подниметесь?» – «Зачем? Я с удовольствием уступлю эту каюту Анатолию Сергеевичу. Ведите, показывайте мою каюту». Тесная двухместная каюта вдруг показалась ему тюремной камерой, даже окно перечеркнуто, правда, не решеткой, а ступенями лестницы. «Нет, вы не подумайте что! Вы тут будете один!» «Не дай бог! – усмехнулся Клим и повернулся к штурману: – А если ко мне в гости придет начальник порта? Мне что, на кровать его укладывать?» Штурман прыснул в бороду: «Давайте я вас к капитану провожу!» – «Какой смысл? В люкс я все равно не вернусь. Что вы еще можете предложить?» Штурман замялся: «Только это… второй класс». – «Ведите!» Четырехместная каюта на первой палубе сразу понравилась Климу: за окном только вода и берег, никто не будет заглядывать в каюту, верхние полки подняты заподлицо со стеной, одна из нижних полок будет его постелью, другая – диваном для посетителей. Есть умывальник, есть место для работы: стол, стул. «Я остаюсь здесь. Только, принесите, пожалуйста…» Штурман склонился в позе официанта. «…настольную лампу, кофейник, набор посуды на четыре персоны…» «Обедать вы будете в столовой экипажа», – как о великом счастье сообщил штурман. Клим представил казенную обстановку столовой, алюминиевые столы, запах камбуза, борщ, густо заправленный томатной пастой, непременные макароны и чуть ли не закричал: «Нет! В ресторане! У меня этот… колит… или гастрит». Прозвучала команда на отход. Клим поднялся на вторую палубу и увидел Наталью. Она стояла в толпе провожающих и перебрасывалась фразами с женщиной из бухгалтерии пароходства, видать, своей пациенткой, а сама вглядывалась в лица пассажиров. Заметив Клима, сделала ему едва заметный знак: прижала ладошку к губам и, отняв ее от губ, дунула на нее. И он прошептал в ответ: «Спасибо, милая, что пришла! У меня никого нет, кроме тебя!» И был почти искренним.

Когда через два часа, наглядевшись и надышавшись, он спустился к себе, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок перед обедом, то не узнал свою каюту: белоснежное белье на одной постели, яркое покрывало на другой, на тумбочке сияющий никелем электрический чайник, фарфоровый кофейник, на столе медноногая лампа и ваза с цветами. «Чего еще надо?» – подумал Клим и вдруг его пронзило: а ведь это все неспроста! Его хотели унизить! И унизили! Этот капитан с красноречивой фамилией Гнилин, которого на флоте прозвали Писателем: чуть ли в каждом номере «Штурвала» появлялись его плохие стихи, бледные зарисовки, рапорты о выполнении планов экипажами судов, на флоте даже байка родилась – начальник пароходства говорит своему заму: «Спроси у Гнилина, на сколько процентов мы выполнили план?»; так вот этот Гнилин слушал его на партхозактиве с мерзкой, презрительной ухмылкой, а Наталья сказала как-то: хорошо, что они успели назначить Клима начальником ОТЗ еще при старом начальнике пароходства, Сергей Иванович точно протащил бы в это кресло своего старпома Гнилина, как хотел, чтобы место Панкратовой заняла гнилинская жена. И, когда появился штурман, чтобы позвать его на обед к капитану, Клим едва сдержался, чтобы не послать его. «Передайте мою благодарность “кэпу”, но я хочу пообедать в одиночестве».

Но в одиночестве ему пришлось находиться за столом недолго. Перед ним остановилась и попросила разрешения присесть такая красивая и модно одетая женщина, что Клим встал и смотрел на нее, раскрыв рот. Женщина рассмеялась, чем несколько снизила впечатление: она смеялась вульгарно: «Давайте уже сядем и познакомимся. Меня зовут Дина Петровна, я – директор рейса. Я пришла, чтобы принести извинения от имени нашего турбюро за то, что вас пришлось переместить из люкса…» – «Да ладно, чего там! Я прекрасно устроился!» – «В ваши годы я тоже считала, что скромность украшает!» Клим оставил без внимания, что она напрашивается на комплимент: «Ах, да вы еще так молоды!», поэтому только поинтересовался: «И что же вы приобрели, когда поняли, что скромность не украшает?» Дина Петровна снова вульгарно хохотнула: «Теперь мне понятно, почему вы так быстро сделали карьеру!» Клим покачал головой: «Я не сделал карьеру…» – «Да, конечно, вы ее еще делаете! Вы еще ого-го где будете!» – «Вина хотите?» – «Хочу!» Дина Петровна сделала знак официантке, та принесла бутылку вина и налила в два бокала, подложив под бутылку белую салфетку. «Спасибо, Люсенька, – сказала Дина Петровна и обратилась к Климу: – Вас как лучше называть: Климентий Степанович или Клим Степанович?» Клим вспомнил Юльку: «Ыосыф! – И рассмеялся: – Да просто Клим, мы же в разных конторах». – «Тогда я – просто Дина». – «Сила!» «Да, в переводе на русский… Так вот, Клим, – сказала Дина, отхлебнув из бокала, – ты меня здорово поддел. Если хочешь добиться чего-то, про скромность надо забыть. Но это совсем не значит…» Она замолчала. «Мне – как врачу: надо говорить все!» – «Это почему так?» – «Потому что только в таком случае я смогу помочь тебе». Она посмотрела на него сквозь наполненный бокал: «Ты считаешь, я нуждаюсь в помощи?» – «Конечно! Ведь ты одинока». – «Почему одинока? У меня прекрасный муж…» – «Я о другом. Ты одинока, потому что вырвалась из одной среды, а в другую не вписалась…» – «Откуда ты это знаешь?» – «Потому что я сам такой». – «Что ты еще про меня знаешь?» – «А ты не запустишь в меня бокалом?» Дина внимательно оглядела бокал: «Пожалуй, нет». «Ты сейчас мучительно думаешь вот о чем: опять надо идти к этому говнюку, от него так противно пахнет, но не идти – нельзя, он мне такие гадости может устроить!» Она долго молчала, потом, словно бы с трудом, проговорила: «Ко всему прочему, как мужчина – он никакой. И это, как ни странно, еще больше привязывает его ко мне. Он знает, что я никогда не снизойду до…» – «А ты скажи ему, что готова переступить через свою… порядочность. Не ходи к нему, а если он станет возникать, скажи: я хоть и сильная женщина, но и у меня есть определенные слабости…» – «И в чем же моя слабость?» – «Твоя слабость – это твой страх». – «Страх? Ну уж тут ты не прав!» – «Так это ты говоришь ему: я, мол, боюсь, что однажды проговорюсь о твоих необыкновенных мужских достоинствах». – «Это что же? Выходит, он у меня на крючке?» – «Выходит, так». – «Но, Кли-и-м! Я же не ду-у-ра! Почему я сама этого не поняла?» – «Ты хотела, чтобы пришел я и помог тебе». Она помотала головой и обхватила ее руками: «Ты меня совсем… заколебал! Я забыла, зачем пришла!» «Ты принесла, – он показал на бутылку, – извинения». – «Да нет же! Мне позвонил этот говнюк и сказал, чтобы я уступила тебе свою каюту! Пойдем, ты посмотришь и решишь!» Он отрицательно покачал головой: «Мне от него ничего не надо!» – «Я – сама! Клим, я – сама!» «А можно – я просто приду к тебе в гости?» И она закивала пышно причесанной головой: «Можно! Можно! Можно!» Клим засмеялся: «Я насчитал три ночи!» – «А обратно ты с нами не пойдешь?» «Нет, я расстанусь с тобой и возвращусь самолетом. И еще. Ко мне будут приходить директора и начальники. Можно, я их буду принимать у тебя, вернее, у нас?» – «И что все подумают?» – «Все подумают, что Гордеев – очень важный мужчина, если прошел мимо такой ослепительной женщины!» Дина улыбнулась: «Между прочим, я закончила иняз, так что все поняла! А за комплимент спасибо! Только… Желание ослепительной женщины – не в счет?» – «В счет. Я за все расплачусь». Дина вскочила на ноги: «Жалко, я дала слово – не запускать в тебя бокалом. Почему ты меня… не уважаешь?» Он поднялся: «Я говорю это – чтобы спасти тебя». Она вдруг успокоилась и поглядела на него благодарным взглядом: «Я буду ждать тебя… спасатель!»

Он пришел к себе и с удовольствием улегся на диване. Господи, думал он, как он устал за эти полдня! Но ему не дали насладиться покоем и одиночеством. В дверь робко, чуть слышно, постучали. Он открыл дверь и увидел невысокого лысоватого мужчину в мятом костюме. «Это вы – Гордеев Клим Степанович?» – «Я». – «Извините… Простите… Я пришел извиниться. Это вас я… выселил». – «Так вы и есть – Анатолий Петров? Автор “Кати Вершининой”?» Мужчина радостно заулыбался, закивал. «Проходите, Анатолий Сергеевич! Как здорово, что вы пришли! А про каюту забудьте, вас там, мне сказали, четверо». – «Я, жена, две дочери! И так мы хорошо устроились в вашей каюте!» – «Перестаньте! Видите, как у меня хорошо!» «Очень хорошо! А главное, – он оглянулся и зашептал: – Главное: вы один!» Клим усадил его на диван, достал бутылку коньяка. Глаза писателя плотоядно блеснули, чувствовалась многолетняя практика. Выпили, и он спросил: «А ты прочитал “Катю Вершинину”?» «Прочитал! И – влюбился в Катю! Такая она – целеустремленная, гордая, и в то же время – простая, земная, милая!» Петров покачал головой, соглашаясь: «Милая, вот именно милая! – Взглянул на Клима влажными глазами. – Я же “Катю…” на этом теплоходе писал, с натуры. Шли в конце августа из Северного, я на палубе пообщаюсь с “натурой” – девочкой-школьницей, а потом иду к себе и до самого утра пишу, пишу! Никогда так хорошо не писалось!» Пилось ему тоже хорошо, однако вначале Петров укоризненно и неодобрительно взглянул на бутылку с пятью звездочками: «Зря ты так тратишься, на эти деньги можно три портвейна купить!» Выпили коньяк, писатель повалился на диван и заснул, почмокав яркими, чуть вывороченными губами. Клим задремал на своей постели, когда в дверь снова постучали, но на этот раз решительно и громко. «Не заперто!» – крикнул он. В каюту – не по очереди, а все сразу, вошли трое, и он мигом понял, кто это, это от них известный советский писатель бежал к нему. «Не стыдно? – заговорила привычным плачущим голосом жена писателя, пожилая седовласая женщина. – Мы его специально от этих пьяниц-писателей увезли, а у него и здесь собутыльники!» Больше всего Клима возмутило и обидело, что дочери писателя смотрели на него, как на какое-то мерзкое насекомое. Он хотел было тут же выставить всех за дверь, но сдержался и выполнил свое желание только на две трети: «Вы, девушки, идите погуляйте, а мы тут с вашей мамой поговорим!» Дочери Петрова, услышав явную угрозу в его голосе, испуганно переглянулись и вышли. «Присаживайтесь, извините, не знаю, как вас зовут». – «Дарья… Дарья Семеновна». – «А меня зовут Клим Степанович. – Усадив ее на диван рядом с мужем, сел напротив на свою кровать. – Дарья Семеновна, хочу вам объяснить, что ваш муж пришел ко мне с извинениями. Я их принял и, по русскому обычаю…» – «Да вы понимаете, что ему эти обычаи противопоказаны! Он свою цистерну уже выпил! Я же с ним тридцать лет маюсь! Я же его от смерти спасла, выходила, в люди вывела, а жизни как не было, так и нет!» – «А как вы с ним познакомились, Дарья Семеновна?» «Да как… – Она посмотрела в окно, словно вглядываясь в свое прошлое, потом взглянула на Клима, и он поразился происшедшей в ней перемене: перед ним сидела интересная женщина с печалью в больших глазах и усмешкой на красиво очерченных губах. – Вы знаете, что он воевал?» – «Нет! Не знал! Его же год не призывной!» – «Он убежал на фронт, был сыном полка, а потом уж действительную служил. А когда отслужил, Сталин указ выпустил, чтобы у демобилизованных форму отбирали и отправляли их по домам, в чем на войну пошли. А Толе в чем ехать? Он и возмутился, собрание какое-то было, он встал и сказал: как же мы, победители, к своим родным в обносках придем? Его и посадили. Их часть в Грузии стояла, его держали в одной камере вместе с грузинами, которые на стороне Гитлера воевали. Как они глумились над ним! И сослали их всех в Сибирь, под Иркутск, где строился комбинат для переработки угля в нефть. Из Германии все оборудование вывезли, там оно работало, а у нас почему-то не стало… Толя сначала был на общих, на самых тяжелых работах, а потом наловчился, показал себя, назначили его бригадиром монтажников. Здесь у них и работа была полегче, и питание получше, и зарплата хорошая. Только грузины и здесь не давали покоя. Сами не работали, а со всех бригад деньги собирали и в каждую бригаду по грузину устроили, тот не работал, а деньги получал. Русские терпели-терпели, а потом устроили грузинам… Великую Отечественную. Всех железными пиками закололи, а Толя с грузином, который у них работал, в колодце схоронился, весь день в ледяной воде вдвоем простояли. Я Толю потом спросила: “А ты-то почему от своих прятался?” А он говорит: тогда и мне бы пришлось железную пику взять, а я, говорит, уже навоевался…» «Дарья Семеновна, подождите минутку! – Клим поднялся, подошел к тумбочке, в которой устроил “бар”. – Давайте вина выпьем!» – «А давайте, Клим! Нашу жизнь без вина никак нельзя вспоминать: сердце не выдержит! Думаете, я Толю не понимаю, почему он пьет? Только нельзя ему, он же больной насквозь. Тот грузин из колодца седой весь вылез и Толю вытащил, потому что Толя уже на ногах не стоял. Положили его в больницу, а я в соседней деревне жила и санитаркой в зоне работала. Тут Сталин умер, Толю освободили, я его к себе в дом привела, вроде как поженились мы, а уж расписались после. Толя долго болел, работать не мог, и по дому никакой помощи, все на мне. Мучился он сильно, а как-то попросил тетрадей купить и ручку с чернилами. И стал писать… А на стройке газета выходила. Попросил Толя, чтобы я отнесла туда его писанину. Стали его печатать в газете, а потом и на работу взяли, когда он поправился. Рассказы его в Иркутске отметили, на писательское совещание вызвали, а потом он в Москве на литературных курсах учился, там познакомился с Сердюковым, который здесь был в то время главным у писателей, тот его и сманил в этот город, квартиру пообещал. А я, как Толя в Москву уехал, уже и не чаяла, что он вернется, кто я ему, мы же не расписаны были. А он приезжает и говорит: “Пойдем, распишемся, а то квартиру не дадут!” А я уже одна жила, обоих родителей схоронила, справили мы свадьбу вдвоем, никого не пригласили, а потом такая у нас ночь была, такая ночь! Что уж тут скрывать, я и не знала до той ночи, что так бывает, да и после, считай, не знала, может, от того и пьет Толя… А тогда мы лежим, светать уже начинает, окно открыто, черемухой пахнет, и Толя говорит: “Слышь, Даня, соловьи поют!” Толя-то родом из-под Курска, а я и не слышала никогда, чтобы соловьи в Сибири пели. И Толя потом рассказ написал, “Соловьиная ночь”, хотел мне посвящение написать, я говорю: ты что, меня же засмеют, пусть думают, что ты мне с другой изменил… И ведь многие так и думают, письма пишут, в любви признаются, а ему уже и не надо ничего, кроме пишущей машинки да бутылки портвейна». Последнюю фразу она произнесла грустно, горько, безнадежно. И тут за ее спиной возник Петров, свежий и бодрый, словно после купания в речке: «Даня, ты как здесь?» Супруги ушли, пригласив Клима в гости. Но он так и не воспользовался их приглашением, зато Петров прибегал к нему тайком, чтобы выпить стакан-другой портвейна.

На третий день пути проходили место гибели каравана и рождения Клима, и неожиданно для него теплоход сделал оборот, подошел к берегу, и Клима нашел на верхней палубе штурман: «Клим Степанович, поедемте на берег!» Они выехали втроем: штурман, Клим и парнишка-практикант. Клим собрал голубеньких цветочков и постоял у могилы, а практикант ловко и быстро покрасил памятник белилами. Возвращался Клим на судно под взглядами трех сотен туристов и пассажиров, стоявших на всех палубах в глубоком молчании, и сразу же поднялся в рубку. «Спасибо», – сказал он вопросительно взглянувшему на него Гнилину, тут его голос сорвался, и Клим сделал было шаг навстречу капитану, но тот не двинулся с места и ответил подчеркнуто сухо: «Не за что. Мы выполняем приказ». И дал команду рулевому идти на оборот. Клим повернулся и вышел из рубки. Дина увидела его лицо и все поняла. Наутро штурман вывез его на теплоход-толкач, капитан которого был старшим в северной хозрасчетной группе экипажей. Он прибыл на толкаче в Северный порт и несколько дней провел там, коротко сойдясь с его начальником Витей Масловым, который считался в пароходстве лучшим коммерсантом и первым бабником – сменил четырех жен; на этот раз его женой была длинноногая Тамара, летающая по дому в коротком халатике.

«Маяковский» вернулся раньше, чем прилетел Клим, Гнилин успел обойти все нужные кабинеты, и, когда Клим появился в управлении, его тут же вызвали к начальнику пароходства. Тот, лучезарно улыбаясь, дал почитать ему письмо экипажа, возмущенного недостойным поведением начальника ОТЗ: вел себя высокомерно, игнорировал командиров, ежедневно потреблял спиртные напитки, водил к себе женщин… Клим прочитал и посмотрел на бывшего тут же Гаврилова: «Мне написать заявление?» Тот отвел глаза, а начальник пароходства улыбнулся еще радостнее: «Если б ты был беспартийным, мы бы вопрос решили сами! А раз ты – в партии, то она и будет решать твою судьбу!» «Ну, – сказал Гаврилов, – рассказывай!», когда Клим вошел вслед за ним в его кабинет. И Клим рассказал – почти все: «… Женщин я к себе не водил. Ко мне приходила лишь жена писателя Петрова с дочерями в поисках мужа, с которым, я, каюсь, выпивал несколько раз». Гаврилов долго молчал, потом спросил: «Ты сам понимаешь, что натворил? Ты ведь всех нас… обосрал! Что тебе стоило прийти к Гнилину, выпить с ним, похвалить его – а его есть за что хвалить! А ты обиделся, что тебя выселили из люкса!» Клим хотел было возразить, но решил промолчать: пусть считают его мальчишкой и выскочкой, с такого меньше спросу. «Мы тут решили собрание не собирать, обсудим тебя на парткоме. Ты там так же четко, как мне. И ничего лишнего!»

Предложение секретаря парткома, бледного, тихоголосого, неприметного, бывшего когда-то капитаном «самоходки», – объявить выговор – не набрало голосов. Ограничились предупреждением и предложением управлению пароходства рассмотреть вопрос о соответствии Гордеева К. С. занимаемой должности. «Бежать тебе надо отсюда подальше, – сказал Гаврилов, когда они пришли в его кабинет. – Есть у меня вакансия начальника пристани в Таловке. Она приписана к порту, так что поезжай сейчас прямо к Базарову». – «А он кто сейчас?» – «Пока ио, но, думаю, что Москва утвердит его». Борис поднялся ему навстречу, обнял, подвел к посетительскому столу, сел напротив: «Ну, что написала эта гниль, я знаю. А что было на самом деле?» – «Выпил пару раз с одним хорошим, талантливым и слабым человеком…» Базаров придвинулся ближе, насколько ему это мог позволить живот: «Ну а Динку?..» Клим опустил глаза: «С горя…» Базаров захохотал: «С горя! Где бы мне такое горе найти!» – «Да брось ты! Твоя Светлана – всех Дин стоит!» «А ты откуда знаешь? – продолжал веселиться Борис. – То-то она мне твердит: я не верю ни одному слову Гнилина!» Клима бросило в жар: он после возвращения боялся взглянуть в глаза Светланы, вдруг он там увидит такое же презрение и обиду, как в Надиных глазах. «А теперь давай серьезно. Работы в Таловке еще много, лес до конца октября будет поступать, но коллектив там хороший, работают давно, дело знают. Жить будешь на дебаркадере, там и отопление, и баня. – Встряхнул мощными плечами: – Эх, я бы сейчас на пару туда с тобой! Вот бы погуляли!»

И Клим стал жить и работать в Таловке. В понедельник уезжал первой «Ракетой», а в субботу последней возвращался в город. С Надей они ночевали в одной комнате, не стали показывать Ане, что семья рушится. К началу ноября все работы на пристани были закончены, работников отправили в отгулы и отпуска, а Клима Базаров посадил в коммерческий отдел: «Займись навигационным отчетом! Сделай грамотный экономический анализ!» На демонстрации Клим дико простудился, его ломало и корежило три дня, третью ночь он метался в жару, в бреду; ему вдруг захотелось припасть к горячему телу Нади, казалось, лишь в нем его спасение… Проснулся он здоровым. Надя отправила Аню в школу и пришла к нему в постель: «Как ты думаешь, Клим, меня за один день прогула не уволят с работы?» Он привлек ее к себе: «Пусть увольняют! Лишь бы ты была со мной!» – «Правда? Ты хочешь – со мной?» Неожиданно перед ним возникло лицо Светланы: она смотрела на него такими грустными глазами, словно он уходил не из их отдела, а из ее жизни. Он помотал головой и сказал Наде: «Только с тобой!»

Базарова перед Новым годом приказом министра назначили начальником порта, и он, пригласив Клима в свой кабинет на рюмку коньяка, раскрыл ему карьерные перспективы: «Посиди пока ио в коммерческом отделе, а как утвердят новое штатное, назначим тебя замом по экономике. И еще вот что, – Базаров неожиданно потупился, словно стыдясь чего-то: – Нам нужно претензионную работу поднимать, а то столько дел проигрываем! Мне тут порекомендовали одну: молодая, активная, с высшим юридическим образованием – как раз то, что нужно!» Клим пожал плечами: «Да я как-то не считал, что мы плохо работаем по претензиям. Дело поставлено четко, с клиентами всегда находим общий язык». «Да не возникай ты! Просто мне позвонили оттуда! – И он поднял указательный палец. – Ты не думай, что я обошел тебя, вот ее заявление, без твоей визы все равно не будет приказа». Он протянул руку к стопке бумаг и положил перед Климом заявление Вики: «Ты же знаешь, что Великая – дочь Волохова, зав транспортным отделом обкома, что я мог поделать?» – «А ей зачем это нужно? Я же знаю ее, она в горсуде работала». – «Да что-то там не сложилась, а здесь она будет под папашиным контролем, и если проявит себя – мы ее тормозить не будем! Ну что, визируешь?» – «А куда деваться?» – «Это точно! А Волохов может и дальше пойти, для флота это очень важно!»

И Вика появилась у них в отделе после Нового года – деловая, строгая, взрослая. Никаких личных (лишних) разговоров они не вели, ровно в пять женщины расходись по домам, а Клим шел к Базарову на вечерние «посиделки». И все же разговор состоялся – на праздничном вечере по случаю Восьмого марта в портовской столовой, на котором блистал Базаров: дарил подарки, целовал ручки, танцевал, пел. У Клима отчего-то все больше портилось настроение, и Вика что-то поняла, потому что сама пригласила его на танец. «Что с тобой, Клим? – спросила она. – У тебя все хорошо?» – «Все хорошо. А у тебя?» – «Да как-то не очень. Я с сыном переехала к родителям, так мне удобнее, мама на пенсии, квартира в центре, а Петр – ни в какую. Живет в нашей квартире один, хотя – один ли?» – «Что же дальше?» – «А ты, как старший товарищ, что посоветуешь?» Ему хотелось сказать, что Петр – не пара ей, тем более, сейчас, когда Волохова прочат в секретари обкома; у Петра развился комплекс, и он будет только нарастать. «Петр учится в институте?» – «Да не хочет он! Я, говорит, повидал этих “теоретиков”, ничего не знают и не умеют!» – «Зря он так. Ему надо в чем-то утвердиться, а без высшего образования, сама знаешь…» – «Значит, у нас с ним нет будущего?» – «Я этого не сказал». – «Но подумал?» – «Какая разница, что я подумал?» Она опустила глаза: «Зря ты так, ведь мы… ведь у нас…» Танец кончился, и он повел ее к столу. Она вдруг поглядела на него с лукавой улыбкой: «А хочешь, я Базарова соблазню?» «Не надо…» – но она уже шла к Борису, и вскоре они стремительно пронеслись мимо Клима с такими откровенно счастливыми лицами, что он тут же ушел по-английски.

Вскоре они поехали с Базаровым в министерство, и Клима утвердили замом начальника порта по экономике. В этот день Климу исполнилось тридцать лет, вечером в номере на Пятницкой они напились вдрызг, и Борис вдруг признался, что запал он на одну; сначала думал, что все это так, несерьезно, а теперь вот о разводе со Светланой подумывает: «У нас уже давно с ней … раздрай. Квартиру разменяем, я им с Ленкой двухкомнатную сделаю, как раз рядом с тобой, в пароходском доме. – Усмехнулся. – Будешь в гости ходить. Я же вижу, что вы с ней…» Клим встал на ноги: «Что – мы с ней? Да Светлана для меня – святая! Да если бы она была моей женой – да я бы ни с кем!..» – «Осуждаешь меня? Так я все честно, открыто! И, думаешь, мне Светку не жалко?» «Ладно, – сказал Клим, – завязали. Убил ты меня, Борис».

Глава седьмая

И действительно, через год Светлана и ее дочь Лена заняли скромную двухкомнатную квартиру в панельном доме рядом с речным вокзалом, через дорогу от богатого «сталинского» дома, в котором жил Клим с беременной женой и сестренкой Аней. На Первое мая Светлана с Леной были у них в гостях, и Светлана чуть ли не в слезах спрашивала Клима, когда он вышел их проводить: «За что? Что я ей сделала?» Клим молчал. Как молчал и часом раньше, когда Надя, наслаждаясь выпавшим на ее долю превосходством замужней женщины, размазывала Светлану по стенке. Светлана отправила Лену спать, и они уселись с Климом на скамейке во дворе. «Рассказывай», – сказал Клим. – «Что рассказывать? Как меня Борис бросил?» – «Да. Как он тебя бросил?» – «А он залетел! Баба, если залетит, аборт может сделать, а у мужика назад дороги нет… Ты хоть знаешь, кто его новая жена?» «Нет», – соврал Клим, хотя визировал приказ о предоставлении Великой декретного отпуска. «Ты что там, ни с кем не общаешься?» – «Исключительно по делу». – «А скажи, Клим, как здорово у нас было в отделе, когда ты был начальником! На работу шли как на праздник!» – «Ты – тоже?» «А ты не замечал? Я же каждый день – что-нибудь новое: то прическу, то юбку покороче, то кофточку с вырезом. И ты смотрел!» – «Я не смотрел!» – «Смотрел, смотрел! Мне тетки говорили!» «Я – пялился! – признался Клим, не сводя глаз с мощных достоинств Светланы. – А когда говорил “тоже”, – то имел в виду себя. Это я шел на работу, как на праздник, потому что…» – «Почему?» – «…радовался, что увижу тебя…» – «…старую, толстую, некрасивую…» – «…твои глаза, твою улыбку, услышу твой голос…» «Ну вот, – сказала Светлана, помолчав, – теперь ты, как честный человек, обязан на мне жениться!» Клим вздохнул: «Увы! Я – не честный человек». «Да ладно, я же шучу, – сказала Светлана без намека на улыбку. – А залетел Борька с дочерью Волохова! Она же – землячка твоя и у тебя в отделе работала! Неужели он тебе не сказал?» После той попойки в Москве Базаров был с Климом подчеркнуто сух и деловит. «Будь она простым инженером – ну, переспал и переспал! А тут – как же! Доченьку надо спасать! И поставили Борьке условие: или – или! И он выбрал дочку Волохова и карьеру. И он по-своему прав, только я осталась, как дура с помытой шеей. – Взглянула на Клима с неловкой улыбкой: – Скоро вот собаку заведу…» – «А что, других вариантов нет?» – «Есть, Клим, и другие варианты, только я для них еще не созрела! Так что, видишь, какая я еще … незрелая!» Он поднялся на ноги: «Можно мне… как-нибудь… зайти?» Она тоже поднялась, большая, поникшая, несчастная: «Можно. Но: если придешь, то уже не уйдешь».

И он не пришел. У него родился сын, у Нади с родами не все обошлось гладко, пришлось обращаться к Наталье. «Сколько мы с тобой… не виделись?» – спросила она, когда они остались одни в ее кухне. – «Двенадцать лет». Она кивнула: «Ты все правильно посчитал. Я думала, что дня без тебя не проживу, а уже двенадцать лет… Любовника вот завела. Карьерист, на мое место метит, а чем его еще удержишь?» Он молчал. «А ты чё так засветился-то с Динкой? Меня опозорил…» – «А при чем тут ты?» – «Правильно, я тут совсем ни при чем. Тем более, что у тебя две бабы, одна – рядом, другая – через дорогу. Ты с ней как, справляешься? Ей же – о-го-го сколько нужно!» И он вдруг с умилением вспомнил Светлану, ее пышные прелести. «Маленькая моя! – подумал он. – Не надо нам собаки! Зачем нам собака?» «Вижу, что тебя ничем не прошибешь. Броня крепка, и танки наши быстры. Прямо как Плотников. Тому тоже ничего не надо. Спит в столовой на диване. А я – женщина, мне мужика хочется. Сколько мне еще осталось? Вон Соня – сколько лет без мужика. Юлька…» – «А что Юлька?» – «Да она же бросила своего Гриневича, с этим сошлась. С классиком. А потом жалуется: “Мама, он – никакой!”». – «С каким классиком?» – «Да с Петровым! Как-то, давно еще, мы из Северного порта с ней на “Маяковском” возвращались, и он прямо запал на нее, повесть написал, “Катя Вершинина”. Кино поставили, на премьере они встретились, он ей признался, что забыть не может, а она – тоже дура, говорит, что спит с этой книгой. Он – на колени: “Будь со мной! Спаси меня! Брошу пить, начну новую жизнь!” А потом к своим “девочкам” вернулся, не могу, говорит, без них. Роман написал под названием “Возвращение”. Юлька теперь в Сониной квартире живет». – «А Гриневич?» – «А тот в Юлькину квартиру женщину привел, правда, обещает все выплатить…» «Н-да, – сказал Клим. – Это посильнее, чем “Фауст” Гете». – «Ты что! Гете отдыхает!» И они посмеялись, но смех был грустный и – прощальный. Оба поняли, что никогда уже им не быть вместе. «А почему? – подумал Клим. – Ведь мне ни с кем не было так хорошо, как с Натальей!» «А ты – молодец! – сказала она. – Сам поднялся. Я уж и не нужна тебе». «Прости меня», – сказал он. – «За что?» – «За то, что я не с тобой». Она прикрыла глаза, и из них выкатились две черные слезинки. «А знаешь, что я думаю? У нас будет еще одна жизнь – здесь ли, там ли, мне все равно, – и мы будем вместе, и я тебе ни минуты не дам покоя. Ни минуты!»

Однажды Светлана пришла к ним в дом, принесла игрушки для Сережки и, жутко покраснев, спросила у Нади: «Ты мужика своего отпустишь со мной?» Та перевела взгляд со Светланы на Клима и обратно: «Куда?» – «Да не в загс, не бойся. В театр!» Еще в пору жизни в портовском общежитии Клим и Светлана не раз ходили в театр вдвоем: Борис его терпеть не мог, а Надя сначала не могла ходить из-за Ани, а потом просто стеснялась выходить на публику с красавцем, как она считала, мужем. «Да идите! – с обидой сказала Надя. – Чё я вам!» Он подождал Светлану на той самой скамеечке во дворе, и они пошли в сторону театра, но неожиданно даже для самого себя он затащил ее во двор хлебного магазина и стал целовать в накрашенное и напудренное лицо. «Кли-и-им! – кричала она шепотом. – Что ты делаешь, Кли-и-им?» В перерыве они сидели за столиком и пили шампанское, когда Светлана наклонилась к нему: «Клим! На тебя смотрит такая женщина! Если бы я была мужиком!.. Правда, их двое, но вторая, хоть и моложе, но – потасканная, как…» Клим оглянулся. На него смотрели Соня и Юлька: «Клим! Иосиф!» Он поднялся и пригласил их к столу. Буфетчица, поймав его взгляд, принесла два фужера. Он разлил шампанское и поднял свой бокал: «Все тайное когда-нибудь становится явным. Меня звать Клим, и я муж Нади, которая Соне приходится неродной внучкой, а Юле – сестрой. А здесь, в театре, я со Светланой, которую давно люблю». «Ты забыл, Клим, – сказала Соня, – что прежде Евы была Лилит». Клим знал про Лилит – но не по Библии, а по Алиным стихам, и теперь вдруг подумал, что он всю жизнь мечется между Евой и Лилит, между Небом и Землей. «Нет, Соня, я помню все.

Прежде Евы Лилит была —

Та, что яблоки не рвала»[3].

Светлана сидела пунцовая, опустив глаза, а Юлька смотрела на бабушку, как на привидение. «Не рвала, Клим! Ох, не рвала! А знаешь, как хотела? Как я жалею, Клим, что не родила от тебя! Нашему мальчику было бы тринадцать лет!» «Бабушка! – взвизгнула Юлька. – Что ты говоришь? Здесь же люди!» – «Плевать! Лучше возьми и отбей его у… Как вас зовут?» Светлана поднялась и вышла из буфетного помещения. «Бабушка! Как тебе не стыдно!» – «А чего мне стыдиться? Что в шестьдесят лет я все еще женщина, которая может любить, ревновать, ждать?» Он нашел Светлану возле гардероба. Ее не могли одеть, потому что номерок был общий. Оделись, вышли, пошли в сумерках по набережной, устроились на последней скамейке: «Маленькая моя!..» – «Маленькая! Весом почти в сто кило!» – «Не весом, а массой!» – «А масса – легче?» – «Легче! Я давно!.. Сразу!» – «Я – тоже! Как увидела тебя! А сейчас…» – «Что – сейчас?» – «Ты думаешь: я пристаю к тебе, раз Борис меня бросил…» – «А он тебя бросил?» – «Бросил!» – «Вот эти сто килограммов?» Светлана помолчала, потом скривилась то ли в улыбке, то ли в плаче: «Он же чемпион, что ему?»

Он пришел к Соне, и ему показалось, что она ждала его, потому что была в том самом платье, в каком была в театре. «Ты пришел?» – спросила она, и он вспомнил слова Светланы: если придешь, то не уйдешь. – «Нет. Я вернулся». Он вынул из портфеля бутылку хорошего вина, и они сели на кухне. «Клим, – сказала она, – что тебе нужно от меня?» – «Не знаю». – «Ты честен со мной, и я – честно. Я мучилась, что полюбила мальчишку, в Ленинград сбежала, но все эти годы жила – воспоминанием о тебе. У меня никого нет, кроме тебя… И Юльки». Клим обвел глазами кухню, словно ища следы Юльки: «А сейчас – где она?» – «Да встретила свою первую любовь, он ее еще со школы любит, живут в “гостинке”». Эх, Юлька, Юлька, подумал Клим, вовсе ты не то «вспомнила». «…А я так и не смогла на Ленинград поменяться, с Алей вдвоем жили, пока она на моих руках не умерла. Похоронила и вернулась – умирать». – «Что ты, Соня?» – «А что, Клим? Все под богом ходим». В прихожей он вспомнил про коробочку с кольцом, которую перед уходом из дома сунул во внутренний карман пиджака. «Соня! – сказал он неожиданно севшим голосом. – Это – тебе!» Но Соня почему-то не очень обрадовалась кольцу: может быть, догадалась, что оно предназначалось вовсе не ей.

Их следующая встреча состоялась в больничном садике. После инфаркта Соня стала белой и легкой как одуванчик. Божий одуванчик. Горько пошутила: «Угораздило же мужскую болезнь подхватить!» Рассказала, что ей выделили путевку в санаторий на целый месяц – для полной реабилитации. «Так что теперь мы с Константином Петровичем оба будем – реабилитированные». – «Я приеду к тебе, Соня. На три дня». Она закрыла глаза: «Я все поняла. Это безумие, но я буду ждать. А если не дождусь – позаботся о Юльке». Он тоже понимал, что замыслил безумие, но понимал и то, что должен его совершить. Но Соня не дождалась его. Она скончалась накануне его приезда от второго инфаркта.

Глава восьмая

Прошло десять лет… Клим занимался хозрасчетом, комплексными бригадами, фондами стимулирования; порт прогремел на всю страну и был лучшим по всем показателям в регионе. Базарова несколько раз пытались перевести на партийную работу (с подачи Волохова, застрявшего на транспортном отделе), но тому каждый раз удавалось доказывать, что как начальник порта он принесет больше пользы. Клим получил новую квартиру, купил «жигули», они с Базаровым организовали садовое общество и построили дачи по соседству; в отношениях с Викой у него не было никакого напряга, видимо, оба стали совсем другими. Так получилось, что Борькиной дачей занималась она и все хозяйственно-строительные дела решала с Климом. Он поддержал ее идею построить балкон в виде капитанского мостика и даже подарил ей на день рождения спасательный круг с «Иртыша»… Он несколько раз вывозил Надю за границу: начали, как водится, с Болгарии, дошли до Югославии, впереди была, как минимум, Италия. Детей – Аню и Сережку – они оставляли на две недели одних без всякой опаски, потому что Аня уже в шестнадцать лет была взрослой, самостоятельной, рассудительной, и в их отношениях с Надей трудно было иной раз понять, кто из них мать, кто дочь, и кто кого учит жизни. Надя теперь работала в порту, в отделе снабжения, на нее иногда жаловались самому Базарову, но он отвечал, что в отделе снабжения должны работать именно такие специалисты. «Так то специалисты!» – вздыхал жалобщик.

Квартиру Клим получил от районных властей на улице Академика Шмидта, и это было ему на руку: можно было забыть о Светлане, зато через два дома жила Юлька, заботу о которой Соня возложила на него. Она снова осталась одна, он помог ей устроиться в речное училище, и вскоре о ее «лицейской» методике преподавания литературы заговорили в городе; опять же Клим уговорил ее писать диссертацию, теперь уже по педагогике, и раза два в неделю он приходил в Сонину квартиру, которая перешла к Юльке, чтобы за бутылкой вина обсудить ход работы над диссертацией и просто посплетничать. Юлька относилась к нему тепло, просто, по-родственному, и в то же время поверяла ему такие тайны, которые вряд ли женщины открывают мужчинам даже в самой дружной семье: он знал про всех ее ухажеров, она рассказывала самые интимные подробности семейной и внесемейной жизни своих подруг, и он всегда просил, смеясь: «Только не показывай на себе!» Надя была уверена, что он живет на две семьи, но ничего не предпринимала, считая, что так он на крючке и сделает, купит, достанет все, что она пожелает. Клим не пытался уверять ее в своей верности, понимая, что в любой момент уверенность Нади может превратиться в действительность. Но пока что ничего не предвещало этого: Светлана была далеко, а Юлькино отношение к нему все больше походило на отношение младшей сестры.

В сорок пять лет Базарова назначили начальником пароходства, а Клим занял скромный кабинетик его зама по экономике. Климу исполнилось сорок, впереди еще была целая жизнь, планы, задачи. Главную свою задачу они сформулировали так: у флота должен быть хозяин. Хозяевами стали заводы и затоны, к которым был приписан флот на обслуживание и ремонт. Но тут в стране началось такое, что перевернуло все их планы, надежды, представления о жизни. На своем пятидесятилетнем юбилее, отвечая на поздравления, Борис говорил так, словно прощался с ними. И самые проницательные не ошиблись: Базарова перевели в министерство. Прощаясь с Климом, Борис сказал, пряча глаза: «В Москву я тебя не возьму, а здесь тебя, как в анекдоте: если не посадят, то съедят. Знаешь, за что?» Клим кивнул: «Мы с тобой вперед паровоза забежали, а он, как мне кажется, в сторону сворачивает». И тут Борис простерся над своим столом, чтобы вблизи взглянуть Климу в глаза: «Да не в сторону! Не в сторону, а назад, к капитализму! Так что… Мне тут по великому секрету – сам знаешь, кто, – сказали, что надвигается такой катаклизм, по сравнению с которым Октябрьская революция – игра в “Зарницу”! России навяжут рынок, и лет на десять на все закроют глаза. Я, Клим, в Москве никуда не полезу, я там неподкупностью буду дорогу пробивать, а тебе тут – сам бог велел бизнесом заняться. А что от меня зависит – я все организую: связи, подписи, кредиты. И найди пару-тройку надежных людей. Из пароходства не бери, они привыкли, что Базаров с Гордеевым все решают. Ищи тех, кто уже покрутился в кооперативах, индивидуальной деятельностью занимался, совместные предприятия организовывал. Есть такие на примете?» И Клим сразу почему-то вспомнил Петра Великого, бывшего Викиного мужа: было в нем что-то свое, самостоятельное, чего не встретишь в пароходских мужиках, даже самых опытных и отчаянных, а возникший комплекс должен стать мощным стимулом к действиям. Он поднялся на ноги, вызвав удивленный взгляд Базарова: «А ты куда собрался? – В последние год-два орбиты Базарова и Клима все больше удалялись друг от друга, и Клим относился к этому адекватно и никогда не напрашивался на посиделки больших людей в комнатке, смежной с кабинетом начальника пароходства. – Для кого я стол накрыл?» И они усидели бутылку «Наполеона», но Клим никакой радости не испытывал ни от общения, ни от выпивки. Он все больше понимал, что Базаров десять лет пользовался им, они вместе разбазарили флот, раздарили его затонам, а теперь Базаров оставляет его на съедение, да еще и поводок не забыл затянуть на шее Клима: сиди тут и работай на меня. Борис вдруг заговорил о Светлане: «Я, конечно, виноват перед ней, но я же все честно сделал. Я же в главных, если бы со Светкой остался, и месяца не продержался. Зачем тебе, говорю, муж-неудачник? А вот ты…» – «А что я?» – «Ты вот как-то с ней не так поступил. Она так на тебя надеялась! Да и я думал…» – «Что ты думал?» – «Да не обижайся ты! Давай выпьем за нашу молодость! Помнишь, как здорово жили? Весело, дружно, честно! Эх, вернуться бы сейчас в ту жизнь, на нашу Портовскую улицу, дом номер два! – И вдруг предложил: – А давай сейчас к Светке поедем!» – «Ты с ума сошел?!» – «А что тут такого? Вспомни Витю Маслова, начальника Северного порта: он каждой жене по квартире оставил, к каждой в гости ездит, а у Марины всегда ночует, когда в пароходство приезжает! А перед Светкой я чист: алименты – до копейки, Ленке машину купил. Иномарку! В городе таких ни у кого нет!» Клим пожал плечами. Ему уже было все равно. Светлана, увидев их, побледнела и сделала две безуспешные попытки: одной рукой схватиться за сердце, а другой – захлопнуть дверь. «Светлана Николаевна! – уверенным баском проговорил Базаров, пропихнув свою “саламандру” в щель. – Мы тут посоветовались и решили, что нехорошо забывать старых друзей. Вы тут в порядок себя приведите, а мы на кухне похозяйничаем». И Светлана неожиданно молча и покорно впустила их в квартиру и убежала в свою комнату. Кухня поразила Клима чистотой, а Базарова своим убожеством: «У меня меньше шестисот не выходит, она же две зарплаты получает!» А Климу вдруг так понравилось здесь, где место только для двоих, и вот оно, все под рукой: чайник, сахарница, полочка с посудой. Как хорошо было бы сидеть здесь со Светланой по вечерам и пить чай с вареньем! Именно с вареньем, подумалось Климу. И он посадил Базарова в угол у окна, чтобы тот не мешался, и тут же накрыл стол на троих из принесенного с собой: коньяк, вино, шпроты, фрукты. Он вел себя так по-хозяйски, что Базаров не выдержал: «Ты здесь часто бываешь?» – «Ни разу не был». И тут вошла Светлана. Базаров встал и склонил голову. Конечно, будь у Светланы больше времени и выдержки!.. Но она и так была хороша: пышноволосая, статная, с рельефными формами, тем более, что не стали включать свет. «Где Лена?» – спросил Базаров. – «Подарил ей эту заразу и – спрашивает!..» – «Понравился, значит, мой подарок?» «Понравился, – буркнула Светлана, усаживаясь напротив бывшего мужа. – А ты, говорят, в Москву намылился?» – «Переводят!» – «А тебя всю жизнь переводят – как слепого через дорогу. В Москве-то нового поводыря найдешь?» – «Зачем ты так?» – «А ты зачем так?» Клим присел между ними, взглянул на Светлану: «Тебе вина?» – «Ничего я не хочу… Если только цианистого калия». Тяжелое молчание кончилось тем, что Светлана хлопнула Клима по плечу: «Ну, любовничек мой многолетний! Наливай! Коньяку!» Выпив, заявила: «Эх, мальчишки! А жизнь-то кончилась! Моя жизнь кончилась! Мне же пятьдесят второй пошел!» И «мальчишки» молчали, потому что возразить им было нечего. При прощании возникла заминка. Клим вдруг с удивлением, близким к презрению, понял, что Базаров хочет остаться со Светланой: «Я хочу повидаться с дочерью!» – «И что ты ей скажешь?» – «Здравствуй, дочь!» – «Очень оригинально! Просто блеск, как говорит Ленка! Только вот что я скажу тебе, безутешный отец…» – «Почему – безутешный?» – «Ну как же, ты ведь столько слез пролил, оттого, что не можешь видеть ее каждый день!» – «Да, пролил!.. Если б ты только знала!» – «Слушай, Базаров! Не строй из себя плачущего большевика, потому что ты не большевик! Да и нет сейчас большевиков, такая дрянь к власти лезет!» – «Ты осторожнее!» «Ты еще милицию вызови! – Поднялась на ноги. – Вон из моего дома, пас-скуда!» Наверное, вот эта «пас-скуда» окончательно добила Базарова. Он неловко вылез из-за стола, с трудом разминулся со Светланой, а та даже не пошевелилась, только часто и глубоко дышала. Базаров хлестнул Клима по лицу яростным взглядом, тот двинулся было за Борисом, но Светлана ухватилась за Клима, словно боялась упасть: «Не уходи! Не пущу!» И он остался…

Разговор с Надей был, к удивлению Клима, деловым, без эмоций. Она предложила ему пожить пока на два дома: «Устрой Ане хорошую квартиру, а то они втроем в однокомнатной. Сережка через год в институт поступит, вот тогда и посмотрим, может, ты и уходить передумаешь». Он растерялся: «А как ты?.. А как мы?..» «Клим, – сказала Надя, – ведь мы росли вместе, вспомни наши “игры”, мы так с тобой повязаны, ты мне и брат, и муж… Что нам какая-то Светлана?» Ночью им было неожиданно хорошо, и она сказала ему со смешком: «А я же искать тебя побежала, к Юльке. К сестре своей…» – «Ты думала, я – с ней?» – «Ну да! А она говорит: да ты что, Надя, он же мне брат!» – «Какой я ей брат?» – «Я тоже говорю: раз он тебе брат, то и мне – брат, как же мы тогда смогли пожениться? А она говорит, что сколько угодно примеров, когда кузен женится на кузине». – «А она не знала, что мы не брат и сестра?» – «Не знала. Я уж пожалела, что открыла ей глаза. Я почему-то Юльки больше боюсь, чем Светки».

А утром, до ухода на работу, ему позвонили из Речного: умер Степан Гордеев. Клим повернулся к Наде: «Поедешь?» Та опустила глаза и отрицательно покачала головой. Похоронными делами занимался зять-хохол, обосновавшийся теперь на берегу в должности капитана-наставника. Все было организовано им четко, по сложившемуся в Речном трафарету, включающему не только церковные и даже языческие обряды, но и советские порядки, так что Клим в иные моменты ощущал себя не сыном покойного, а представителем руководства. На другой день побывал у директора завода Федора Михайловича, который сначала отчитался о заводских делах, а потом поведал о своих: женился на местной врачихе, двое детей, квартира, дача, все путем. Клим знал, что в Речном далеко не «все путем»: кадры не держатся, потому что никто не хочет жить в старых домах, а новые строятся долго, плохо, мало; народ пьет, молодежь занять нечем, преступность растет, – но молчал: в управлении уже был решен вопрос о смене руководства завода, пока только не нашли преемника. Во время их беседы в кабинет вошел Олег Скиба, который не очень показал себя в должности заместителя директора по флоту, зато, переставленный на снабжение, развернулся во всю ширь. Клим знал, что другие мужья ботанички уехали из Речного: Власов – в Москву, Лещинский – в Ленинград. О них же вспомнил и Федор, потому что после ухода Олега Скибы порылся в бумагах и положил перед Климом желтенькую брошюрку: «Лещинский прислал автореферат докторской диссертации! А Власова, слышал, наверно, недавно утвердили начальником Технического управления. Мы тут только ахнули: вот так Зинка!»

По приезде с похорон Клим срочно принялся создавать фирму. Уже был опыт Бутовского предприятия, переданного в аренду его работникам, вышел Закон о трудовых коллективах, но все равно вопросов была тьма, и прежде всего классический «что делать?» в буквальном смысле слова. И оказалось, что лучше него, прятавшегося двадцать лет за спиной Базарова, в новой ситуации ориентируются такие, как Петр, который, хоть и не достиг иерархических высот, зато крутился, «химичил», обманывал, приписывал, спекулировал, в общем, готовился к жизни при диком капитализме: «Клим Степанович, да все просто! Чтобы жить – надо строить! Для строительства нужен песок, гравий, а дороже всего – щебень. Вот им и надо заниматься! И весь процесс взять в одни руки: добыча камня, дробилка, сортировка, отсев, складские дела, перевозка». Когда Петр ушел из кабинета Клима с заданием узнать, за кого из заказчиков можно закрепиться, Клим взялся было за трубку, чтобы позвонить Борису, но тут же положил ее на рычаг. Чем сейчас поможет из Москвы Базаров, только-только утвержденный начальником главка? Мудрым советом?.. Но звонить вскоре пришлось. Правда, по другому поводу. В пароходстве намечались выборы начальника. Базаров ему не советовал выставлять свою кандидатуру: «Понимаешь, раз ты зам по экономике, то должен пообещать им экономический рай. А Валерка, хоть и не экономист, с цифрами на руках докажет, что при такой грузовой номенклатуре возить придется больше, а получать меньше! И второе: если ты проиграешь, то рано или поздно тебя уйдут. А так ты можешь договориться…» Но Клим договариваться не стал. И начальником пароходства выбрали Валерку с судоверфи, которого Базаров поставил главным инженером и которому потом и порт передал. Плотников, в шестьдесят лет поставленный «на музей», сокрушался, когда они после голосования зашли в кабинет Клима выпить по чашке коньяка: «Как Гаврилов умер, так флотских и защитить некому! А все вы с Базаровым виноваты: свалили все заботы на затоны!» – «Мы хотели, чтобы люди почувствовали себя хозяевами». – «Хозяин на реке должен быть один! И жалко, что ты не стал им!» Клим промолчал. «Как у вас с Надей? Про тебя такое говорят!..» – «Идем к разводу». – «А по-другому нельзя?» Клим усмехнулся: «Вот как раз сейчас – по-другому…» «А Наталья-то моя: лучше бы он на Юльке женился, раз с Надей не хочет жить». И Клим вдруг подумал, что и к нему такая мысль все чаще приходит в последнее время.

Глава девятая

Клим продержался после Базарова в пароходстве три года, внедряя хозрасчет, самоокупаемость и самофинансирование. Пришлось изучить кучу методик, побывать на семинарах, пройти повышение квалификации в ленинградском институте. В конце первого дня занятий он нашел кафедру гидродинамики, приоткрыл дверь заведующего: «Разрешите?» Заведующий кинул взгляд на его нашивки и, словно выброшенный из своего кресла пружиной, подскочил к нему, раскланиваясь и расшаркиваясь: «Здравствуйте! Проходите! Очень приятно! Позвольте представиться: доктор технических наук профессор…» «Извините, – сказал Клим, – я хочу увидеть Лещинского Евгения Сергеевича». И тут завкафедрой буквально заломил руки: «Он ушел от нас!» – «На другую кафедру?» – «Нет-нет, он ушел, как говорится, в мир иной!..» Клим оторопел: «Он что, умер?» «Вы присядьте, прошу вас! – Подождав, пока Клим опустится в кресло, снял трубку без диска: – Юлия Львовна, tea four two! – Повернувшись к Климу, развел руками: – Вынужден сообщить вам, что Лещинский Евгений Сергеевич скончался в октябре прошлого года, наложив на себя руки». Тут вошла Юлия Львовна, которой можно было дать от двадцати пяти до пятидесяти, в зависимости от того, на что обращается внимание: на руки, одежду, глаза, улыбку, голос… Вечером она нашла его в номере институтской гостиницы и все рассказала. Лещинскому «зарубили» докторскую, и главную роль в этом сыграли отрицательный отзыв Технического управления и кляуза завкафедрой в ВАК. «А я сама печатала и носила ему на подпись положительное заключение кафедры!» – «Юля (они уже заканчивали бутылку “Арарата”), а кто подписал отзыв Технического управления? Власов?» – «Нет, Клим, отзыв подписал его заместитель, Петровский. Женя при мне звонил Власову…» – «И что?» – «Я поняла одно: кто-то этим Власовым крутит!» «Я знаю, – сказал Клим, – кто им крутит. Только зачем? Ведь она получила все, что хотела!» – «Эх, Клим! Не знаешь ты баб! Вот ты смотришь на меня: немолодая, некрасивая, без высшего образования, чего ей надо? А мне, Клим, много чего надо! Я хочу, чтоб меня любили! Чтоб я была единственной! Чтобы все у меня в ногах валялись! И за это я готова жизнь отдать!..» «Свою?» – уточнил Клим. – «И свою тоже! Ты думаешь, та, которая Женю погубила, не понимала, что она и себя убила?»

С «Валеркой» они практически не общались, тот во всем слушал зама по эксплуатации, который свою обиду (обошли, снова не назначили начальником) вымещал на том, что все больше вопросов решал сам. Зато у Клима сложились деловые отношения с Валентином, игроком их футбольно-волейбольной команды, ставшим главным инженером. Они разработали систему хозрасчетных отношений заводов с управлением пароходства, какой не было в отрасли ни у кого. И еще, похоронив АСУ с ее многоэтажьем металла, проектов, программ, штата сотрудников, стали внедрять систему автоматизированных рабочих мест на основе персональных компьютеров. Появился компьютер и у Клима на столе, и он стал переводить в цифры всю документацию, подключив специалистов из отделов и программистов. И когда все системы, курируемые Климом, заработали, его сняли. Произошло это в девяносто первом, перед навигацией. Всю зиму страна бурлила, в пароходстве ходили из кабинета в кабинет, обсуждали последние новости: объединение Германии, Нобелевская премия Горбачева, штурм телецентра в Вильнюсе, референдум о будущем разваливающегося на глазах Союза… Клим в этих сборищах не участвовал, он почувствовал, что смертельно устал за эти горбачевские семь лет; после двенадцатичасового рабочего дня в пароходстве и своей фирме хотелось уткнуться в теплые женские колени, но Надя то «Огонек» читала, то смотрела ТВ-передачи из Москвы, а Юлька вдруг привела к себе мужика младше на двенадцать лет, чуть ли не аспиранта. Светлану досрочно отправили на пенсию, и она стала злой, раздражительной, плаксивой; пришлось ее срочно спасать. Он посадил ее в офисе, который снимал в здании снабженцев, у Олега, пятого из их команды в группе здоровья. Они появлялись здесь втроем рано утром, потом Клим уезжал в пароходство, а Петр гонял по объектам на подержанной «иномарке». Светлана исполняла обязанности секретаря, бухгалтера, кассира, таксировщика и сидела в конторе целый день. Однажды он приехал в офис после работы и не узнал Светлану: никогда она не выглядела так вызывающе привлекательно. «Хоть бы ты меня пригрела», – вырвалось у него. «А что, – сказала она, – и пригрею. Знаешь, сколько я ждала?» – «Сколько?» Рассмеялась: «Люди столько не живут!»

Про свое увольнение, после которого ему ничего не предложили, он тут же позвонил в Москву. «Не переживай! – закричал Базаров. – И работу не ищи! Надо укреплять наше предприятие! Сними новое помещение, оборудуй кабинет, чтобы не стыдно было гостей принимать! А гости появятся, тут один закон на днях примут, он все вверх дном перевернет!» И Базаров помог ему снять новое помещение в центре города. Петр нашел строителей, и те оборудовали четыре кабинета, в каждом установили офисную мебель и компьютеры. А Светлана в новом офисе расцвела еще больше, и, возвращаясь домой, он отмечал, как невзрачно и жалко выглядит Надя. Как-то он вышел после работы со Светланой – крупной, видной, в красивом платье. «Как ты изменилась!» – сказал он. Она засмеялась: «А ты знаешь, чего мне это стоило? Я растратила на барахолке все, что копила на черный день!» – «На какой черный день?» – «Я же все, что получала от Бориса в эти десять лет, складывала на книжку». – «И не тратила? Почему?» Она пожала покатыми плечами: «Не знаю». – «Там же должно быть не меньше двадцати тысяч!» – «Ты забыл про проценты!» – «И ты все истратила?» – «Да почему все? Когда меня сократили, я переживала, как дура, а как ты меня позвал, я и сняла тыщу». – «И все остальное – на книжке?» – «Ну да!» «Да ты понимаешь, – зашептал Клим, – что скоро цены отпустят, и твой вклад обесценится?» «Ой, – сказала Светлана и положила руку на грудь. – Что же делать?» – «Снимать деньги! Покупать все, что можно: машину, дачу, мебель, хорошее пианино, драгоценности, валюту! Петр пришлет рабочих, они тебе ремонт сделают – по полной программе!» Она остановилась: «А зачем мне это нужно, Клим?» «Это нужно нам!» – вырвалось у него. Все свои обязательства перед Надей он выполнил. Дочь, она же сестра Аня, вышла замуж поздно, зато дважды «выстрелила», сидела с детьми дома, толстела и была совершенно счастлива, тем более, что Клим помог купить трехкомнатную квартиру, а у мужа открывались неплохие перспективы перевода в Москву. Сережка поступил в технологический институт, Клим отдал ему своего жигуленка: «Как добьешь, куплю иномарку». Да и у Светланы все определилось: Ленка вышла замуж и съехала к мужу. «Хорошо, – сказала она. – Я сделаю все, что ты скажешь, Клим».

После выхода Закона о приватизации у него стали появляться московские гости. Они были какие-то все одинаковые – как китайцы, которые русским кажутся на одно лицо, и наоборот, – интересовались самыми прибыльными предприятиями региона и учили Клима, что главное сегодня не деньги, а – информация: «Создайте нам информационную базу, и мы купим ее у вас за большие деньги». Уходя из пароходства, Клим унес с собой десятки дискет. Там были не только перевозки, но и данные о клиентуре, а это практически все предприятия региона. Но этого все равно мало, надо эту информацию обновлять и дополнять. И он вспомнил про Юльку: «Посажу-ка я ее на эту базу. Получится – хорошо, не получится – не велик убыток». И у Юльки стало получаться, а главное – она была здесь, с ним, родная, похудевшая, постаревшая. В помощь к ней он посадил своего сына, который с компьютером был на ты. Они были прекрасной парой: ироничная тетя и влюбленный в нее племянник. Вскоре Клим понял, что москвичей в основном интересует Север: там нефть, газ, золото, руда, и сам предложил им слетать в Северный. В аэропорту их встретил Витя Маслов, провез в портовском уазике по городу, разительно изменившемуся за эти годы: везде киоски и яркие вывески, устроил в лучшей из двух гостиниц, привез в ресторан, где москвичей поразило все: европейский интерьер, официанты в смокингах, баварское пиво. И следующие три дня Витя обеспечивал москвичам все возможные и даже невозможные контакты в администрациях, управлениях, конторах. Москвичи рассчитались с Климом напрямую, минуя фирму, и он подумал было поделиться с Петром, но решил этого не делать: протянешь руку – откусят по локоть.

В начале весны отпраздновали пятидесятилетие Нади и Клима. «Сэкономили!» – смеялся сын Сергей. Клим молча соглашался с ним: действительно, он сэкономил, но не только деньги – он бы не смог вынести дважды то лицемерие, которым пропитался этот двойной юбилей, словно Надин торт масляным жирным кремом. А вскоре состоялся перевод-переезд Ани с мужем Эдиком и детьми – правда, не в саму Москву, а в Подмосковье, и Аня с Эдиком забрали с собой Надю, которую Эдик любил еще больше, чем Аню. Вот и хорошо, подумал Клим, и, когда строители принялись наконец рушить квартиру Светланы, они стали ездить ночевать за город. Уехав в Москву, Базаров оставил дачу Светлане, но она там и не появлялась, и Климу приходилось бороться с сорняками на двух участках. Для удобства он снял часть забора, так что перелезать через забор или идти по улице не приходилось, да они особенно и не скрывались: парткомов уже не было, так что привлечь за аморальное разложение было невозможно. Ездили они теперь на Светланином «БМВ», черном, стремительном, бесшумном. До трассы надо было проехать по лесной дороге, и обычно эту часть пути за рулем была Светлана, которая собиралась осенью сдавать на права. В тот раз они не спали до рассвета на даче Базарова, как бы в отместку ему, а выезжать надо было рано. Выехав на трассу, Светлана то ли пожалела будить Клима, прикорнувшего у ее плеча, то ли обрадовалась возможности проехать «с ветерком»… Быстрая и бесшумная езда по пустынной в этот час дороге убаюкала ее, и она заснула за рулем.

Клима лечили долго, и, когда к нему стали пускать посетителей, и сын и Юлька рассказали ему, что произошло в фирме за это время: исполнительный директор Петр Великий снял все деньги и скрылся, все счета арестованы, на него, как на учредителя, заведены три уголовных дела, Базаров на звонки не отвечает, – он позавидовал Светлане. Они оба были на ее похоронах, от них он узнал, что лицо Светланы мало пострадало в катастрофе, и на нем осталось выражение счастья. Надя прислала телеграмму (заверенную врачом!), что не может приехать из-за приступа гипертонии. Наконец-то на его радиотелефон позвонил Базаров и выразил сочувствие. Клим молчал. «Петр звонил недавно Вике». – «У тебя есть ее телефон?» Базаров помолчал. «А она рядом, поговори». «Он где-то недалеко, – сказала Вика, успокаивая то ли его, то ли себя. – Так хорошо слышно было!» Клим помотал головой, насколько это ему мог позволить гипс: «Наоборот: чем дальше, тем лучше слышно. Он явно за границей. Что же он сказал?» Она замялась. «Что это я виноват в вашем разводе?» – «Примерно так… И еще – что ты забрал все деньги москвичей себе, а он взял свои». – «Да нет, он взял все. И знаю, зачем. Он купит особняк, устроится, откроет бизнес и наконец-то избавится от комплекса неполноценности, который развел вас. А я тут ни при чем. Хотя, начнись все сначала…» Она положила трубку.

Приходили Виталий и Наталья. Виталию уже было за семьдесят, Наталья исполнилось шестьдесят пять, они с самой весны жили на даче, и признались, что никогда не были такими счастливыми: «Мы, как на Западе, где пенсионеры самые обеспеченные и самые свободные люди!» Неожиданно появились Волоховы; Юрий Васильевич, пересевший из партийного кресла за стол начальника областной транспортной инспекции, громогласно ругал Ельцина и его мафию, а постаревшая, усохшая, сгорбившаяся Татьяна Петровна вставила было слово про «умницу Явлинского», но тут же умолкла и сжалась под взглядом мужа из-под мохнатых брежневский бровей.

Оставшись один, он вдруг впервые за несколько последних лет вспомнил свою кормилицу Аню и подумал о ней как о родной матери: что ж ты не уберегла своего любимого сына от сумы да от тюрьмы? Конечно, в тюрьму он не попадет, но за это надо будет столько выложить адвокатам и бюрократам! Базаров не ошибся, сказав, что правосудие закроет глаза, он лишь не добавил: «За большие деньги». Вон те москвичи, которых он принимал в офисе и возил в Северный, стали хозяевами всего Севера за копейки, они уже получают миллиардную прибыль, вошли в правительство, а весь его гонорар уйдет на оплату услуг адвоката. Борис это словно бы предвидел, отказавшись от предложения стать учредителем фирмы: «Мне как госчиновнику – нельзя!», и денег с фирмы он не брал, зато сколько их с его подачи прошло через фирму, сколько сделок оформлено, и пойди разберись, какие настоящие, какие липовые! А вдруг все это было продумано заранее и разыграно как по нотам: чтобы Борис продал Север и при этом остался чистым? Пожалуй, так все и было. Да и он хорош: продался то ли за чечевичную похлебку, то ли за тридцать сребреников… А новая жизнь, отняв у них то, чем они гордились в прежней жизни: порядочность, доверчивость, готовность помочь, не дала взамен ничего. Что же дальше-то будет, если они за какие-то пять лет все в себе перевернули, другими людьми стали? Да и людьми ли? Как же так? Худенькая сероглазая женщина потеряла трех детей и четырех мужей, прошла камеры и ссылки, истязания и оскорбления, другая, чем-то похожая на нее, выкормила и вырастила чужого ребенка, отказалась от счастья… Эх, мама-мама! Почему ты не била меня, приговаривая: сам не воруй и другим не давай, честь свою береги!

На ноги его так и не поставили, и Юлька забрала его к себе в корсете и с костылями. После утомительного переезда он задремал в своей новой постели, а когда проснулся, увидел склоненное над ним сияющее счастьем лицо Юльки, вечной Кати Вершининой. «Это ты?» – прошептал он. Она закивала головой: «Я! Наконец-то мы вместе! Теперь уже навсегда!» Какой ценой, подумал он, такой ценой!.. «А где наш аспирант?» Она снова потрясла головой – теперь уже отрицательно: «Никого нет, только ты и я!» На шее у нее была та самая подвеска, что так не понравилось ему, а на руке – колечко с аметистом, которое он подарил Соне, потому что не застал Юльки. «Подвеску мне подарил ты, когда был Иосифом, а колечко – Соня, – сказала Юлька, заметив его взгляд, – и наказала: надень его, когда ты полюбишь по-настоящему. И вот я надела!» – «Когда она тебе его подарила?» – «Когда уезжала в санаторий». Ну что ж, его догадка подтвердилась… Он опустил глаза: «А если…» «Милый, – прошептала она, – никаких “если”! У нас все получится!» И когда на рассвете она наконец заснула, он встал и сам, без костылей, сделал шаг к балконной двери.

«АООТ “…ское речное пароходство” с прискорбием сообщает о смерти вследствие автокатастрофы потомственного речника, бывшего заместителя начальника пароходства ГОРДЕЕВА КЛИМА СТЕПАНОВИЧА».

Примечания

1

ЧР – код начальника пароходства.

2

Капитан судна.

3

Стихи В. Шефнера.

Content

Владимир
Никифоров Снайперы (сборник)

Снайперы

Жизнь Клима Гордеева

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Примечания