Крючкова Ольга

Старовер

Генералу Каппелю – легендарному воину, мужу, отцу и просто человеку, а также всем белым офицерам, погибшим за Великую Россию, – посвящаю.

Восточная Сибирь. 1994 год. Недалеко от села Венгерово

Григорий Венгеров, сидя на телеге, мирно правил лошадью. Его старая кобыла, рыжая в белых пятнах, понурив голову, неспешно плелась по пыльной дороге. Август нынешнего года выдалось жарким, дожди выпадали редко. Несмотря на жару, в полях колосились янтарные наливные хлеба, терпеливо дожидаясь жатвы.

Григорий сидел на краю старой скрипучей телеги, держа в руках вожжи. Солнце входило в зенит – пекло нещадно.

– Эх… – бурчал себе под нос Григорий, – надобно было раньше выезжать… Вот попал в самое пекло… Вон рубашка вся на спине взмокла…

Григорий поёжился. Мокрая от пота рубаха неприятно липла к телу.

– Да так твою через так… – выругался Григорий, – снять что ли рубаху-то? А снимешь – на солнце поджаришься, шкура потом чулком слезать будет… Эх…

Дорога петляла среди полей. От набегавшего ветерка приятно шуршали золотые хлеба.

Григорий огляделся по сторонам.

– Эх, Наталья не дожила ты до сегодняшнего дня… – сокрушённо произнёс он. После смерти жены Григорий часто разговаривал сам с собой. Тем паче, что дочь выросла и умчалась в город на поиски лучшей доли. – Красота-то какая… Жара, а хлеб прёт что есть силы. Недаром зима снежная была, выдать хорошо землицу талым снегом пропитало… Водицы бы попить…

Григорий пошарил правой рукой в телеге и извлёк старую металлическую флягу, в которой по обыкновению хранил воду. Отвинтил крышку, поднёс к губам, сделал глубокий глоток. Отёр рукой губы и подбородок.

– Тёплая водица-то, фляга накалилась от солнышка, хоть и сеном её укрыл… Да ладно, умыться сойдёт…

Он аккуратно положил вожжи на телегу рядом с собой, умылся из фляги.

– Эй, Рыжуха! – обратился он к своей старой кобыле. – Поди устала, родная? Водицы испить не хочешь?

Кобыла, словно поняв слова хозяина, фыркнула и в тот же миг остановилась. Григорий слез с телеги и подошёл к ней, обнял за морду. Рыжуха дотронулась до хозяйской щеки сухими губами.

– Умная ты живность, Рыжуха. И почитай, теперь ты – вся моя семья… Да и пожалуй, пёс Гошка ещё остался…

Григорий налил пригоршню воды и отёр морду Рыжухи. Та фыркнула с явным удовлетворением. Затем он напоил лошадь прямо из фляги.

Григорий снова сел в телегу, взял вожжи.

– Но-о-о! Родимая! – прикрикнул он на лошадь. – Пошла!

Рыжуха, умная живность, поплелась по дороге по направлению к лесу.

– Сейчас в лес въедем! Полегче станет… Может отдохнём немножко…

Рыжуха кивнула…

Григорий, не выдержав пекла, извлёк из телеги старую ситцевую кепку, которую ему сшила жена лет двадцать назад. Нахлобучил на голову.

– В следующий раз зонтик возьму… – решил он. – И Рыжухе панаму надену…

С такими мыслями Григорий продолжил свой путь.

Неожиданно от леса отделилась фигура и направилась прямо по дороге навстречу телеге. Григорий слыл мужиком отнюдь не пугливым, однако с опаской глянул на косу, лежавшую в телеге, и придвинул её поближе, чтобы было сподручней схватить в случае надобности.

– Кого там несёт? В такой-то неурочный час? В полуденную жару мало кто пешком по дорогам шастает…

Григорий невольно прищурился, пытаясь получше разглядеть приближающегося незнакомца.

По дороге неспешно, чуть покачиваясь, шёл высокий бородатый мужчина, облачённый в длинную холщёвую рубаху и такие же порты. На груди его отчётливо виднелся крупный крест…

– Да так твою через так! Неужто старовер?! Случилось чего? Староверы просто так из лесу не выходят… Тем более по одному… – вслух размышлял Григорий.

О поселении староверов в здешнем лесу знали все местные жители. Когда-то в семнадцатом веке во времена великого церковного раскола перебрались они сюда, дабы сохранить чистоту души и веры. В те времена вокруг деревянного форта, ныне села Венгерово, простиралась непроходимая глушь, леса подступали почти что вплотную. Спустя два столетия на месте форта появилось селение, именовавшееся поначалу Голопупово, а затем – Спасское.

История села началась в середине восемнадцатого века, когда в здешних местах по указу чиновников поселились ямщики Тарского уезда. В документах тех времён значилась следующая формулировка: «Создать поселение на проезжей вдоль Тартаса[1] дороге с целью ведения ямщицкого дела». Позже эти же чиновники для ревизской сказки проводили перепись населения и окрестили село Голопуповым. Потому как вышли им навстречу мальцы с голыми пупами (а дело было летом) и на вопрос: «Почему голые?» ответили: «Лён не сеем, мануфактурные фабрики далеко, живём бедно, вот и приходиться бегать с голыми пупами». Так и стало селение Голопуповым.

В начале девятнадцатого века в селе построили церковь Святого Спаса. И переименовали Голопупово в Спасское. С постройкой церкви село быстро процветало, стало административным центром Усть-Тартаской волости и частью Сибирского тракта. Каждый год в селе устраивали три ярмарки в январе – Крещенскую, в начале лета – Троицкую и в ноябре – Михайловскую.

А после польских волнений в село Спасское ссылали политически ненадёжных поляков. Появились в селе Якобовские, Киприсы, Слабуня, Лавреновичи, Хлюстовские, Янкуласы, Венгеровы, Бобровские. И смешалась сибирская и польская кровь – дала потомков гордых, красивых, предприимчивых.

В 1907 году село Спасское Томской губернии при реке Тартасе описывалось следующим образом: «Жителей 1350 душ. Церковь каменная, римско-католический молитвенный дом, сельское училище, странноприимный дом, врачебно-приемный покой, почтово-телеграфная контора, три ярмарки, из них главная с 8 по 16 ноября с оборотом до 150000 руб. Жировые, кожевенные и мануфактурные товары по преимуществу, еженедельные базары, три кожевенных завода, водяная мельница, много лавок и сельский хлебозапасный магазин. Селение хорошо обстроено и считается одним из наиболее торговых и зажиточных в уезде».

Позже, при советской власти село было переименовано в Венгерово по имени уроженца Михаила Венгерова, деда Григория, солдата царской армии и участника первой мировой войны, а позже – командира партизанского отряда, расстрелянного колчаковцами за предательство.

По сей день селяне помнили историю о спецотряде Колчака, нагрянувшем зимой 1920 года, как снег на голову. Было тогда при отряде много конных подвод, тяжело гружёных. Остановились подводы, не доходя села… А потом все разом куда-то пропали. Что привезли с собой колчаковцы? – селяне только могли догадываться. По-тогдашнему Спасскому поползли слухи: мол, отрядил адмирал Колчак верных людей припрятать своё добро и важные государственные документы, чтобы не попали в руки большевиков.

…Григорий Венгеров натянул вожжи, Рыжуха послушно остановилась. Старовер медленно, неуверенной походкой, приближался к телеге.

– Больной что ли? Идёт, словно качается… – рассуждал Григорий. – Да и выглядит странно… Староверы давно уж так не одеваются. Откуда такой взялся?

Наконец старовер поравнялся с телегой, невидящим взором окинул Григория и его лошадь. Григорий невольно поёжился: уж больно высокий был старовер, худой и бледный, словно из гроба встал. Глаза голубые невидящие, словно подёрнуты поволокой; волосы и борода длинные, всклокоченные…

Однако угрозы Григорий не почуял. А своему внутреннему голосу он доверял всегда.

– День добрый, мил человек… – по старинке произнёс Григорий. Не любил он обращений типа «товарищ» или «гражданин».

Старовер положил правую руку на крест, что-то промычал в ответ и сморгнул. Григорий тотчас отметил про себя длинные белые пальцы незнакомца, явно не знавшие тяжёлого крестьянского труда. И кольцо… Широкое золотое обручальное кольцо с рубиновой вставкой на безымянном пальце правой руки – такого Григорий в своей глуши отродясь не видел.

«Интересно девки пляшут… – подумал Григорий. – А старовер-то, может, и вовсе не старовер… Уж больно чудной…»

– Куда путь держишь, мил человек? – не отступал Григорий.

Старовер мотнул головой, пожал плечами. Набежавший ветерок разметал его длинную нечёсаную бороду по плечам…

– Ты что ж немой? – осенило Григория. Старовер потупил очи долу. – Так ты прости меня, дурака! Разве сразу можно понять: говорящий человек или нет?

Казалось, старовер принял извинения – резко вскинул взор и пристально воззрился на Григория. От этого взгляда селянину стало не по себе.

«Господи, милосердный… Ну и глазищи… И отчего у меня такое чувство, будто где-то видел я этого старовера?..»

– Я направляюсь в село… – миролюбиво продолжил Григорий. – Тебе куда надобно-то? Хоть намекни? Жестом покажи? А ты меня вообще-то слышишь?

Старовер в ответ кивнул.

– Значит, с ушами у тебя всё в порядке. И то хорошо… Ладно, тогда садись в телегу, не бросать же тебя бедолагу… Вон худющий-то какой! Тебя чего братья твои, староверы, голодом морили?

Незнакомец хмыкнул, мотнул головой и сделал робкий шаг к телеге.

– Садись, не робей! – Подбодрил его Григорий. – Я хоть и не старовер, однако, больного человека среди дороги не брошу!

Старовер в нерешительности замер на месте.

– Ох, горе ты моё! – воскликнул в сердцах Григорий. – Видать в конец тебя братья по вере запугали, коли боишься всего. Садись, не обижу убогого. И чем ты им не угодил-то?

Старовер безмолвствовал. Григорий не выдержал слез с телеги, приблизился к незнакомцу и взял его за руку. От старовера повеяло сладковатым ароматом ладана. Он вздрогнул всем телом от прикосновения Григория.

– Рука-то твоя – кожа да кости… – сокрушённо заметил Григорий. – Вот ведь божьи люди! Своего же голодом заморили. Чем ты не угодил им? Не проявлял должного усердия в молитве?

Сокрушаясь, Григорий хорошо разглядел лицо незнакомца: нос прямой, казался особенно длинным из-за худобы лица. Резко выступающие скулы обтянуты бледно-серой кожей; голубые с поволокой глаза ввалились, под ними залегли чёрные тени; высокий лоб прорезали три глубоких морщины; крупный деревянный, почерневший от времени крест, висел на впалой груди…

– Пошли сердешный… – Григорий, держа за руку незнакомца, увлёк его к телеге. – Садись… Да садись же ты, не бойся… – Старовер послушно сел в телегу. – Вот и хорошо…

Григорий также взобрался в телегу, взял вожжи, взмахнул ими, и послушная Рыжуха поплелась по пропечённой солнцем дороге.

– Ко мне приедем, накормлю до отвала! – пообещал Григорий. – Я живу скромно, сейчас такие времена не разбежишься. Пенсия мизерная, да и ту не приносят. Раньше на кожевенной фабрике работал, теперь она закрыта. Перебиваюсь, как могу… Птицу развожу, козу держу, огород – опять же подспорье. Самогонку гоню – ядрёная! Но душу согревает отменно! Живу я один, дочь в Омск подалась… Уж который год там обретается, замуж вышла, а детей нет… Так что погостишь у меня – не обижу! Молитвы рьяно справлять не заставлю! А там, глядишь, с участковым нашим потолкуем, да и пристроим тебя куда-нибудь! У нас теперь свобода и демократия! Так твою … через так! Свобода вероисповедания… Хочешь веришь, хочешь нет… Вот ты, вижу, верить перестал… Понимаю… Я поначалу тоже верил во Всевышнего, в храм наш Спасский ходил, молился … А вот когда жена почти что год умирала – перестал… Нету его Бога-то! А, если и есть, то уж больно он занят своими делами! И на простые земные заботы ему наплевать! Так-то вот!

Григорий тяжело вздохнул: вспомнилась жена, как она болела и умирала в течение года… Он смахнул непрошенную слезу тыльной стороны ладони.

Телега, поскрипывая, медленно катилась по лесной дороге. Рыжуха, неспешно, плелась впереди, понурив голову, словно внимая горестным словам хозяина.

Деревня староверов. 1994 год

Путь староверов в здешние леса был долог и труден. Не все староверы сумели выжить, преодолев три тысячи вёрст, начиная от Польши до предписанного им удела. А те, кто выжил, поселился в болотистых лесах, разметавших по берегам реки Тартас.

Во второй половине семнадцатого века патриарх Никон при поддержке царя Алексея Михайловича Тишайшего провёл церковную реформу, приведя церковные книги и обряды в соответствии с греческими.

В это время в Московии, как называли Россию на Западе, появилось множество иностранцев, в частности немцев-протестантов. Церковные чиновники не донесли до простого народа суть реформы, «совершаемой на его же благо», отчего повсеместно появилось активное противление нововведениям. Тем паче, что в глазах народа это связывалось с непосредственным прибытием иностранцев. Многие священники восприняли происходящие перемены, как проявление «западничества и сатанинства».

Правление Алексея Михайловича было ознаменовано многими бунтами, польской войной, заменой серебряной монеты и медную. И в довершении – принятой церковной реформой. Даже после падения патриарха Никона царь не отменил своего решения. В результате власть получила отчаянное сопротивление монастырей – Соловецкий монастырь осаждался несколько раз, начиная с 1668 по 1676 год. Воевода Мещеринов приказал перевешать всех монахов. В обществе произошёл глубочайший раскол…

Раскольники, староверы, потянулись на земли Речи Посполитой и обосновались на реках Буге, Ветке и Соже. Польские паны охотно принимали беглых московитов и позволяли им селиться на пустующих землях.

Столетие спустя за западных границах Российской империи существовало множество старообрядческих деревень, которые не подчинялись никому, даже польским воеводам. К тому же они давали приют беглым российским крестьянам, а их становилось всё больше.

Екатерина II выражала крайнюю обеспокоенность таким положением дел и подписала специальный указ сената, в котором призывала старообрядцев вернуться в Россию: «Всем живущим за границею российским раскольникам объявить, что им позволяется выходить и селиться особливыми слободами не только в Сибири, на Барабинской степи и других порожних и отдаленных местах, но и в Воронежской, Белгородской и Казанской губерниях… Прощаются им все их преступления, разрешается носить бороды и даруется воля в выборе сословия, к какому кто себя отнесет. Определяются также льготы от всех податей и работ сроком на шесть лет».

Однако раскольники не поверили императрице, и возвращаться на историческую родину не намеревались. Тогда Екатерина II прибегла к крайним мерам. Воспользовавшись раздробленностью и ослаблением власти в Речи Посполитой, царица отправила армию. А точнее сказать: Екатерина II организовала чётко спланированную карательную экспедицию. Возглавил её генерал-майор Маслов. Командуя двумя полками, он окружил поселения раскольников, расположенные на Ветке, пленил двадцать тысяч человек, не обошлось и без кровопролития. Захваченных раскольников, согласно монаршему указу он отправил на вечное поселение в Сибирь.

Переброска раскольников из Польши в Сибирь заняла несколько лет и унесла множество жизней ни в чём не повинных людей. Староверов переправляли по двести-триста человек в Калугу, как пересылочный лагерь, затем в Казань и далее – Екатеринбург. Часть раскольников перевезли в Соликамск, Верхотурье и Тобольск. Оттуда они расселились по Барабе[2], Алтаю и Забайкалью.

Группа староверов, возглавляемая отцом Феофилом, спустилась из Тобольска по одноимённой реке, затем Иртышу и его притокам, в итоге достигла Тартаса. Там староверы и обрели уже свою «сибирскую родину». Форпост, расположенный на месте селения Венгерово пытался контролировать расселение староверов, но тщетно. Они ушли вглубь лесов, в болота, там и обустроили своё поселение.

* * *

Шестилетний Васятка сидел в лодке, внимательно взирая на поплавок удочки. Пошёл уже второй час его «рыбной ловли», увы, безрезультатной. Мальчишка вздохнул и левой рукой поправил картуз.

– Видать Господь прогневался на меня, ежели рыбёху не шлёт. Наверное, я мамку обидел… – Васятка задумался. – Не Настасью, сеструху… Не… Бабку Марию… Точно… – Васятка тяжелого вздохнул. – Всё, не будет сегодня рыбёхи… Надобно к берегу грести…

Он бросил удочку на дно лодки, уверенным движением, заправски схватился за вёсла. Озерцо, расположенное вблизи деревни староверов выглядело небольшим, однако никогда не подводило Васятку – он всегда возвращался с уловом. Но, увы, не на сей раз. Лодка носом упёрлась в берег поросший травой. Васятка ловким движением бросил вперёд прочную верёвку, сплетенную из конского волоса, чтобы «припарковать» своё «судёныщко», и выбрался на землю. Он извлёк из лодки удочку, берестяной туесок с червяками и пустое ведро. Взглянув на пустое ведро, он покачал головой.

– Пустым домой приду… Надобно было на другое озеро идти…

Неспешно Васятка побрёл домой. По дороге он не переставал размышлять: кого и как он мог обидеть. И пришёл к выводу: точно, бабку Марию.

…Бабка Мария и пятнадцатилетняя Настасья стояли в избе на коленях перед божницей[3] и молились. Мария машинально перебирала лестовку[4] и беззвучно шевелила губами. Настасья же шёпотом произносила молитвы:

– За молитв святых отец наших, Господи Исусе Христе, Сыне Божии, помилуй нас. Аминь… – чуть слышно пошептала она и согнулась в поясном поклоне. Затем перекрестилась и повторила трижды: – Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе всяческих ради.

Бабка Мария краем глаза взглянула на внучку и, отвесив поясной поклон, громко продолжила:

– Боже, очисти мя грешнаго, яко николиже благо сотворих пред Тобою, но избави мя от лукаваго, и да будет во мне воля Твоя, да неосужденно отверзу уста моя недостойная и восхвалю имя Твое святое: Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веком. Аминь…

Настасья, словно эхо, вторила бабке Марии. После слова «Аминь» молящиеся одновременно припали к полу в поклоне.

– А ещё Господи прошу тебя, – уже от себя, по привычке, добавила бабка Мария, – помоги родичу моему Алексею Вишневкому. Негоже человеку висеть столько лет между жизнью и смертью. Великий Боже, определи его место: либо среди нас, либо забери его к себе. Муки он принял тяжелые и иного не заслужил…

Бабка Мария с усилием воли поднялась с пола. В последнее время поясница сильно побаливала. Внучка также поднялась на ноги.

– Бабуля, давай поясницу настоем смажу, всё полегчает… – предложила она.

Бабка Мария, теребя лестовку, ответила:

– На ночь смажешь, после вечерней молитвы. А теперь пойдём к нему. Обиходить человека надобно: помыть, прибрать, постричь, да покормить… – Мария двуперстием размашисто осенила себя крестом. – Господи, неужто, он столько нагрешил, что место ему нет ни в Раю, ни в Аду?.. Не приведи Господи душе вот так скитаться…

– Бабуля, так душа его не скитается, он же не умер… – робко возразила Настасья.

– Он ни жив и ни мёртв… Господи, пожалей его… – Мария снова осенила себя крестом. – Сколь помню себя – об нём молюсь. Девицей ещё была, с матерью к нему ходила, помогала прибирать… Сначала боялась до смерти, потом привыкла: всё же как никак – дед мой. А ты не боишься его?

Настасья мотнула головой.

– Не-а… А чего его бояться-то. Отец рассказывал, что прадед красивый был, Бога почитал… России верой и правдой служил.

– Почитал… – буркнула бабка Мария. – Видать недостаточно почитал, раз такую судьбу ему уготовил Господь. Ладно, бери всё необходимое и пойдём… Дел ещё по дому полно…

Не успели бабка Мария и Настасья выйти из дома, как повстречали Васятку.

– Ох, горюшко ты моё! – в сердцах воскликнула бабка Мария. – Ведро-то пустое! Не к добру…

Васятка растерялся.

– Ба, ты прости меня, не ругайся… Рыбёха не ловилась, словно ушла из озера… Господь на меня прогневался за непослушание – вчерась ты меня наказала…

Васятка сокрушённо вздохнул и потупил очи долу.

У старой женщины сердце ёкнуло.

– Ну что ты, Васятка! – она подошла к внуку и прижала его к себе. – Наказала я тебя вчерась и уверена: у Господа есть более важные дела, нежели твоё непослушание. А рыбёху всю переловили. Да и жара стоит: озеро небось обмелело… В другом месте полови…

Васятка с облегчением вздохнул.

– Значит, ты не серчаешь на меня?

Мария улыбнулась.

– А куда вы собралися? – не унимался любопытный Васятка, разглядывая увесистый узел в руках старшей сестры.

– К прадеду твоему на болота… – ответила Мария.

– А-а-а… – протянул мальчишка. – Понятно… Я за него помолюся сегодня…

* * *

Бабка Мария уверенно шла по багле, едва заметной дорожке, вьющейся сквозь болот, выстланной брёвнышками. Настасья шаг в шаг семенила за ней: чуть оступишься и всё – угодишь прямиком в бадаран[5], поросший болотной ряской. А там поминай, как звали – засосёт трясина, лишь пузыри на поверхности и останутся.

Где-то недалеко чирикал болотный кулик, ему бойко вторила авдотька…

Настасья аккуратно передвигалась по багле, размышляя: «Скоро Авдотья-малиновка и Евдокия-огуречница… Надобно за лесной малиной сходить, на зиму насушить… Да огурцы собрать – засолить… За ними Евстигней-житник… А там я Яблочный Спас подоспеет с наливными плодами… И Дожинки не за горами…»

Мысли же Марии были заняты отнюдь не делами насущными. Она думала о своём отчиме Глебе Вишневском, умершем двадцать лет назад. Глеба в деревне староверов особенно уважали, несмотря на то, что вырос он в Спасском, был женат, воевал с фашистами. Вернувшись с фронта, Глеб ушёл к староверам и с той поры её не покидал. Первое время к нему пару раз приходила старая женщина. Но после того, как Глеб женился на вдове из селения и контакты с внешним миром вовсе прекратил.

Мария считала Глеба своим отцом, ей было всего-то пять лет, когда мать вышла замуж за Вишневского. По фамилии отчима староверы называли и Марию. Поэтому женщина считала себя причастной ко всем делам своего отца.

Она знала, что Глеб хранит какую-то тайну. Куда-то уходит на болота вместе с матерью… Возвращались они оттуда молчаливые, отчим отчего-то грустил по несколько дней кряду.

Когда Мария выросла, матушка отвела её на болота. Она помнила, как впервые шла по шаткой багле. Девушка недоумевала: куда матушка её ведёт? Зачем? Пока они не достигли острова, затерянного в лесных болотах. Багля закончилась, девушка ступила на твёрдую почву. Едва заметная тропинка, ниткой извивавшаяся среди болотного багульника, перемежавшегося с боровой маткой и топяной сушеницей, вела в аккурат к землянке. Из узкой трубы, торчавшей из землянки, струился чуть заметный дымок.

Мать и дочь по шатким деревянным ступенькам спустились в землянку. В жилище царил сумрак. Свет скудно проникал через оконце, затянутое бычьим пузырём. Мария увидела небольшую печь в углу, в ней еле-еле теплился огонь. Посреди жилища стоял стол, два табурета, сундук… и кровать. На ней неподвижно лежал мужчина.

Девушка удивилась.

– Кто это, матушка? Неужели бальник[6]? Говорят, он умер, почитай, как лет пятнадцать назад.

– Точно, умер… – согласилась мать. – Кости его давно уж гниют в болотной земле. Это твой дед, Алексей Вишневский.

Девушка замерла с расширенными от удивления глазами.

– Дед? В смысле отец моего отца… отчима? – уточнила она очнувшись.

– Он самый… Белый офицер, у Колчака служил… – пояснила мать и подошла к кровати. – Ну, здравствуй, родич.

Мария заинтригованная последовала за матерью: на кровати лежал мужчина, укрытый меховым одеялом до подбородка – ранней осенью в землянке было уже прохладно. На одеяле, сшитом из беличьих шкурок, разметалась длинная борода…

С тех пор ухаживать за Алексеем Вишневским стало обязанностью Марии. Она приходила на болотный остров в любое время года и в любую погоду: летом два-три раза в неделю, зимой – через день, обутая в охотничьи короткие лыжи, надо было поддерживать тепло в землянке.

Скоро эта обязанность должна перейти Настасьи. Мария чувствовала, что силы постепенно покидают её.

…Мария и Настасья, наконец, достигли землянки, спустились по ступеням вниз – открыли небольшую деревянную дверь, почерневшую от болотных туманов. Старые проржавевшие петли предательски скрипнули – визитёрши вошли в жилище.

– Разожги печь, воды согрей… – по обыкновению распорядилась Мария и направилась к постели. Настасья положила увесистый узел на стол и начала его развязывать.

– Господь Всемогущий! Помилуй нас грешных! – возопила Мария, стоя у кровати. Её дрожащая правая рука взметнулась в воздух со староверческим двуперстием и неподвижно застыла.

– Бабуля, что случилось? – бросилась к ней Настасья и, увидев пустую кровать, простодушно спросила: – А где прадед-то? Куда он делся? Неужто звери сожрали?

– Кабы зверьё его сгрызло, остались бы следы – кровь и кости… – уверенным голосом ответила Мария. – Он очнулся и ушёл…

– Господи милостивый! Что же будет-то? – запричитала Настасья. – Он же, словно дитё неразумное… Его же каждый обидит…

– Бери узел – уходим. Нам здесь больше делать нечего! – решительно распорядилась Мария. – Возвращаемся в деревню. О случившемся молчи, как рыба об лёд! Поняла?

Настасья кивнула.

– Поняла, чего не понять-то… Как рыба об лёд молчать буду… Помоги ему Господи, – сказала она и осенила себя двуперстием.

Мария и Настасья спешно вернулись в деревню. Внучка отправилась домой, молчать, как рыба об лёд, а бабка – прямиком к священнику Акинфию. Время давно перевалило за полдень, Мария знала, что в этот час Акинфия можно застать в огороде за молельным домом. Акинфий считался не только духовным лидером староверов, но и отличным земледельцем, в частности огородником. До недавнего времени Акинфий трудился с единоверцами в поле. Но теперь в силу почтенных лет ограничился лишь садом и огородом.

Настасья вошла в избу, поклонилась в сторону божницы, поставила узел на табурет около печки рядом с дожиночным снопом[7], который стоял в течение года с прошлого сбора урожая. Теперь ему недолго осталось – с окончанием жатвы матушка Настасьи заменит его на новый. Недолго думая, Настасья отправилась на задний двор, где обычно мать занималась плетением корзин или поделкой туесков. Теперь же она вместе с отцом трудилась на жатве.

Настасья села на скамью, взяла несколько гибких ивовых прутиков и начала плести корзину, мысленно моля Господа за Алексея Вишневского.

…Мария спешно миновала центральную улицу, деревня староверов насчитывала сто двадцать домов, и свернула в направлении молельного дома. Женщина осенила себя двуперстием, огляделась – вокруг ни души, староверы занимались каждый своим делом. Она прошмыгнула в калитку, ведущую в огород.

Пройдя среди плодовых деревьев, Мария оказалась непосредственно в огороде. Акинфий, облачённый в повседневную домотканую рубаху, расшитую умелой рукой супруги, хлопотал подле огурцов. Священник был стар, недавно разменял девятый девяток, но ещё не потерял проворности и сноровки.

– Бог в помощь, отец Акинфий! – произнесла женщина, стараясь придать голосу ровный спокойный тембр и тем самым скрыть своё волнение.

– Храни тебя Господь, Мария! – ответствовал Акинфий. – Ты посмотри только, какие уродились огурчики! Будем, что убирать на Евдокию-огуречницу.

Мария приблизилась к Акинфию.

– Я только что с болота… – тихо сказала она и заговорчески посмотрела на священника.

Акинфий встрепенулся.

– Как там раб божий Алексей? – настороженно спросил он, почуяв неладное.

– Пропал… – коротко ответила женщина.

Акинфий осенил себя двуперстием.

– Очнулся стало быть… Это через столько лет! Точно говорится: пути Господни неисповедимы! Помню его молодым, красивым, статным офицером… Сколько же мне тогда было?.. Лет шестнадцать, не боле!

– Что делать, отец Акинфий? – волновалась Мария.

Тот пожал сухонькими плечами.

– Да ничего, матушка. Ничего… То, что он очнулся – промысел Божий. Если хотите – чудо! Знать Господь возложил на него свой перст, пробудил и отправил в мир людской.

– Да как же он там уцелеет? – волновалась Мария. – И как из леса выйдет?

Акинфий улыбнулся.

– Коли Алексей по багле прошёл, не оступился в болото (а я в этом не сомневаюсь), то и из леса выйдет. Господь его не оставит. Чудо, что он после стольких лет смог очнуться и своими ногами уйти. Ты только верь, матушка…

– Я верю… Но боюсь за него… – Мария смахнула тыльной стороной руки слезинку со щеки.

– А ты молись, матушка. И я за него помолюсь. Не всегда нам дано постичь замысел Господа. Знать дело у него в миру осталось незаконченное. Вот уладит Алексей все свои дела и приберёт его Господь. У каждого из нас своя дорога к Всевышнему.

Село Венгерово. 1994 год

Телега Григория приблизилась к селу. Рыжуха, почуяв близость дома, пару раз всхрапнула и, снова понурив голову, поплелась уже по сельской дороге.

– Почти добрались… – констатировал Григорий. – Ещё немного осталось…

Телега, поскрипывая, приближалась к центру села – церкви святого Спаса. Старовер, словно пробудившись ото сна, всем телом подался вперёд, а затем промычал что-то невнятное, указывая длинными перстами правой руки на церковь.

– Церковь Святого Спаса… Самая красивая в области… Во времена Сталина с неё все купола снесли и кресты. Теперь вот восстанавливают… Говорят, будет возведён храм преподобномученицы княгини Елизаветы, вон уже и фундамент закладывают. А часовню Параскевы Пятницы еже освятили… Так, что ежели хочешь – иди помолись…

Старовер молчал, по его щекам струились слёзы и бесследно пропадали в длинной бороде. Григорий оглянулся и пристальным взором смерил незнакомца.

– Что давно в Венгерово не был? Перемен много… Говорят, скоро жизнь наладиться и заживём мы в развитом капитализме. Да так твою через так! Только я во все эти сказки не верю. Нам давно ещё обещали, что будем жить при коммунизме, а деньги станут за ненадобностью. Каждому, мол, по потребностям, а от каждого по способностям! А теперь развали всё подчистую, разворовали! Три кожевенных завода на селе были… И что? Где они теперь? Стоят, не работают… Неужто обувка никому не нужна? А церковь восстанавливают… Пусть я не верую, но дело хорошее… Эх, за что отцы наши воевали и деды? За то, чтобы народное добро растащили?! Деда моего Михаила Венгерова колчаковцы расстреляли, а до это пытали нещадно… Памятник ему стоит в центре города… Не удивлюсь, если в одно прекрасное время снесут: скажут, пережиток прошлого…

Григорий что-то говорил о своём, о наболевшем. Старовер же долго смотрел на церковь, провожая её взором, из его глаз струились слёзы.

Так за монологом Григорий подкатил к дому, соскочил с телеги, отворил выкрашенные коричневой краской ворота. Рыжуха, умная животина, сама зашла во двор и остановилась. Из будки выскочил пёс Гошка, приветливо тявкнул, пробежался вокруг телеги. Григорий затворил ворота и начал распрягать лошадь, затем отвёл в стойло и наполнил бадейку чистой водой. Рыжуха тотчас припала к ней губами.

Старовер сидел на телеге посреди двора. Подле него крутился Гошка, с интересом поглядывая на гостя.

Григорий завёл Старовера через сени в дом. Обстановка была простой, выдавая одинокий образ жизни хозяина. На столе стояло пара глиняных горшков, на плоской тарелке с надколотым краем лежал молодой зелёный лук и редис, чуть поодаль – хлеб, нарезанный толстыми ломтями. На выкрашенном белой краской деревянном буфете сидела серая кошка. При виде хозяина она смачно зевнула, томно вытянула передние лапки и осталась лежать на прежнем месте.

Горницу в три окна от спальни отделяли ситцевые цветастые занавески, повешенные ещё заботливой рукой ныне покойной хозяйки. С тех пор Григорий в жилище ничего не менял. Всё осталось, как прежде при жене.

В правом углу от входа видели иконы. Григорий, хоть и разочаровался в Господе, убрать их таки не решился. Лишь изредка смахивал с них пыль, свечей не разжигал. Между окнами, украшенными белыми занавесками с ришелье, виднелись в самодельных рамках старые фотографии начала века, времён второй мировой войны, шестидесятых годов, когда Григорий и его жена были молоды и полны надежд на будущее. Современным фото среди них места не нашлось.

Старовер, как столб стоял подле двери.

– Да ты проходи, садись, – Григорий жестом указал на диван, застеленный гобеленовой накидкой, купленной в местном сельпо. Над диваном красовался плюшевый коврик с изображением оленя с ярко-оранжевыми рогами и такими не копытами. – Сейчас одёжку тебе подходящую подберу.

Григорий скрылся в спальне. Послышался звук открывшейся двери шифоньера. Старовер тем временем осмотрелся, осторожно прошёлся по горнице, остановился около старых фотографий, развешенных между окон. Одна особенно привлекла его внимание. Старовер что-то помычал, снял фото со стены и впился в неё цепким взором.

– Одёжа не абы что, – послышался голос Григория из спальни, – но чистая и не рваная. В ней за венгеровца вполне сойдёшь.

Хозяин вышел из спальни и застал Старовера с фото в руках. Он бросил вещи на диван.

– Чего смотришь? – удивился Григорий. Приблизился к Староверу и принял у него из рук фото. На нём был изображён мужчина лет тридцати пяти в амуниции красноармейца с казачьей шашкой наперевес. – А!!! Так это ж прадед мой, Михаил Венгеров. Фотография чудом сохранилась. – Григорий повесил фото на прежне место. – Давай переодевайся, я сейчас ботинки тебе принесу.

Когда Григорий вернулся из сеней с ботинками в руках, Старовер стоял на прежнем месте.

– Ох, горе ты моё… Давай раздевайся, помогу тебе… – в сердцах произнёс хозяин. – Запуганный ты какой-то… Да никто тебя в моём доме не обидит… Немного очухаешься, да я тебя ко врачу отведу.

Вскоре Старовер, обряженный в обновки, сидел за столом.

– Бери хлеб, лучок, редисочку для аппетиту… – хлопотал Григорий. – У меня в печке картошка в мундире варёная стоит. Остыла небось, да ничего холодной можно с сольцой поесть.

Григорий извлёк из печки чугунок с картошкой и поставил на стол.

– Вчерашняя, с вечера варил… – пояснил он, открывая крышку. Он извлёк из чугунка большую аппетитную картофелину и протянул гостю. – Держи, прошлого урожая, но сохранилась хорошо, рассыпчатая.

Старовер взял картофелину, покрутил её в руках, понюхал, словно не ел целый век и забыл, как выглядит простая крестьянская пища. Григорий усмехнулся и подумал: «Забили мужика божьи люди вконец… Все мозги растерял бедолага…»

Затем Старовер надкусил картофелину прямо с кожурой…

Село Спасское. 1894 год

В селе Спасском до первой мировой войны жизнь била ключом. Небольшие кожевенные заводы, маслобойня, мельница, бесчисленные торговые лавки и ремесленные мастерские исправно работали, обеспечивая селян всем необходим. Излишки же продукции реализовались на еженедельных ярмарках в центре города.

Селяне жили в достатке, занимались ремеслом и домашним хозяйством, сеяли и жали хлеба, водили скотину и всем были довольны. Никто не хаял существующую власть, никому и в голову не приходило, что вместо царя-батюшки Николая II может править кто-то другой, ну разве, что его сын и наследник.

Поляки, сосланные почти что полвека назад в эти места прижились и пустили глубокие корни. Станислав Хлюстовский, потомок ссыльных поляков, держал свою мастерскую по изготовлению обуви. Кожи он закупал тут же в селе. Его дом, полная чаша – просторный и благоустроенный, радовал глаз. Хозяйничала в доме Злата, жена Станислава, из рода Якубовских.

Сын Николай рос смышленым и подвижным ребёнком. В свои девять лет во всём старался помогать отцу и матери, опекал младшую трёхлетнюю сестру Кристину.

Станислав считал: Николай должен учиться, чтобы полученные знания по письму и арифметике применять на пользу семейного дела. Ибо в мастерской ему нужны грамотные помощники. Поэтому он решил отдать сына в церковно-приходскую школу.

Однажды за завтраком, сидя за столом, Станислав сказал сыну:

– Закончится сезон жатвы – пойдёшь в школу. Подрастёшь – будет на кого мастерскую оставить.

Николай прожевал хлеб, запил утренним молоком.

– И я смогу читать?

– Сможешь… – подтвердил отец.

– А ты мне купишь книжку про войну? – тотчас выпалил Николай и залпом осушил чашку с молоком.

Отец рассмеялся.

– Матка Боска! – на польский манер воскликнула Злата. – Про какую-такую войну? На что она тебе сдалась? Ты отцу в мастерской пособляй!

Отец рассмеялся.

– Чтение развивает разум! Так говорил мой отец и дед. Если хочешь – достану тебе из сундука книги отца, может одна и про войну найдётся.

– Хочу! – с готовностью подтвердил Николай.

Злата всплеснула руками.

– Балуешь ты его, Станислав! Ни к чему мальчишке голову забивать!

Станислав отрицательно покачал головой.

– Не права ты, Злата. Отец твой, земля ему пухом, считал, что грамота – для богатых. Сиречь ни ты, ни братья твои не умеют ни писать, ни читать. А мои дети будут учиться.

– Неужто Кристина тоже? – удивилась жена.

– Девочкам учиться не грех. – Спокойно отрезал Станислав. – Спасибо за завтрак, дела в мастерской ждут.

Станислав встал из-за стола перекрестился на образа и вышел из горницы.

* * *

Мишка Венгеров пробудился рано, едва светало. Он соскочил с печки, умылся из бадейки стоявшей подле двери. Надел штаны, рубаху; расстелил на столе старый материн выцветший от времени платок – положил на него краюху хлеба, пару картофелин, кусок рыбы для наживки и завязал в узел.

Родителя Мишки ещё спали, отец раскатисто храпел, – скоро пробудится мать, чтобы подоить корову, а затем её выгнать на выпас. Он тихо, чтобы не разбудить домочадцев, выскользнул в сени. Там он взял приготовленный с вечера туесок с червями и удочку.

Раннее утро, едва занималась летняя заря, встретило Мишку влажной от росы травой и ещё свежим ночным воздухом. Он босиком промчался по утоптанной дорожке, ведущей к задней калитке, а затем огородами вышел из деревни, направившись в аккурат к Тартасе.

Мишка любил утреннюю рыбную ловлю. Он наслаждался нарождающимся рассветом, росой, влажным ароматом трав, пением птиц и… свободой. Свободу он любил больше всего. Лишь на речке он мог забыть об отце, который постоянно пил и избивал мать и старших сестёр, ему поначалу тоже перепадало. Но затем Мишка научился ловко уворачиваться от отца и прятаться на чердаке. Сёстры не чаяли скорей бы уж выйти замуж и оставить отеческий дом, да кому они были нужны бесприданницы. Мишкина мать едва сводила концы с концами и в свои тридцать пять лет вся сгорбилась от непосильного крестьянского труда. От отца проку было мало, он не мог долго удержаться на одной работе – начинал пить и хозяин выгонял его прочь. Поэтому сёстры рано начали помогать матери по хозяйству. Мишка же, как подрос, каждый день поутру уходил ловить рыбу. Сёстры ловко разделывали улов – жарили, вялили, коптили.

Мишка благополучно добрался до своего излюбленного рыбного места, нацепил червяка на крючок, забросил удочку в воду. Затем он разделся, спустился в реку подле берега, прошёл немного по пояс в воде и нырнул. Над водой он уже появился с садком-рачевней, наполненной раками. Он выбрался на берег, распотрошил рачевню, добычу сложил в сетку и туго её стянул, чтобы раки не выбрались наружу, забросил её в воду подле берега и привязал к специальному воткнутому в землю колышку. Затем положил в пустую рачевню наживку из рыбы, спустился в реку, дошёл до нужного места и нырнул…

Установив садок, Мишка оделся и встал подле удочки. Ему не было холодно – утренние походы по росе и купание в прохладной воде с весны по осень закалили его. Он принялся насвистывать деревенскую песенку, зная, что через пару часов к нему присоединится его друг Колька Хлюст.

Хлюстами на селе называли семейство Хлюстовских. Кто первым придумал такое прозвище уже кануло в Лету. Хлюстами звали и отца и деда Станислава. Однако, несмотря на такое прозвище, Хлюстовские пользовались заслуженным уважением в Спасском. Станислав был человеком домовитым, работящим, рачительным, но не жадным. Он регулярно жертвовал церкви Святого Спаса деньги, лично принимал участие в ремонте часовни. Беднякам, и такие были в Спасском при всём царившем в нём достатке, как правило, это семьи потерявшие кормильца, на Рождество дарил обувку, произведённую в своей мастерской.

Когда Колька Хлюст присоединился к Мишке, тот уже словил трёх увесистых карасей и две щучки. Колька с откровенной завистью посмотрел на улов:

– Матёрые рыбёхи! Везёт же тебе!

Мишка только посмеялся.

– Дык я тут с рассвета торчу! По росе ещё пришёл! Ты бы меньше спал!

Колька недовольно шмыгнул носом.

– Ладно тебе… Садки мои не проверял?..

– Не-а… – мотнул Мишка лохматой кудрявой головой.

Колька разделся и полез в воду: два небольших садка были наполовину заполнены раками.

…Одеваясь Колька не преминул доложить другу:

– После жатвы пойду учиться… Так батяня решил…

Мишка тяжело вздохнул.

– Я тоже бы хотел грамоте учиться. Можно потом приказчиком в лавке стать.

– Точно! – Колька поддержал друга. – Мамку на старости лет обеспечишь, да сеструхам на приданое наберёшь.

В это же день за ужином Мишка высказался отцу:

– Грамоте учиться хочу.

Отец чуть ложкой не подавился.

– Баловство всё это! Чем грамота тебе в поле поможет?

– А я в поле работать не хочу. В приказчики пойду… – решительно ответил Мишка отцу.

Тот со всего размаха стукнул ложкой об стол.

– Перед панами польскими спину гнуть будешь?! – рявкнул он. – Они во всех лавках заправляют!

Мишка не растерялся и нашёлся, что ответить отцу:

– Бать, дык лавки – то ихние… Паны их сами построили, товар купили…

Отец аж побагровел от злости и рыкнул, сжав кулаки:

– Как ты смеешь старших оговаривать? Сморчок! Всё дружбу с Хлюстом водишь! Чую панский дух! Не бывать тому!

Мать и сёстры подскочили на скамьях от страха, понимая, что Мишке сейчас достанется сполна.

– Хорош базгалить[8]! – вдруг оборвала мать. – Поздно уже…

Венгеров-старший недовольно зыркнул на жену.

– Абанат![9] Весь в твою породу уродился!

Женщина лишь пожала плечами и примирительно сказала:

– Коли не хочешь, чтоб сын твой на панов горбился, дык он в город может податься.

– А что там? Лучше? – зло бросил отец. – Везде одни кровососы.

Он резко встал из-за стола и вышел из горницы.

– Всё равно пойду учиться… – процедил сквозь зубы Мишка.

Мать испуганно посмотрела на сына.

После жатвы Мишкин отец решил податься в город на заработки. Жена его не останавливала, не уговаривала остаться. Он смастерил деревянный сундучок с ручкой для перевозки вещей. В глубине души женщина испытывала облегчение: «Пусть уходит, без него проживём… Хоть бить перестанет меня и девочек…»

Наконец Венгеров-старший собрал вещи в свежевыделанный сундук. Обвёл глазами горницу, жену и детей.

– Поеду в Омск. Как устроюсь – сообщу. Прощевайте…

Мишкина мать пристально посмотрела на мужа, словно хотела запечатлеть его образ напоследок. Она была уверена: муж не вернётся, денег присылать не будет. Теперь она – соломенная вдова. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как они обвенчались в церкви Святого Спаса. Была ли между ними тогда любовь?..

* * *

Колька и Мишка сидели за одной партой и старательно, высунув языки от усердия, выводили на листках бумаги гусиными остро отточенными перьями буквы. Мишка посмотрел на свой очередной кривой «Аз» и недовольно фыркнул. Он заглянул в листок соседа – у того буквы получались ровненькие, статные как девицы на выданье. Мишка почесал за ухом и вздохнул. Обмакнул перо в чернильницу и уже намеревался продолжить свою писанину, как вдруг с кончика пера на молочного цвета бумагу упала чёрная капля и тотчас растеклась неровными краями.

К нему подошёл учитель, подьячий здешней церкви, обучавший отроков прилежному письму.

– Вот незадача-то – клякса… – спокойно констатировал он. – Что ж бывает… – Подьячий спокойно выдал Мишке чистый лист бумаги и дал наставления: – Пиши с прилежанием, сильно перо в чернила не окунай, только кончик, сиречь и этот литок кляксами покроется.

Мишка кивнул, его русые кудри упали на лоб и прикрыли глаза. Подьячий, зная положение в Мишкиной семье, потрепал мальчишку по голове.

– Оброс ты больно отрок. Скажи матушке, дабы чуб тебе укоротила. Да скажи ей: пусть до батюшки Александра дойдёт. Ей, как соломенной вдове, помощь общества полагается.

– Скажу… – коротко буркнул Мишка и снова принялся за писанину. Однако кровь прилила к его лицу: соломенная вдова… Это звучало в адрес матери оскорбительно. В этот миг Мишка подумал: «Вырасту, уеду в Омск, найду отца и всю морду ему разобью…»

Колька и Мишка регулярно посещали церковную школу. Занятия начинались рано поутру и заканчивались в полдень, чтобы ученики могли помогать родителям по хозяйству. Домашних уроков им не задавали.

В той же церковной школе занимался и женский класс. Девочек обучалось числом много меньше, чем мальчишек. Женский класс был разновозрастной.

Друзья ещё с начала учёбы заприметили в школе девчонку, статную, как тростинка, белолицую, голубоглазую, с длинной пшеничной косой, перевязанной красной ленточкой. Девчонка жила на другом конце села и звали её Даша Мартынова.

При виде девочки мальчишки испытывали явное волнение. Колька опускал очи долу, Мишка же напротив, пялился на неё, словно взрослый охальник. Так за переглядками и осень прошла, наконец, наступила зима…

Начиная с середины декабря, аж по самое Крещение в школе наступали каникулы. Селяне рубили в лесу ёлки, дети украшали их самодельными игрушками. Мишка взял отцовский топор, надел лыжи и отправился в лес. Раз он теперь в доме за мужика, то не может оставить мать и сестриц без праздника. Он прошёлся по подлеску, выбрал ёлку, соразмерную своему росту и ловко срубил.

В день Святого Вонифатия[10], мученика Тимофея и преподобного Илии Муромца Печерского в церкви Святого Спаса отцом Александром была совершена надлежащая служба. Раскатистый голос священника огласил церковь молитвой:

«О многострадальный и всехвальный мучениче Вонифатие! Ко твоему заступлению ныне прибегаем, молений нас, поющих тебе, не отвержи, но милостивно усльши нас. Виждь братию и сестры наша, тяжким недугом пианства одержимыя, виждь того ради от матере своея, Церкви Христовой, и вечнаго спасения отпадающия. О святый мучениче Вонифатие, коснися сердцу их данною ти от Бога благодатию, скоро возстави от падений греховных и ко спасительному воздержанию приведи их…».

На службе семейство Хлюстовских стояло в первых рядах перед алтарём. Станислав, облачённый в новый лабашак, сшитый женой из отменной шерсти с бархатной отделкой и мягкие сапоги, внимал каждому слову отца Александра. Злата, покрытая новым цветастым платком, казалась умиротворённой, её лица не покидала лёгкая улыбка, словно женщина хотела сказать: «Вот посмотрите на мужа моего красавца и детей… Да я ещё бабёнка, хоть куда… И всё у меня хорошо… Живу я в достатке… В Господа верую и потому не оставляет он меня своей благодатью…»

Маленькую Кристину, также разряженную в новые одежды, на руках держала дюжая нянька. Девочка смирно сидела у неё на левой руке, правой же женщина осеняла время от времени себя крестным знамением. Николай, также разодетый в пух и прах, пытался сосредоточиться на молитве – ему хотелось обернуться и увидеть Дашу Мартынову…

Семейство Венгеровых с трудом расположилось в церкви у самого входа. Народу набилось не протолкнуться. Те, кто пришёл позже из соседних деревень, стояли на паперти.

В помещении было душно от дыхания множества людей и воскурений. Среди пёстрой разряженной толпы селян Мишка попытался разглядеть дружка Кольку, но тщетно. Вдруг его взор зацепил стройную девочку, покрытую цвета незабудок платком. Из-под головного убора по спине струилась пшеничного цвета коса. В новой тёмно-синей с отделкой курме[11] она казалась старше своих лет. Мишкино сердце учащённо забилось: она, Дашка Мартынова! Девочка стояла подле родителей и внимала молитве.

Первым порывом Мишки было – пробиться сквозь толпу, подойти к Дашке и взять её за руку. Затем он окинул взором свои потёртые от времени разлапистые выворотижки[12] и большой не по размеру зипун. Мишке стало неловко: такая красивая девочка, нарядно одетая и он рядом – в старой обувке и отцовском перешитом зипуне. Мишка тяжело вздохнул и подумал: «Вырасту, стану приказчиком приду к Дашке разряженный в пух и прах, одарю её дорогими подарками…»

После окончания службы поток прихожан вынес Мишку вместе с семьей на трескучий мороз. Однако он задержался подле паперти, дожидаясь Дашу. Мишка точно не знал, чего он хотел: то ли её нарядную разглядеть поближе, то ли прикоснуться к её руке…

Наконец Даша поравнялась с Мишкой, вжавшемуся в бледно-жёлтую стену паперти. Кто-то из прихожан попытался сунуть ему монетку. Мишка машинально, как зачарованный, взял подаяние – его взор был прикован к Дашке Мартыновой. Неожиданно девочка повернула голову в его сторону – голубые, небесного цвета, невинные глаза светились добром и умиротворением, на губах играла лёгкая, едва заметная улыбка. Мишка невольно подался вперёд и, оттолкнув пожилую селянку, схватил Дашу за руку.

– Салозган[13]! – выругалась женщина.

Мишка никак не отреагировал на оскорбление. Он видел перед собой только Дашу… и ощутил в своей руке тепло её ладони. Это продолжалось лишь кроткий миг – поток, выходивший из церкви, оттеснил девочку.

Придя домой, Мишка подумал: «Увижу её в церкви на Рождество, потом на Крещенскую неделю… И на Крещенское катание на санках…»

* * *

По ежегодной традиции после Рождества в лавку Станислава Хлюстовского потянулись нуждающиеся селяне. Хозяин всех без исключения одаривал парой обуви, стараясь подобрать по размеру. За год в мастерской скапливался брак: порой где-то на обувке шов кривой получился, или недолжный крой вышел – такую обувь и раздавал Станислав. Однако бедняки не роптали, от души благодарили поляка, ибо хорошая обувь стоила немалых денег.

В рождественской благотворительности Станиславу всегда помогала жена, на сей раз подвязался и Николай. Он, тщательно осмотрев брак, отобрал подходящие выворотижки и испросил дозволение отца подарить их Мишке Венгерову. Отец не возражал.

Колька, подхватил свой подарок, тотчас помчался к Венгеровым. Войдя в горницу, он увидел Мишкину мать, занимавшуюся прядением. В углу стояла невысокая ёлка, убранная самодельными игрушками из цветной бумаги. Увидев гостя, женщина тотчас отложила веретено, ибо негоже прясть в такие дни.

– Бог в помощь, хозяйка! С праздником вас! – Женщина кивнула в ответ. Колька невольно заметил, как она постарела. – А сынок ваш, Мишка, где?

– На санках умчался на речку вместе с сёструхами, там его ищи…

Мишка мчался по направлению к Тартасу, мысленно представляя, как закадычный друг Колька обрадуется обновке.

Заснеженный правый берег Тартаса был полон людьми – шли Рождественские гулянья. Катались на санках, пели песни, словом, веселились как могли. Мимо Кольки по накатанной дороге промчалась тройка, разукрашенная цветными лентами и бубенцами. В санях сидел молодой человек с залихватски сдвинутой на бок татаркой[14], укрывая свою румяную спутницу пологом длинной лисьей шубы. Невольно Колька проникся к ним завистью.

Взрослые и дети катались на санках отдельно. Среди юношей и девушек шли откровенные заигрывания, часто к весне заканчивающиеся свадьбами. Колька направился к толпе ребятишек, от пяти до десяти лет, в надежде найти среди них своего друга. И застыл на месте…

Он увидел, как Мишка усаживался в санки вместе с Дашей. Девочка села впереди Мишки и он, словно заправский мужик, обнял её за талию. Кто-то из ребят столкнул их санки с крутого берега, и они понеслись вниз, скользя деревянными полозьями. Остолбеневший Колька стоял не берегу, наблюдая за ними потухшим взором. В этот момент ощутил первое горькое разочарование в своей жизни.

Сани остановились, съехав на замёрший заснеженный лёд Тартаса, и неожиданно опрокинулись набок. Колька был уверен: это Мишкины проделки. Наверняка, он сейчас обжимает Дашку в снегу… От такой мысли Кольке стало жарко, он со всех ног рванул с берега вниз по направлению к Мишке-предателю.

К тому моменту, как Колька добрался до санок, преодолев местами глубокий не накатанный снег, Даша уже стояла на ногах и Мишка по-хозяйски стряхивал снег с её старенькой курмы.

Неожиданно перед ними, как чёрт из табакерки вырос Колька. Мишка растерялся и сморгнул. Разрумянившаяся на морозе Даше улыбнулась. В это момент Колька подумал, что нет девочке красивее её во всем Спасском и даже Большом и Малом Тартасах[15]. И от этого ему стало ещё обиднее.

Колька вплотную приблизился к сопернику и сунул ему в грудь выворотижки.

– Накось… Подарок тебе… Носи… – упавшим голосом произнёс он и быстро ушёл прочь.

1904 год. Село Спасское

Наступила осень, рассыпавшая золотые мониста листвы. Пеньки в лесу стояли обсыпанные темно-коричневыми, рыжими и цвета ржавчины опятами.

Михаил улучил свободное время – помчался на свидание к Дарье. Девушка ждала его в условленном месте в лесу – казалось, пожелтевшая трава ещё хранила свидетельство их любви.

Михаил завидел красный платок возлюбленной среди деревьев и ускорил шаг.

– Дашка… – задыхаясь от счастья видеть её, произнёс парень. – Дашка…

Девушка взмахнула ресницами.

– Заждалась… – простонала она, охваченная любовным нетерпением, и упала в объятия Михаила.

Парень покрыл поцелуями её лицо.

– Два дня тебя на видал, что целую вечность… Соскучился… – признался он. – А ты?

– Тоже…

Девушка ответила на страстный поцелуй и печально опустила глаза.

– Что с тобой? Аль обидел кто?

– Не-е-е… – протянула Даша. – Только тятя мой давича про тебя со мной говорил…

– Ругал? – поинтересовался Михаил.

Даша тяжело вздохнула.

– Не хвалил… – призналась она.

– А ты скажи бате своему, что я сговорился с Лыковым, что держит скобяную лавку на площади. Ему грамотный работник нужен. По началу приказчику помогать стану… Но а потом, как Бог даст. Денег поднакоплю – сыграем свадьбу по весне.

Девушка улыбнулась…

Михаил тянул с неё платок и губами прильнул к виску, туда, где пульсировала тонкая голубая жилка…

– Ой… – дёрнулась Даша. – Там кто-то есть… среди деревьев…

Михаил оглянулся, всмотрелся в жёлто-красную листву.

– Да нету никого… Померещилось тебе… Небось не батя твой по лесу шастает…

Даша хохотнула.

– Поди, поважнее у него дела есть…

* * *

Смеркалось… Зацелованная, утомлённая любовью Даша бежала домой. Её тело ещё хранило тепло рук Михаила.

Девушка открыла калитку и тотчас получила удар хворостиной пониже пояса. Она подскочила от неожиданности.

– Бесстыжая девка! С салазганом своим в лесу обжималась?! – ревел отец.

– Батя-я-я… – жалобно протянула Даша. – За что?..

– За то, что обабить себя дала оглоеду безродному! Венгеровы – никудышнее семя! Мужики кто спился, а кто и вовсе сгинул! Бабы ихние на себе всё хозяйство волокут! Ты такой судьбины хочешь? – ярился отец и хлестал дочь хворостиной куда придётся. Девка визжала, как резаная.

Наконец из дома появилась Дашкина мать.

– Господи! Позор-то какой! – простонала она. – Уже всё село лясы точит об том, как вы любитесь!

– Коли забрюхатеешь, – ревел отец, – голая к Мишке уйдёшь!!! Приданого не дам ни на грош! Всё равно промотает! Толку от него никакого нет, как от бати его пропащего…

Отец напоследок стегнул хворостиной дочь. Та с ненавистью зыркнула на отца.

– Глаза б твои бесстыжие повыкалывать! Да в помойную яму бросить!

– Батя-я-я… – снова взвыла Дашка.

– Тьфу на тебя… – не выдержал отец. – И замуж теперь никто не возьмёт порченную.

– Помилуй Матерь Божья заступница… – запричитала мать. – Что делать-то?

Отец тряхнул пышной седой бородой.

– Раньше надо было думать… Скольким женихам от ворот поворот дали… И ради чего? – сокрушался он. – Скажи салазгану своему, – обратился он к дочери, – пущай зайдёт ко мне – потолкуем по-мужицки с глазу на глаз…

Дашка громко всхлипнула.

– Батя, Мишка – не салазган… Он место в скобяной лавке у Лыкова нашёл… Сговорился уже…

Отец замер от удивления.

– Брешет небось! Кому энтот голомуд нужен-то?!

– Василий Лыков сам обещал Мишку нанять… – вступилась Даша за возлюбленного.

– Хм… Лыков… – задумался отец. – Справный хозяин… Токма девок одних нарожал… Ладно, скажи полюбовнику своему: пущай приходит. Так и быть не убью!

Мать всплеснула руками.

– Неужто дочь единственную Венгерову отдашь?

– Господь подскажет… – неопределённо ответил отец. – А ты, – уже более мягко обратился он к дочери, – быстро змейкой в дом!

Даша быстро посушила слёзы и безмолвно проскользнула мимо родителей.

* * *

Свадьбу Дарьи Мартыновой и Михаила Венгерова в Спасском справили чинно, без излишеств. Мартынов с сыновьями соорудил во дворе своего дома навес, под ним расставили столы. Жена и её помощницы накрыли щедро их, чтобы каждый селянин мог войти в открытые ворота и отведать угощения.

Но, несмотря на видимую скромность свадьбы, местное общество осталось довольно.

Дарья, обряженная в светлое платье, светилась от счастья. Михаил держался с достоинством, говорил только по делу. Матушка его нарадоваться не могла на невесту. Прибыли из Старого Тартаса и Мишкины сёстры, после замужества они перебрались в соседнюю деревню.

Родители невесты, казалось, смирились с выбором дочери, как никак за помощника приказчика выходит – без куска хлеба не останется. Хотя хозяйство полностью ляжет на Дашкины хрупкие плечи.

Михаил и Николай, несмотря на выбор Дарьи, по-прежнему оставались друзьями. Все эти годы Николай тщательно скрывал свои чувства, не намереваясь мешать своему другу.

На свадьбе за столом в просторном доме Мартыновых Николай держался приветливо, шутил уместно, ел и пил умеренно, ничем не выдавая своей душевной боли. А сердце его рвалось на части и истекало кровью.

На венчании в церкви Святого Спаса Николай стоял подле Михаила, а затем держал над ним венец.

И когда на вопрос отца Александра:

– Готова ли ты, Дарья, взять в мужья раба Божьего Михаила?

Девушка ответила, потупив очи долу:

– Да, готова… – Сердце Николая чуть не выскочило из груди, а на глазах невольно навернулись слёзы. В голове его пульсировала только одна мысль: «Почему не я? Почему не я стаю с Дарьей подле алтаря?..»

…Когда о время свадебного застолья настало время подарков, Станислав и Злата Хлюстовские одарили молодых деньгами. Николай же преподнёс невесте полусапожки, украшенные изящными металлическими пряжками, совсем как у городской барышни. Михаилу достались длинные по колено сапоги из мягкой оленьей кожи.

Гости при виде такой роскошной обуви пришли в искренний восторг.

– Абой! Абой![16] – кричали одобрительно они. – Абой младшему Хлюстовскому! Достойная смена тебе, Станислав! Босиком Спасское ходить не оставит!

Михаил поставил обувь традиционно на серебряный поднос.

– Горько! – выкрикнул он и поднял со стола стопку настоянной на можжевельнике самогонки.

* * *

Спустя год Михаил и Николай пили самогонку, закусывая чёрным хлебом, на могиле Дарьи – она умерла родами. Ребёнок так и не родился. Мать Дарьи потеряла рассудок от горя. Отец проклял зятя, считая, что именно он повинен в смерти дочери и не рождённого ребёнка.

Друзья стояли подле свежего могильного холма, украшенного еловым лапником, не стесняясь своих слёз. Они оба любили Дарью. Только Михаилу выпало счастье обладать ею хотя бы недолгое время.

У Михаила до сих пор стояло перед глазами, как мучилась жена, как не могла разродиться – ребёнок лежал неправильно. Ни повитухи, ни уездный врач, который приехал слишком поздно, не смогли облегчить её страданий.

Михаила затрясло мелкой дрожью, он упал на колени. Николай поднял его.

– Идём… Я помогу тебе… Идём…

Михаил смотрел на друга невидящими от горя глазами.

– Уеду… уеду… – как в лихорадке шептал Михаил. – Не могу я здесь… Иначе я на себя руки наложу…

Николай обнял друга, ободряюще похлопал по спине.

– Куда? Уже решил?

– Подальше… В Тобольск… Там на заводах грамотные люди нужны…

Николай понимал, что отговаривать друга нет смысла. Только вдали от Дарьи он сможет начать жизнь заново.

– Поезжай, я деньгами пособлю…

– Благодарствуй, у меня есть… На первое время хватит… – ответил Михаил и отёр слёзы тыльной стороной руки.

* * *

Михаил простился с матерью и сёстрами, погрузился на небольшую баржу, шедшую в Омск. Там он намеревался подняться по Иртышу до Тобольска уже на рейсовом пассажирском пароходе.

Николай намеренно не провожал друга, ибо они бы снова дали волю воспоминаниям. Он понимал, как тяжело Михаилу и не хотел бередить его сердечные раны.

Михаил взошёл на баржу и бросил последний взор на родной берег…

– Не вернусь никогда… – решил он в тот момент, даже не подозревая, что ему уготовано судьбой.

До Омска Михаил добрался без приключений и сошёл на пристань. Вскоре он узнал, что пассажирский пароход до Тобольска отправляется только на следующее утро. Неожиданно Михаил ощутил, что чудовищно голоден. Ведь после смерти жены он совершенно потерял аппетит, почти ничего ел, отчего сильно исхудал. Он вздохнул полной грудью, осмотрелся и направился к ближайшему трактиру. Там он намеревался сытно поесть, выпить водки и переночевать.

Михаил вошёл в заведение. Халдей, стоявший недалеко от дверей, окинул очередного посетителя опытным взором: лабашак из добротной верблюжьей шерсти, отороченный бархатом, и длинные мягкие сапоги из оленьей кожи и увесистый кожаный саквояж выдавали в нём приказчика. А значит, человек был при деньгах.

– Чего желаете-с? – масляным голосом поинтересовался халдей.

– Отужинать и переночевать. Завтра мой пароход уходит в Тобольск.

– Это можно-с, сударь. Прошу-с…

Халдей увлёк Михаила за собой.

– Что сначала желаете-с: откушать, или разместиться в комнате?

Михаил задумался.

– Пожалуй, разместиться…

Халдей проводил посетителя по лестнице, ведшей на второй этаж, и распахнул перед ним дверь небольшой, но аккуратной комнатки.

– Прошу-с… Такая подойдёт?

Михаил вошёл внутрь, огляделся и скинул с себя лабашак, оставшись в суконной тёмно-коричневой поддёвке[17].

– Располагайтесь, сударь. Ужин подать в комнату или в зале? – подобострастно поинтересовался халдей.

Михаил изволил откушать в комнате…

Вскоре халдей принёс увесистый поднос, уставленный блюдами, среди которых возвышался стеклянный штоф водки, и поставил на стол перед Михаилом. Тот, не мешкая, накинулся на еду.

– Газетка свежая, сударь… – учтиво произнёс халдей, положил на стол «Омские ведомости» и замер в ожидании чаевых.

Михаил сначала смутился, но затем понял, чего ожидал от него халдей. Он извлёк из нагрудного кармана поддёвки солидный кошелёк… И дал щедрые чаевые.

Насытившись, Михаил полистал газету, почерпнув из неё различные местные сплетни и то, что местные крестьяне не довольны земельной реформой, проводимой правительством. Затем некий господин-журналист долго и муторно рассуждал на эту тему в статье. Михаил прочёл ёё и почесал за ухом: «Это какие такие крестьяне недовольны земельной политикой?.. Чудно… Что-то я недовольных в Спасском не припомню…»

Михаил отбросил газету, в это момент дверь в комнату отворилась – на пороге стояла светловолосая розовощёкая миловидная девица, одетая по последней местной моде, – атласную юбку и приталенный тёплый жакет, отороченный мехом. Аккуратно завитые пепельного цвета волосы красиво обрамляли её светлый лоб, серые глаза были лукаво прищурены.

Михаил растерялся.

– Вы, сударь, одни? – невинно спросила она.

– Как видишь…

– Такой видный мужчина и скучает в одиночестве! Не порядок! – заигрывала девица. Она без приглашения прошла в комнату и присела рядом с Михаилом. Его обдало ароматом недорогих цветочных духов.

– Ах, сударь, я тоже одна… Вдвоём-то всё веселее время коротать…

От близости девицы Михаил невольно ощутил волнение, ибо давно не был с женщиной: этому не способствовали беременность жены, а затем её трагическая смерть.

Девица положила руку на плечо Михаила.

– А вы откуда приехали, сударь? – продолжала она расспрашивать.

– Из села Спасское… – каким-то чужим голосом отвечал Михаил.

– И там все мужчины там такие красивые, как вы?.. – наседала девица.

Неожиданно Михаил ощутил прилив желания.

– Все, – уверенно ответил он и взял девицу за руку. – Тебя халдей прислал?

Девица рассмеялась.

– Приказчик? – спросила она сквозь смех. – Точно, приказчик – деловой человек. Сразу видно, нечета какому-нибудь землепашцу…

Девица не успела закончить фразу, Михаил заглушил её долгим страстным поцелуем.

Тобольск, 1905 год

По прибытии в Тобольск Михаил понял, что здесь его никто не ждёт. Таких как он, оставивших свои деревни и сёла, в надежде на заработок, тысячи.

Михаил снял недорогую комнатку у пожилой мещанки, женщина справно обстирывала его, питался постоялец в ближайшем питейном заведении, и, не теряя надежды, начал активные поиски работы. Он обошёл все крупные заводы и фабрики – везде одно и то же – предлагали только тяжёлую неквалифицированную работу, сиречь учётчиков, писарей в конторах, помощников бухгалтеров было хоть пруд пруди.

Спустя месяц кошелёк Михаила сильно исхудал. Он экономил на всём. Наконец, как-то прочитал в «Тобольских ведомостях», что смотритель тюрем Тобольской губернии господин Богоявленский открывает несколько вакансий младших надсмотрщиков в исправительно-арестантском отделении, непосредственно самой Тобольской пересылочной тюрьме № 1 и каторжной тюрьме № 238.

Доведённый до отчаяния поисками работы Михаил решил попытать счастья на казённом поприще. Знающие люди, с которыми Михаил уже успел завязать знакомства в городе, просветили его по поводу казённой службы: платят копейки, работа собачья, ибо помимо политических осуждённых тюрьмы переполнены уголовниками. Единственный заработок младшего надзирателя – взятки за передачи весточек с воли, а также за продажу арестантам втридорога заварки, махорки и… девок. Последнее являлось особенно доходным, ибо в каждой тюрьме располагалось, как мужское отделение, так и женское.

В Тобольском исправительно-арестантском отделении содержались заключённые, приговоренные к арестантским работам за так называемые лёгкие преступления – кража, драка, мошенничество, бродяжничество. Арестанты работали как на внутренних, так и на внешних работах в зависимости от обстоятельств и при необходимой охране, которую обеспечивали специальные военные роты. При тюрьме был построен небольшой кирпичный завод, где и трудились заключённые. Завод давал приличную прибыль, которая частично шла в казну, а частично на содержание арестантов и тюремный персонал. Михаил узнал, что Тобольское исправительно-арестантское отделение считается самым благополучным среди местных тюрем. Ему удалось пообщаться с человеком, проведшим там три года за кражу. Бывший арестант подробно рассказал Михаилу о казённом заведении.

Исправительно-арестантское отделение было тюрьмой небольшой, насчитывало шестнадцать больших общих и тринадцать одиночных камер. Вначале оно рассчитывалось двести человек, но реально в нём размещалось человек триста. Санитарное состояние этой тюрьмы являлось лучшим по сравнению с другими тюрьмами Тобольской губернии. Камеры были сухими и светлыми, имелась вентиляция, бельё арестантам выдавалось на год и менялось еженедельно. Постелью служили тюфяки из войлока, обтянутые холстом, а подушками наволочки, набитые оленьей шерстью. Но слабым местом являлось отсутствие больницы и плохая система отопления арестантских помещений. Зимой в камерах стоял холод, арестанты замерзали, постоянно болели. При серьёзных заболеваниях их отправляли в госпитальный блок при Тобольской каторжной тюрьме № 238. Больных там вниманием особо не баловали, лечили по принципу: если на то Божья воля – выживет. А ежели нет – похоронят на тюремном кладбище.

Собеседник Михаила был уверен: коли уж идти к властям в услужение, то в исправительное отделение. Ибо арестант проводит в тюрьме срок, а надзиратель – жизнь. К тому же в последнее время в исправительной тюрьме всё чаще содержались политические заключённые по той причине, что Тобольская тюрьма № 1 была переполнена, и вместо трёхсот арестантов в ней пребывало в два раза больше. Всё чаще в Тобольской тюрьме случались голодные бунты (а уж о каторжной тюрьме № 238 и говорить нечего!), потому как кормили заключённых два раза в день (утром и вечером) подгнившей картошкой и капустой, жидкой кашей сваренной на воде, мясо разворовывалось тюремным персоналом. Хлеб давали низкого качества, в котором наполовину содержался жмых.

Должность начальника губернской тюрьмы была причислена к четвёртому разряду с содержанием жалованья и столовых в размере четырёхсот рублей в год, а должность помощника начальника с содержанием – триста рублей. Казенное вещевое довольствие чинов тюремной стражи выглядело так: мундир, укороченные шаровары, китель, шинель, фуражка, башлык, галстук. Для старших чинов добавлялись галун, башмаки, кушак. Старшие надзиратели по положению были вооружены шашками и револьверами, а младшие только револьверами. Ежегодно выдавалось всего десять патронов на человека и раз в год проходило обучение надзирателей стрельбе.

Жалование старшие надзиратели получали в размере двухсот сорока рублей в год, младшие – ста восьмидесяти, через каждые пять лет к основному содержанию прибавлялась одна треть за выслугу.

…Михаил, приодевшись, отправился наниматься на казённую службу. Тобольское исправительно-арестантское отделение, окружённое высокой каменой стеной, находилось на окраине города. Тюрьма представляла собой трёхэтажное сооружение столетней давности с подвальным этажом. В нём располагались кухня, пекарня, квасоварня, мастерские, карцеры и цейхгауз для арестантской одежды. Здесь же находилось помещение для надзирателей. На местном сленге оно называлось «камеры», сиречь срок коротали и арестанты и надзиратели.

Михаил подошёл к центральному входу, потоптался в нерешительности. Ему ох как не хотелось, оказаться за тюремными воротами! Но обстоятельства вынуждали: либо идти на казённую службу, либо возвращаться в родное Спасское.

Около центрального входа в ожидании стояла пёстрая группа людей, кто принёс передачу для своего арестанта, а кто надеялся за надлежащую мзду получить свидание.

Михаил поразмыслил и направился к проходной. Там он объяснил охраннику, что пришёл наниматься в младшие надзиратели и для подтверждения своих слов показал соответствующий выпуск «Тобольских ведомостей».

После длительного ожидания Михаил вошёл в длинный, как пенал, кабинет заместителя начальника тюрьмы господина Чернова, прошёл мимо ряда столов с писарями.

Михаил приблизился к массивному письменному, обтянутому тёмно-зелёным сукном. За ним восседал худой человек, похожий на ворона, запечатанного в чёрный мундир с золотыми пуговицами.

«Ворон» цепким профессиональным взором смерил претендента.

– Из приказчиков? – сурово поинтересовался он.

– Из них… – спокойно подтвердил Михаил.

– Отчего решил поменять род деятельности? Проворовался?

Михаил, не ожидая такого напора, смутился.

– Ну что молчишь? – наседал Чернов, буравя его своими чёрными маленькими птичьими глазками. – Или я в яблочко попал?

– Жена умерла родами… – признался он. – Не мог я в селе остаться… Уехал… Добрался до Омска, затем – до Тобольска.

– Всё ясно! – подвёл черту чиновник. – Думал на непыльную службу устроиться! Ан не вышло!

Михаил кивнул.

– Всё так, господин начальник.

Чернову понравилось, что претендент не стал юлить, врать, оправдываться.

– Как фамилия, имя, отчество? Возраст…

– Венгеров Михаил Дмитриевич. Двадцати лет от роду…

– Значит так, Венгеров, жить будешь при тюрьме, обмундирование, питание за казённый счёт, денежное довольствие сто восемьдесят рублей в год.

Михаил растерянно сморгнул.

– Маловато знаю… – примирительно сказал Чернов, словно читая мысли претендента. – Да ничего освоишься, поймёшь, как подзаработать. Только предупреждаю сразу – на взятках не попадайся! Наказание одно – увольнение. Ну что готов служить?

Михаил замялся. Чернов понимал: парень рассчитывал на большее.

– Грамоте обучен? – снова спросил Чернов. Михаил кивнул в ответ. – Хорошо. Паспорт при себе?

Михаил протянул чиновнику паспорт.

* * *

Венгерову выдали амуницию, пистолет и патроны, разместили в «камере» на пару с младшим надзирателем Петром Бахреевым. Пётр был старше Михаила, служил давно, почитай уж как десять лет.

Он, облачённый в чёрную казённую форму, правда, без ремня и портупеи, встретил новобранца дружелюбно. На груди младшего надзирателя выделялась серебряная медаль «За беспорочную службу в тюремной страже» с портретом Императора Александра III[18].

Пётр оказался человеком простым и разговорчивым, тюремный быт отнюдь не озлобил его и не превратил в циника. Он внимательно выслушал рассказ Михаила. Посочувствовал.

– М-да… И я когда-то из деревни уехал. Пятому сыну в семье ничего не светит… – вспоминал он. – Подался сначала в Тюмень, на заводе литейном горбатился. Почернел весь… Да потом с закадычным дружком перебрался в Тобольск. Только пути дорожки наши разошлись: я в надзиратели пошёл, а он – в карманники. Встретились годы спустя – по разные стороны решётки. Ладно, приказано тебя ввести в курс дела. Завтра в шесть утра моя смена – со мной пойдёшь, всё расскажу, всё покажу. Если что непонятно – спрашивай. С другими надзирателями лишний раз в разговор не вступай. Живи по правилу: слово – серебро, молчание – золото.

В тот же день Михаила поставили на довольствие, отужинал он в столовой для надзирателей. Кухарили и поддерживали порядок здесь женщины из заключённых – всё лучше, чем на кирпичном заводе надрываться. Михаил также замел, что некоторые надзиратели многозначительно переглядываются с подавальщицами. Пётр шёпотом пояснил:

– Службу покидаем нечасто, а бабу хочется. А те, что при столовой и кухне подъедаются – проверенные лекарем, чистые, заразу не подцепишь. Только здеся уже у каждого свои пристрастия…

Спал на узкой солдатской кровати в эту ночь Михаил крепко. Снилось Спасское, покойная жена, Колька Хлюст… Пробудился он по привычке засветло – подъём для надзирателей был в пять утра. Заступление на смену – в шесть.

Младшие надзиратели умылись, надели черную форму, подпоясались ремнями, расправили портупеи, проверили револьверы системы Смит-и-Вессон в кобуре из черной юфтевой кожи[19].

Младшему составу обувь не выдавали – Михаил натянул свои любимые сапоги из оленьей кожи, подаренные Николаем на свадьбу.

– Ещё намедни твою справную обувку заметил, – сказал Пётр, расчёсывая деревянным гребнем густые с проседью волосы.

Михаил тяжело вздохнул.

– Подарок друга… на свадьбу…

Позавтракали надзиратели ячменной кашей в столовой. Затем – заступили на смену.

* * *

Михаил прижился на новой казённой службе, освоил все её тонкости: как правильно обыскивать вновь прибывшую партию арестантов, как проводить утреннюю и вечернюю переклички, как распределять работу с вечера и подавать сведения старшему надзирателю. Научился Михаил поддерживать порядок в вверенных ему камерах, за нарушение нещадно отправлял в карцер. А также брал мзду потихоньку за передачу записок на волю и обратно, за водку, за второе шерстяное одеяло, за упаковку заварки и колотый сахар, и, разумеется, за свидание с родственниками. Особенно с жёнами и любовницами, на то Михаил выделял карцер с матрацем и одеялом.

Для «зажиточных» воров младший надзиратель предоставлял отдельные услуги – девок по сходной цене из числа арестанток. Выделял им тот же карцер, что и для свиданий с родственниками. Мзду брал немалую, сиречь приходилось делиться с надзирательницами женского отделения.

Однажды вор по кличке Щегол изъявил желание поразвлечься, за что посулил Михаилу солидный куш. Но девку испросил красивую и свежую, то есть из последней партии заключённых.

Михаил сначала пришёл в ярость:

– Тебе здесь не публичный дом! – коротко отрезал он. Но подлый Щегол так умел упрашивать, что младший надзиратель сдался.

Переговорив с надзирательницей из женского отделения, он узнал, что недавно «поступила» новая партия женщин, а среди них некая Варвара Михеева, проститутка, обворовавшая своего клиента. По словам надзирательницы Варвара была на редкость хороша. Михаил уже успел насмотреться на тюремных красавиц и, честно говоря, кроме брезгливости к ним ничего не испытывал. Но когда он увидел Варвару – сердце его зашлось. Перед Михаилом стояла статная полногрудая девка с пышной каштановой косой, уложенной вокруг головы, и дерзко смотрела на него василькового цвета глазами.

– Ты что ль младший надзиратель? – без малейшего страха спросила она и взмахнула густыми ресницами.

– Я…

– Для себя берёшь? – цинично поинтересовалась она, прищурив глаза, словно кошка.

– Нет… – коротко ответил Михаил в некотором замешательстве.

– А жаль… Ты мне по нраву… – заигрывала хитрая Варвара. Ей вовсе не хотелось «ходить по рукам» в мужском отделении, несмотря на род своего занятия на воле. И она сразу же решила «подбить клинья» к надзирателю.

Михаил справился с соблазном: запер Варвару в карцере, где она дожидалась Щегла…

Однако васильковые глаза девицы снились ему несколько ночей кряду. И когда Щегол снова захотел любви с Варварой, Михаил выкатил ему непомерную цену. Умудрённый опытом Щегол сразу смекнул: на девку положил глаз кто-то из начальства, что в тюрьме не было редкостью. И безропотно согласился на замену по сходной цене.

При первой же возможности Михаил замолвил за Варвару словечко и её отправили на кухню посудомойкой. Девка не сразу поняла, кому обязана такой милостью, но когда Михаил появился на кухне, одарила его расцветшими васильками в глазах.

– Говорила же: ты мне по нраву…

Варвара сняла заляпанный жирными пятнами фартук и отбросила в сторону. Старшая по кухне строго на неё зыркнула. Но, заметив интерес надзирателя, умерила свой пыл. Ибо на кухне, в прачечной и гладильной работали только фаворитки.

Михаил без лишних слов, а в данном случае он просто не знал, что и сказать, завёл девку в кладовку и плотно закрыл дверь. Та не заставив себя упрашивать долго, скинула арестантское платье, представ перед надзирателем в одной исподнице[20].

С того самого дня Михаил с нетерпением ждал встреч с Варварой. Среди надзирателей быстро прошёл слух: Варька Михеева – фаворитка Венгерова, её не трогать.

1906 год

В конце января на день иконы Божьей Матери «Утоли мои печали» в исправительно-арестантское отделение пришла новая партия заключённых. Покуда руководство тюрьмы вкупе со старшими надзирателями оформляло надлежащие документы, проводило перекличку вновь прибывших, у Михаила возникло чувство щемящей тревоги. Оно усилилось, когда Венгров разводил заключённых по вверенным ему камерам. Внимание младшего надзирателя невольно привлёк арестант Дмитрий Носков. Михаил нутром почуял: от этого человека можно ожидать чего угодно.

Позже Михаил узнал, что взяли вооружённого пистолетом Носкова в бандитской малине во время облавы. Однако он никого не подстрелил, но, пытаясь бежать от стражей правопорядка, изрядно покалечил некоего жандармского поручика, руководившего операцией. В жандармском отделении оформили задержание и сопротивление властям в полной мере. Однако многоопытного жандармского штабс-капитана насторожил паспорт Носкова, выправленный казалось бы по всем правилам. И потому офицер составил подробнейшее описание задержанного и отправил запрос в соответствующий департамент Военного министерства в Екатеринбурге, где хранилась картотека на особо опасных преступников, бомбистов и террористов-большевиков. А покуда Носков после скороспелого суда пребывал в исправительно-арестантском отделении за нанесение тяжких телесных повреждений представителю власти.

Михаил редко покидал пределы тюрьмы, но в этот солнечный зимний день на Святого Лаврентия, освободившись со службы, решил прогуляться. Он зашёл в ближайшую лавку, купил для Варвары чёсанки, прикопотки[21] и белый вязаный ажурный платок из овечьей шерсти, потому как на улице стояла лютая стужа и в камерах женского отделения температура не поднималась выше четырнадцати градусов.

С покупками надзиратель оправился в ближайшее питейное заведение. Там казённых людей из исправительно-арестантского отделения хорошо знали, обслуживали максимально быстро и вежливо.

Михаил уже успел изрядно выпить и сытно закусить, как за его стол подсел некий человек.

– День добрый, господин младший надзиратель! – нагловато произнёс он.

Михаил спокойно опрокинул стопку водки, решив, что перед ним очередной родственник заключённого и сейчас последует просьба с передачей весточки. Но на сей раз Венгеров ошибся…

– Давай маляву, коли присел… – спокойно сказал Михаил.

Мужчина усмехнулся.

– Малявой называют записку уголовники… Да нет, мне не с руки весточку передавать… Есть дело посерьёзней.

– Говори, не тяни… – миролюбиво ответил Михаил, разморённый сытой едой и водкой.

– Есть в вашем отделении некий Дмитрий Носков.

– Ну есть… Распорядка покуда не нарушал.

– Нарушение распорядка и привлечение к себе излишнего внимания никоим образом не входит с планы Носкова… – витиевато произнёс незнакомец.

Михаил невольно насторожился: уж больно мудрёные речи вёл мужик. Да и на мужика он был не похож вовсе, скорее – на разночинца[22].

– Говори что надобно, не мудри. Иначе уйду! – отрезал младший надзиратель.

Разночинец усмехнулся.

– Знаю, приказчиком ты раньше был. Видать хватки деловой не потерял…

Михаил замер на мгновение, затем недоверчивым взором смерил незнакомца.

– Прощевайте, господин хороший! – грубо произнёс он, поднялся из-за стола и надел шинель. Тотчас приблизился халдей.

– Господин Венгеров, записать на ваш счёт? – вежливо поинтересовался он.

– Запиши…

Михаил, застегнув шинель и накинув башлык, вышел из питейного заведения и направился к тюрьме. Незнакомец нагнал его.

– Да ты не серчай, Венгеров. Лучше тебе с нами сотрудничать. Мы про тебя всё знаём: кто ты, откуда… И про Варвару Михееву тоже…

При упоминании Вари Михаил резко остановился и недобрым взглядом смерил незнакомца.

– Ты что из жандармов будешь? Политическими занимаешься? Нету за мной серьёзных грехов – в политике ничего не смыслю и отношения к ней не имею.

– Я не из царской охранки… – почти шёпотом произнёс разночинец. – Я из другой организации.

Михаил сморгнул.

– Из той, – пояснил незнакомец, – которая может твоих мать и сестёр запросто пристрелить… А заодно и любовницу синеглазую…

Михаил ощутил, как его внутренности сковал холод, отнюдь не зимний, это был холод страха.

Заметив замешательство младшего надзирателя, наглый разночинец продолжил:

– Тебе лучше нам помочь… Тем паче не бесплатно. На домик в тёплых краях хватит.

Михаил поглубже надвинул башлык.

– Знать, штабс-капитан Басов не просто Носкова крутит… Он политический, имеет отношение к вашей организации… Вы кто: бомбисты, террористы?

– Большевики, – спокойно пояснил незнакомец. – Носков член «Боевого отряда народного вооружения»[23]. И как ты правильно понял: с нами шутки плохи.

– Большевик! Слыхал о таких – мутят воду в столице. Дык что ж Носков в воровской малине-то делал?

– А это уже не твоё дело, господин надзиратель, – жёстко произнёс незнакомец. – Выбирай: либо поможешь Носкову бежать из тюрьмы, либо мы порешим твоих близких. Но всё равно найдём в тюрьме того, кто нам поможет.

Михаил потоптался на месте, ноги прихватило от стужи.

– Денег сколько даёшь?

Незнакомец усмехнулся.

– Бывший приказчик, деловой человек. Правильно, деньги все любят… Тысяча рублей устроит?

– Нет, я не только местом своим рискую, но и свободой. А, если что не так?

– Не волнуйся, я тебе объясню, что делать. Начальство тюремное разве, что обвинит тебя в халатности. Две тысячи рублей… Соглашайся, это твоё жалованье почитай за десять лет.

Неожиданно Михаил представил себе справный домик с цветущим садом где-нибудь на Украине и Варю, одетую в белое платье с оборками. Соблазн был велик…

* * *

Ночью в одной из камер, вверенных младшему надзирателю Венгерову, раздались крики заключённых. Михаил тотчас поспешил выяснить: что случилось. Он распахнул небольшое оконце, прорезанное в двери, и увидел, как Носков корчился в судорогах, а из его рта струиться пена. Сокамерники, как могли, пытались помочь собрату по несчастью, но тщетно.

Венгеров отворил дверь ключом, заглянул в камеру.

– Ну что тут случилось-то? – нарочито лениво поинтересовался он. – Ни днём, ни ночью от вас роздыху нету…

Старший по камере подскочил к младшему надзирателю.

– Дык, господин начальник, вишь плохо Носкову. Ещё днём в цеху на заводе жаловался он на немощь. А теперича вона пеной изо рта исходится. Чевой-то с ним будет-то? А?

Венгеров подошёл к Носкову, скрюченному на полу посреди камеры. Пнул его для верности в бок сапогом.

– Вставай абаим[24]! Хорош придуряться! – грубо приказал он. На что изо рта Носкова пена заструилась с новой силой, а руки и ноги вывернуло судорогой. Сокамерники перекрестились.

– Помрёт! Как пить дать помрёт! – причитал старший по камере. – А ведь всего-то в морду полицейскому двинул… Помрёт…

– М-да… – озадаченно выдавил надзиратель. – Может и помереть… Утром карету скорой помощи из каторжной тюрьмы вызову, – пообещал он.

– Не дотянет до утра-то… – вздохнул старший по камере, сотоварищи его поддержали.

И, словно в подтверждении этих слов, Носков снова изрыгнул пену и дёрнулся, неестественно вывернув ноги.

– Господи… – перекрестился Венгеров. – Вызову карету скорой помощи прямо сейчас. Путь, коли что, в тюремной больничке помирает.

В соответствии с правилами тюремного распорядка Венгеров должен был доложить дежурному старшему надзирателю, мирно похрапывающему в каптёрке, о внезапной болезни Дмитрия Носкова. Но он этого не сделал…

Дмитрий посмотрел на стенные часы – стрелки показывали полвторого ночи – подошёл к телефонному аппарату системы «Эриксон», которыми несколько лет назад по приказу Военного министерства оснастили все тюрьмы, полицейские и жандармские участки в Тобольске. Он покрутил ручку и прорычал в аппарат:

– Барышня, соедините меня с каторжным лазаретом!!!

Венгеров сделал вызов, указав причину, а затем зарегистрировал происшествие в специальном журнале отчётов. Конвойный с кареты скорой помощи должен был расписаться в соответствующей графе о приёмке больного. В тот момент, когда Венгеров заполнял журнал, младшие надзиратели совершали ночной обход камер.

Через полчаса прибыла карета скорой помощи. Носкова загрузили в неё при помощи тюремной охраны. Больной дёргался в конвульсиях и тихо стонал.

– Отходит сердешный… – с сочувствием заметил тюремный охранник.

Михаил протянул журнал конвойному.

– Подписывай, что больного принял… – Михаил вручил конвойному карандаш и тот поставил свою размашистую подпись в соответствующей графе.

Карета скорой помощи благополучно отбыла.

А через час у ворот исправительно-арестантского отделения появилась ещё одна карета скорой помощи…

* * *

Штабс-капитан Басов сверлил суровым взором поникшего Михаила, сидевшего напротив него за столом.

– Согласно вашему рапорту, предоставленному начальнику исправительного отделения, вы услышали шум в камере и крики о помощи… – листая бумаги, металлическим тоном произнёс офицер.

Венгеров кивнул.

– Точно так-с, господин штабс-капитан…

– Угу… И вы, согласно рапорту, решили оказать Носкову незамедлительную помощь, сиречь вызвать карету скорой помощи из лазарета каторжной тюрьмы…

Михаил снова кивнул, ощущая себя ягнёнком на закланье.

– И вы, – продолжил наседать Басов, – не согласовали своим действия со старшим надзирателем дежурным по смене. – Жандарм оторвал взгляд от рапорта. – Ну-с, любезнейший, здесь вам не село Спасское! Вы нарушили инструкцию внутреннего распорядка исправительно-арестантского заведения! Вы знаете, что за это бывает?

– Увольнение без выходного пособия… – виновато промямлил Венгеров.

– Ха! Если бы! – саркастически заметил Басов и вальяжно откинулся на спинку стула. – Ваши действия выглядели бы именно так, если бы арестант Носков не сбежал. Исходя из рапорта охранников, дежуривших в ночь побега, я понял, что было две кареты скорой помощи. Как вы это можете объяснить, Венгеров?

Тот пожал плечами.

– Не имею понятия, господин штабс-капитан.

– А я думаю, что вы прекрасно осведомлены. И дело было так: сообщники Носкова, который на самом деле, как выяснилось, является опасным террористом Евгением Зальцманом, заплатили вам за организацию побега. Со стороны выглядит, конечно, всё достаточно невинно… Ну, пожалел хворого – вызвал карету скорой помощи. Ну, хворый сбежал… Однако одно «но» в этом деле перечёркивает все ваши рапорты и объяснения: беглец – опасный террорист, член «Боевого отряда народного вооружения». И, если в ближайшее время погибнет кто-нибудь из высокопоставленных чинов Тобольска – это будет на вашей совести.

Михаил тяжело вздохнул.

– Я не знал, что Носков – террорист. В тюремных списках значится, что он оказал сопротивление жандармам при задержании… Иначе бы, я не вызвал карету… Да и Носков не сидел бы в общей камере, а, согласно правилам, в одиночке.

Басов нервно сморгнул: камень был брошен в его «огород».

– Молчать! – рявкнул он. – Много рассуждаешь! На каторгу, как пособник пойдёшь! – Басов перевёл дух и вынул из верхнего ящика стола пачку ассигнаций. – А что ты скажешь по поводу этого – здесь ровно две тысячи рублей. Нашли при обыске в твоих вещах. Неужто копил всю жизнь?

Михаил сник, понимая, что каторги ему не избежать.

– Точно, господин штабс-капитан, копил… Ещё в деревне начал откладывать…

– Препираться бесполезно, Венгеров! Лучше рассказывай, как всё было. Тебе зачтётся сотрудничество со следствием.

Михаил пребывал в смятении.

– Расскажу, если пообещаете на каторгу не отправлять…

Басов усмехнулся.

– Обещаю. Ну-с, слушаю вас… – любезно произнёс жандарм.

И младший надзиратель рассказал всё, как было.

Басов внимательно выслушал рассказ младшего надзирателя.

– М-да… Шантаж близкими людьми и родственниками вполне в духе большевиков-террористов. Я сочувствую вам, Венгров. Но вы фактически организовали побег заключённого…

Михаил окончательно сник.

– Я искренне раскаиваюсь, господин штабс-капитан…

– Не сомневаюсь! Я сдержу своё обещание и не дам дальнейший ход делу. В своём рапорте напишу, что вы нарушили правила внутреннего распорядка, а к побегу Носкова не имеете ни малейшего отношения. Скажем, его собраться сами готовили побег и… нападение на арестантское отделение. А карету скорой помощи он планировали применить для вывоза Носкова. Словом, напишу складно, высшее руководство не подкопается. Но вы, Венгеров, будите моим должником.

Михаил встрепенулся.

– Я готов…

– Хорошо… – Басов встал из-за стола и прошёлся по кабинету. – Я сделаю так, что вас уволят за побег заключённого. Об этом станет известно пособникам Носкова. Вы же будете выглядеть, как герой… Мол, ничего не сказали жандарму, держались до последнего. Таких крепких духом людей, имеющих проблемы с законом, в боевых ячейках привечают.

Михаил понял: к чему клонит жандарм, холодок пробежал по спине.

– Вы хотите, чтобы я вступил в ячейку боевиков и стал вашим осведомителем? – дрогнувшим голосом спросил он.

Басов цепким взором вперился в младшего надзирателя.

– Схватываете на лету, Венгеров. Выбирайте: либо работаете на меня, либо гниёте на каторге.

– У меня нет выхода… – упавшим голосом ответил Михаил.

Басов подошёл к своему письменному столу. Он извлёк из пачки ассигнаций, лежавших на зелёном сукне, несколько четвертных.

– Вот вам сто рублей. Снимите комнату, посещайте трактиры. Ешьте, пейте… Чрезмерно не веселитесь… Боевики должны подумать, что вы особо не при деньгах. Не забывайте: я их конфисковал. Не сомневаюсь, через некоторое время боевики пришлют к вам человека. Возможно, того самого, который подсел к вам в трактире…

Перед глазами Михаила встал отчётливый облик разночинца. «Встречу – убью…» – подумал Михаил.

* * *

Вскоре Михаил Венгеров стал членом ячейки боевиков. Разночинец, который вовлёк Венгерова во всю эту тёмную историю, оказался лидером ячейки. Он снабдил нового члена наганом и устроил проверку: Михаил должен принять участие в ограблении ювелирного магазина. Деньги, полученные от продажи украшений, по словам Разночинца, пойдут на борьбу с самодержавием.

Михаил переживал тяжелейший душевный кризис: мало того, что он его уволили с казённой службы, он стал соглядаем царской охранки, так он ещё и должен обворовать ювелирный магазин, а может быть, и убить ночного сторожа. Бывший надзиратель был преисполнен уверенности: новые «товарищи» свяжут его кровью.

Михаил не мог предупредить Басова о готовящемся ограблении – боевики тщательно следили за каждым шагом новичка.

Через несколько дней Разночинец арендовал бумажную лавку, что располагалась в центре города по соседству с ювелирным магазином Шульмана. Магазин имел репутацию самого крупного и модного Тобольске. На его зеркальных витринах красовались золото, серебро и целые россыпи бриллиантов, переливающиеся всеми цветами радуги в отблесках свечей, возбуждая восторг и зависть покупателей.

Фирма Шульмана пользовалась солидной репутацией, большим кредитом и доверием состоятельных слоёв Тобольска, ибо многие горожане реализовывали через магазин свои украшения.

Разночинец понимал: с наскока ювелирный магазин не возьмёшь, поэтому-то и снял рядом располагавшееся ничем неприметное помещение. К тому же по ночам магазин охранял отставной полицейский, вооружённый наганом. Разночинец приказал Венгерову устранить его любым путём: охранник не должен находиться ночью в магазине.

Михаил выследил бывшего полицейского, узнал, где он живёт, когда выходит из дома на службу. План новичка был простым: подстеречь в подворотне охранника, дать ему по голове, затащить в тёмный угол и связать.

В назначенный день Венгеров занял выжидательную позицию в подворотне, мимо которой должен проходить охранник. Рассчитывая на тёмное время суток и внезапность, он выскочил из укрытия, намереваясь ударить бывшего полицейского сзади по голове молотком.

Однако к вящему удивлению нападавшего удар не возымел ни малейшего действия – охранник же остался стоять на ногах. Мало того, он резко развернулся и профессиональным ударом в солнечное сплетение не оставил Михаилу шансов воплотить свой план до конца.

Михаил, задыхаясь, осел на свежевыпавший снег.

– Вот тебе раз, разбойничек! – усмехнулся охранник. – Ты бы лучше дома сидел с бабой, а не по тёмным углам промышлял. Я уж по голове получал не раз и потому ношу под шапкой специальное приспособление. – Он постучал кулаком по шапке, раздался глухой металлический звук. – В наше неспокойное время иначе нельзя.

Охранник закончил речь, извлёк из кармана свисток и дунул в него со всей силы. Раздался пронзительный свист. И через несколько мгновений послышался ответ: либо от дежурного городового, либо от дворника, преисполненных готовности прийти на помощь.

Охранник тем временем намеревался скрутить татя, тот же сидел на снегу и тяжело дышал. Разгадав маневр охранника, и, понимая, что сюда примчится подмога, Михаил выхватил наган.

– Не приближайся, пристрелю! – решительно заявил он.

– Брось оружие паря, не дури! – пытался вразумить его бывший полицейский и снова дунул в свисток.

Михаил нащупал указательным пальцем спусковой крючок, грянул выстрел – охранник начал медленно оседать.

В тот же самый момент послышался хруст снега за спиной – приближалась подмога. Михаил резко обернулся и дважды выстрелил из нагана – на снегу в залитой кровью шинели распластался городовой.

– Господи… – простонал Михаил, обведя очумевшим взором место побоища – двое окровавленных мужчин лежали на снегу.

Тем временем боевики разрушили кирпичную кладку, разделяющую ювелирный магазин и бумажную лавку, беспрепятственно проникнув в магазин.

Утром Разночинец подводил итоги операции, особенно он отметил действия Венгерова. Ибо все утренние газеты уже пропечатали, что ночью в городе было совершено двойное убийство: бывшего полицейского и городового.

Ледяной страх сковал внутренности Михаила: он убийца… Что на это скажет штабс-капитан Басов? Невольно перед глазами промелькнули стены каторжной тюрьмы. За убийство городового Венгерову светило как минимум пожизненное заключение.

После совершённого убийства Михаил Венгров пользовался заслушанным авторитетом в ячейке. Однако несколько дней Венгеров ходил сам не свой. Мысленно он постоянно молился, просил прощёния у Господа за невинно убиенных.

Боевики, пользуясь связями в криминальной среде, сбыли золото скупщикам краденого за хорошие деньги. По замыслу руководителя ячейки вырученные деньги пойдут на подготовку террористического акта против градоначальника.

Ячейка тщательно готовилась к проведению теракта. Михаил, как уже завоевавший доверие «товарищей», получил задание: наблюдение за градоначальником, его перемещениями по городу.

Он добросовестно выполнил поручение и составил подробный отчёт, из которого руководство ячейки сделало вывод: градоначальника проще всего убить, когда он будет выходить из квартиры своей содержанки, а её он посещал с завидной регулярностью – два раза в неделю по вторникам и пятницам.

Наконец Михаилу удалось выйти на связь с Басовым – наблюдение за ним со стороны «товарищей» ослабло, появилась возможность свободно перемещаться по городу. Он тотчас поспешил на казённую квартиру, где его уже который день ожидал штабс-капитан.

Офицер получил от своего подопечного подробный отчёт. Единственное о чём умолчал Михаил, так это о совершённом двойном убийстве.

Штабс-капитан Басов так оценил действия своего подопечного:

– Главное, что вам удалось внедриться в ячейку и большевики не подозревают о ваших истинных намерениях. Как говориться: цель оправдывает средства. А сведения о готовящемся теракте против градоначальника являются очень ценными. Я вас более не задерживаю.

Михаил стоял перед Басовым, переминаясь с ноги на ногу.

– Не могу я больше, господин штабс-капитан. Отпустите меня… Ведь вину я уже искупил…

Басов усмехнулся.

– Из нашей системы, Венгеров, может освободить лишь смерть или… каторга.

1913 год

В начале весны Кредитная канцелярия Тобольской губернии оповестила сыскную полицию[25] и жандармское отделение о том, что в обращении появились фальшивые казначейские билеты[26], преимущественно номиналом сто рублей.

Особенно канцелярия отмечала: Тобольск является центром обращения фальшивок. Присланные в полицию и жандармерию образцы билетов представляли собой исключительно совершенную подделку, причём даже специалист не в силах был определить её. Разница государственного билета и подделки заключалась лишь в едва приметном рисунке сетки и отсутствии точки в надлежащем месте.

Басов, повышенный господином Эйгелем Николаем Матвеевичем до чина подполковника за особые заслуги перед отечеством (в частности за ликвидацию террористической группы большевиков в 1906 году) руководил Тобольским отделением жандармерии. И как человек умный и предприимчивый обзавёлся хорошо организованной сетью осведомителей и агентов.

Михаил Венгеров из осведомителей поднялся до агента и был удостоен особого доверия начальства. Басов, несмотря на род деятельности, был человеком порядочным, преданность подчинённых ценил и не забывал поощрять их в финансовом отношении.

К тому времени агент Венгеров обзавёлся небольшой, но справной квартиркой на окраине города и наслаждался в свободное от службы время жизнью со своей женой Варварой, в девичестве Михеевой. Варвара вышла из исправительного отделения в 1907 году, отбыв там положенный трёхгодичный срок за воровство. А до того момента Михаил не забывал тюремную зазнобу, регулярно приходил на свидания, передавал гостинцы. Жизнь четы Венгеровых проистекала спокойно. Михаил ни разу не упрекнул жену за прошлое. Та же в благодарность хранила верность супругу, содержала дом в порядке и подрабатывала белошвейкой. Увы, бог не дал Венгеровым детей – сказалось бурное прошлое Варвары.

Подполковник Басов вызвал к себе особо доверенных агентов, в их числе и Михаила. Он показал им фальшивые сторублёвые билеты, объяснил: в чём отличие от государственных. Агенты, снабжённые поддельными билетами, получили задание: обойти все тобольские отделения банков и кредитные кассы и попытаться реализовать подделку. Проанализировав полученные результаты, Басов намеревался разработать план действий вкупе с сыскной полицией.

Венгеров зашёл в Тобольский купеческий банк и протянул кассиру фальшивку.

– Любезный, разменяйте, пожалуйста, на четвертные, – уверенно попросил агент.

Кассир цепким взором окинул мнимый государственный билет и… отсчитал клиенту четыре двадцатипятирублёвки.

– Сударь, а сторублёвка-то поддельная! – невозмутимо констатировал Венгеров.

Кассир округлил глаза.

– Изволите шутить, уважаемый?! – он снова взял билет в руки и внимательно осмотрел его. – Да нет же! Не может быть! Настоящая!

– Я не шучу, а говорю совершенно серьёзно, – наседал агент.

Кассир в смятении помчался к своему руководству. Через некоторое время он появился в клиентском зале и произнёс с улыбкой:

– Вы, сударь, видимо хотели проверить меня на бдительность. Так вот будьте уверены: ваша сторублёвка выпущена Российским государственным казначейством.

Венгерову ничего не оставалось делать, как объявить себя жандармским агентом при исполнении служебных обязанностей: вернуть четвертаки вконец растерявшемуся кассиру и забрать фальшивку.

Вечером агенты доложили подполковнику о проделанной работе. Результаты были вопиющими: ни в банках, ни в кредитных кассах служащие не смогли отличить фальшивку от государственного оригинала.

Басов понимал: действуют профессионалы высокого класса, причём используют уникальное печатное оборудование. На следующий день он сделал запрос в сыскную полицию о судьбе двух гравёров, иже фальшивомонетчиков, Монтена и Гавриловича. И получил оперативный ответ: означенные лица были осуждены на пожизненную каторгу в Нерчинске, откуда и совершили дерзкий побег.

Подполковник Басов, сотрудничая с сыском, разослал ориентировки чуть ли не по всей Российской империи – увы, безрезультатно. Наконец, он пришёл к выводу, что фальшивки производятся либо в Европе, либо на окраине империи, а затем перевозятся нелегальным путём. Но кто за этим стоит?

Осенью этого же года в Тобольске появился первый автомобиль. Его счастливым обладателем стал купец Скляров, недавно вернувшийся из поездки в Варшаву, где по слухам заключил выгодную сделку, которая позволила купцу вести фривольный образ жизни и сорить деньгами.

Примерно в это же самое время подполковник Басов получил сведения: город снова наводнили фальшивые сторублёвые билеты. И неожиданно для себя связал это с польским вояжем купца Склярова. Басов тотчас поручил агентам установить наблюдение за купцом.

Полковник Эйгель пребывал в бешенстве. Он вызвал на «ковёр» Басова, как начальника отделения тобольской жандармерии с намерением устроить ему взбучку. Подполковник же, понимая состояние своего патрона, сумел погасить раздражение оного и поделится своими соображениями. Эйгель сменил гнев на милость и дал Басову неограниченные полномочия в деле с поддельными казначейскими билетами. Однако подполковник, как человек, умудрённый профессиональным и жизненным опытом, не намеревался злоупотреблять полученными привилегиями, а решил действовать осторожно и не производить обыска в доме купца Склярова, дабы не вспугнуть его.

Венгеров, пользуясь своими давними связями в криминальном мире, отправился к Щеглу, тому самому любвеобильному вору, который некогда пребывал под его «опекой» в исправительном отделении. Теперь же Щегол потерял прежнюю сноровку, увы, годы брали своё, и не брезговал делиться с агентом кое-какими сведениями за определённую мзду.

Словоохотливый Щегол сообщил агенту, что слыхал от некоего чалдона-золотоискателя: тот, мол, видел бежавших с каторги Монтена и Гавриловича. Те же бахвалились, что некий капиталист выправил им новые паспорта и ссудил денег на производство фальшивых денег. К тому же беглецы решили подделывать не банкноты, а государственные казначейские билеты номиналом в сто рублей, ибо многие понятия не имели, как выглядят ценные бумаги. И отличить фальшивку от оригинала будет весьма непросто.

Венгеров обо всём доложил подполковнику. Тот же преисполнился уверенности: Скляров пригрел Монтена и Гавриловича, обеспечил их необходимыми документами, ссудил денег на производство фальшивок. И вероятнее всего, это производство располагалось в Варшаве. Настало время действовать…

В результате наблюдения за купцом агент Венгеров установил, что тот намеривается посетить Варшаву весной 1914 года.

Весна 1914 года

Подполковник Басов снабдил агента Венгерова надлежащими документами инструкциями для проведения предстоящей операции.

В начале апреля ни о чём не подозревавший Скляров отправился из Тобольска в Тюмень, где намеривался на поезде добраться до Екатеринбурга, там же пересесть на скорый, следовавший по маршруту, Екатеринбург – Санкт-Петербург.

Не успел Скляров разместиться в своём купе первого класса, как тотчас отправился в вагон-ресторан, где заказал сытный ужин и бутылку лафита. Изрядно выпив и закусив, он познакомился с размалеванной девицей и, недолго думая, увлёк её в своё одноместное купе.

Венгеров ехал по-соседству в точно таком же купе, но насладиться роскошью обстановки и сервисом обслуживания у него не было времени. Почти всю первую ночь он подслушивал при помощи специального приспособления то, что происходило в купе купца. Помимо восторженных возлияний партнёров, происходивших на протяжении трёх часов к ряду, агенту удалось почерпнуть весьма ценную информацию.

И после прослушки разговоров «голубков» Венгеров окончательно убедился: девица работает на сыскную полицию, уж больно хитрые вопросы она задаёт Склярову. (Купец, хоть был в подпитии, от них ловко уходил, не давая конкретной информации). К тому же она направлялась в Варшаву, а это нарушало все планы агента. Ему не хотелось, чтобы тобольскому сыску достались лавры победителя. Своя рубашка, как говорится, ближе к телу. И он намеревался раскрыть тайну фальшивых казначейских билетов и получить за это солидную денежную премию.

Перед агентом стояла непростая дилемма: устранить девицу, или сделать из неё союзницу. Так скорый поезд проследовал Пермь с кратковременной остановкой и приближался к Вятке. Однако Венгеров успел сделать важный телефонный звонок из кабинета начальника станции в местное жандармское полицейское Управление железных дорог. Он сообщил, что в соседним с ним пятом купе, в третьем вагоне, следует известная мошенница, ориентировку на которую он получил ещё будучи в Тобольске. И в данное время она «крутит восьмёрки»[27] купцу Склярову.

Когда скорый поезд остановился в Вятке – на платформе его прибытия уже ожидали двое жандармов из местного отделения. Они уверенно вошли в третий вагон и направились к пятому купе. Отворив двери, они увидели полуголую девицу в объятиях изрядно подвыпившего купца. Жандармы приказали девице прикрыть наготу и следовать за ними. Та мастерски устроила истерику (признаться, что является агентессой сыскной полиции, девица просто не могла), но ни один мускул не дрогнул на лице служителей закона. После долгих препирательств, один из жандармов скрутил девицу, второй наскоро собрал её вещи в чемодан (та намедни уже успела перебраться в купе купца).

Скляров даже сначала понять не мог: куда это уводят его зазнобу? И увидит ли он её снова в Варшаве? На что один из жандармов ответил, что купец может свидеться с ней в вятском исправительно-арестантском отделении.

Венгеров ликовал: пока суд да дело (а в России быстро ничего не делается) скорый поезд уже прибудет в Санкт-Петербург. А там и до Варшавы рукой подать…

Однако купец Скляров не доехал до Варшавы, покинув с багажом скорый поезд в Вильно. И разместился в ближайшей от вокзала гостинице. Венгеров же обратился к местной полиции и ему в помощь командировали двух молодых агентов.

Первые дни беспрерывной слежки ничего не дали Венгерову и его помощникам – Скляров ходил по магазинам и ресторанам, развлекался с девицами. Однако на пятый день пребывания в Вильно купец вышел из гостиницы и, нервно озираясь, направился в сторону улицы Майроне, где недалеко от костёла Святого Франциска Азисского располагалась мастерская по изготовлению чемоданов, несессеров и прочих дорожных принадлежностей.

В мастерской Скляров пробыл довольно долго. И это весьма насторожило Венгерова. Он завал себе вопрос: зачем заказывать чемодан втридорога, если его можно купить в магазине с соответствующим товаром? Местные агенты также недоумевали. Однако Венгеров решил повременить с допросом владельца мастерской.

На следующий день агентов ждал неприятный сюрприз: Скляров исчез. Розыски в городе, на которые были брошены изрядные силы местной полиции не дали результатов. И тут Венгеров пожалел о том, что отдал в руки вятских жандармов агентессу тобольской сыскной полиции – целесообразнее было бы на пользу общего дела заключить с ней союз. Но сделанного, увы, не изменить…

Однако Венгеров не терял надежды, ибо пребывал в уверенности: купец непременно вернётся в гостиницу, ведь он оставил там вещи и оплатил проживание вперёд. Действительно «беглец» явился в свой номер через пять дней, причём с увесистым свёртком в руках. После чего отобедал с аппетитом в ресторане гостиницы, нанял извозчика и в прекрасном расположении духа отправился на улицу Майроне.

Владелец мастерской выволок на улицу чемодан солидных размеров и помог Склярову погрузить его на извозчика. После чего тот преспокойно отправился в гостиницу. А Венгеров решил-таки допросить мастера.

Владелец мастерской сначала растерялся. А, когда Венгеров предъявил ему удостоверение агента, признался, что несколько раз изготавливал для купца чемодан с двойным дном. Заказчик платил щедро и мастер лишних вопросов не задавал.

Теперь Венгеров не сомневался: купец провозил фальшивые казначейские билеты в чемодане с двойным дном. Оставалось ответить на последний вопрос: где располагалась производство фальшивок?

Местная полиция арестовала Склярова прямо в гостиничном номере. Венгеров вскрыл двойное дно у заказного чемодана и обнаружил двести тысяч фальшивых казначейских билетов номиналом в сто рублей.

Потрясённый купец чуть не лишился сознания. На вопросы полиции он сначала не отвечал, а затем, когда к допросу подключился Венгеров, отрицал даже явные факты. Расположения производства он так и не выдал. Однако доказательств вины Склярова было достаточно, и его препроводили в Лукишкскую тюрьму[28].

Венгеров решил довести операцию до конца. Он оправил в Тобольск телеграмму с просьбой продлить командировку. На что получил скорейший утвердительный ответ.

В камеру Склярова полиция посадила своего осведомителя. Спустя неделю его якобы должны были освободить, и Скляров, решив воспользоваться моментом, попросил сокамерника передать весточку на свободу.

Осведомитель передал записку Венгерову и тот по означенному адресу выследил молодую приятной наружности женщину. Несколько дней она не вызывала никаких подозрений: приходила из шляпной мастерской, где работала модисткой и больше не покидала своей квартиры до следующего утра. Но Венгеров не снимал наблюдения, в конце концов, его упорство было вознаграждено сполна.

В три часа утра женщина покинула квартиру и отправилась в соседний квартал. Венгеров и его помощники неусыпно следовали за ней. Женщина зашла в дом, а затем вышла из него в сопровождении некоего мужчины.

В цепкой памяти агента тотчас всплыло описание фальшивомонетчика, иже искусного гравёра, Монтена. Вскоре к «честной компании» присоединился ещё один персонаж: беглый каторжник Гаврилович.

Агенты без труда скрутили преступников и доставили в участок. К вящему удивлению Венгерова они тотчас начали давать показания, в ходе которых выяснилось, что беглые каторжники на деньги купца изготовили станок для печати казённых билетов и изготовили первую партию фальшивок на окраине Вильно ещё два года назад. Скляров, согласно договорённости, частично расплатился с ними и завладел станком. Оставшуюся часть денег он обещал выплатить своим пособникам по возвращении в Вильно. Однако этого не произошло: Скляров благополучно получил вторую партию фальшивок, но с гравёрами не расплатился.

Обманутые гравёры надеялись, что по прибытии в Вильно в третий раз купец полностью выплатит им долги. Но тут от посредницы получили записку, написанную купцом в тюрьме, и поняли: дело с треском провалилось. Как выяснилось, гравёры настолько поистратились с момента первого аванса, что им было не на что жить.

Венгеров, завершив дело, с чувством выполненного долга, отправился домой в Тобольск.

30 июля 1914 года. Сыскное отделение полиции Тобольска

Подполковник Басов негодующим взором сверлил агента Венгерова, закованного в наручники.

– Как же вас угораздило, братец, убить дворника и его любовницу? Что мне прикажете делать? Вам светит пятнадцать лет каторги за двойное убийство! Ну что вы молчите?!

Венгеров, потупив очи долу, неподвижно сидел на колчаногом стуле перед своим патроном. Наконец мутным взором он смерил Басова и тихо произнёс:

– Делайте, что хотите… Хоть расстреляйте… Без Варвары мне жизни нет…

Басов всплеснул руками.

– Вы верой и правдой служил отечеству в течение почти что десяти лет! На вашем счету ликвидация ячейки террористов, подпольной типографии, арест бомбиста-одиночки, успешно раскрытое дело купца-фальшивомонетчика! А что теперь?!

Венгеров пожал плечами.

– Я воздал дворнику и его бабе по заслугам… Это они порешили мою жену…

Басов оживился.

– Вы уверены, что именно они убили твою жену? – Агент кивнул. – Так почему же вы не сообщили мне? Или в сыскное отделение?

– Зачем?.. Вы бы отправили их на каторгу… Дали бы им лет по двенадцать… А по мне дык они заслужили смерти…

Венгеров сник: воспоминания с новой силой захлестнули его…

Почти четыре месяца назад он вернулся из Вильно после удачно проведённого задержания купца Склярова и его пособников. От вокзала нанял извозчика, добрался до дома, не чая как бы скорее свидеться с Варварой. Своим ключом открыл дверь квартиры…

Слёзы хлынули из глаз Венгерова. Басов налил в стакан воды из графина.

– Выпейте… Легче станет…

Венгеров послушно осушил стакан. Перед глазами всплыла чуткая сцена: окровавленная жена лежала посреди комнаты, васильки в её широко открытых глазах застыли навечно. Кругом беспорядок – вещи разбросаны по всей комнате, ящики комода выдвинуты.

– Ей перерезали горло… – сдавленно произнёс Михаил.

Басов тяжело вздохнул.

– Я искренне сочувствую вам, Венгеров. Ваша жена не заслужила такой участи…

«Это расплата за мои грехи…» – подумал Михаил.

Басов неспешно прохаживался по допросной камере.

– Ладно… Напишите подробный отчёт о том, как вышли на убийц своей жены. Я же в свою очередь попытаюсь договориться с поручиком Осиповым, дабы он отдал мне ваше дело. Кстати, поручик был столь любезен, что позволил мне свидеться с вами…

Басов взглянул на наручные часы.

– Мне пора… Служба… – произнёс он и покинул сыскное отделение.

Подполковник исполнил своё обещание: через неделю Венгерова освободили из камеры предварительного заключения сыскного отделения полиции и переправили в жандармский участок.

* * *

Подполковник Басов внимательно читал «Тобольский вестник», когда в его кабинет вошёл доставленный из сыскного отделения агент Венгеров.

– Вот прочтите! – Басов протянул газету своему всё ещё подчинённому агенту.

Венгеров беглым взором выхватил крупный заголовок на первой странице газеты: «За царя и отечество!»

Статья приводила в хронологическом порядке следующие события:

«28 июня 1914 года убийство в Сараево австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда девятнадцатилетним сербским террористом, студентом из Боснии Гаврилой Принципом, который является одним из членов террористической организации „Млада Босна“, выступающей за объединение всех южнославянских народов в одно государство.

28 июля 1914 г. Австро-Венгрия объявила войну Сербии.

31 июля в Российской империи объявлена всеобщая мобилизация в армию.

В Германии объявлено „положение, угрожающее войной“. Германия предъявляет России ультиматум: прекратить призыв в армию, или Германия объявит войну России. Франция, Австро-Венгрия и Германия объявляют о всеобщей мобилизации. Германия стягивает войска к бельгийской и французской границам.

1 августа Германия объявила войну России, в тот же день немцы безо всякого объявления войны вторглись в Люксембург.

2 августа германские войска окончательно оккупировали Люксембург, и Бельгии был выдвинут ультиматум о пропуске германских армий к границе с Францией. На размышления давалось всего 12 часов.

3 августа Германия объявила войну Франции, обвинив её в „организованных нападениях и воздушных бомбардировках Германии“ и „в нарушении бельгийского нейтралитета“.

3 августа Бельгия ответила отказом на ультиматум Германии. Германия объявила войну Бельгии.

4 августа Германские войска вторглись в Бельгию. Король Бельгии Альберт обратился за помощью к странам-гарантам бельгийского нейтралитета. Лондон направил в Берлин ультиматум: прекратить вторжение в Бельгию, или Англия объявит войну Германии. По истечении срока ультиматума Великобритания объявила войну Германии и направила войска на помощь Франции.

6 августа Австро-Венгрия объявила войну России.

На территории четырех губерний и областей Западной Сибири и Степного края, которые входят в состав Омского военного округа, развернулась широкомасштабная деятельность военных и гражданских властей региона по призыву в ряды армии и флота резервистов и новобранцев. Благодаря проделанной работе, сотни тысяч военнослужащих-сибиряков в кратчайшие сроки уже пополнили ряды русской армии…»

Михаил оторвал взор от газеты.

– Война… – как-то бесцветно без эмоций произнёс он. – Я что-то слыхал краем уха в сыскном отделении…

– Вы готовы послужить царю и отчеству? – в свою очередь жёстко спросил Басов.

– Так точно, господин подполковник… Прошу отправить меня как можно скорее на фронт…

– Похвальное рвение, агент! Только скорее не получится, пока не укомплектуют 38-й пехотный Тобольский полк. Я выхлопочу вам чин ефрейтора. Больше, братец, помочь не смогу ни чем.

В этот момент Венгеров подумал: «Пусть пуля настигнет меня в бою и как можно скорее…»

1914 год. Село Спасское

Яблочный Спас, иже Преображение Господне, в селе встретили сбором наливных яблок и румяными пирогами. Изрядно располневший, поседевший и, увы, постаревший отец Александр, облачённый в праздничные белые одежды, освещал урожай в Спасском храме. Пришли на службу и Хлюстовские в полном составе: Станислав, Злата, Николай с женой Катериной и сыном Иваном. Кристина с мужем Алексеем в храм не входили, остались на паперти – Кристина была в тяжести.

Зычный голос священника приводил прихожан в трепет:

«…Ты преобразился на горе, Христос Бог, показавший ученикам Твоим славу Твою, насколько они могли видеть; да воссияет и нам грешным свет Твой, вечно существующий, по молитвам Богородицы. Податель Света, слава Тебе!..»

По возвращении домой Хлюстовкие, согласно традиции, отведали пирог с яблоками и яблочную творожную запеканку. Мужчины выпили прошлогодней яблочной наливки.

– Слыхал я, староста рекрутские списки ужо подготовил. На днях из Омска казённые люди прибывают, согласно царскому указу мужиков в армию забирать станут. – Произнёс Станислав и испытывающе посмотрел на сына с зятем. Те переглянулись.

– Знаем мы, батя, о войне-то… – ответил Николай. – Дык что ж без нас войска мало? Кто ж пахать, сеять станет, коли всех забреют разом с германцами воевать?

Станислав тяжело вздохнул и наполнил свой стакан яблочной наливкой.

– Дай Бог, чтоб всё обошлося… – сказал он и сделал смачный глоток наливки.

– Матка Боска! Что ж теперь будет-то?.. – сокрушалась Злата. – Ведь Наколашу с Алексеем призовут…

Кристина взглянула на мужа.

– Не пущу… – сказала она. – Как я тут одна с детём-то управлюсь?.. У меня уж пятый месяц пошёл… – она погладила свой располневший живот.

Станислав покачал головой и крякнул.

– Ох, дочка, коли им докажешь чего… Как в старину говорили: баре дерутся, а у холопов чубы трещат. Так и сейчас… Спроси любого мужика: нужна ему эта война? Жили мы здесь на Тартасе и не ведали: в каких землях Германия раскинулась. А тепереча вот…

– Ты, Николай, когда маленький был – всё про войну книжки читал… – вдруг вспомнила Злата и утёрла ладонью набежавшую слезу.

– Хорош базгалить… – миролюбиво прервал Станислав. – Покуда наших мужиков армию не призвали, надобно подумать: кто в этом году на боёвку[29] пойдёт?

– А чего ж тут думать-то? – искренне удивилась Злата. – Рыбу коптить и солить надобно. Да и семейство кормить. Кристина в тяжести – нечего ёй под лодкой спать, застудиться ещё. Пойдём мы с тобою, да Николай с семейством…

– Есть у меня местечко на примете – рыба из воды наружу прыгает… – важно заметил Николай.

– Туда и пойдём, – подытожил Станислав.

…На боёвку Хлюстовские отравились на рассвете. Собрали самоловы для ловли рыбы, еду, тёплые одеяла – шли на пару дней, спать придётся на еловом лапнике под лодками. Погрузились в две лодки: в одной Станислав во Златой, в другой Николай с женой и сыном.

Плыли вверх по Тартасу два часа кряду. Покуда Николай не бросил весла.

– Тихо… Слушайте…

Семейство разом замерло в лодках. В воде послышался отчётливый плеск рыбы…

– Ну что я говорил: с полными бадейками и куканами[30] в село возвернёмся.

Мужчины расставили с лодок самоловы-продольники и причалили к берегу. Женщины развели костёр, начали готовить еду. Покуда они хлопотали подле очага, мужчины отправились в лес, чтобы набрать лапника.

К вечеру боёвщики снова погрузились в лодки и отплыли от берега к месту, где установили самоловы с приманкой. Николай бросил в реку туесок с дёгтем…

По команде Станислава родичи начали «выбуживать рыбу» – стучать со всей силы по воде вёслами. Оглушённая дёгтем и шумом рыба, поднималась на поверхность реки и попадала прямиком в самоловы. «Урожай» выдался знатным…

Женщины насадили несколько крупных лещей из улова на ветки и запекли на тлеющих углях на ужин. После чего семейство расположилось на ночлег под лодками.

Станислав и Злата улеглись на ложе из лапника, укрывшись тёплым лоскутным одеялом. Между ними пристроился шестилетний Иван.

Николай с удовольствием вдохнул терпкий аромат лапника, потянулся и обнял жену.

– Хорошо-то как… – прошептал он и поцеловал Катерину.

– Боюся я за тебя… – призналась она. – Слыхала я, много людей на войне сгинуло…

– На то она и война… Не бойся, я заговорённый… Ничего со мной не случиться… – пытался хорохориться Николай, чтобы хоть как-то подбодрить жену.

– Это кто ж тебя заговорил-то? – удивилась Катерина.

– Да баба Дуня, знахарка. Я в детстве с дерева упал, расшибся сильно. Она мне раны мазью смазала, да наговор прошептала. Сказала: тепереча я неуязвимый… Вот…

Посреди ночи Николай вылез из-под лодки по малой нужде. Он взглянул на ночное августовское небо, отчётливо различив Гусиную дорожку[31].

– Господи, прошу тебя: сделай так, дабы увидел я звёздное небо ещё много раз…

* * *

Спасские мужики погрузились на баржу, собиравшую призывников с окрестных тартаских сёл, среди них – Николай с Алексеем. Семейство Хлюстовских в полном составе стояло на пристани, провожая своих родичей на войну с германцем.

Кто-то из односельчан играл на гармошке, бабы пели залихватские песни. Старики давали наставления молодым.

Отец Александр обносил новобранцев церковным кагором, приговаривая:

– Благослови тебя Господь. Служи честно за веру, царя и отечество.

Староста и унтер-офицер, прибывший из Омска, с лихо закрученными усами, облачённый в красивую новую форму, истово крестились.

– Не подведите братушки! Побьём супостатов! – время от времени густым басом изрыгал унтер-офицер.

Новобранцы сглатывали густой цвета запёкшейся крови кагор с серебряной ложки, которую священник поочерёдно подносил каждому ко рту. Алексей от сильного волнения чуть не проглотил её.

Наступил момент прощания. Бабы рыдали, им вторили дети. Мужики, что постарше, отцы и деды, крепились из последних сил.

Кристина расплакалась навзрыд, когда баржа медленно поползла вверх по течению реки, увозя спасских мужиков.

– Господи, только б вернулись… Только б живыми остались… – шептала Злата.

– Помоги им Господь… – произнёс напоследок Станислав и осенил себя крестным знамением.

– Сохрани их Господь… – вторила свёкру Катерина. Сердце её щемило от боли…

По прибытии в Омск призывников разместили в палаточном лагере и до отвала накормили гречневой кашей с мясом. На следующий день им выдали хлопчатобумажную форму серо-зелёного цвета и отправили на специально оборудованный полигон. Там в течение недели они обучались строевой подготовки, стреляли, кололи штыком мешки, наполненные песком. Затем новобранцев зачислили в Омский пехотный полк, погрузили в эшелон вместе с выпускниками Сибирского кадетского корпуса[32] и отправили к западным границам Российской империи.

Село Венгерово. 1994 год

Григорий пробудился рано – с первыми лучами августовского солнца, встал с кровати, потянулся и смачно зевнул.

Натянул штаны, босиком вышел из маленькой спаленки в горницу, где на диване с плюшевыми оленями на ночь расположился прибившийся Старовер. Однако его диване не оказалось.

– Да так твою ж через так… – беззлобно выругался Григорий. – Куда ж ты делся-то?..

Он накинул клетчатую рубашку и вышел из дома. Его обдало предутренней свежестью…

На пороге сидел Старовер, волнения хозяина оказались напрасными.

– Ты что ж так рано поднялся-то? – поинтересовался Григорий и подсел к Староверу. Тот сидел, потупив очи долу и, положив руки на колени. – Я уж думал – ушёл ты, куда глаза глядят… А куда ж тебе идти? Родственники-то есть?

Старовер встрепенулся, осмыслено, в упор взглянул на хозяина и пожал плечами.

– Понятно, стало быть, сам не знаешь – есть ли они, или померли… Ладно, мне воды из колодца наносить надобно, курей с поросёнком покормить, козу на выпас вывести… Ты дров-то сумеешь наколоть?

Старовер молчал.

– Ты слышишь меня? – переспросил Григорий. – Дров-то наколешь? Сможешь?

Неожиданно Старовер ответил:

– Смогу…

Григорий аж вскочил от удивления.

– Вона как! Так ты всё слышишь и говорить можешь! Стало быть, не немой?!

Старовер также поднялся на ноги.

– Говорить могу… – ответил он, словно подыскивал нужные слова, – тяжело…

– Так ты что ж обет молчания принёс? – не унимался Григорий.

Старовер тряхнул головой.

– Принёс… – односложно ответил он.

– Ладно, от старообрядцев всего ожидать можно. Тогда скажи мне своё имя… А то так и буду тебя Старовером звать…

– Зови… Имя не помню…

Григорий усмехнулся.

– Ох уж эти божьи люди…

Григорий и Старовер позавтракали свежесваренными куриными яйцами и козьим молоком. Гость поначалу долго рассматривал очищенное яйцо, также как и картошку намедни, затем понюхал его и надкусил с явным удовольствием.

Григорий только диву давался…

После завтрака Григорий отправился к колодцу, дабы наполнить водой поилки для кур и поросёнка. Старовер стоял перед деревянной чуркой с воткнутым топором. В паре шагах от чурки лежали поленья, которые надо было поколоть. Рядом крутился любопытный пёс Гошка.

Некоторое время Старовер созерцал чурку с воткнутым в неё топором, затем перевёл взор на поленья. Затем взял полено, покрутил его и бросил. Неуверенным движением извлёк топор из деревянной чурки и… приступил к делу.

Григорий наполнял водой поилку для поросёнка, когда услышал размеренный стук топора.

– Вот и ладненько… – ободрительно сказал он и вылил остатки воды из ведра в поилку.

К обеду Старовер наколол целую кучу дров. Григорий только усмехался.

– Худющий, а жилистый… В чём душа только держится?..

Соседка бабка Поля, первая сплетница на селе, перегнулась через плетень, что разделял дома.

– Григорий! Слышь?! Смотрю, помощником обзавёлся! Больно шустро он у тебя дрова колет… Мне бы так…

Григорий подошёл к плетню.

– Это можно устроить. Мой гость не откажет…

Бабка Поля не унималась.

– А что за гость такой? В нашей деревне точно не живёт… Из шабашников что ли? Уж больно волосы длины и борода…

– Из староверов… – уточнил Григорий.

И, словно в подтверждении этих слов, Старовер снял с себя взмокшую от пота рубаху и бросил на землю. Бабка Поля отчётливо различила на его груди увесистый деревянный крест.

Она всплеснула руками.

– Точно, старовер! Неужто от своих ушёл?

– Дык кто ж знает… Говорит плохо, имени своего не помнит… – поделился Григорий.

– Неужто измывались над ним?

Григорий отрицательно покачал головой.

– Не-е-е… не похоже… Синяков на нём не видать…

– Без причины от своих не уходят, – не унималась соседка. – Видать, что-то случилось… Или староверы изгнали его… Ты бы участковому нашему сообщил…

– Сообщу, – пообещал Григорий.

* * *

К вечеру того же дня уже половина села знало, что Григорий Венгеров приютил у себя в доме приблудного старовера. Старовер тот не помнит своего имени, говорит плохо, да и вообще странный какой-то…

Кристина Хлюстовская жила на той же улице, что и Венгеров, в аккурат в трёх домах от него. Добротный кирпичный дом Хлюстовских насчитывал уже добрую сотню лет. Его построил ещё Станислав Хлюстовский, пращур Кристины. Судьба у семейства сложилась непростая. Предки Кристины были сосланы из Польши в Сибирь ещё в царское время, пустили корни в селе Спасское, ныне Венгерово. На селе Хлюстовские пользовались уважением, имели свою мастерскую, жили до революции зажиточно. Сын Станислава Хлюстовского, Николай, в 1914 году ушёл на фронт. Однако судьба подфартила ему и стал денщиком офицера Алексея Вишневского, с ним и прошёл всю первую мировую войну, а затем подался к Колчаку.

Вернулся Николай домой зимой 1920 года, когда во всю бушевала гражданская война, вместе с отрядом белогвардейцев и гружёным обозом. Семейное предание гласило, что в обозе том генерал Колчак переправил ценные документы и личные вещи, дабы те не попали в руки большевиков. Однако в один прекрасный день, обозы, достигшие села, растворились в зимней дымке, и никто из селян не знал их дальнейшей судьбы.

Среди белогвардейцев, прибывших в Спасское, был и капитан Алексей Вишневский. К тому времени овдовевшая Кристина Хлюстовская влюбилась в него без памяти. Алексей и Кристина обвенчались в Спасском храме и поклялись быть верными друг другу и в горести и радости. Вишневский даже усыновил Глеба, сына Кристины. Однако вскоре село заняли красные партизаны. Николая Хлюстовского и его отца чуть не расстреляли без суда и следствия. Вишневскому же с женой Кристиной удалось скрыться. Дом Хлюстовских конфисковали именем революции и устроили в нём сельский совет. Станислав такого позора не пережил – скончался. Николая арестовали и увезли в неизвестном направлении. Злата Хлюстовская вместе с внуками Иваном и Глебом нашла приют в доме бывшего зятя, погибшего на фронте во время Первой мировой войны. А вскоре у неё появилась внучка Софья. На селе судачили, что девочка – дочка белого офицера Вишневского и Кристины Хлюстовской.

Иван Хлюстовский со временем стал членом сельского совета и сумел вернуть дом своего деда. Однако Глеб так и не смог в душе смириться с советской властью. Отвоевав на фронтах Второй мировой войны, он ушёл к староверам, где и обрёл душевный покой.

Софья же выросла красавицей, вышла замуж, нарожала детей.

…Вечером Кристина вернулась с фермы, где работала дояркой. Не успела она пожинать, как в дверях появилась вездесущая бабка Поля.

– Вечер добрый, Кристинка…

Кристина слыла девушкой разумной, но резкой в суждениях. Она тотчас предложила односельчанке:

– Отужинайте со мной баба Поля… Поделитесь свежими сплетнями…

Пожилая женщина, казалось, этого только и ждала. Она быстро села за стол и затараторила:

– Ты слыхала, что за гость у Гришки Венгерова объявился? – Кристина отрицательно покачала головой. – Дык слушай, я тебе расскажу! Ехал Григорий с сенокоса, подобрал по дороге старовера…

Кристина слушала рассказ бабки Поли и размеренно кивала, попивая чай вприкуску с блинами. Когда та, наконец, выговорилась и замолкла, заметила:

– Надо всё Владимиру рассказать…

– Вот-вот, ты и расскажи своему ухажёру. Как-никак он в селе представитель власти. Пущай он к Венгерову сходит, да узнает получше: откудава этот бродяга взялся. За что его староверы из своей деревни турнули? Может он убивец какой! Порешил свою семью да в бега подался… А имени называть не хочет – опасается!

Кристина усмехнулась и деловито заметила:

– Кабы чужак убийцей был, вряд ли бы он с Венгеровым в село подался. Сбежал бы куда подальше. На земле помимо нашей богом забытой дыры красивых мест много.

– Ох, Кристинка! Всё тебя куда-то тянет! Слыхала я, как ты Володьку-то уговаривала сколь раз из родных мест уехать!

– А что в том плохого? Разве здесь жить можно? Ни денег, ни развлечений… Тоска сплошная… Дом-ферма, или наоборот: ферма-дом…

– Ты про клуб забыла, про храм, про магазины, про школу и две фабрики! – всполошилась гостья.

– Ну да… В клубе фильмы одни и те же показывают. Мужики вечно пьяные приходят – смотреть на них противно. В магазинах – шаром покати… В храм ходить не стану – не нагрешила я ещё, чтобы грехи-то замаливать. Фабрики на гране закрытия…

– Село наше знатное! Зря ты Кристина об городе всё думаешь… – обиженно сказала бабка Поля.

– Ясное дело: памятник христопродавцу Михаилу Венгерову на центральной площади поставили, аллею Космонавтов деревьями засадили… Построили несколько пятиэтажек от кожевенной фабрики с газом и горячей водой. А полдеревни дровами до сих пор топиться. Зачем в город уезжать? Здесь-то такая красота… – саркастически высказалась Кристина.

Бабка Поля недовольно поджала тонкие губы.

– Пойду я, пожалуй, пора мне уже.

Кристина взглянула на нетронутые чай с блинами.

– А чай?..

– Благодарствуй, в другой раз… – буркнула бабка Поля.

Не успела она выйти со двора, как столкнулась нос к носу с Владимиром, местным участковым милиционером и по совместительству ухажером Кристины.

– Лёгок на помине! – воскликнула бабка Поля. – Иди! Дожидается тебя!

Владимир улыбнулся, он умел ладить с селянами, даже бабкой Полиной.

– Вечер добрый, уважаемая Полина Ивановна! – приветливо ответил он. – Невеста должна дожидаться своего жениха – так уж заведено.

– Ясно дело! Тока ты слыхал про чужака-то без рода, без племени?

Владимир округлил глаза.

– Кто такой? – искренне удивился он.

– Да где ж ты был сегодня? – негодовала Полина Ивановна.

– Дык я один на три села разрываюся!

Бабка Поля недовольно фыркнула.

– Кристинка шибко умная стала… Она тебе всё расскажет.

Владимир сразу понял: Кристина чем-то не угодила неугомонной Полине Ивановне. Та же демонстративно развернулась и почапала к соседнему двору.

Владимир вошёл в дом. Кристина прибирала со стола остатки ужина.

– А вот и я! Говорят, ты меня дожидалася!

Девушка обернулась, лицо её просияло от радости. Она приблизилась к жениху и обняла его.

– Ох, весь потом и навозом пропах. Сними форму-то, почищу… – негромко произнесла она.

Владимир лицом «зарылся» в её светлые, сладкого медового цвета волосы.

– Это я мигом… А вода в душе есть? А то такого вонючего любить не будешь…

Девушка кивнула.

Владимир быстро разделся и в одних трусах отправился в летний душ. Вскоре Владимир чистый, вымытый, одетый в спортивное хлопковое трико покойного Виктора Хлюстовского, сидел за столом. Кристина подала ему ужин.

– Столкнулся с Полиной в калитке… – сказал Владимир, уплетая блины со сметаной за обе щёки. – Видать обидела ты её…

Кристина фыркнула.

– Бабку Полю любой обижает, кто не выражает с ней полнейшего согласия.

– А по поводу… – наседал Владимир.

– Ешь уже, ты не на допросе! – возмутилась девушка.

– А всё-таки… – гнул свою линию жених-милиционер. – Она мне про чужака какого-то обмолвилась… Говорила, что ты умна и всё знаёшь…

– А-а-а! Понятно… Да дядька Григорий Венгеров приютил какого-то бездомного старовера.

Владимир испытывающе посмотрел на невесту.

– Старовера? Да ещё бездомного… Хм… Интересно девки пляшут… Надобно к нему завтра наведаться с целью профилактики…

– Везде тебе злодеи мерещатся… – с укором сказала Кристина.

– Не-а… Я просто проявляю бдительность, – констатировал Владимир, уплетая последний блин.

На следующий день Владимир, не откладывая дело в дальний ящик, прямиком направился к Григорию Венгерову. Подойдя к дому, участковый увидел следующую картину: высокий, худощавый мужчина, с длинными волосами и бородой, одетый в рубашку и брюки, явно не подходившие по размеру, наполнял водой из колодца солидных размеров бадейку, стоявшую подле дома. Сам же Григорий, сидя на крыльце что-то увлечённо мастерил.

– День добрый, хозяин! – вежливо поприветствовал Владимир и открыл калитку.

Старовер настороженно замер подле бадейки с ведром в руках. Григорий оторвался от своего ремесла.

– И тебе того же, Владимир! Чай проведать пришёл? – откликнулся Григорий.

– Да вот слыхал: жилец у тебя появился… – ответил участковый, взглядом буравя незнакомца. Тот же в свою очередь озадаченно рассматривал обмундирование Владимира.

– Чего это он? – удивился Владимир. – Милиционера не видал что ли? Смотрит на меня, как на врага народа…

Григорий пожал плечами.

– Дык, постоялец мой вообще странноватый… Имени своего не помнит… Подобрал его намедни недалеко от деревни – шёл, куда глаза глядят. Поначалу всё молчал, но понимал, что я говорю. Уж думал – немой… А тут до дома добрались и заговорил.

Владимир приблизился к гостю.

– Да я уж слыхал от Кристины… Бабка Поля вчерась всю деревню обежала – новостью поделилась.

При упоминании женского имени Старовер встрепенулся…

– Да ты меня не бойся, не обижу, – мягко произнёс участковый. – Скажи мне только: ты из деревни староверов ушёл?

Старовер помедлил с ответом, собираясь с мыслями.

– Я сам по себе… На болоте жил…

Владимир оживился.

– Стало быть, бальник! Ну, ведун, по-современному… Ты что ж один там жил?

– Один… – ответил Старовер. – Староверы навещали…

Владимир обернулся к Григорию.

– Всё ясно! Никто его не изгонял. Он сам с болота ушёл… Но почему… Вот вопрос… – Владимир ещё раз отчётливо, словно убогому, повторил свой вопрос староверу: – Ты почему с насиженного места ушёл? Или сучилось чего?

Тот тряхнул головой, пышная борода разметалась по груди.

– Не помню… Не знаю… Проснулся и пошёл, словно вёл меня кто-то…

– Вёл, говоришь? – удивлённо переспросил участковый. Старовер кивнул.

– А имя твоё как?

Старовер напрягся.

– Не помню… – признался он. – Словно, всё во сне происходит… Не могу понять ничего…

– Всё мне ясно. Тебя врачу показать надобно. Потеря памяти, ориентации в пространстве – симптомы настораживающие. Завтра посажу тебя на «Газик» и отвезу в районную больницу. Пусть специалисты тебя посмотрят…

Старовер, казалось, ни слова не понял из речи участкового. Он стоял в обнимку с пустым ведром с широко распахнутыми глазами.

– М-да… – озадаченно протянул Владимир. А затем обратился к Григорию: – Ты с ним поосторожнее тут… Мало ли что…

– Не боись, он не буйный. Больше молчит, словно вспоминает чего-то… – успокоил участкового хозяин.

– Ладно, завтра с утра приеду на машине, как обещал. Отвезу твоего найдёныша в район. Заодно и к коллегам загляну, справлюсь: есть ли похожие мужчины в розыске.

– Дело доброе, Владимир…

Не успел Григорий закончить фразу, как около калитки вся запыхавшаяся от быстрого бега появилась Кристина.

– Володя! Володя… – срывающимся голосом произнесла она.

Участковый напрягся.

– Что? Что случилось?

– Скорей! У соседей драка!

Не успел Владимир и шагу ступить, как Старовер, словно преобразился. Лицо его просветлело, и он бросился к девушке.

– Кристина! Кристина! – возопил он. – Ты жива!!!

Григорий и Владимир так и застыли от изумления. Тем временем Старовер уже стоял за калиткой и пытался обнять опешившую от такого стремительного напора Кристину.

– Кристина… Любовь моя… – произнёс Старовер.

Та, не растерявшись, оттолкнула чужака.

– Ты кто такой?! Владимир, а ты чего уставился? Убери его от меня!

– Кристина… Но почему?.. Это же я…

Владимир очнулся, и быстро приблизился к калитке.

– Кристина, ты его не бойся. Это тот самый чужак, которого Григорий подобрал. Но откуда он тебя знает?..

Девушка пожала плечами.

– Ты сам его спроси…

– Она моя жена… – отчётливо произнёс Старовер, предвосхитив вопрос участкового. У того брови «поползли наверх» от удивления.

– Жена? Кто Кристина? Это когда ж вы успели? – недоверчиво уточнил он. – Сколько её знаю – замужем не была… Кристина, а ты что скажешь?

Девушка рассмеялась.

– Впервые вижу этого ненормального. Ты меня с детства знаешь: когда я замуж успела выйти?

– Кристина… – снова произнёс Старовер. – А где наш ребёнок?..

Девушка вконец растерялась. Зато лицо участкового постепенно наливалось кровью. Дыхание его участилось.

– Помню я, три года назад ты на заработки подалась в Чаны на железную дорогу. Уж не оттуда ли этот удалец?

– Ты что рехнулся? Я не знаю, что это за мужик! Может, он из дурдома сбежал? – начала яриться девушка. – Ты лучше соседей успокой, а то поубивают друг друга!

– Не поубивают, не в первый раз. Подерутся и по углам расползутся! Ты мне лучше скажи…

– Кристина… – снова произнёс Старовер. – Ты совсем не изменилась…

Владимир подпрыгнул как ужаленный.

– Не ври мне! Ты его знаешь! Он к тебе пешком пришёл аж от самых Чан! Как его зовут? И о каком ребёнке речь? – неистовствовал Владимир.

Старовер взором вперился в участкового.

– Молчи христопродавец! В какую форму ты обрядился? Честь и отечество продал?! – резко сказал он. – Не смей кричать на мою жену! Иначе я пристрелю тебя…

Старовер жестом пытался нащупать воображаемую кобуру от пистолета, якобы висевшую на правом боку.

Владимир не выдержал – удар пришёлся в аккурат по челюсти чужака. Он пошатнулся и наотмашь повалился на землю. Сознание Старовера помутилось, затем он отчётливо увидел храм Спаса на крови и алтарь подле которого стоял он вместе с Кристиной, облачённой в подвенечное платье.

Кристина издала душераздирающий крик.

– Господи! Ты убил его! Как ты мог?..

Владимир очумевшим взором смотрел то на невесту, то на чужака, распластавшегося на земле. Разыгравшаяся сцена начала привлекать соседей…

Григорий, который доселе старался не встревать в разговор, не выдержал и высказался в сердцах.

– Эх, Володька… Ну какой же ты представитель власти, коли убогого убить готов… Тьфу…

Григорий склонился над Старовером и осмотрел его.

– Кажись живой, дышит… Эй, ты меня слышишь?..

Старовер попытался приоткрыть глаза, но неведомая волна накрыла его и увлекла сознание в глубины памяти.

1910 год. Алексей Вишневский

Семнадцатилетний Алексей Вишневский, кадет Сибирского кадетского корпуса, с нетерпение ждал приближавшегося бала, который по обыкновению устраивал его отец в это время года. Учёба, в которой он преуспел, на время оставалась позади. Приближались Новогодний праздник, а с ним и Рождество и Святки.

В это время кадеты разъезжались по домам. Алексей также собрал чемодан и отправился в имение своих родителей, что располагалось недалеко от Омска. По обыкновению отец прислал за Алексеем крытые мехом сани, правил ими бессменный кучер Дормидонт.

Кадет простился с друзьями до следующего семестра и покинул стены учебного заведения. На улице подле кованых ворот его ожидал Дормидонт, облачённый в традиционные зипун, подпоясанный красным кушаком, и опорки[33]. Лицо, его раскрасневшееся на морозе, обрамляла покладистая седая борода, усыпанная колким от дыхания инеем, что придавало кучеру сходство с Дедом Морозом.

Алексей помнил, как на Новый год Дормидонт с позволения хозяина рядился в красный кафтан, надевал шапку, отороченную беличьим мехом, и поздравлял барских детей в усадьбе. Он извлекал из огромного, казалось бездонного мешка, подарки. И каждый раз именно то, что в тайне желали Алексей и его сёстры.

Отец Алексея, Дмитрий Петрович, имел пару небольших заводиков по производству подсолнечного масла и льняной брани[34], к тому можно было прибавить немалую долю плодородных земель. Всё это позволяло семейству Вишневских вести безбедный образ жизни.

Мать Алексея, урождённая Анастасия Непоклонова, дочь местного предводителя дворянства, по-прежнему считалась красивейшей женщиной Омского уезда. По прихоти судьбы Алексей унаследовал красоту и утончённые черты матери, а от отца – твёрдость характера и врождённое благородство Вишневских. Младшие сёстры Алексея – Зоя и Маргарита, двойняшки по рождению, были копией отца. Увы, черты лица девочек не отличались аристократической утончённостью, но, тем не менее, выглядели привлекательно. Форма глаз, их глубокий серый цвет, доставшиеся двойняшкам от отца, говорили о незаурядности ума обладательниц. В свои пятнадцать лет юные барышни сыскали репутацию не только прелестниц на выданье, но и начитанных особ, обладающих свободным суждением на различные ныне модные темы и вдобавок ко всему художественным и артистическим даром. Тем паче, что девушки не стремились выйти замуж в столь юном возрасте. Они мечтали отправиться в Италию и совершенствоваться в живописи. Отец не одобрял сих капризов, считая, что девушкам надобно выходить замуж в шестнадцать лет. Однако матушка, рано познавшая узы брака, всячески поддерживала начинание дочерей. И была преисполнена надежд, что дочери отправятся в Милан и поступят тамошнюю школу искусств.

– …День добрый, молодой барин! – поприветствовал Алексея Дормидонт и заломил перед ним шапку.

– Я так рад тебя видеть, Дормидонт! – с готовностью откликнулся кадет. Кучер подхватил его чемодан и тотчас пристроил в санях. – Как дела дома? Как матушка, отец? Как девочки? – Алексей засыпал вопросами.

– Добро, молодой барин! Матушка ждёт вас не дождётся! Садитесь в сани, в миг домчу! К вечеру до усадьбы доберёмся…

Алексей залез в сани. Кучер заботливо прикрыл его меховым одеялом. Молодой барин попытался этому возразить.

– Барыня велела укутать вас потеплее! Так что не серчайте, Алексей Дмитриевич, укрывайтеся…

Алексей вдохнул и подчинился. Кучер залез на козлы и стегнул кнутом холёных лошадей. Тройка рванула с места, вздымая снег копытами.

Путь до родового имения по заснеженным дорогам занял несколько часов. Всё это время Алексей думал об Ирине Аристовой. В последний раз он видел её летом, когда с родителями посетил имение её тётушки. Тётушка Ирины, Анна Владимировна, богатая вдова, не имела детей и потому посвятила себя воспитанию Ирины, своей племянницы. Ирина рано осиротела, и госпожа Аристова охотно приняла у себя в имении дочь своей покойной сестры. Он вспоминал, как они катались на лодке по озеру. Алексей не мог оторвать взор от Ирины, та же осознавала свою власть над кадетом и всячески ею пользовалась. Так, например, юной прелестнице захотелось сорвать кувшинку и кавалер, не мешкая, разоблачился и бросился в воду. Доплыл до скопления кувшинок и одарил свою даму сердца импровизированным букетом. Смех прелестницы разливался, подобно звону серебряного колокольчика. Она приняла букет у кавалера, сидевшего по плечи в воде.

– А, если бы я пожелала чего-нибудь другого, запретного?.. – лукаво спросила Ирина.

Алексея бросило в озноб. Он и так озяб, вода в глубоком пруду была отнюдь не сродни топлёному молоку.

Выбивая зубами отчётливую дробь, Алексей спросил:

– Запретного? И что же это…

Ирина перегнулась через борт лодки, поцеловала юношу прямо в губы и резко отпрянула.

Алексей так и застыл в воде, держась за лодку руками. Ему казалось, что всё это наваждение: и пруд, и лодка, и кувшинки, и Ирина в воздушном летнем платье, и поцелуй.

– Забирайся в лодку, замёрзнешь! – словно обер-офицер в кадетском училище скомандовала Ирина.

Алексей безропотно подчинился.

Той же осенью родители отправили его в Омск для поступления в Сибирский кадетский корпус. Алексей не знал радоваться ли ему, ведь он мечтал о карьере военного, или печалиться, ибо встречи с Ириной Аристовой теперь станут редкими.

Однако Ирина и Алексей в первый год наладили меж собой переписку. Юноша знал практически, как ему казалось, обо всём, что происходило в имении Анны Владимировны. Его же письма были скудны описанием кадетской будничности, зато он с жаром сочинял сентиментальные стихи, посвящая их своей Даме сердца. Однако в последнее время Ирина стала писать крайне редко. Её послания отличались сухостью и краткостью. Алексей подозревал: виной тому неизвестный соперник.

«Ну, ничего увижу Ирину на балу и расставлю все точки над „i“… В конце концов, я отлично стреляю – вызову соперника на дуэль и прикончу его на месте, что пикнуть не успеет. А Ирину не уступлю…»

Так думал Алексей, зябко кутаясь в меховое одеяло, но судьба, увы, распорядилась по-своему.

С прибытием Алексея старый дом Вишневских оживился. Дмитрий Петрович нашёл, что сын сильно повзрослел и возмужал. У него над верхней губой уже наметилась тёмная полоска усов.

Матушка расцеловала Алексея, всплакнув, как и полагается. Сёстры-близняшки повисли на брате, словно две стройные лозы, а затем затараторили наперебой.

– Ты знаешь, что в этот году к нам приедут Бердичевские? Как ты ничего не знаешь? Разве маман не писала тебе? – Алексей отрицательно покачал головой и взглянул на матушку.

– Бердичевские – моя родня. К нам приедет Анатоль, двоюродный кузен с моей тётушкой, несгибаемой Аглаей Дмитриевной. Ты верно и не подозревал об их существовании?

– Простите меня, маман, с что-то слышал об этом семействе, но очень давно… И явно запамятовал.

– Бердичевские владеют рудниками и заводами, они разбросаны по всему Тоболу и Иртышу. Так что Анатоль – завидный жених. – Ввела в курс дела матушка.

Алексей ощутил невольный укол в область сердца.

– Завидный жених говорите? Так, что он делает в нашем имении? Путь отправлялся бы в Омск и кутил там в своё удовольствие. – Довольно резко заметил он.

Анастасия с удивлением воззрилась на сына.

– Но помилуй, душа моя… Отчего ты так резок? Ведь вы ещё незнакомы с Анатолем? Тем паче ты не знаешь о трагедии, которая с ним приключилась!

Алексей и девочки невольно напряглись.

– Ах, маман! – затараторили близняшки. – Не томите! Расскажите!

– Ну хорошо… Анатоль был женат на женщине много моложе него… Совсем не продолжительное время. Его жена умерла родами, ребёнок так и не родился. Моя тётушка Аглая решила увезти сына из имения, где всё напоминает ему о трагедии. Так, что прошу: будьте внимательны и предупредительны к Бердичевским.

Алексей отвесил матушке лёгкий поклон.

– Как скажите, маман. Только не заставляйте меня искать с ним приятельских отношений…

Алексей пробудился на следующее утро свежим и бодрым. Он быстро позавтракал и приказал заложить возок. Бессменный Дормидонт сразу же догадался: молодой барин решил навестить Ирину Аристову, свою зазнобу.

Кадет появился в имении Анны Владимировны неожиданно, как говорится, словно «снег на голову упал». Аристовы изволили пить утренний чай, когда дворецкий доложил:

– Молодой барин Алексей Вишневский пожаловали-с!

Анна Владимировна оживилась.

– Алексей! Боже мой! Зови его тотчас же!

Однако тётушка заметила кислую мину своей племянницы.

– Ангел мой, что с тобой? Недавно я помню, ты обмирала об молодом Вишневском! А теперь при его ожидаемом появлении делаешь вид, будто выпила кислого молока!

Ирина грустно улыбнулась.

– Ах, тётя… Он побудет пару недель и снова умчится в Омск… А я останусь здесь свой век коротать.

Тётя рассмеялась.

– Тебе всего-то семнадцать лет!

В это момент в гостиную вошёл Алексей, облачённый в простое повседневное платье. Он поклонился дамам и «приложился» с поцелуем к их пухленьким ручкам.

Анна Владимировна приветливо защебетала, усадила гостя за стол. Ирина сдержанно улыбнулась, от неё веяло холодом – Алексей тотчас же это почувствовал.

Хозяйка засыпала гостя вопросами. Тот односложно отвечал и на протяжении всего чаепития бросал страстные взоры на Ирину. Однако сама девушка в разговоре почти что не участвовала.

Наконец Алексей не выдержал.

– Надеюсь, Ирина и вы, Анна Владимировна, не откажите и соблаговолите посетить новогодний бал в нашей усадьбе. Как обычно, он состоится тридцатого числа после полудня…

При упоминании о бале Ирина натянуто улыбнулась, подумав: «Опять те же самые лица… Из года в год одно и тоже…»

– Конечно, благодарю вас, Алексей! – с живостью отреагировала хозяйка. – Мы непременно будем.

Алексей, понимая, что Ирина не намерена общаться с ним наедине, откланялся и удалился.

На протяжении обратного пути Алексея терзали догадки: «Что случилось с Ириной? Она так изменилась… Стала необщительной… Холодной… Равнодушной ко мне… Наверняка у неё появился кавалер… Теперь мои догадки верны… И её сдержанные, краткие письма свидетельствуют об этом…»

Двадцать девятого в усадьбу Вишневских прибыли Бердичевские. Во двор въехала богатая карета на зимних полозьях, запряжённая тройкой отменных лошадей. Анастасия и Дмитрий, накинув шубы, отправились встречать гостей во двор.

Алексей же под благовидным предлогом, остался дома. Ему не хотелось стоять на морозе, да и интуиция ему подсказывала: появление Анатоля в усадьбе добром не закончится.

Алексей стоял у окна, наблюдая, как дверь кареты отворилась. Из неё вышел высокий статный молодой господин, весьма недурен собой, облачённый в бобровую шубу тонкой выделки. Он помог выбраться из кареты грузной даме, госпоже Бердичевской, своей матушке. У Алексея неприятно засосало под «ложечкой»…

На протяжении нескольких дней, предшествующих Новогоднему балу, Алексей старался вести себя безупречно по отношению к Анатолю. Бердичевский же отнюдь не искал дружбы кадета, ибо был старше его на десять лет. К тому же потеря жены и ребёнка оставили незаживающий рубец на его душе. Анатоль казался старше своих лет, из-за того, что под глазами у него залегли тени, а роскошные волосы тронула первая седина на висках, он выглядел старше своих лет.

Двойняшки при виде Анатоля краснели, неумело кокетничали и вообще находили его крайне интересным. Матушка всячески угождала тётушке Аглае, а хозяин семейства Дмитрий Петрович развлекал Анатоля разговорами.

Алексей, отчего-то, сразу проникся к интересному во всех отношениях гостю антипатией. Ему казалось, что появление Бердичевского в их доме станет роковым. И, увы, не ошибся.

Наконец настал долгожданный день бала. С утра в доме Вишневских стояла суета. Зоя с Маргаритой пребывали в крайнем волнении, летали по дому, как ненормальные, допекали вопросами всех и каждого. Матушка не выдержала и прикрикнула на девочек. Те демонстративно надулись и удались в свою комнату. Но ненадолго.

Алексей в полнейшем смятении стоял перед зеркалом в форме Сибирского кадетского училища. Бесспорно обмундирование, подогнанное по фигуре, ему было к лицу, юноша казался взрослей. Но едва пробивавшиеся усики, по-девичьи гладкая кожа на щеках и подбородке приводила Алексея в уныние.

Юноша с пристрастием смотрел в зеркало и, наконец, воскликнул в сердцах:

– Господи! И отчего мне только семнадцать, а не двадцать семь, как Бердичевскому?! Я был бы офицером, Ирина уж точно не смогла бы устоять предо мной!

Он лихорадочно расстегнул пуговицы форменного сюртука, снял его и бросил на кровать. Затем Алексей извлёк из плательного шкафа фрак, сшитый ему пару лет назад на семейное торжество. Алексей покрутил фрак в руках, прикинул, не примеряя. И, поняв, что рукава его стали давно коротки, в отчаянии бросил в шкаф.

– Что ж буду сегодня безусым кадетом… – решил он и облачился в форменный сюртук.

…Наконец пробило два часа пополудни. Постепенно начали стекаться гости. Матушка приказала накрыть шведский стол в зале, чтобы прибывающие гости могли подкрепиться и выпить горячительных напитков с мороза.

Алексей заметно нервничал, ожидая появления Ирины. Зоя и Маргарита прекрасно знали о слабости брата и не преминули использовать момент, чтобы подковырнуть его. Юноша злился на сестёр, затем просто не стал обращать них внимание.

Наконец во дворе появились крытые мехом сани Аристовых. Сердце учащённо забилось, кровь прилила к лицу Алексея, он ринулся из дома навстречу карете, дабы первым встретить Ирину и не отпускать её от себя на протяжении всего бала.

К саням Аристовых уже приблизился вышколенный лакей, как перед очами Ирины, выбиравшейся из саней, предстал Алексей.

– Ирина, я рад вас видеть… – произнёс он, понимая, что теперь они уже взрослые и детское дружеское обращение придётся забыть.

Девушка улыбнулась кадету и подала руку, затянутую в кружевную перчатку. Тот запечатлел на ней страстный поцелуй.

– Слава богу, доехали… – произнесла Анна Владимировна, которую ловко подхватил лакей. – Кругом всё занесло, не видно ни зги… Снег уж который день валит… Ах, добрый день, Алексей… – юноша поклонился в ответ. – Как матушка? Отец? Девочки?

– Благодарю вас, Анна Владимировна, все в добром здравии.

Алексей и Аристовы вошли в хорошо натопленный дом. Из прихожей через распахнутые двойные двери просматривался бальный зал, украшенный цветами, выращенными в это время года в оранжереи. Гостьи щеголяли по залу в лёгких бальных платьях. Мужчины же, как и подобает, были облачены в традиционные фраки.

Дамы скинули меховые манто. Алексей проводил их в зал. Приближалось начало бала…

Традиционно Новогодний бал открывали Анастасия и Дмитрий. Музыканты, расположившиеся на балконе, слаженно заиграли вальс Штрауса. Дмитрий уверенным движением подхватил свою партнёршу и увлёк в танце. Гости с удовольствием наблюдали, как Вишневские скользили по свеженавощёному паркету.

– Надеюсь, что следующий танец мой? – шёпотом поинтересовался Алексей у Ирины.

Девушка улыбнулась.

– Извини, когда ты отходил к папеньке, я уже обещала танец Анатолию Бердичевскому.

В этот миг Алексею показалось, что на него вылили ушат холодной воды.

– Когда?.. Когда же он успел?.. – сконфуженно пробормотал он. – Ведь я не упускал тебя из вида…

– Не переживай, Алексей, я запишу за тобой следующий танец. – Для подтверждения своих слов Ирина извлекла крошечную бальную книжечку из своей бархатной сумочки.

– Запиши… – задыхаясь от обиды и волнения, ответил кадет.

Наконец вальс завершился под аплодисменты гостей. Грянула мазурка. К Ирине подошёл Анатоль.

– Сударыня, вы позволите? – он протянул девушке руку. Та ослепительно улыбнулась…

На протяжении всего танца Алексей цепко наблюдал за Ириной и Анатолем. Он понять не мог: неужели Анатоль, который только что появился в здешних краях, стал причиной охлаждения между ним и Ириной? Но как? Каким образом?

Наконец, Алексей пришёл к выводу, что причиной холодности девушки является отнюдь не Бердичевский. И его дурные предчувствия напрасны. Скорее всего, виной другой мужчина. Но кто?

Алексей окинул взором всех присутствующих на бале молодых мужчин, которые могли бы выступить в роли соперника. Ирина и Анатоль самозабвенно отдавались танцу. Ни один из присутствующих на балу мужчин, кроме Алексея, не выказывал беспокойства по этому поводу. Кадет окончательно уверился: Ирина познакомилась с Анатолем на балу, а до сего момента его не знала. Что же касается другого мужчины, то его и вовсе нет. Но отчего она так холодна? Алексей решил во чтобы то ни стало, как и планировал ранее, объясниться с девушкой.

Музыка, наконец, смолкла. Дамы присели в реверансе, кавалеры отвесили им поклон. Затем многие пары покинули центр зала. Кто-то решил выпить прохладительных напитков, кто-то из молодёжи, ищу уединения, удалился в оранжерею.

Анатоль подвёл Ирину к Анне Владимировне. Алексей с волнением наблюдал, как Анатоль что-то говорил госпоже Аристовой, та, прикрывая лицо веером, рассмеялась старческим хриплым смехом. Ирина же обворожительно улыбалась…

Наконец, Алексей, не выдержал. Не успел грянуть очередной танец, как он буквально подскочил к Ирине и увлёк её за собой.

– Что вы делаете, Алексей? – недоумевала прелестница. – Я отдышаться не успела после танца…

Алексей резко остановился и огляделся. Гости толпились вокруг столом с закуской и мороженым. Настал самый подходящий момент, чтобы объясниться.

– Вы редко писали мне в этом году… – печальным голосом произнёс кадет.

Ирина распахнула веер и начала нервно им обмахиваться.

– Ах, Алексей, да о чём здесь можно писать? Изо дня в день одно и тоже… Господи, кабы вы знали, как я жажду вырваться из-под тётушкиного крыла!

Алексей удивился.

– Как? Неужели вам плохо живётся в имении своей тётушки?

Ирина опустила очи долу.

– Не то чтобы плохо… Пожалуй, хорошо… Но скучно и однообразно… А годы идут…

– Помилуйте, Ирина, вам едва исполнилось семнадцать. Мы с вами практически ровесники…

Ирина как-то странно взглянула на Алексея.

– Да, и об этом я жалею более всего…

Алексей смутился.

– Вы жалеете о том, что мы ровесники? – невольно переспросил он.

– Вот именно, – отчеканила Ирина. – Если бы вы были старше, то мы могли бы навсегда покинуть этот богом забытый край… Поселиться в Петербурге или Москве…

От такого признания Алексей окончательно растерялся и обмяк. Он смотрел на девушку, ещё недавнюю подругу его детских и юношеских игр, изумлёнными расширенными глазами. Наконец грянула музыка. Это привело кадета в чувство.

– Я готов увезти вас отсюда, – с готовностью пообещал он.

Ирина звонко рассмеялась.

– Ах, Алексей, не смешите меня! Умоляю… Идёмте лучше танцевать!

Ирина сама подхватила кавалера и через несколько мгновений они уже кружились в центре зала, выписывая сложные фигуры на паркете медового цвета.

В это вечер Ирина танцевала с Анатолем Бердичевским по крайней мере пять раз. Алексей не поленился заняться подсчётом. Ещё пара уездных кавалеров, что увивались за Ириной на вечере, не вселяла беспокойство в кадета. Но Анатоль…

В один из танцев, когда Анатоль и Ирина самозабвенно кружились в центре зала, Алексей решил поговорить с госпожой Аристовой. Он, зная слабость старой женщины, угостил её мороженым.

– О! Какая прелесть! Клубника в разгар зимы! – обрадовалась помещица и начала с аппетитом поглощать мороженое.

Алесей подсел к ней и как бы невзначай спросил:

– Как вы находите господина Бердичевского?

Госпожа Аристова слизнула мороженое с серебряной ложечки и изрекла:

– Прекрасный мужчина! Серьёзен, богат, красив! Что ещё надо женщине? Если бы он попросил руки моей племянницы, я, не задумываясь, дала бы согласие на сей брак. Однако, как говориться, деньги к деньгам. А за Ирочкой я много дать не смогу. Супруг мой, упокой Господь его душу, мне оставил помимо имения, ещё расстроенные дела и долги. Едва концы с концами свожу… – посетовала госпожа Аристова.

Алексей облегчённо вздохнул: его опасения напрасны. Он пришёл в прекрасное расположение духа и даже подхватил в танце свою сестру Зою.

…Алексей не покидал своей комнаты, сочиняя очередной сонет для Ирины. Он намеревался после обеда отправиться в имение Аристовых.

В доме Вишневских обедали в два часа по полудню. К своему вящему удивлению Алексей не увидел за столом Анатоля. Хотя для остальных членов семьи и самой Аглаи, матери Анатоля, казалось, это не стало неожиданностью.

Отобедав, Алексей приказал запрягать сани. В это момент подбежали сёстры и вперились в него заговорческим взглядом.

– Ох, нет… Я знаю этот ваш взгляд… – обеспокоился Алексей. – Признавайтесь: что натворили?

– Мы ничего! – Как обычно в унисон заговорили девочки. – Но мы знаем одну вещь, которая бы тебя заинтересовала.

– Говорите, не томите душу.

Девочки переглянулись, кивнули друг другу и выпалили следующее:

– Мы знаем, что Анатоль обедает сегодня у Аристовых. Он сказал своей маман, что Ирина – само очарование. К тому же она очень похожа на его покойную жену…

У Алексея помутилось сознание. Машинально он сел в кресло.

– Поверь, мы не хотели тебя расстраивать. Мы знаем, как дорога тебе Ирина…

Алексей усилием воли подавил душевное смятение и поднялся с кресла.

– Вы всё правильно сделали, благодарю вас…

Алексей не стал дожидаться, когда конюх запряжёт лошадей в сани. Он вошёл в конюшню, быстро оседлал отцовского коня, вывел его во двор, вскочил в седло и ринулся в Аристово. По дороге он пожалел, что не прихватил с собой пистолет.

Алексей предстал перед взором госпожи Аристовой раскрасневшимся от мороза и сгорающим от нетерпения придушить соперника.

– Душа моя, Алексей Дмитриевич! Неужто вы скакали во весь опор? – Тотчас догадалась она. – Что за спешка, позвольте спросить вас…

– Простите меня за неподобающий вид… – срывающимся голосом начал Алексей. – Но я хотел бы увидеть Ирину…

Анна Владимировна как-то виновато сморгнула.

– Её нет дома… Анатоль Бердичевский увёз мою племянницу кататься на санях…

Алексей ощутил, что внутри него просыпается зверь.

– Позвольте спросить вас, сударыня, как вы могли позволить невинной девушке наедине кататься со взрослым мужчиной, к тому же вдовцом?

Госпожа Аристова нервно взмахнула платочком.

– Ах, Алексей, я и сама подумала об этом. Но уже поздно… Сани умчались прочь со двора… Но я уверена: Анатоль – благородный человек.

– Надеюсь… – прошипел Алексей. – Если не возражаете, я останусь в Аристово до их возвращения…

– Чувствуйте себя, как дома мой дорогой… – виновато ответила госпожа Аристова.

Сгущались сумерки. А Ирина и Анатоль всё ещё не возвращались. Анна Владимировна вся извелась и уже пожалела о своей демократичности. Алексей же метался по дому, а затем не выдержал, надел полушубок и стал прохаживаться по двору.

Наконец до его слуха донёсся звон бубенцов – к дому приближались сани. По мере приближения послышался женский смех…

Сердце Алексея так и норовило от волнения выскочить из груди.

Наконец сани въехали во двор. Первым из них вынырнул Анатоль. Затем помог выбраться Ирине.

Алексей приблизился к саням и сразу же заметил счастливый вид Ирины и своего соперника.

– Алексей? – разом произнесли Ирина и Анатоль.

– Как видите… – прошипел тот.

– Но позволь… – начала Ирина, не зная, как загладить неловкость положения.

Но многоопытный Анатоль быстро сориентировался.

– Дорогой кузен, – начал он спокойным тоном, – с радостью готов представить вам свою жену Ирину Васильевну Аристову-Бердичевскую.

Затем, не дав опомниться Алексею, подхватил молодую супругу и скрылся в доме.

Алексей ещё долго стоял на морозе, не ощущая холода. Он вернулся в усадьбу отца поздно вечером. В окнах дома ярко горели свечи, матушка музицировала в музыкальной гостиной. Девочки пели дуэтом. Жизнь текла своей чередой.

Но Алексею казалось, что она остановилась – его предали, обманули, растоптали его любовь. Как жить после этого? В этот вечер он поклялся, что никогда не заставить себя верить женщинам и никогда не полюбит.

1914 год. Имение Вишневских

Весть о начале войны добралась до имения в начале августа. Повзрослевший Алексей, возложивший на себя после смерти отца обязанности хозяина, не часто получал свежие газеты из Омска.

Наконец, прочитав добравшийся с почтой номер «Омского вестника», Алексей не сомневался: следует ожидать казённое письмо из Омска с предписанием явиться в полной амуниции на призывной пункт.

Действительно письмо привёз нарочный спустя три дня.

Анастасия Вишневская не читала газет и политикой не интересовалась вовсе. Рассказ сына о положении в Европе и на восточных рубежах Российской империи повергли вдову в шок.

– Господи, Алёша… Что же теперь будет? Тебя призовут в армию? – скорбным голосом произнесла Анастасия, смахивая батистовым платочком слёзы.

– Да, маман. Уже можно сказать, призвали…

Алексей протянул матери казённый пакет. Та робко взяла его, пристроила на носу очки и начала читать. По мере чтения слёзы ещё катились всё сильнее, наконец, Анастасия, разразилась рыданиями.

– На войне могут убить… – всхлипнула она. И вдруг спохватилась: – А как же Зоя и Маргарита? Они же в Италии?

– Италия вступила в войну… – ответил Алексей. – Но это не значит, что вся она превратиться в сплошной театр боевых действий. На юге Италии будет безопасно, поверь мне. Девочки могут перебраться в Неаполь…

Анастасия утёрла слёзы и высморкалась.

– Неаполь далеко от фронта?

Алексей кивнул.

– Маман, прикажи горничной привести мою форму в порядок. Завтра я должен отправиться в Омск.

Анастасия вконец обессилила и откинулась в кресле.

– Кому нужна эта война? Неужели нельзя уладить споры мирным путём?.. – сокрушалась она.

Алексей промолчал. Он не хотел говорить матери, что жаждет уйти на фронт, чтобы заполнить щемящую душевную пустоту.

1914 год. Омск

Согласно предписанию Алексей Вишневский, в чине поручика, явился в Омский пехотный полк. На призывном пункте он встретил обер-офицера Судакова Фёдора Тимофеевича, некогда преподававшего в Сибирском кадетском корпусе. Встреча теперь уже сослуживцев прошла тепло – они обнялись и расцеловались трижды по русскому обычаю.

Алексей по привычке обратился к обер-офицеру, кстати, также находившемуся в чине поручика, по имени отчеству:

– Фёдор Тимофеевич, не порекомендуете ли мне добросовестного ординарца, а попросту говоря, денщика?

Судаков задумался.

– Посмотрю по спискам… Надобно грамотного подобрать, да манерам обученного. И что ж крестьянской хваткой обладал… Задача не из лёгких.

Вишневский расположился в военном лагере, в палатке для офицеров на время укомплектования полка. Хоть он и привык в годы кадетства себя обслуживать сам, сейчас в лагерных условиях ощутил явную нехватку заботливой руки.

Однако Судаков сдержал своё обещание. И перед отправкой полка на Восточный фронт, в палатку Вишневского вошёл рядовой.

– Здравия желаю, ваше благородие! Николай Хлюстовский, рядовой. Прибыл по рекомендации поручика Судакова.

Алексей в это момент брился. Он повернул к рядовому намыленное лицо…

– Грамотный?

– Так точно!

– Чем в деревне занимался? Землю пахал?

– Никак нет, ваше благородие! У отца торговая лавка была и мастерская по пошиву обуви. Землю пахать отец батраков нанимал.

Алексей цепким взором смерил претендента.

– В денщики ко мне пойдёшь?

– Так точно, ваше благородие!

…Наконец Омский пехотный полк был укомплектован. В назначенный день и час началась погрузка в эшелоны. Поручик Вишневский вкупе с несколькими офицерами заняли отведённое им купе. Когда они уже расположились – в купе вошёл приятного вида штабс-ротмистр.

Вишневский, уже успевший познакомиться за время пребывания в военном лагере с сослуживцами, удивлённо вскинул брови. «Неужто новенький?.. И явно штабной…» – подумал он.

– Честь имею представиться, господа, – спокойным тоном произнёс офицер, – Владимир Каппель, штабс-ротмистр. Прикомандирован из Омского военного округа, где имел честь служить, в Николаевскую офицерскую школу.

Вишневский невольно почувствовал симпатию к штабс-ротмистру. Его облик, тёплые серо-голубые глаза, благородный профиль и осанка – всё располагало к доверию и разговору. Однако опять подумал: «Я почти не ошибся: молодёжь военным премудростям обучать будет…»

– Прошу вас, штабс-ротмистр, присоединяйтесь к нашей компании, – дружески сказал один из офицеров и сделал широкий приглашающий жест рукой.

– Благодарю вас, господа. Я вас не стесню – доеду лишь до Перми. Там у меня семья. Быстро повидаюсь с женой и детьми, а затем сразу в Петербург, в Николаевскую школу, согласно предписанию.

Каппель занял свободное место, определил свой скромный багаж на полку. При нём был лишь один саквояж. Один из офицеров, словно факир, извлёк из своих вещей бутылку отменного коньяка.

– Господа, как вы смотрите на то, чтобы хряпнуть по граммульке?! За победу России над Германией! – предложил он.

Сослуживцы и штабс-ротмистр охотно поддержали его своевременное предложение.

Эшелон, в котором ехал Алексей Вишневский, двигался неспешно, хоть его и пропускали все пассажирские и товарные поезда. Транс Сибирская магистраль в августе 1914 года едва ли справлялась с перевозками.

До Перми у Владимира Каппеля было достаточно времени, чтобы поближе познакомиться с офицерами. Симпатия, возникшая впервые же минуты, со стороны Алексея Вишневского оказалась взаимной.

– Думается мне, поручик, что наша встреча в этом военном эшелоне, не будет последней… – сказал Каппель, покуривая папиросу в компании Вишневского в тамбуре.

Алексей выпустил изо рта тонкую струйку дыма.

– Скажите честно, штабс-ротмистр, вы верите в победу русского оружия в предстоящей войне? – неожиданно спросил поручик.

Каппель удивлённо «вскинул» аристократические брови.

– Иначе быть не может, господин поручик. Я непременно буду проситься на фронт по прибытии в Петербург. Однако, должен заметить, что сия война отнюдь не кажется мне увеселительной прогулкой. И такое настроение у определённой части офицеров ошибочно. Война будет жестокой. Немец – серьёзный противник.

Эшелон сделал короткую остановку в Перми. Несколько военных эшелонов уже покинуло Пермь, увозя на фронт солдат и офицеров Пермского военного округа.

Владимир Каппель простился с офицерами и покинул купе…

1906–1907 год. Владимир Каппель. Пермский край

Владимир Оскарович Каппель родился 16 апреля 1883 года, в уездном городе Белев Тульской губернии. Он появился на свет в семье выходца из Швеции, Оскара Павловича Каппеля, военного и дворянина Московской губернии.

Отец Владимира Оскаровича принимал активное участие в Ахалтекинской экспедиции Русской армии в Туркестане. Во время нее, находясь в отряде знаменитого генерала М.Д. Скобелева, в ночь с 11 на 12 января 1881 г. он штурмовал укрепленную крепость Геок-Тепе.[35] За взятие вражеской твердыни Оскар Павлович был представлен к ордену Святого Георгия.

Владимир являл третье поколение, посвятившее себя служению родины. Ибо дед Владимира, по линии матери, участвовал в Крымской войне 1853–1856 годов, был героем севастопольской обороны и георгиевским кавалером.

После завершения начального образования в гимназии Владимир Каппель поступил во второй кадетский корпуса в Санкт-Петербурге. По окончании полного курса корпуса 1 сентября 1901 года Владимир был определён на службу в Николаевское кавалерийское училище юнкером рядового звания. В 1903 году, окончив кавалерийское училище по первому разряду, Владимир Каппель получил предписание в 54-й драгунский Новомиргородский полк, с производством высочайшим приказом в корнеты. А через три года он получил чин поручика.

Полк Каппеля дислоцировался в Варшавской губернии. По прибытии на новое место службы Владимир быстро сошёлся с офицерами, особенно с подпоручиком Дмитрием Бекетовым. Офицеров и командование полка удивляла дружба уравновешенного Каппеля и порывистого эмоционального Бекетова. Но офицеры прекрасно дополняли друг друга. К тому же здешний драгунский полк славился опальными офицерами, переведёнными по службе из центральных губерний.

К началу 1906 года остановка в полку накалилась до предела. Между офицерами произошла дуэль на саблях, оба участника были серьёзно ранены. Случай был вопиющим, и полковое начальство не смогло сокрыть данного факта. История дуэли из-за дамы дошла аж до самого Петербурга.

К тому времени обстановка в Пермском крае была неспокойной. И потому Владимир недолго прослужил в Варшавской губернии. Волей судьбы и приказом армейского начальства задиристый Новомиргородский драгунский полк, доставляющий столичному начальству лишнюю головную боль, был в срочном порядке переброшен в Пермский край, дабы усмирять разрастающиеся, как снежный ком, рабочие волнения.

Драгуны приняли перевод в Пермский край с радостью. Это была возможность принять участие хоть в каких-то боевых действиях, отличиться и сыскать продвижение по службе.

Перед отправкой из Польши, Дмитрий Бекетов заметил:

– Дорогой мой, Владимир, я, безусловно, рад выбраться из польского болота и поразмять свои молодые кости. Однако наше начальство напрасно надеется, что в Пермском краю перевелись прекрасные барышни. Наши молодцы и там найдут из-за кого скрестить сабли.

Слова Бекетова оказались почти что пророческими…

По прибытии в Пермь, драгунский полк был расквартирован недалеко от села Моловилиха, где располагался казённый пушечный завод, которым управлял некий Строльман Сергей Алексеевич, действительный статский советник, начальник Пермских пушечных заводов.

Почти год драгуны гонялись по лесам за бандой Лбова. Однако сам Александр Лбов себя бандитом не считал, а формирование своё именовал «революционным отрядом», а сотоварищей – «лесными братьями».

Поимка главаря бандитов осложнялась ещё и тем, что Александр Лбов был родом из села Мотовилиха. Отец его был участником русско-турецкой войны, а после службы – отчасти хлебопашцев, отчасти – барышником.

В семье Лбова было двадцать семь детей, однако до сознательного возраста дожило только четверо сыновей, среди них Александр и его любимый брат, а затем и сподручник Иван.

Несмотря на то, что Лбов-старший прошёл всю русско-турецкую войну, был георгиевским кавалером, он яро ненавидел существующий строй. Тому послужила давняя тяжба рода Лбовых, длившаяся на протяжении ста шести лет. Причиной столь длительной тяжбы послужило пять десятин земли. Более чем за век эта земля двадцать раз переходила в собственность Лбовых и столько же раз отчуждалась. И потому происходили постоянные стычки семейства с представителями власти.

Александр вырос озлобленным на весь белый свет, в особенности на казну и правительство. Он, ещё будучи подростком, всячески вредил казне и поджигал деревянные заводские постройки. Однако таким поведением Александр привлёк к себе соратников, с которыми затем и сколотил банду. Правой рукой Александра всегда был брат Иван.

В 1897 году Александра Лбова призвали в армию. Он служил в Санкт-Петербурге в Лейб-гренадерском полку Его Императорского Величества. Боевых навыков он не приобрёл, однако заработал жестокий ревматизм от постоянного несения службы на башне Петропавловской крепости, продуваемой холодными сырыми морскими ветрами.

Комиссованный по болезни бывший унтер-офицер Александр Лбов вернулся в Мотовилиху. И в течение восьми лет проработал на казённом пушечном заводе, которым управлял действительный статский советник Сергей Алексеевич Строльман.

В конце концов, влекомый вольной жизнью, Александр Лбов оставил казённый завод и устроился лесным объездчиком, что в дальнейшем помогло ему безнаказанно уходить от преследователей.

В 1905 году Лбов был арестован за административное нарушение и после непродолжительного пребывания в тюрьме освобождён. После чего он вернулся в Мотовилиху и устроился рабочим сталеплавильный цех казённого завода.

Примерно через год завод охватили рабочие волнения. Причиной тому послужило намерение управляющего Строльмана сократить рабочие места. Лбов возглавил инициативную группу рабочих, которая намеревалась провести переговоры с заводским руководством. Но решение казённого начальства казалось незыблемым.

Сергей Алексеевич Строльман, обеспокоенный положением на заводе, тотчас переправил жену и дочь Ольгу в Пермь к своим родственникам. И его предосторожность оказалась не излишней – Лбов и его соратники захватили арсенал и завладели девятнадцатью револьверами. Александр, собрав вокруг себя стрелков, засел в укрытии, откуда методично расстреливал прибывших полицейских и казаков.

В это время в Мотовилиху прибыл Новомиргородский драгунский полк и тотчас подключился к подавлению восстания. Рабочие не смогли противостоять напору обученных хорошо вооруженных конных всадников. Основная масса рабочих разбежалась по домам, Лбов и его сотоварищи ушли в леса.

Драгунам казалось, что они могут отпраздновать лёгкую победу. Но они ошиблись…

Тем временем в Мотовилихе наступил долгожданный покой. Ольга Строльман и её матушка вернулись из Перми к своему привычному образу жизни. Правда, Ольга с сожалением покинула город. Молодой девице на выданье было скучно в Мотовилихе. Тем паче, что родители трепетно опекали её и ограждали от всякого контакта с мужчинами.

Новость о том, что рядом с Мотовилихой дислоцируется драгунский полк, заинтересовал не только Ольгу, но и её верную горничную Наталью. Однако господин Строльман пресекал всяческие попытки драгун посещать их дом, ибо считал их людьми крайне ненадёжными и легкомысленными.

Однако передышка представившаяся драгунскому полку оказалась недолгой. Группа Лбова быстро разрасталась, к ней присоединялись всё новые члены. Вскоре она активизировалась: Лбов ставил во главе угла своей деятельности террор.

Вскоре в Перми были убиты полицейский Калашников и городовой Беспалов. А в Мотовилихе, под носом у драгун, – двое заводских мастеров, помощник пристава Лемеш и его верный полицейский-стражник, готовилось покушение на Сергея Алексеевича Строльмана.

К тому же Лбов и его «лесные братья» подожгли местную железнодорожную станцию и взорвали мост, ограбили серебряный рудник, а отряд Ивана Лбова захватил казённые деньги на пароходе «Анна Степановна Любимова»[36].

Пароход отчалил из Перми и пошёл вниз по Каме. Около часа ночи в машинном отделении произошёл слабый взрыв, вызвавший крайнее недоумение капитана. Затем раздались громкие крики, пальба… В ногу капитана Матанцева, который находился в штурвальной рубке, попала шальная пуля…

Капитан застопорил машину – пароход встал, воцарилась звенящая тишина.

На подступах к почтовой каюте, где перевозились казённые деньги, лбовцы убили полицейского урядника, фельдфебеля воинской команды и тюремного надзирателя. Перепуганный почтальон даже и не думал оказывать сопротивление налётчикам – отдал им ключи от почтовой каюты. Похищенная сумма составляла тридцать три тысячи рублей[37]. И великодушно отстранил бумажники, предложенные насмерть перепуганными пассажирами.

После чего налётчики зашли в буфет, «вычистили» всё его содержимое и даже расплатились с готовым потерять сознание буфетчиком. И, погрузившись, в ожидавшую лодку, переправились на берег.

Операцией руководил Михаил Горшков по кличке Ястреб. Горшков состоял в партии социал-демократов и осуществлял связь Александра Лбова с руководителями екатеринбургской ячейки.

Добытыми деньгами Лбов щедро делился народными боевыми отрядами Свердлова. В конце концов, Лбов убедился в двурушничестве большевиков и прекратил снабжать их ячейки деньгами. Этим он и подписал себе смертный приговор. Большевики сочли Лбова уголовным элементом (покуда он снабжал их деньгами, таковым не был) и начали активную пропаганду против него и «лесных братьев».

Затем налётчика повели беглый осмотр кают, пытаясь найти пристава Гробко, чтобы убить его.

Главарь приказал сделать перевязку капитану.

Ходили слухи, что бывший унтер-офицер Лбов, даже придумал специальную униформу для «лесных братьев» – чёрную сатиновую рубаху и чёрные кожаные штаны.

Похищение казны стало последней каплей, переполнившей чашу терпения губернатора Коптева. Он принял решительные меры и на подмогу драгунам выделил три пехотных полка, шесть сотен казаков и несколько отрядов полицейских стражников. Всей этой «армии» вменялось: захватить Лбова живого или мёртвого. Награда за голову предводителя «лесных братьев» была назначена баснословная – пять тысяч рублей. Выделенные военные части предназначались для патрулирование Перми, её окрестностей и мест возможного появления «лесных братьев». Все казённые заводы, почта, банки и мосты взяты под усиленную охрану. Резиденция самого губернатора была окружена плотным кольцом казаков.

Однако пермская полиция не дремала, направив в банду Любова своих осведомителей по кличке Хутор и Зверев. Те благополучно внедрились в её ряды. Любов вёл себя очень осторожно, и ожидаемых результатов это не принесло.

Остервенение местной полиции против «лесных братьев» доходило до крайности. Проводились повальные обыски в Мотовилихи, в частности в доме Лбова, где оставались его жена Елизавета и двое детей. Но все предпринятые усилия были тщетны.

Агент Зверев передал, что Лбов намерен явиться в Мотовилиху под покровом ночи и переправить жену и детей на свой лесной хутор. Иправник Правохенский, представитель губернатора, руководивший операцией по захвату Лбова, с шестьюдесятью драгунами и сорока полицейскими стражниками окружили дом Елизаветы.

Переговоры о сдаче проводил сам исправник. На предложение сдаться Лбов и его сподручные ответили ожесточённой револьверной стрельбой. Жена и дети Лбова укрылись в подвале.

Поручик Каппель и подпоручик Бекетов также участвовали в операции. Однако Каппель неуважительно высказался по поводу приказов исправника:

– Правохенский – болван, которого свет не видывал. В угоду своей карьере он готов убить ни в чём неповинную женщину и детей! К тому же в сумерках можно и своих перестрелять!

Бекетов тяжело вздохнул.

– Согласен с вами, дорогой друг. Мне тоже претит воевать с детьми… Но против приказа полковника Бельгарда, а тем паче прихлебателя местного губернатора не пойдёшь. Если мы не выполним приказ, нам грозит военный трибунал. А мне хочется дожить до старости.

Однако Каппель не выдержал и обратился к своему непосредственному начальнику полковнику Бельгарду. Тот только руками развёл.

– Я получил приказ любым путём захватить Александра Лбова и его сподручных. Женщина и дети в расчёт, увы, не берутся. Правохенский, помощник губернатора, человек не далёкий. Доказывать и объяснять ему что-либо бесполезно. А в военных действиях он и вовсе не смыслит. Но я вынужден ему подчиняться…

Войска плотным кольцом оцепили дом, начался хаотичный обстрел. Под покровом ночи драгуны приняли стражников за бандитов и подстрелили по ошибке несколько человек.

Пользуясь суматохой, Лбов и его сподручные затащили раненых полицейских в дом, переоделись в их форму и под видом якобы арестованных вывели из оцепления своих сотоварищей. Жена и дети Лбова остались в подвале – риск был слишком велик.

Рассвирепевший исправник, приказал изрешетить дом пулями и сам чуть не застрелился от стыда и обиды. На следующий день губернатор вызвал нерадивого исправника на ковёр и устроил ему первостатейный нагоняй. Губернатор не стеснялся в выражениях…

На следующий день пристав Мотовилихи Иван Косецкий предпринял отчаянный шаг: заключил под арест Елизавету, жену Лбова, и его малолетних детей, а затем переправил их под усиленной охраной в Пермь.

Спустя некоторое время, агенты, засланные в стан Лбова, снова вышли на связь. Они передали, что Лбов намерен ночью совершить налёт на дом статского советника Строльмана. Самого статского советника убить, а жену и дочь захватить в заложники и обменять на членов своей семьи. Также Лбов намеривался убить пристава Косецкого. К тому же у бывшего унтер-офицера в Мотовилихе всегда найдутся сочувствующие, которые готовы прийти на помощь.

Благодаря информации агентов, пермским властям, в конце концов, выпал шанс обезвредить Лбова и его банду.

* * *

Губернатор, учитывая ошибки прошлой операции, на сей раз не стал ограничивать действий полковника Бельгарда. Поэтому драгунам, дислоцировавшимся рядом с Мотовилихой, отводилась основная роль в поимке бандитов. Владимир Карлович Бельгард, полковник драгунского полка получил личное распоряжение от губернатора Коптева, в котором предписывалось обеспечить безопасность семье Строльман.

Перед полковником стояла непростая задача: фактически подобрать из числа драгун личных телохранителей для семьи Строльман. Тем паче, чтобы пребывание драгун-телохранителей в доме статского советника выглядело бы повседневно и непринуждённо. Лбов и его сподручные не должны догадываться, что власти знают о предстоящем нападении. Поэтому пристав Иван Косецкий, хорошо ориентировавшийся на местности, совместно с полковником Бельгардом разработали план действий. Согласно плану драгуны должны оставаться в своём лагере, чтобы не вызвать подозрения пособников Лбова, которые находились в Мотовилихе. Несколько телохранителей под видом гостей разместятся в доме статского советника, стражники из отрядов полиции, возьмут в окружение село поздно вечером под покровом темноты. Драгунам же предстоит выказывать всяческую беспечность: выпивать, веселиться, играть в карты и тому подобное. Однако в действительности быть в боевой готовности в любую минуту и по сигналу вскочить в сёдла и в считанные минуты достичь Мотовилихи.

Полковник Бельгард прекрасно знал отношение господина Строльмана и его супруги к драгунам и в некотором роде разделял их – его подчинённые в Варшавской губернии наделали достаточно шуму. Однако он рискнул явиться в дом Строльмана, дабы обговорить щекотливый момент предстоящей операции.

Сергей Алексеевич принял Бельгарда в библиотеке и предложил отменную кубинскую сигару. Полковник аккуратно «гильотиной»[38] обезглавил сигару и с удовольствием её раскурил.

– Как обстоят дела с поимкой бандитов? – сразу перешёл к делу Строльман.

– Лбов недавно ограбил серебряный прииск и убил церковного старосту. – Ответил полковник. – К тому же его люди провели блестящую операцию по захвату казны при перевозке на пароходе…

Строльман пришёл в смятение.

– Блестящую?! Вы говорите: блестящую операцию? Я не ослышался?

– Нет, господин Строльман, вы не ослышались, – подтвердил полковник, выпуская кольца сизого дыма изо рта. – Александр Лбов не просто бандит с большой дороги. Он умён, дерзок и находчив. Он – своего рода стратег. Он – лидер… К тому же прекрасно ориентируется на местности и все попытки обезвредить его в лесу привели лишь к потерям с нашей стороны. А «лесных братьев», увы, становиться только больше.

– Вы переоцениваете Лбова, полковник…

– Отнюдь, господин Строльман. Пред нами сильный внутренний враг, подрывающий устои царизма изнутри. Вы знаете, как называет себя Лбов?

– Нет…

– Беспартийный террорист, – ответил Бельгард. – Беспартийный, следовательно, он не относит себя ни к большевикам, ни к эсерам, ни к анархистам. Пока не относит… А, если он вступит с ними в сношения? Вы представляете, что тогда будет?

В это момент полковник не знал, что Лбов уже вёл переговоры с организацией «Народных боевых дружин» Якова Свердлова по поводу оказания помощи «лесным братьям». И Свердлов решил укрепить отряд Лбова, откомандировав ему в поддержку из Питера Михаила Гресса, по кличке Гром, со своими бойцами.

– Вы считаете, что Лбов не просто бандит, а его действия имеют политическую подоплёку? – высказал предположение Строльман.

– Вот именно. Вы наверняка читаете газеты и знаете, что Россию повсеместно охватило брожение и недовольство. Думаю, вам не стоит напоминать о событиях 1905 года в Петербурге и Москве.

Взгляд Строльмана стал озабоченным.

– Я даже предполагать не мог, что всё настолько серьёзно. Мне казалось, что недовольство Лбова и ему подобных порождено сокращением рабочих мест…

– Это было лишь отправной точкой… Если мы не уничтожим Лбова, то мятеж охватит весь Пермский край.

– Что требуется от меня?

Наконец полковник подошёл к самому главному, кульминационному моменту своего визита.

– Мы можем говорить, не опасаясь, что нас подслушают? – на всякий случай уточнил Бельгард.

– Стены библиотеки обшиты специальными американскими шумопоглощающими панелями. Говорите смело…

– Мы получили сведения, что Лбов намеревается напасть на Мотовилиху, вас убить, а вашу жену и дочь похитить.

На лбу статского советника выступили крупные капли пота.

– Господи… – прошептал он. – Только не моя дочь… Вы должны защитить её…

– Поверьте мне, господин Строльман, в этом заключается цель моего визита.

Статский советник, отёр платком лоб и снова закурил сигару.

– Я заранее согласен на всё, что вы предложите. Жена и дочь – это всё, что у меня есть. Говорить о деньгах в данном случае просто бессмысленно… Однако, мне бы хотелось выслушать ваш план действий.

– Увы, я не имею право посвятить вас, господин статский советник, во все его тонкости. Однако готов предоставить вам личных телохранителей из числа своих драгун.

При упоминании драгун Строльмана передёрнуло.

– Что? Эти повесы и развратники в моём доме?! Боже мой! – возмутился он. – Моей дочери всего лишь шестнадцать!

– И потому я хочу, чтобы ваша дочь дожила до глубокой старости и увидела своих внуков и правнуков. Боюсь, что в вашем доме есть пособник Лбова.

Строльман побледнел, как мел.

– Пособник… В моём доме… Это невозможно…

– Прислуга нанята вами из местных жителей? – уточнил полковник.

– Да…

– Насколько мне известно, половина Мотовилихи состоит в том или иного рода родстве. Не так ли?

Строльман кивнул.

– Хорошо, присылайте своих драгун. Но подберите кого-нибудь постарше и посерьёзней.

– Я, несомненно, учту ваше пожелание, господин Строльман. Есть у меня такой драгун на примете.

Строльман с недоверием посмотрел на полковника.

В тот же день Бельгард вызвал в свою палатку поручика Каппеля и подпоручика Бекетова и поделился с подчинёнными своими соображениями.

– Лбов и его шайка планируют напасть на дом статского советника Строльмана. Его убить, а жену и дочь захватить в плен с тем, чтобы потом обменять на свою семью. Ваша задача отправиться в дом Строльмана под благовидным предлогом. Скажем, я поручаю вам заготовку фуража и продуктовых припасов. Днём вы будите активно заниматься интендантскими делами, а ночью охранять семью статского советника. Как вы будете это делать – решайте сами. Ваша цель: при возможном нападении бандитов не ввязываться в драку, а охранять Строльманов. Задача ясна?

Каппель и Бекетов переглянулись. Однако одновременно отрапортовали:

– Так точно, господин полковник.

– Да и ещё одно обстоятельство… – продолжил Бельгард, – Строльман драгун не жалует. Считает нас ловеласами и дуэлянтами. Переубедить статского советника нет никакой возможности. А в доме у него шестнадцатилетняя дочь…

При упоминании дочери глаза Бекетова загорелись озорным огнём. Бельгард, зная наклонности подпоручика, тотчас заметил:

– Бекетов, эта ягодка не для вас. Ваша цель – охрана госпожи и господина Строльман. Вы зарекомендовали себя при поимке бандитов с наилучшей стороны. Поэтому я спокоен за жизнь статского советника и его супруги. Ольгу Сергеевну Строльман будет неусыпно охранять поручик Каппель.

– Так точно, господин полковник, – отрапортовал Каппель.

– Исполняйте!

Каппель и Бекетов покинули палатку полковника.

– Ну что, Владимир, разве я был не прав? – усмехнулся Бекетов, поправляя саблю.

– О чём это вы, дорогой друг? – недоумевал Каппель.

– Да о барышнях… Помните наш разговор при отправке в Пермский край?

Каппель на миг задумался.

– Это о том, что пермские барышни не лишены обаяния?

– Вот именно! – подтвердил Бекетов. – Мне право, обидно! Отчего вам досталась ягодка, а мне, увы, всё остальное…

Каппель и Бекетов сформировали интендантский обоз с отрядом из пяти унтер-офицеров и отправились в Мотовилиху. Господин Строльман с нетерпением ожидал их приезда. Он отдал распоряжения по поводу наполнения обоза, а офицеров пригласил в свой кабинет.

Состоялось официальное знакомство. Строльман обвёл драгун цепким взором.

– Признайтесь, господа, кто из вас будет охранять мою дочь?

Каппель слегка поклонился.

– Полковник Бельгард поручил сие деликатное дело мне.

– Надеюсь, он в вас не ошибся. Вечером жду вас к ужину, господа. Было бы невежливым отправлять вас в кухню. Ведь благополучие моей семьи в ближайшее время зависит именно от вас.

Каппель и Бекетов многозначительно переглянулись: их покоробил тон статского советника. Однако офицеры соблюли все необходимые нормы приличия.

– Благодарим вас, господин статский советник. Мы будем счастливы познакомиться с вашей супругой и дочерью, – ответил Каппель, как старший по званию.

Покуда поручик занимался интендантскими обязанностями, вездесущий Бекетов уже успел познакомиться с Натальей, горничной Ольги Строльман. Вернувшись к своим обязанностям, подпоручик заметил томным голосом:

– Горничная – само очарование. Уж лучше бы меня приставили к ней…

– Бекетов, вы не исправимы…

– Однако, дорогой друг, я узнал, что ваша подопечная прелестное существо. К тому же начитана, образована и прекрасно музицирует.

– Вы бы лучше, подпоручик, узнали у горничной поподробнее о мужской прислуге… – строго заметил Каппель.

Бекетов «вскинул брови домиком».

– Зачем? – удивился он.

– Есть у меня подозрение, что в доме статского советника притаился под благовидной личиной пособник бандитов. И у нас слишком мало времени, дабы его выявить.

К вечеру Бекетов уже обладал необходимой информацией. Он во всех подробностях рассказал про кучера, садовника, дворецкого, истопника, плотника, конюха.

У Каппеля голова кругом пошла:

– По крайней мере, на роль пособников годятся истопник и плотник, – решил он. – Надо бы понаблюдать за ними.

Бекетов весьма кстати обнаружил, что повреждена ось одной из интендантских телег. Пришлось вызывать плотника. Тот почесал за ухом…

– Работёнка серьёзная, ваш благородь… Надо бы помощника…

– А ты истопника кликни, – как бы невзначай посоветовал Бекетов. – Чай сейчас не отопительный сезон.

Подозреваемые истопник и плотник занялись телегой. Каппель весь день не сводил с них глаз. Ничего подозрительного он не заметил.

– Не удивительно, – сказал поручик Бекетову вечером. – Так мы ничего не выясним. Пособник проявит себя только при налёте бандитов. А мы, по крайней мере, будем знать – кого опасаться.

Вечером драгуны отправились во флигель, где они смогли привести себя в порядок перед званым ужином.

Сергей Алексеевич с супругой Дарьей Николаевной сидели за сервированным столом в гостиной. Дарья Николаевна была бледна, как никогда.

– Серёжа, душа моя… – простонала она. – Где же драгуны?

– Вероятно, наводят лоск… – предположил статский советник и снова уткнулся в газету. – Господи, что пишут… Какая чушь…

– А где же Олечка? – беспокоилась Дарья Николаевна.

– Небось, в своей комнате прихорашивается… – невозмутимо прокомментировал отец семейства.

– Я сегодня видела целый отряд унтер-офицеров с обозами. А среди них, кажется, – поручика и подпоручика… – капризным голосом начала Дарья Николаевна.

– Они будут охранять нас, как я вам и говорил…

– Но они молоды… А этот… Подпоручик уж слишком хорош собой…

– Не волнуйтесь, дорогая. Подпоручик будет спать в нашей комнате… – прояснил супруг.

Дарья Николаевна округлила глаза.

– Чт-о-о? В нашей спальне? Но… Значит, второй драгун будет спать… – голос Дарьи Николаевны дрогнул, она умолкла.

– Да, дорогая, поручик Каппель будет спать подле кровати нашей дочери. Этого требуют сложившиеся обстоятельства.

Дарья Николаевна начала обмахиваться батистовым платочком.

– Боже мой, Серёжа… Какой стыд…

В это момент в гостиную вошла Ольга. Отец оторвал взор от газеты и сразу же заметил, что дочь нынче необычайно хороша.

– Так-так… – многозначительно произнёс Строльман. – Началось…

Дарья Николаевна невольно округлила глаза. Она переводила недоуменный взор то на мужа, то на дочь.

– Ольга, вынужден предупредить тебя, чтобы ты не забывала о своей чести ни на минуту. Ибо эти драгуны… – начал нравоучение Сергей Алексеевич.

– Не забуду, папенька. – Заверила Ольга и села за стол. Наталья уже успела поделиться с ней своими впечатлениями о Бекетове. – А где же наши гости?

В это момент в гостиной появились драгуны.

– А вот и наши гости… – настороженно констатировал Строльман.

Те в свою очередь сдержанно поклонились. Взоры драгун были, словно по команде, устремлены на Ольгу.

Миловидная, кареглазая, с детским румянцем на щеках, в изумрудного цвета домашнем платье Ольга выглядела очаровательной.

Бекетову хотелось заметить: «Ну что, друг Владимир, я был прав?» Но он с трудом сдержался.

Строльман представил драгун своему семейству. И когда все светские формальности были соблюдены, гости уселись за стол. Воцарилось неловкое молчание. Единственным красноречием на протяжении всего ужина являлись взоры поручика, устремлённые на Ольгу Сергеевну. Девушка смущалась, но ей нравилось внимание взрослого офицера.

В какой-то момент Дарья Николаевна пыталась поддерживать светский разговор, но быстро смолкла. После ужина Ольга выказала желание музицировать. Бекетов с жаром её поддержал. Покуда Ольга играла на фортепиано, Строльман увлёк Каппеля из гостиной.

– Сударь! – Начал он резким тоном. – За ужином я заметил, что вы не отрывали взора от моей дочери. Намерен предупредить вас…

Капель оскорбился.

– Господин Строльман, я – дворянин. Мои предки, выходцы из Швеции, служили ещё Петру Великому. И, поверьте, понятия о чести женщины мне отнюдь не чужды. Что же касается вашей дочери: она очаровательна. Любой нормальный мужчина обратит внимание на её свежесть и чистоту. В этом нет ничего дурного.

Строльман успокоился.

– Простите меня, поручик. Быть отцом взрослой дочери весьма ответственное занятие.

– Охотно верю вам, сударь…

Хозяин и гость вернулись в гостиную.

Наконец часы в гостиной пробили одиннадцать вечера. Дарья Николаевна первой покинула гостиную. Сергей Алексеевич медлил, ибо полностью осознавал щекотливость сложившейся ситуации.

– Ольга, иди в свою спальню и ложись, – распорядился он. Девушка послушно встала из-за фортепиано. – Через полчаса к тебе придёт господин Каппель.

Ольга вспыхнула до корней волос.

– Спокойной ночи… – пролепетала она и удалилась.

– Вынужден заметить, сударь, – начал поручик, – что мы должны удалиться во флигель.

Строльман приоткрыл рот от удивления.

– Но, господа, отчего же… право… вы не так меня поняли… – сбивчиво лепетал он.

– Сохраняйте спокойствие, сударь. Для домашней челяди мы спим во флигеле… – Каппель многозначительно подмигнул хозяину.

– Как вам угодно… – с облегчением ответил хозяин.

…Как только в доме погасли свечи, и воцарилась полнейшая тишина, драгуны покинули флигель и отправились на задний двор к двери, ведшей на кухню. Там их с нетерпением ожидала Наталья.

Горничная развела офицеров по комнатам.

Каппель постелил свою шинель подле двери Ольгиной спальни. Наталья легла на кушетке…

– Спокойных снов, барышни, – пожелал поручик. – Гасите свечи…

– Я боюсь… – пролепетала Ольга с кровати.

– Я здесь, чтобы защитить вас, сударыня, – уверено произнёс поручик.

И Ольга ему поверила…

Отряд Лбова, состоявший из двенадцати человек приблизился к Мотовилихе. Александр опасался, что вокруг села могут быть выставлены полицейские посты. Тем паче, что осведомители докладывали: деревню часто посещают стражники-чиченцы, отличающиеся особенной жестокостью. На них достаточно посмотреть косо, что бы получить в зубы прикладом пистолета.

Поэтому Лбов решил использовать отвлекающий манёвр. Он прекрасно знал, что его жена и дети переправлены приставом Косецким в Пермь. И содержатся в одном из полицейских участков под круглосуточным надзором.

Часть отряда приблизилась к селу со стороны дома Лбова. Позади него стояли два амбара, используемых для общинных нужд. Один из бандитов прокрался к амбарам и поджёг их. После этого полицейские стражники не преминули себя обнаружить. Завязалась перестрелка.

Истопник, Фёдор Лбов, родной дядька Александра, припёр двери флигеля, где расположились «фуражиры» и поджёг их. Через полчаса занялся пожар. Прислуга выскочила из пристройки, чтобы его затушить. Началась паника и суета, на что и было рассчитано.

В этот момент Лбов и его сподручные, огородами, уже достигли дома Строльмана.

Чуткий слух драгун тотчас уловил отзвуки перестрелки на окраине Мотовилихи. «Бандиты…» – подумал не смыкавший всю ночь глаз Каппель. Затем огненное зарево осветило окна в спальне Ольги Сергеевны.

По коридору раздались быстрые отчётливые шаги. Каппель занял позицию подле двери, ещё раз проверил магазины пистолетов. Шаги удалялись в направлении хозяйской спальни.

– Сергей Алексеевич! Пожар! – кричал дворецкий.

Ольга, которая едва ли успела задремать, встрепенулась.

– Наташа… Наташа… – испуганно позвала она.

– Я здесь, барышня… – отозвалась горничная, поднимаясь с кушетки. – Что происходит?

Наташа поднялась с кушетки и выглянула в окно.

– Флигель горит… Прислуга потушить пытается…

– Барышни, я прошу вас сохранять спокойствие, – произнёс поручик, готовый в случае необходимости применить оружие.

Статский советник пробудился от зарева и криков во дворе.

– Что там такое?.. – сонным голосом поинтересовался он.

– Во дворе флигель горит… – спокойно заметил Бекетов. – Кто-то его поджёг, наивно полагая, что драгуны спят в нём непробудным сном. А на окраине села идёт бой…

Перепуганная госпожа Строльман залезла с головой под одеяло.

– Господи, помоги нам… – произнёс чиновник и перекрестился.

В это момент раздались истошные вопли дворецкого под дверью хозяйской спальни.

Строльман слез с кровати с намерением переговорить с дворецким. Однако Бекетов жестом остановил его.

– Агафон! – обратился чиновник к дворецкому через дверь. – Я дурно себя чувствую… Тушите флигель своими силами, я всё равно не смогу помочь… Вызовите с завода пожарную бригаду: скажите я велел.

– Умно продумано… – заметил Бекетов. – Пожар, паника… Отвлекающий маневр на окраине села… Сейчас у нас будут гости…

При упоминании «гостей», чиновник юркнул в постель и затрясся, как осиновый лист. К нему прижалась жена…

– …Барышни, вы бы под кроватью укрылись! – приказал Каппель. – С минуты на минуту здесь могут появиться бандиты.

Девушки ойкнули. Наталья накинула на себя пеньюар и тотчас послушно залезла под кровать. Наташа последовала за ней.

Предвидев, возможное развитие событий, Каппель спланировал действия своего отряда «фуражиров». При малейшей опасности драгунам вменялось в обязанность затаиться на заднем дворе в засаде. Ибо поручик был преисполнен уверенности: Лбов через парадный вход с запертыми дубовыми крепкими дверями не пойдёт. Его встретит «сочувствующий» подле чёрного входа и беспрепятственно проведёт в дом.

Каппель в своих расчётах не ошибся – истопник после поджога флигеля ждал Лбова в условленном месте на заднем дворе.

– Фуражиры зажарились живьём во флигеле… Во дворе паника. Войдём в дом запросто, племяш… – доложил он Лбову.

В это время драгунский полк, силами двух эскадронов[39], взяло Мотовилиху в плотное кольцо и уже активно прочёсывало село. Полицейские стражники уничтожили четверых бандитов, двое раненых ушли в лес.

Лбов рассчитывал на внезапность и не подозревал, что полковник Бельгард и его подчинённые пребывали в боевой готовности. Бандиты беспрепятственно вошли во внутренний двор, их встретил шквальный огонь «фуражиров».

– Предал, сука! – взревел Александр и метнулся за корзины, аккуратно уложенные горкой.

Фёдор Лбов получил пулю в бедро и упал, как подкошенный. Сподручные Александра затаились кто где смог и начали остервенело отстреливаться.

Каппель придвинул к двери комод и метнулся к окну. Флигель в центральном дворе пылал, словно факел. Все попытки домашней челяди потушить пожар оказались тщетными. Наконец появилась заводская пожарная команда на двух подводах…

Лбов и его подручные продолжали отстреливаться. Однако предводитель бандитов не оставил надежды проникнуть в дом. И, если не похитить Ольгу и её матушку, то, по крайней мере, намеревался убить статского советника, в котором видел корень всех зол в Мотовилихе.

Лбов сделал хитрый отвлекающий маневр и достиг чёрного хода, ведшего в кухню. В помещении было темно и безлюдно – вся прислуга металась с вёдрами воды в центральном дворе. Он быстро поднялся по лестнице в гостиную, держа пистолеты наготове.

Гостиная утопала в сине-фиолетовом мраке, коридор к спальням был пуст. Лбов осмотрелся, чтобы сориентироваться в каком направлении идти. Ибо почти что все русские усадьбы были спланированы по одному и тому же принципу.

В это время в усадьбу на полном скаку ворвались два взвода[40] драгун под началом самого полковника Бельгарда и быстро оцепили усадьбу. Драгуны хладнокровно, не обращая внимания на пожар, прочесали центральный и задний двор, а также прилегающие к ним строения – участь бандитов была предрешена.

Лбов, находясь на втором этаже, услышал, как в дом ворвалась лавина вооружённых людей. Бандит метнулся к одной из дверей – это была хозяйская спальня. Он резко дёрнул дверную ручку – в ответ раздался выстрел. Бекетов отреагировал моментально – пуля задела ухо Лбова. Но бандит не обратил на это внимания – надо было спасать свою жизнь. Но как?

Он бросился к шахте для грязного белья и беспрепятственно спустился в подвал.

Напрасно на утро полковник Бельгард и пристав Косецкий пытались опознать среди погибших и раненых бандитов Лбова. Он благополучно выбрался из усадьбы и скрылся в лесу.

Бывший унтер-офицер, беспартийный террорист, Александр Лбов был схвачен и казнён в Вятке только спустя почти год.

Губернатор вынес личную благодарность полковнику Бельгарду и офицерам, принимавшим активное участие в операции. Хоть Лбову и удалось скрыться – на поле боя осталось восемь убитых бандитов и двое раненых, которые были готовы давать показания в полиции. И это уже была победа над бандитами, терроризирующими Пермский край.

В честь полковника Бельгарда губернатор Коптев решил устроить осенний бал в Доме Благородного собрания. На торжество были приглашены видные чиновники (за не имением дворян, которые жили в столицах) и купцы города. Семейство Строльман также получило приглашение.

Тем временем полковник Бельгард ознакомился девятого ноября 1907 года с казённым письмом, в котором извещалось, что его полк переименован в 17-й уланский Новомиргородский полк в составе третьей отдельной кавалерийской бригады. А Владимир Каппель, служивший в первом эскадроне, назначен на должность полкового адъютанта. Местом дислокации уланскому полку предписан город Влоцлавск Варшавской губернии.

Полковник Бельгард заранее информировал своих офицеров о предстоящем бале в Доме Благородного собрания. Бекетов тотчас бросился «начищать пёрышки». Каппель же, улучив момент, обратился к полковнику.

– Господин полковник, позвольте обратиться?..

Бельгард милостиво кивнул. После операции в Мотовилихе поручик Каппель, уже ожидавший повышения в чине, числился в его любимчиках.

– Будет ли семейство Строльман присутствовать на балу?

Бельгард на миг задумался.

– Полагаю, что – да… Но позвольте спросить поручик: ваш живой интерес вызван ведь не предполагаемой беседой со статским советником? Не так ли?

Каппель потупил очи долу.

– От вас ничего не скроешь, господин полковник…

– Ольга Сергеевна – прелестная девица. Да и по возрасту вам вполне подходит. Вы старше, с жизненным опытом… – Продолжил Бельгард. – Однако вынужден охладить ваш пыл, поручик. Сергей Алексеевич Строльман будет бдеть за своей дочерью, яко коршун за добычей.

День проведения бала выдался ясным и на редкость тёплым. По центральным улицам Перми неспешно прогуливались мещане и всякого рода мелкие чиновники. Незамужние барышни многозначительно переглядывались с холостыми пермяками…

Драгуны прибыли на бал, как и положено верхом на лошадях. Барышни, совершавшие променад подле Дворянского собрания, слаженно строили им «глазки»…

Бекетов с группой офицеров решили не упускать шанса отведать «клубнички». Однако мысли Владимира Каппеля были заняты только Ольгой.

Семейство Строльман появилось в Доме Благородного собрания, когда представитель губернатора расточал с балкона хвалебные речи в адрес полковника Бельгарда, его бравых драгун. Не обошёл он и вниманием верхних чинов полиции.

Владимир, увидев Ольгу, тотчас оживился. Девушка, уловив на себе пламенные взоры поручика, смутилась. Но затем всё же нашла в себе силы улыбнуться.

Владимир с трудом отыскал Бекетова, окружённого со всех сторон юными прелестницами и зрелыми дамами. Велеречивый подпоручик уже успел рассказать своим почитательницам историю спасения семьи Строльман. И при появлении Каппеля воскликнул:

– А вот тот самый поручик, который грудью защищал Ольгу Сергеевну Строльман! Девушка трепетала от волнения и страха…

Каппель не выдержал бравады Бекетова и выдернул его из дамских объятий.

– Чёрт возьми, Владимир! – разозлился подпоручик. – Среди этих провинциалок было на что посмотреть! Вы же всё испортили!

– Прошу прощения, Дмитрий. Но мне нужна ваша помощь… – несколько взволнованно парировал поручик.

Бекетов изучающе посмотрел на друга.

– Готов биться об заклад – вы что-то задумали…

– Точно так, мой друг. И вы должны мне помочь…

– Если вы намерены соблазнить какую-нибудь наивную простушку… – Бекетов многозначительно подмигнул поручику. – То я окажу вам всяческую поддержку… Но сдаётся мне, что это не в ваших правилах, Владимир.

– Вы совершенно правы… Я намерен жениться… – признался Владимир.

Бекетов округлил глаза и открыл рот от удивления.

– Вероятно, я чего-то не знаю… – Наконец, пролепетал он. – Когда же вы успели, Владимир? Она что ждёт ребёнка?

– Нет, ребёнка она не ждёт… Дело в том, что эта девушка строгих правил, из очень уважаемой семьи…

И тут Бекетова осенило.

– Боже мой, Ольга Строльман…

Владимир кивнул.

– А вы уже просили руки у Сергея Алексеевича? – наседал подпоручик. – Насколько я помню, он на дух не выносит кавалеристов… Как впрочем, и всех офицеров не зависимо от рода войск.

– Нет, не просил… – признался Каппель. – Я уверен, что господин Строльман не даст благословления… Поэтому я намерен венчаться, как говорится, увозом.

Глаза Бекетова загорелись шальным огнём.

– Не ожидал от вас, мой друг, такой страсти! А что же девица? Она, надеюсь, согласна?

– Пока нет… Но согласиться.

Бекетов рассмеялся.

– Поэтому я прошу вашего содействия, Дмитрий. Надобно всё подготовить надлежащим образом. Лошадей, экипаж… Договориться со священником… Найти свидетелей…

– Ну, с последним не проблема. С вашей стороны свидетелем, разумеется, буду я. А со стороны Ольги Сергеевны – её горничная Наталья.

При упоминании о горничной Бекетов залихватски покрутил ус.

Заручившись поддержкой друга, Владимир, как истинный кавалерист, перешёл в атаку. Он приблизился к семейству Строльман, дабы засвидетельствовать своё почтение. В этот момент Ольга разговаривала с каким-то молодым чиновником и записывала его имя в бальную книжечку.

– А вот и наш храбрый, драгун! – попросту поприветствовал Строльман поручика.

– Честь имею кланяться… – сдержанно ответил Владимир. Он поклонился статскому советнику, его супруге и дочери. Затем почтительно приложился к ручкам дам.

– Могу ли я рассчитывать на танец? – спросил он бархатным голосом у Ольги, по-прежнему сжимая её руку.

– Разумеется… – пролепетала девушка, утонув в глубине серых глаз офицера. – Однако три ближайших танца уже расписаны…

Грянула музыка. К Ольге подскочил кавалер, записанный в книжечке, и, подхватив её, закружил в вихре танца. Каппель стоически выждал три танца, всё это время не спуская глаз с Ольги и её кавалеров. Владимир почувствовал, как в груди его поднимается неведомое ранее чувство – ему хотелось вырвать девушку из чужих объятий, а кавалерам надавать звонких пощёчин… Поразмыслив, поручик, пришёл к выводу, что впервые познал ревность.

Наконец, Владимир пригласил Ольгу на танец. Господин Строльман смерил офицера подозрительным взором. Однако супруга шепнула ему что-то на ухо, и Сергей Алексеевич несколько смягчился.

Владимир и Ольга самозабвенно кружились в танце. Поручик забыл обо всём на свете: о том, что недавно он гонялся по лесам за бандитами, подвергая свою жизнь опасности. О том, что после ночи, проведённой в комнате Ольги, потерял сон и аппетит. О том, что сейчас он находится в Доме Благородного собрания и вокруг полно людей… Всё это было неважно. Для него существовала только Ольга, которую он держал в своих объятиях и он жаждал её…

Девушка, хоть и была неопытна в сердечных делах, совершенно потеряла голову. С той самой ночи, когда бандиты атаковали Мотовилиху, она думала только о поручике. Своими чувствами и переживаниями она могла поделиться только с Натальей, которая была не только горничной, но и наперсницей.

После второго по счёту танца, Каппель осмелел и увлёк девушку к столикам с прохладительными напитками. Официант подал девушке лимонаду, а её кавалеру шампанского. Немного остудив свой пыл, Владимир, не тратя время даром, признался:

– Я думаю о вас с того самого дня, как увидел впервые…

Девушка потупила очи долу.

– Я бы очень хотел просить у господина Строльмана разрешения посещать ваш дом. Однако уверен, что получу отказ…

– Папенька не любит кавалеристов, впрочем, как всех военных… – пролепетала взволнованная Ольга.

– Поэтому я прошу вас стать моей женой! – выпалил Владимир и сам испугался своей смелости.

Ольга широко распахнула сине-серые глаза.

– Я… Я… право не знаю, что и сказать…

– Понимаю, что для вас моё предложение полнейшая неожиданность. Но я люблю вас! Скажите, испытываете ли вы тоже самое по отношению ко мне?

Ольга пригубила лимонад, чтобы скрыть своё волнение, и призналась:

– Да… С того самого момента, как увидела вас в нашей гостиной…

Владимир испытал невиданное облегчение. Ему показалось, что гора свалилась с плеч. Он едва сдержался, чтобы не запечатлеть на устах девушки долгий и страстный поцелуй.

– Тогда скажите мне прямо сейчас: вы готовы венчаться со мной без родительского благословения?

Ольга на несколько мгновений замешкалась. Но, собравшись духом, ответила:

– Готова… Через пару дней отец уезжает по делам в Петербург. А матушка решила навестить свою сестру в Екатеринбурге. Я останусь под присмотром старой няни Ефросиньи и горничной Натальи.

Каппель взял руку Ольги и поднёс её к своим губам.

– Благодарю вас… Клянусь, вы не пожалеете о своём решении.

– Ольга! – послышался строгий голос господина Строльмана. Девушка невольно вздрогнула и обернулась. Статский советник приблизился к столику, подле которого стояли его дочь и офицер.

– Позвольте, поручик, похитить у вас мою дочь…

Каппель сдержанно поклонился. Уходя, Ольга одарила его взором полным любви и надежды.

На следующий день вездесущий Бекетов встретился с Натальей. Ольга уже успела посвятить горничную в свои планы. Наталья сначала испугалась, но когда Ольга подарила ей серебряную брошь, смягчилась. Горничная спрятала подарок барышни в карман накрахмаленного передника.

– Обещайте мне, Ольга Сергеевна, что после венчания не оставите меня в Мотовилихе, а с собой возьмёте… Я детишек ваших нянчить стану…

– Обещаю… Ты только сделай всё, как должно… И храни мою тайну… Если папенька узнает…

– Ясное дело: не сносить нам обеим головы, – закончила фразу Наталья. – Вас запрут под замок, а меня выгонят прочь без рекомендаций. Так, что идти мне в прачки или посудомойки.

Наталья уже собиралась уходить. Она потопталась подле двери…

– Неужто вы его так любите, барышня, что готовы без благословения родительского венчаться?

Ольга прижала руки к груди: казалось, сердце вот-вот выскочит от волнения наружу…

– Люблю… – прошептала она.

… Два дня спустя статский советник отправился в Петербург по казённым делам. А ещё через некоторое время госпожа Строльман паковала чемоданы. Напоследок матушка дала Ольге наставления:

– Без меня из дома ни ногой! Ефросинье прикажу за тобой по пятам ходить. Коли что отпишет мне в Екатеринбург – вмиг примчусь.

Ольга с деланным равнодушием пожала плечами.

– Право, маменька, не стоит так волноваться. Я уже не ребёнок… К тому же дом полон прислуги. Ну что может случиться?

Госпожа Строльман задумавшись, сосредоточенно посмотрела в окно.

– Не знаю… Пожалуй, ты верно говоришь… Ничего не случиться. Тем паче я еду-то всего на неделю.

– Я буду музицировать… Вот и папенька мне новые ноты купил… – Ольга махнула в сторону фортепиано.

Умиротворённая Дарья Николаевна Строльман отбыла в Екатеринбург.

Тотчас об этом узнали Каппель и Бекетов. Наталья передала записку Ольги подпоручику, тот в свою очередь – влюблённому Владимиру. Итак, преграда в лице родителей девушки была устранена. Поручик пребывал в уверенности: всё пройдёт благополучно, Бог поможет влюблённым воссоединиться.

Предварительно согласовав план действий с Бекетовым, Владимир написал Ольге письмо, в котором сообщал, что будет ждать её, как стемнеет, подле задних ворот дома. Ольга, ни минуты не колеблясь, выбрала платье и украшения для венчания.

– Господи, помоги нам… – с волнением в голосе произнесла Ольга, опустилась на колени перед иконой и осенила крестным знамением. – Грех ослушания родителей меркнет перед тем, что я могу потерять Владимира.

Наталья также опустилась на колени, но быстро поднялась.

– Барышня, поторапливаться надобно. Темнеет уже… Поручик, небось, как конь копытом землю бьёт…

Ольга ощутила слабость во всех членах, решительность её внезапно улетучилась.

– Наташа…помоги мне… Боюсь я…

– Всё, Бог даст, образуется… И родители вас простят, куда им деваться…

Горничная ловко подхватила обмякшую Ольгу и поставила на ноги. Затем помогла барышне надеть длинное тёплое манто[41].

Владимир стоял подле хозяйственных ворот, дожидаясь Ольги. Бекетов чуть поодаль прохаживался подле экипажа, запряжённого тройкой отменных полковых лошадей. Смеркалось…

Ольга вышла за ворота, словно в беспамятстве, перед глазами всё плыло от волнения. Владимир, тонко уловив душевное состояние невесты, тотчас подхватил её на руки и отнёс в экипаж.

Через полчаса экипаж достиг небольшой деревенской церквушки, которой Владимир и Дмитрий сделали щедрые пожертвования. И, разумеется, батюшка не устоял перед мольбами молодого поручика – обвенчать его с девицей Ольгой Сергеевной Строльман.

Жениха и невесту на пороге церкви встретил священник в выцветшем от времени облачении. Владимир обратился к своей невесте:

– Ещё не поздно всё отменить… Передумать… Вы понимаете, что мы венчаемся на всю жизнь?

Ольга кивнула.

– Я не намерена менять своего решения, Владимир…

Через пятнадцать минут после этого разговора священник произносил страстно-желанные слова:

– Обручается раба Божия Ольга рабу Божию Владимиру…

Владимир надел золотое обручальное кольцо на пальчик Ольги…

После венчания, уже под утро, Ольга Сергеевна Каппель-Строльман с мужем заехала домой, чтобы собрать необходимые вещи. Затем молодожёны отправились в Петербург, оставив няню в бессознательном состоянии от неожиданного сюрприза.

Поручик Каппель, без пяти минут полковой адъютант, в связи с предстоящей женитьбой испросил у Бельгарда отпуск. Приехав в Петербург, молодожены предусмотрительно направились к Елене Петровне, матери Владимира, которая приняла их с распростертыми объятиями, а потом уже – к отцу Ольги Сергеевны, остановившемуся на казённой квартире. Но тот, уже оповещенный о случившемся телеграммой из Перми, отказался принять молодых.

Разрыв дипломатических отношений между семьями Строльман и Каппель продолжался довольно долго, пока Сергей Алексеевич не узнал, что зятя приняли в Николаевскую академию и проходит там курс. После этого он несколько смягчился.

Между тем, Владимир Каппель совершенно не соответствовал тому образу лихого офицера-кавалериста, который рисовался родителям его супруги.

Полковник Бельгард, командир 17-го уланского полка, характеризовал своего подчиненного Владимира Оскаровича Каппеля, следующим образом:

«В служебном отношении обер-офицер этот очень хорошо подготовлен, занимал должность полкового адъютанта с большим усердием, энергией и прекрасным знанием. Нравственности очень хорошей, отличный семьянин. Любим товарищами, пользуется среди них авторитетом. Развит и очень способен. В тактическом отношении, как строевой офицер, очень хорошо подготовлен. В 1908 году держал экзамен в академию Генерального штаба получив 5 баллов по одному лишь предмету, на остальных же предметах получил удовлетворительные балы. Имеет большую способность вселять в людях дух энергии и охоту к службе. Обладает вполне хорошим здоровьем, все трудности походной жизни переносить может. Азартным играм и употреблению спиртных напитков не подвержен».

Однако после неудачной попытки поступления в академию, Каппель не оставил надежды на продолжение военного образования.

В 1913 году он всё же окончил Императорскую Николаевскую военную академию В Петербурге по первому разряду с правом получения преимуществ при прохождении службы. За успехи в изучении военных наук 8 мая 1913 года Каппель был награждён орденом Святой Анны 3-й степени. Годом позднее его ожидало производство в штаб-ротмистры, а затем направление в Омский военный округ для дальнейшей службы.

К тому времени видимое взаимопонимание между семьями Строльман и Каппель было достигнуто. И потому Ольга Сергеевна вместе с маленькой дочерью Татьяной перебралась к матери в Перми. Отец же, Сергей Алексеевич, подал в отставку и часто бывал в Петербурге. Семью в Перми он навещал нечасто. До последнего вздоха он так и не смог окончательно простить свою дочь.

1994 год. Село Венгерово

Старовер долго лежал на кровати без сознания. Наконец, он открыл глаза. Кристина, сидевшая подле постели, вскрикнула:

– Слава Богу, очнулся!

Григорий в это время вычищал загон для скотины. Владимир отправился по служебным делам. Старовер и Кристина находились в доме одни.

– Кристина… – отчётливо произнёс Старовер. – Неужели ты не узнаёшь меня?

– Нет… – на сей раз спокойно ответила девушка. – Видать, ты здорово ударился головой, когда падал… Вон шишка-то какая налилась…

Кристина дотронулась до макушки незнакомца. Тот перехватил её руку.

– Я помню, что ты долго болела… Умирала… Я места себе не находил, жиь не хотел…

Девушка погладила Старовера по голове.

– Ты меня с кем-то перепутал. Я действительно Кристина, а тебя вот не припомню.

Старовер мотнул головой.

– Кристина Вишневская, в девичестве Хлюстовская! А я твой муж, Алексей! – Старовер резко вскрикнул и попытался встать с кровати. Девушка силой удержала его.

– Ну, куда ты сердешный собрался-то? Лежи…

– Вспомнил, я всё вспомнил! Или почти всё… Я – Алексей Вишневский, личный телохранитель адмирала Колчака… Служил в чине штабс-капитана… Или капитана… точно не помню…

Кристина округлила глаза.

– Ну, тебя, и занесло, ваше благородие. Книжек что ли начитался? Какой Колчак? Его убили давно, ещё в гражданскую войну. Он был кровососом и убийцей. Так нам в школе рассказывали…

– Не смей! – возопил Алексей. – Адмирал был благородным человеком! Он Россию спасти хотел от красной чумы!

Кристина тряхнула головой.

– Жаль, что не спас… Теперь может жили бы лучше…

– Кто тебе такое внушил о Колчаке? – не унимался Алесей.

– Да ты не волнуйся, у тебя лёгкое сотрясение мозга… А то рвота откроется… А про Колчака нам в школе преподавали… – Спокойно, словно убогому пояснила Кристина.

– В какой школе, церковно-приходской?

Кристина кивнула.

– Ну, считай, что так. Разве, что закон Божий не читали…

Алексей воззрился на «свою возлюбленную» широко распахнутыми глазами.

– Как так закон Божий не читали? Это что же за школа такая?

– Да местная, наша Венгеровская…

Алесей сморгнул.

– Венгеровская… А резвее это не село Спасское? Я видел церковь Спаса, когда на телеге ехал…

– Так наше село до гражданской войны называлось. А после, когда Михаила Венгерова расстреляли, переименовали в честь него.

Алексей побледнел, как полотно.

– В честь Венгерова, говоришь… Это что же получается?.. Ничего не понимаю… – он напрягся, словно хотел что-то вспомнить, но не мог.

– Да ты просто лежи, отдыхай. А то всё у тебя в голове смешалось. Ты до падения всякую чушь нёс, а теперь уж вообще загнул. Где это видано, чтобы в 1994 году штабс-капитаны в армии были? Мы не при царе живём. Белых офицеров всех перестреляли ещё в восемнадцатом году. Я фильмы смотрела и книжки читала: такой военный чин только в царской армии был.

– Офицеров перестреляли… – вторил Алексей девушке. – Тысяча девятьсот девяносто четвёртый год…

– Да, он самый, – подтвердила Кристина. – Август месяц на дворе… Жара…

– Господи… Что со мной? И ты не Кристина Вишневская, в девичестве Хлюстовская?

– Насчёт меня ты почти что угадал. Я – Кристина Хлюстовская, но Вишневской никогда не была. Был такой в нашем роду Вишневский, белый офицер. Женился на моей прабабке. Бежал вместе с ней к староверам от преследования большевиков, там и укрылся. Девочка у них родилась… А прабабка умерла от родильной горячки… В нашем роду об этой давней истории все знают. Вишневский же так у староверов и остался. Что с ним потом стало – никто не знает. Помер наверное…

– Я жив… Не мог я умереть… Дело у меня ещё незаконченное осталось.

И тут Кристина всплеснула руками.

– Я поняла! Ты – Васька Хлюстовский из Старого Тартаса! Давно я тебя не видела, почитай, что с юношеских годов. Ты всё кладом колчаковким интересовался. Пытался его найти! Да один раз чуть в болоте не утонул! Перепугался насмерть. С той поры чудить стал… Слышала я, что крепко горькую пьёшь…

– Я – Алексей Вишневский… – коротко отрезал Старовер. – Бывший офицер армии Сибирской Директории, личный телохранитель адмирала Колчака.

– Ясное дело… – как-то быстро согласилась Кристина. – А я тогда – Анна Каренина.

Старовер недоверчиво посмотрел на девушку.

– Нет, ты не можешь быть Анной Карениной. Я помню, что этот роман написал Лев Николаевич Толстой.

В горницу вошёл Григорий, за ним – участковый.

– Как он? – почти что одновременно спросили мужчины.

Девушка пожала плечами.

– Назвался Алексеем Вишневским, штабс-капитаном, а потом – капитаном армии адмирала Колчака и его личным телохранителем. Видать, с ума рехнулся, бедолага.

– М-да… – Владимир почесал за ухом. – Неудобно как-то получилось… Я не разобравшись ударил его…

Алексей, несмотря на все усилия Кристины заставить его лежать смирно, сел на кровати и с интересом и недоумением взирал на мужчин.

– Сдаётся мне, что это мой троюродный брат Василий Хлюстовский, – высказалась Кристина.

Владимир ударил себя руками по ляжкам.

– Точно! А я-то думаю: кого он мне напоминает! Надобно проехаться в Старый Тартас, его мать проведать. Да поговорить с ней. Коли он – отвезу потом домой.

– Да так вашу через так! В больницу его надобно, к психиатру, – деловито заметил Григорий. – Человек совсем потерялся. Не помнит, кто он есть на самом деле. Слыхал я, что Василий пил по-чёрному. Видать, разумом-то окончательно помутился. Вот и мерещатся белые офицеры с Колчаком.

– Владимир, ты поезжай в Старый Тартас прямо сейчас, – распорядилась Кристина. – Дело важное… Он вообще не помнит, какой сейчас год.

– Бедолага… – посочувствовал Владимир.

И тут Старовер встал с кровати.

– Я не сумасшедший. Вы мне не верите… Николая Хлюстовского помню, а к Василию Хлюстовскому не имею никакого отношения. Я даже не знаю, кто это такой… Просто я долго спал и…

– И…? – Кристина вопросительно воззрилась на Старовера. – Не помнишь, какой сейчас год… – закончила она фразу.

Старовер кивнул.

– Я в замешательстве… Потому, что ещё не помню многого… Но точно знаю: заснул я в 1921 году от рождества Христова.

Кристина и мужчины многозначительно переглянулись.

– Говорю же: к психиатру его надобно отвезти… – наставительно произнёс Григорий.

– Отвезу! – Пообещал Владимир. – Но к матери его всё же проедусь…

Владимир, не откладывая дела «в дальний ящик», отправился в Старый Тартас.

Дом Варвары Хлюстовской стоял на отшибе. Владимир частенько бывал в Старом Тартасе по долгу службы, однако с местными Хлюстовскими не пересекался. Василий, хоть и считался на селе дурачком и пьяницей, был тихим, не буйствовал. И потому хлопот никому, кроме матери не доставлял. Работал он до недавнего времени пастухом, кроме кнута да коров ему ничего больше не доверяли.

Варвара недавно вышла на пенсию, хлопотала по хозяйству. Как говорится: что посеешь, то пожнёшь. И к нынешней деревни после развала колхоза это имело прямое отношение.

Варвара приняла участкового радушно, с пониманием выслушала его.

– Не может Васька в Венгерово ушлёпать. Нечего ему там делать. В лесу он обустроился, ещё с начала лета. Шалаш смастерил, всё ходит клад ищет. Грибы собирает, силки на мелкое зверьё ставит. Да я ему пожрать приношу. Так, что не обессудь. Тот мужик, ваш Старовер, верно очередной кладоискатель. Умом тронулся… Видала я тут такого лет пятнадцать назад. Всё ходил местных стариков про обозы колчаковские расспрашивал…

– И что потом?

– С учителем венгеровским скорифанился Павлом Назаровичем Бобровским, – продолжила Варвара. – Говорят, к староверам они вместе ходили, про клад колчаковский расспрашивали. Да пустое это всё…

– М-да… Знаю, что Бобровский увлекается историей края. И про колчаковский клад он ещё нам в школе рассказывал.

– Так вот этот клад уж который год мой Васька ищет. Чуть через него в болоте не утоп… А голову ему мой дед заморочил. Всё про Николая Хлюстовского рассказывал. Мол, тот прибыл в Спасское с колчаковким обозом и отрядом офицеров. Офицеры якобы погибли, а обозы пропали… Капитан Вишневский их спрятал где-то в лесу.

– Вишневский говорите… – Владимир задумался.

«Странно, а ведь Старовер назвался Алексеем Вишневским, белым офицером… Неужто точно про клад знает? Или документы какие имеет?..» – подумал Владимир.

– Но всё же к Василию меня проводите, – попросил участковый. – Потолковать с ним хочу.

Варвара отвела Владимира к шалашу своего сына. Тот сидел на голой земле с лопатой в обнимку. Рядом стояла початая бутыль самогонки.

– День добрый, Василий! – поприветствовал участковый.

– Угу… – коротко ответил тот и обратился к матери: – Пожрать принесла?

Женщина протянула ему узелок с едой. Василий развязал его и с аппетитом накинулся на домашние оладьи.

Внешне Василий действительно чем-то походил на Старовера: худой, в простой рубахе, бородатый, на шее висел крупный крест.

– Как продвигаются поиски? – участливо поинтересовался Владимир.

– Успешно… – отрезал кладоискатель, поглощая очередной оладий. – Помочь хочешь? Так вот в помощниках не нуждаюсь… Много здесь вас ходит…

Владимир насторожился.

– А кто к тебе приходил, Василий? Чего хотел?

– Бывший учитель истории Павел Назарович Бобровский раза три приходил… Всё картой интересовался, которую я со слов прадеда нарисовал.

Владимир сморгнул.

– Стало быть, Бобровский тоже клад начал искать?

Василий усмехнулся.

– Ты, участковый, вроде как у него учился… Да в одном селе с ним живёшь… А того не знаешь, что учитель по молодости все здешние леса облазил…

Владимир покачал головой.

– Да слыхал я про это… Ничего он не нашёл. А из собранных материалов создал краеведческий музей, которым теперь и заведует. Надо же на пенсии чем-то заниматься…

Василий откупорил бутыль самогонки и смачно из неё глотнул. Утерев рот тыльной стороной руки, он тихо сказал:

– Бобровский ещё тот хрен с горы… Хитрый чёрт…

Владимир внимательно смотрел на Василия – у него сложилось впечатление, что перед ним сидит человек одержимый идеей кладоискательства. Но он психически нормальный.

– А что делать станешь с кладом, коли найдёшь? – поинтересовался Владимир.

Василий усмехнулся.

– Знамо что… Только не скажу я тебе ничего… – ответил он участковому и снова приложился к бутылке.

* * *

Кристина ушла домой, оставив Старовера на попечение Григория. Хозяин быстро собрал на стол.

– Поешь, набирайся сил…

Старовер, неуверенной походкой, подошёл к столу, сел на стул и потянулся за отварной картофелиной.

Неожиданно его мозг пронзило воспоминание.

…Церковь Святого Спаса. Алексей в форме белого офицера и Кристина Хлюстовская стояли перед алтарём. Кристина одета в цветастое белое с голубым платье… Голова её прикрыта ажурной шалью вместо фаты, потому как вдова. Подле неё – старший брат Николай, отец Станислав и мать Злата. Из-за аналоя вышел батюшка Александр…

Алексей и семейство Хлюстовских чинно поклонились, осенили себя крестным знамением.

– Слыхал я, дети мои, хотите вы обвенчаться? – вымолвил батюшка, смерив взором Кристину и Алексея. Те дружно кивнули. – Что ж похвально, потому как красная чума расползается со страшной силой и не признаёт силу Господа и церкви.

– Точно так… – по-военному подтвердил Алексей. – И пасынка Глеба, я хотел бы на свою фамилию переписать.

– Усыновить мальчика хотите? – уточнил батюшка.

– Да, таково наше с Кристиной решение, – подтвердил Вишневский.

Батюшка увлёк Алексея Вишневского в сторону.

– Вот вы, как человек военный, служили в царской армии в чине капитана, скажите: это конец России?

Алексей побледнел. Ему хотелось крикнуть в церкви во весь голос: НЕТ! НЕТ! Я БУДУ БОРОТЬСЯ ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ КРОВИ! ЭТО НЕ КОНЕЦ!!!

Но он сдержался и дал обстоятельный ответ отцу Александру:

– Положение серьёзное. Большевики захватили Тобольск, Омск. Говорят, в Иркутске произошёл большевистский мятеж. Значит, красные контролируют Транссибирскую магистраль вплоть до Иркутска. Мне страшно подумать, что стало с адмиралом Колчаком и его окружением… Теперь одна надежда на атамана Семёнова и бесстрашного барона Унгерна[42]. В Даурии скоплены большие военные силы, но ими надо правильно распорядиться.

Отец Александр осенил себя крестным знамением.

– Господь не оставит нас… Я обвенчаю вас, господин капитан… – сказал он. – Но только после исповеди. Вам есть в чём покаяться?

У Алексея затряслись руки, он с трудом совладал с собой.

– Вижу, что есть… – многозначительно заметил священник.

Исповедь далась капитану тяжело. Ведь он – солдат, а значит, убивал на войне и выполнял приказы командира. И он покаялся… Однако об одном капитан не мог упомянуть даже в исповеди перед Всевышним: о приказе адмирала Колчака, о золоте, которое надо сохранить для борьбы с красной чумой. И он его сохранит, чего бы это ни стоило…

После венчания в доме Хлюстовских состоялось гуляние. Застолье прошло чинно и скромно. Однако посреди застолья появился фотограф. Удивлению гостей не было предела. Оказывается он бежал от красных из Омска, скрывался и судьба привела его к дальним родственникам в Спасское.

Фотограф нашёл приют у своего двоюродного дядьки Федора Бобровского. Тот и позвал племянника на свадьбу, чтобы запечатлеть счастливых молодожёнов и гостей для потомков.

Кристина и Алексей охотно позировали перед фотоаппаратом. Затем настал черёд гостей… В это время Алексей незаметно уединился со своим тестем.

– Говорят, красные на подходе… Со дня на день займут Спасское… Тебя же расстреляют, как белого офицера и личного телохранителя Колчака. В селе всегда доброхоты сыщутся, дабы шкуру свою спасти… Уходить вам надобно… – сокрушался Станислав.

Алексей задумался. В былые времена он бы принял бой. Но сейчас… На нём лежит ответственность не только за жену, но и золото, вверенное ему адмиралом.

– Завтра по утру уйдём с Кристиной к староверам… – пообещал Алексей. – А, если спрашивать станут: скажите, что я решил вместе с женой к атаману Семёнову пробираться. Всё равно всё село знает, что ваш зять – белый офицер. А, если что от меня и от дочери откреститесь… Бог простит…

1918 год. Тайное офицерское общество

Два года провел Владимир Каппель на фронте – не смог отсиживаться в Николаевской академии, когда на фронте погибали соотечественники. В 1915 году он служил адъютантом штаба Донской Казачьей дивизии. Затем в 1917 году получил должность начальника разведывательного отделения 29 штаба фронта. А весной 1918 года Капель покинул фронт под «звонко болтающее правительство Керенского».

Пермь встретила подполковника Каппеля ярким майским солнцем и молодой листвой. Ольга Сергеевна с семилетней дочерью Татьяной и трёхгодовалым Кирюшей жили в поместье отца в Мотовилихе. Кирилл родился в положенный срок после визита Каппеля к жене в 1914 году, когда он следовал в Петербург из Омска и специально сделал остановку в Перми, чтобы попрощаться с семьёй.

Бывший статский советник Строльман оставался в Петербурге, получив должность при правительстве Керенского, а его супруга, мать Ольги, наслаждалась жизнью в новом доме в Перми. Ольга же хозяйничала в поместье, расположенном рядом с Мотовилихой. Здесь всё напоминало женщине о минувших днях, когда она познакомилась с Владимиром, как без родительского благословения венчалась с ним. И каково же была радость Ольги Сергеевны, когда в начале мая 1918 года Владимир вернулся в поместье. Правда, семейная идиллия продлилась недолго.

В середине лета в Пермь прибыл штабс-капитан Алексей Вишневский. Он привёз Каппелю письмо от генерала Петрова.

Капель обладал фотографической памятью и, когда на пороге его дома появился штабс-капитан, он сразу же узнал его.

– Бог мой! Сколько лет минуло! Да мы с вами вместе ехали в эшелоне из Омска!

Вишневский поклонился.

– Точно так, господин подполковник. Честь имею представиться: штабс-капитан Алексей Вишневский.

Капель подошёл к офицеру, обнял его и расцеловал.

– Снимайте шинель, дорогой друг. А вы помните, как мы пили французский коньяк в эшелоне?

– Конечно, господин подполковник…

– Так вот у меня в заначке осталось пара бутылочек. Теперь такого не сыщешь… И я с удовольствием их с вами разопью. Но прежде дело, по которому вы прибыли сюда.

– Разумеется! – с готовностью откликнулся Вишневский. – Генерал Петров уполномочил меня передать вам это письмо. – Вишневский извлёк пакет из кожаной офицерской планшетки. – Вот, прошу вас, господин подполковник, прочтите.

Капель принял пакет.

– Прошу вас, ко мне в кабинет. Там всё и обсудим. Тем временем горничная накроет для нас стол…

Каппель, сидя за письменным столом, специальным ножом распечатал письмо. Генерал Петров предлагал подполковнику должность заведующего отделом окружного штаба в Самаре с окладом семьсот рублей. Главной задачей генерала являлось формирование частей Красной Армии для ведения боевых действий против Германии.

Капель задумался.

– Я знал генерала Петрова по Николаевской академии, порядочный был человек…

– Поверьте мне, господин подполковник, он таковым и остался, – заверил Вишневский. – Письмо – лишь формальность. Главное то, что генерал доверил мне передать вам в приватной беседе.

Каппель «вскинул» аристократические брови от удивления.

– Я внимательно слушаю вас, штабс-капитан. В моём доме вы можете говорить свободно, не опасаясь лишних ушей.

– Вы что-нибудь слышали об Алексеевской организации, господин подполковник?

– Отчасти да, но очень мало… – признался Каппель.

– Так вот Алексеевская организация была создана генералом Алексеевым для борьбы с большевиками на Поволжье и юге России. В неё вступают офицеры, готовые пожертвовать жизнью ради свободы родины. Здесь я поясню: генерал Алексеев понимает, что реставрация монархии уже не возможна. Но он опасается, что большевики скинут Керенского с шаткого трона и тогда Россия утонет в крови. Цель организации – подрыв Красной Армии изнутри, а затем и вооружённый мятеж против большевиков. К ней уже присоединились офицеры знакомые вам по фронту и Николаевской академии.

Каппель внимательно слушал Вишневского.

– Я полностью разделяю взгляды генерала Алексеева. И принимаю предложение генерала Петрова. Завтра же мы отбываем в Самару.

За обедом Владимир представил супруге штабс-капитана Вишневского. И в тот же вечер признался:

– Оленька, генерал Петров предлагает мне должность. Она позволит бороться с большевиками…

Ольга Сергеевна сразу же всё поняла.

– Тайное офицерское общество…

Владимир кивнул.

– Ты на редкость проницательна, дорогая.

– Я знала, что ты не сможешь оставаться в стороне от борьбы… Но я благодарна Богу, что мы хоть немного пожили вместе, как настоящая семья.

Капель привлёк жену к себе.

– Я принимаю предложение Петрова именно по этой причине: чтобы мы могли жить мирной семейной жизнью без большевиков.

Май-ноябрь 1918 года. Каппелевцы.

В конце весны группа офицеров 5-го уланского Литовского полка после демобилизации перебралась в Симбирск. Вскоре в город стали постепенно стекаться члены «Алексеевской организации» из разных частей, в том числе и 17-го уланского Новомиргородского полка, в котором когда-то служил подполковник Владимир Каппель. Офицеры планировали перебраться на юг, в Добровольческую армию, которая начала уже борьбу с большевиками.

По приезду члены тайного офицерского общества связались с ячейками «Алексеевской организации», во главе которой в Казани стояли генерал-лейтенант Романовский, полковник артиллерии Сушко и отставной поручик гвардии Геркен.

Однако появление в рядах Красной армии генерала Петрова радикально изменило планы офицеров, они единодушно решили остаться на Волге, дабы принять участие в создании Волжского фронта.

В тот момент офицеры даже не подозревали, что войдут в историю под именем «каппелевцев», будут сражаться в рядах армии адмирала Колчака, а те кто выживет – в Забайкалье под началом атамана Семёнова.

Дмитрий Бекетов, бывший штабс-ротмистр 17-го уланского Новомиргородского полка, также присоединился к «Алексеевской организации». Судьба свела его со штабс-капитаном Алексеем Вишневским, от которого он узнал, что генерал Петров решил предложить подполковнику Каппелю должность во вновь создаваемой военной части.

Бекетов ещё в годы молодости, когда он вместе с поручиком Каппелем охотился в лесах за бандой Лбова, проникся к нему уважением и привязанностью. Теперь же штабс-ротмистр с нетерпением ожидал приезда подполковника в Самару, ибо не сомневался: бывший однополчанин примет единственно правильное решение и присоединиться к алексеевцам.

Дабы скоротать время Бекетов и ещё несколько офицеров прогуливались по тихому патриархальному Симбирску. Недавно утвердившаяся власть большевиков покуда не принимала никаких особенных репрессий по отношению к буржуям, офицерству и купечеству. Съестных припасов и хлеба в городе было в достатке. Хлеб безо всяких карточек, очередей и ограничений можно было приобрести по сходной цене в любой булочной. На витринах кондитерских соблазнительно красовались различные пирожные. И Бекетов, имевший в полку репутацию сладкоежки, не удержался от соблазна полакомиться ими.

По наблюдениям алексеевцев Симбирск был маленьким городок, населенным мелкопоместными дворянами, купцами и мещанами. И ввиду отсутствия фабрик и заводов практически не имел рабочего класса, гегемона революции. Поэтому офицеров первое время никто не трогал. Складывалось такое впечатление, что Советы о них просто забыли.

Тем временем кавалерийские офицеры объединились вокруг полковника Ошанина. В бывших городских казармах помещался эскадрон Красной гвардии, которым командовал вахмистр 4-го эскадрона 5-го уланского Литовского полка подпрапорщик Кирюхин.

Кирюхин часто навещал бывших однополчан на съёмной квартире. Туда захаживал и штабс-ротмистр Бекетов с сотоварищами. Бекетов сразу же заметил, что подпрапорщик тяготится своим новым положением. Однако Кирюхин также состоял членом «Алексеевской организации» и был бесценным человеком, обладавшим последними сведениями о состоянии дел в местном Совдепе.

– По моим последним сведениям, – поделился как-то Кирюхин, – Советы готовят провокацию против чехов. Им не дают покоя пятьдесят тысяч вооружённых свободно перемещающихся иностранцев, большинство из которых не разделяют их воззрений. Троцкий с пеной у рта требовал их уничтожения в случае неподчинения новой власти. Однако Наркомвоенсовет не поддержал Троцкого, обвиняя в излишней жестокости. И просто предложил, чтобы чехи добровольно разоружились. Мол, оставили одну-две винтовки для несения караула в своих частях. Остальное же оружие сдали местным большевистским властям.

Бекетов раньше всех понял последствия требований большевиков.

– Требования Троцкого приведёт к вооружённому мятежу чехов, господа. И нашей организации это может принести несомненную пользу. Большевики породят как минимум сорок тысяч наших сторонников. Тем паче, что чехословацкие эшелоны растянулись по всему Транссибу.

– Согласен с вами, штабс-ротмистр. Однако нам остаётся только ждать и уповать на Господа.

– Как говорится, подпрапорщик, на Бога надейся, а сам не плошай. И потому следует надеется на прибытие подполковника Каппеля в штаб генерала Петрова. Поверьте, господа, этот человек лишён страха и личных амбиций. Ему можно довериться полностью. Я прослужил с ним бок о бок ни мало лет. Вот увидите, он сумеет сплотить не только всех нас, но и чехов, если таковые окажутся поблизости.

В тот момент алексеевцы и не думали, что слова никому не известного штабс-ротмистра окажутся пророческими. И он пойдёт с Каппелем до конца.

– Лично я, господа, буду просить перевода в Самару, дабы все формальности были соблюдены и мои действия не вызвали подозрений у краснозадых, – продолжил Бекетов.

Многие офицеры его поддержали.

Увы, но спокойствие Симбирска, оказалось обманчивым. В середине июня большевики резко изменили свою политику: начался террор, пошли аресты и расстрелы. Сигналом к этому было выступление чехословаков, предсказанное штабс-ротмистром Бекетовым.

С приходом к власти Временного правительства было принято решение сформировать из пленных чехов (кстати, там были и сербы, хорваты, поляки, румыны) полки специального назначения. К тому времени чехов насчитывалось почти пятьдесят тысяч, и в умелых руках это была бы сила.

Однако с падением Временного правительства, чехи не успели покинуть пределы России, их эшелоны растянулись по всей Сибирской железнодорожной магистрали. Многие из них жаждали только одного – вернуться домой. Но большинство не поддержало новой власти. Хотя были примеры, когда чехи, проникнувшись революционными идеями большевизма, вступали в Красную армию. Но это скорее исключение, нежели закономерность.

Итак, Чехословацкий корпус продвигался эшелонами к Владивостоку, где должен был погрузиться и переправиться на французский Западный фронт. Головные эшелоны уже достигли Владивостока, а шедший в арьергарде 1-й пехотный полк имени Яна Гуса пребывал на трассе между Пензой и Уфой.

Достигнув договорённости с Германией, большевики попытались остановить дальнейшее продвижение эшелонов и разоружить чехов. Троцкий боялся чехословаков, видя в них оплот нарождающегося Белого движения. И потому он приказал принять решительные жёсткие меры. Наилучшим образом мысли Троцкого выражало сообщение Наркомвоена, от 29 мая 1918 г. Оно гласило:

«Чехословацкий корпус в течение месяцев стремился покинуть пределы России. Военный Комиссариат принял со своей стороны необходимые меры, чтобы сделать это возможным. При этом было поставлено условие: чехословаки сдают все оружие, за вычетом небольшого количества винтовок на каждый эшелон для несения караульной службы. Продвижение эшелонов шло беспрепятственно, при полном содействии местных Советов. Японский десант во Владивостоке и выступление семеновских банд сделали дальнейшее продвижение эшелонов на Восток невозможным. Народный Комиссариат приостановил движение, чтобы выяснить условия возможности путешествия чехословаков через Архангельск.

Тем временем контрреволюционеры, среди которых главную роль играли правые оциал-революционеры., вели среди чехословаков демагогически бесчестную агитацию, уверяя их, будто Советская власть питает какие-то черные замыслы против чехословаков. Часть командного состава чешских эшелонов, и в том числе русские офицеры, находилась в непосредственной организационной связи с контрреволюционерами. Обнаружилось, что эшелоны недобросовестно отнеслись к обязательству сдать оружие и сохранили значительную его часть у себя. Демагогия и провокация контрреволюционеров привели к ряду конфликтов, которые в некоторых пунктах развернулись в настоящие боевые операции.

Народный Комиссариат по военным делам совершенно точно и ясно известил всех заинтересованных лиц и, в первую голову, самих чехословаков о том, что Советская власть питает самые дружественные чувства по отношению к массе рабочих и крестьян чехословаков, являющихся братьями русских рабочих и крестьян. Однако, Советская власть не может потерпеть того, чтобы сбитые с толку реакционными негодяями, белогвардейцами и иностранными агентами чехословаки с оружием в руках захватили железнодорожные станции и производили насилия над Советами, как это произошло в Ново-Николаевске.

Военный Комиссариат издал распоряжение о немедленном и безусловном разоружении всех чехословаков и о расстреле тех из них, которые с оружием в руках будут противиться мероприятиям Советской власти. Вместе с тем, Военный Комиссариат от имени всего правительства снова торжественно заявляет и подтверждает, что Советская власть относится с самыми дружественными чувствами к чехословакам, и, с своей стороны, сделает все необходимое для того, чтобы дать им возможность в самый короткий срок покинуть пределы России.

Но условием для этого является полная и безусловная выдача всего оружия и строжайшее подчинение предписаниям Народного Комиссариата по военным делам. До тех пор, пока это не выполнено, распоряжение Народного Комиссариата о беспощадных действиях против мятежников останется во всей своей силе. С Урала, из центральной России и Сибири двинуто достаточное количество войска для того, чтобы сокрушить мятежников и раз навсегда отбить у контрреволюционных заговорщиков охоту вовлекать одураченных ими людей в мятеж против Советской власти.

Судьба чехословацких рабочих и крестьян в их собственных руках»[43].

Это обстоятельство послужило поводом к открытому выступлению чехов против большевиков.

К тому времени штабс-ротмистр Бекетов с группой офицеров из 17-го уланского Новомиргородского полка перебрался в Самару под командование только что прибывшего туда подполковника Каппеля.

Сопротивление чехов большевистской власти нарастало, словно снежный ком. Поручик Швец, впоследствии героически прославивший себя, во главе двух батальонов с налета взял Пензу, разоружил красный гарнизон, захватил арсенал, арестовал местный Совдеп и стал с боями продвигаться дальше на восток.

Батальоны Швеца фактически подали пример своим собратьям. 30 июня формированиями чехов была взята Самара, 4 июля – Уфа и Омск, Верхнеудинск, где пребывал полковник Гайда, командующий 2-й Чешской дивизией. Одновременно с выступлением чехов, к ним присоединились офицерские организации, в частности «Белая Россия» с центром в Омске, которые начали формирование добровольческих частей. Выступление чехов послужило толчком для создания Сибирской армии (соответственно за Уралом), а на Волге – Народной армии.

Красные командиры в Самаре не замедлили разбежаться при появлении вооружённых чехов под командованием русского офицера Степанова. Власть в городе поменялась, во главе встали эсеры. Однако многие русские офицеры не вознамерились служить их интересам.

Штабс-ротмистр Бекетов громогласно высказался по этому поводу:

– Мы не хотим служить эсерам. Мы готовы драться и отдать жизни только за Россию.

В этот трудный момент Капель принял на себя командование молодой Народной армией. Однако многие офицеры перебрались в Уфу под крыло недавно сформированного в Омске Сибирского правительства.

После занятия Самары подполковник Генерального штаба Владимир Оскарович Каппель сформировал небольшой отряд из добровольцев, преимущественно офицеров, численностью 350 человек. Отряд включал в себя: сводный пехотный батальон капитана Бузкова (две роты, девяносто штыков); эскадрон конницы численностью в сорок пять сабель штабс-капитана Стафиевского; Волжская конная батарея капитана Вырыпаева (включала в себя два орудия и сто пятьдесят человек обслуги). Такими силами Каппель двинулся совместно с чехами под командование Степанова на Сызрань. Результат похода был ошеломительным: Сызрань взята стремительным натиском каппелевцев.

Полковник Гайда, как человек прозорливый, резко приостановил продвижение чехословацких сил на восток. И повернул 2-ую пехотную дивизию против большевиков, двигаясь по Транссибирской магистрали в обратном направлении на запад. Падение советской власти в близлежащих к трассе городах поражает. Наконец Гайда занял Тюмень, а затем и Екатеринбург.

Одновременно с этими событиями оренбургские казаки во главе с атаманом Дутовым свергли красную власть. Уральское казачье войско под командованием полковника Ульяновского, которое до этого времени упорно не пускало к себе большевиков, вооружилось поголовно – от стариков до детей – и выступило на защиту своих земель от коммунистов. В течение двух-трёх недель ситуация от Волги до Владивостока резко изменилась, причём не в пользу большевиков.

Перепуганные набирающим силу Белым движением большевики забили тревогу. Это сразу заметно и в Симбирске. Красным командующим Восточного фронта в это время был назначен Муравьев, бывший Петроградский полицейский пристав, проявивший неслыханную жестокость на Киевском фронте, чем заслужил доверие большевиков.

Благодаря развивавшимся событиям, Симбирск был объявлен на осадном положении. Посыпались один за другим декреты, приказы о мобилизации офицеров и так далее. Начались массовые аресты и расстрелы.

Сообщения с внешним миром прервалось. Информацию население черпало из официальных «известий», в которых большевики явно преувеличивали свои победы, а поражения скрывали.

Муравьев, решив совершить переворот в свою пользу, сообщил по радио всем войскам, что заключено перемирие с чехами и дан приказ двигаться против немцев. Сам Муравьев находился в Казани и там пытался привлечь на свою сторону кадровых офицеров. Но никто за ним не последовал.

Вскоре в городе начались волнения. Муравьев с отрядом из двухсот человек прибыл по Волге в Симбирск. Со стороны пристани двигался его отряд с пулеметами, и вскоре все здание Кадетского корпуса, где помещался Совдеп, было взято в окружение. Всем членам Совдепа было предложено сдаться в двухчасовой срок.

Через некоторое время на автомобиле к зданию корпуса подъехал и сам Муравьев, обряженный в черкеску с красным башлыком. Он деловито вошел в комнату, где заседал Совдеп и объявил им под дулом пистолета: «Товарищи, вы арестованы». Он тотчас был убит наповал латышами, которые спрятались за портьерами. Труп неудавшегося атамана был выброшен на улицу.

Отряд Муравьёва, видя такой поворот дела, не оказал никакого сопротивления латышам и тотчас был выслан на фронт. В ту же ночь из Казани в Симбирск прибыли латышские и матросские красноармейские части.

Таким образом, задуманный Муравьевым переворот был ликвидирован очень быстро. В скором времени правящая верхушка большевиков назначила Тухачевского на Волжский фронт.

Появились приказы о регистрации и мобилизации всех без исключения офицеров в Симбирске. Бывшие кавалеристы 5-го Литовского полка жили в опасном соседстве со зданием Совдепа на Комиссариатской улице. Красноармейцы часто приходили с обысками на квартиру кавалеристов-алексеевцев. А на вопрос: «Почему вы не служите в Красной армии?» Офицеры по наущению подпрапорщика Кирюхина отвечали: «То ж мы – украинцы!» И этот ответ, как ни странно большевиков удовлетворял.

Наконец, офицеры получили приказ от Каппеля из Самары: до момента подхода его к городу никаких отдельных выступлений не предпринимать. К тому времени один из кавалеристов установил связь с казанской ячейкой тайной офицерской организации.

Наконец, в Симбирск приехал сам Тухачевский. Он вызвал к себе в вагон всех старших офицеров, в том числе и кавалеристов бывшего 5-го Литовского полка. Ошанин, в качестве представителя, отправился к Тухаческому, рассчитывая на их давнее знакомство. Тухачевского он еще знал до войны, когда тот служил в одном из полков 2-й гвардейской пехотной дивизии молодым офицером.

По словам Тухачевского перед ним стояла государственная задача: приложить максимум усилий, чтобы создать новую армию – сильную, могучую, достойную Великой России.

Ошанину было поручено сформировать в Симбирске 1-й кавалерийский полк. Так все кавалеристы были членами «Алексеевкой организации», то дело значительно упрощалось. Решено было приступить к формированию, сортируя людей так, чтобы коммунисты и сочувствующие им попадали в один эскадрон, а офицеры – в другой. Таким образом, при подходе отряда Каппеля алексеевцы могли бы присоединиться к нему уже сформированной частью.

Несмотря на все приготовления и утешительные бюллетени несуществующих военных успехов большевиков, они спешно вывозили и эвакуировали все ценности и документы в Казань на пароходах. В первую очередь они вывезли золото, которого было до сорока тысяч пудов, хранившееся в кладовых Государственного банка. У пристани общества «Самолет» (пароходное общество на Волге) стоял под парами пароход «Ломоносов», на котором уходил каждую ночь весь Совдеп в Казань.

Наконец, к вечеру 21 июля, совсем недалеко от города загрохотали орудия. Скрытно выйдя из Сызрани, форсированным маршем, пройдя сто сорок верст за пять суток, подполковник Каппель появился неожиданно со своим отрядом у самого города. К нему тотчас присоединились кавалеристы-алексеевцы под командованием Ошанина.

Со стороны станции Бугульма двигался капитан Степанов во главе 1-го полка имени Яна Гуса. Обстрел продолжался недолго, несколько снарядов попали в город, разорвавшись неподалеку от здания Кадетского корпуса, занятого Совдепом.

Видя опасность уже с двух сторон, большевики спешно бросились из города, и в пять часов утра население восторженно встречало каппелевский отряд. После полудня со стороны моста в образцовом порядке с оркестром, музыкой, входили чехи. Население Симбирска ликовало. Перед своим уходом из города большевики забрали из числа местной буржуазии заложников, но они были перехвачены каппелевским спасательным эскадроном.

На другой день появился ряд приказов за подписью капитана Степанова: о переходе власти членам Комитета Учредительного собрания. Было также перехвачено большевицкое радио, которое сообщало: ввиду угрозы наступления чехословаков и раскрытия заговора по приговору Екатеринбургского совета отрёкшийся Государь приговорен к смертной казни. Приговор приведен в исполнение. От этого сообщения алексеевцы впали в уныние. Подполковник Каппель распорядился отслужить по всем церквям города поминальную службу. В тот момент офицеры даже не могли подумать, что вместе с Николаем зверски убита вся его семья: жена, дочери и наследник.

С первых же дней КомУча в городе спешно шло формирование добровольческих частей. Симбирск дал около трех тысяч добровольцев в первую неделю. Пароходы вооружались легкими пушками и «бронировались» тюками хлопка, на баржи устанавливались тяжелые орудия. Речной флотилией командовал лихой мичман Мейер. Наконец, к первому августа были закончены все приготовления. Неожиданно от генерала Чечека, начальника 1-й Чешской пехотной дивизии, был получен приказ: 1-му Чешскому полку оставаться на месте, так как взятие Казани не входило в расчет чешского командования. После переговоров по прямому проводу командиру этого полка, полковнику Степанову, удалось на свой риск повести полк в эту операцию.

Третьего августа двухтысячный отряд Каппеля погрузился на баржи и двинулся вверх по Волге. Впереди шла речная флотилия. С наступлением темноты подполковник Каппель высадил отряд на правый берег Волги около Свияжска, что выше Казани, и захватил его.

1-й Чешский полк самостоятельно высадился у Казанских пристаней, сам же город Казань стоит в семи верстах от реки. Вскоре подошли силы Каппеля. И, развернувшись в боевой порядок, энергично повели наступление при поддержке артиллерии.

Красные оказывали упорное сопротивление, но их артиллерия не приносила каппелевцам никакого вреда, благодаря офицерам-артиллеристам, которые умышленно давали неверный прицел (кстати, также члены «Алексеевской организации»).

В этом бою также участвовал отряд сербов под командой майора Благотича. Этот отряд в составе двухсот человек, находясь в Казани, в полном составе вышел оттуда и присоединился к каппелевцам. Красные спешно покидали город под проливным дождём.

* * *

К каппелевцам в Казани примкнул Борис Савенков, бежавший от большевиков. Жизнь Савенкова, эсера, бомбиста-террориста, эмигранта, комиссара Временного правительства, депутата от Кубани напоминает авантюрно-приключенческий роман.

После Февральской революции 1917 Савинков вернулся из эмиграции в Россию и активно включился в политическую жизнь новой страны. В связи с эти был назначен комиссаром Временного правительства в 7-й армии, а затем – комиссаром Юго-Западного фронта. Савинков активно выступал за продолжение войны до победного конца, поддерживал Керенского. Именно он посоветовал Керенскому заменить генерала Брусилова Корниловым на посту Верховного главнокомандующего, мотивируя это тем, что Корнилов заслужил доверие офицерства.

Вскоре Савинков стал управляющим военного министерства, доверенным лицом военного министра, сиречь самого Керенского и реальным претендентом на роль диктатора.

При наступлении Корнилова на Петроград Савенков был назначен военным губернатором Петрограда и исполняющим обязанности командующего войсками Петроградского военного округа. Он предложил Корнилову подчиниться Временному правительству. Однако из-за разногласий с Временным правительством в скором времени подал в отставку.

Был вызван в ЦК партии эсеров для разбирательства по так называемому «корниловскому делу»[44]. Вызов партии Савенков проигнорировал, считая, что она не имеет «ни морального, ни политического авторитета», за что и был исключён из её рядов. На Демократическом совещании в сентябре избирался во Временный Совет Российской Республики как депутат от Кубанской области и вошёл в состав его секретариата.

Октябрьский переворот Савенков встретил враждебно и считал: «Октябрьский переворот не более как захват власти горстью людей, возможный только благодаря слабости и неразумию Керенского». Пытался помочь осаждённому в Зимнем дворце Временному правительству. Лично вёл об этом переговоры с генералом М. В. Алексеевым (впоследствии вдохновителем «Алексеевской организации»), результатом которых стало отбытие Савенкова на Дон, где он активно занимался формированием Белой Добровольческой армии.

В феврале-марте 1918 года создал в Москве на базе организации гвардейских офицеров подпольный контрреволюционный «Союз защиты Родины и Свободы». Предположительно тайная офицерская организация насчитывала около 800 активных членов. Организация преследовала цель: свержение Советской власти, установление военной диктатуры и продолжение войны с Германией. Были созданы несколько военизированных группировок. Увы, заговор в Москве был раскрыт, многие его участники арестованы. После чего Савенков бежал в Казань. Во время захвата города полковником Каппелем при поддержке чехов, не раздумывая, примкнул к каппелевцам и некоторое время сражался в их рядах.

Затем перебрался в Уфу, рассматривался в качестве кандидата на пост министра иностранных дел в составе правительства «Уфимской Директории». По поручению председателя Директории Н. Д. Авксентьева отправился с военной миссией во Францию.

Савинков всеми фибрами души ненавидел советскую власть, прекрасно зная, что она своим рождением обязана интригам германской контрразведки и германским деньгам.

В 1919 вёл переговоры с правительствами Антанты, входил в руководство Русского политического совещания в Париже. Савинков искал всевозможных союзников – встречался лично с Пилсудским и Черчиллем, дабы любым возможным способом помочь Белому движению[45].

* * *

Взятие Казани имело неоспоримое значение для всего Белого движения на Востоке. Кроме огромного количества винтовок и патронов, которые впоследствии обслуживали весь Уфимский фронт, и колоссальных интендантских складов, в Казани был захвачен золотой запас на сумму 650 миллионов золотых рублей, 100 миллионов кредитными знаками, весь государственный запас платины, золотые слитки и другие ценности. А также огромные склады военного снаряжения и Академия Генерального штаба в полном составе.

Внутренний золотой запас России в 1914 году, накануне Первой мировой войны, составлял почти два миллиарда золотых рублей. А в заграничных банках золота хранилось втрое больше – порядка трёх с половиной миллиардов рублей.

Однако с началом второй мировой войны внутренний золотой запас резко увеличился. В основном за счёт того, что Николай II и все его царственные родственники закрыли свои зарубежные счета и перевели денежные средства в Россию, чтобы обеспечить победу в предстоящей войне. Огромные средства ушли на закупку оружия, амуниции, продовольствия и лекарственных средств для армии. Однако, несмотря на все расходы, у России ещё оставалось золото.

В начале 1917 году изрядно похудевший золотой запас из соображений государственной безопасности был разделён на две части: переправлен в Казань и Нижний Новгород. Там он и достался большевикам в октябре 1917 года.

…Каппель распорядился подать ночью к Государственному банку, где хранилось золото, трамвайные вагоны, и на них перевезти золото к пароходной пристани. Добровольцы трудились, как муравьи, перенося ящики с золотом. Некоторые ящики были разбиты большевиками. Золотые монеты различного достоинства были рассыпаны по полу. Добровольцы собирали их и клали на стол, за которым сидел Каппель. Он приказал составить комиссию, которая пересчитала собранные монеты и уложила их в отдельный ящик. Никому и в голову не приходило положить несколько монет в свой карман на память. Все это золото было погружено на волжский пароход «Фельдмаршал Суворов» и отправлено в Самару, а в дальнейшем – в Уфу (под охрану полковника Швеца) и Омск. Оно сыграло большую роль в финансировании заграничных закупок оружия правительством Сибирской Директории. На это золото воевали все остальные белые армии. Это помогло придать борьбе с большевиками международный масштаб.

Гарнизон Казани составляла 1-я Латышская дивизия, матросский отряд в одну тысячу человек и отдельные красноармейские отряды – порядка трех тысяч человек. 5-й Латышский полк во главе с командиром сдался каппелевцам. Это был единственный случай за всю гражданскую войну, когда латышские части сдавались. Потери у каппелецев и чехов были очень незначительные – не более пятидесяти человек. Объясняется это обстоятельство внезапностью и стремительностью наступления.

Большевики к этому времени, встревоженные успехами Каппеля, подтянули из центра России свежесформированные красные части. Руководить для поддержания духа войск приехал на фронт тогдашний военный комиссар Троцкий. Разведкой был перехвачен приказ, в котором Троцкий говорил о необходимости в четырнадцатидневный срок вернуть Казань. Это был один из моментов, когда советская власть висела на волоске. Троцкий пытался всячески наладить дисциплину в армии. Для наведения оной он приказал применять дисциплинарное наказание в виде римской децимации (казнь каждого десятого солдата военной части, самовольно оставившей позиции), которую в дальнейшем воплотил в первом же бою за возвращение Симбирска.

Однако со взятием в Казани закончилось дальнейшее продвижение Каппеля на Волжском фронте. Красные успели подтянуть свои войска и перешли в контратаку.

Первый свой удар они направили на Симбирск. Каппель, теперь уже полковник, спешно переправил свой отряд на баржах и перебросил к Симбирску, которому угрожала непосредственная опасность. Удачным маневром в трехдневных боях он наголову разбил группу красных, действовавших в этом направлении. Покончив с этой операцией, Каппель двинул свой отряд снова на Казань.

Красные к этому времени вели энергичную атаку на Казань. Положение в городе начинало становиться тревожным. Казань дала около двух тысяч добровольцев. Тотчас были сформированы офицерские батальоны, которые и держали фронт.

Месяцем ранее в Самаре образовалось эсеровское правительство Комуча – Комитета Учредительного собрания. Его власть распространилась на Самарскую, Симбирскую, Уфимскую, частично Казанскую, Екатеринбургскую, Оренбургскую и Саратовскую губернии. Правительство Комуча решило провести всеобщую мобилизацию, но ожидаемых результатов она не дала.

В тылу же правительства Комуча, на территории Сибири появилось Сибирское автономное правительство. Перед этим в Омске был создан Западно-Сибирский комиссариат, а затем – более консервативное Сибирское правительство. Власть этого правительства распространялась на всю территорию Сибири. В Екатеринбурге появилось своё Уральское правительство, но не имевшее вооруженных сил.

Чехи в свою очередь стремились к созданию центрального русского правительства, которое устранило бы необходимость их участия в борьбе.

Когда чехи начали борьбу с большевиками, то и не предполагали, что она будет столь затяжной. Первые успехи дались легко и вскружили голову чехословакам. В течение долгого периода чехи жили в комфортабельно оборудованных вагонах, покидая их только для кратковременных операций. Но поскольку война затягивалась, и приходилось прибегать к обороне, надо было часто ночевать в крестьянских избах, а то и вовсе под открытым небом. Все это быстро изменило настроение чехословацких войск и усилило давление их командования на Самару и Омск для ускорения образования единого правительства.

Результатом чехословацкой дипломатии и англо-французских союзников стала встреча двух правительств в Челябинске. На этой конференции Самара требовала подчинения Омска, и переговоры потерпели фиаско. Однако представители правительств решили собраться повторно. Новая конференция открылась в Челябинске в конце августа, но, увы, согласия не было достигнуто. Третья попытка переговоров планировалась на сентябрь и должна была пройти в Уфе. К тому времени золотой запас из Казани, составивший два эшелона, был передан под охрану чехов. Английский генерал Нокс и французский генерал Жанен, союзники Сибирского правительства, намеревались лично прибыть в Уфу и убедиться в наличии золота. А уж затем оказывать Белому движению военную и гуманитарную помощь.

Конец 1918 года. Сибирский диктатор

Сибирское правительство просуществовало недолго. В конце 1918 года в Омске был совершён переворот организацией «Белая Россия» в пользу адмирала Колчака, недавно вернувшегося из Америки. Офицеры хотели видеть во главе правительства Верховного правителя, сиречь – диктатора, человека умного и военного, сведущего в политике. И всем этим качествам соответствовал адмирал Колчак. Хотя изначально выдвигались и другие кандидатуры.

Пришедший к власти диктатор тотчас опубликовал своё обращение к населению Сибири, а затем и декларацию.

Обращение адмирала Колчака к населению.

18 ноября 1918 года Всероссийское Временное Правительство распалось. Совет министров принял всю полноту власти и передал ее мне, адмиралу русского флота, Александру Колчаку.

Приняв крест этой власти в исключительно трудных условиях гражданской войны и полного расстройства государственной жизни, объявляю:

«Я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности. Главной своей целью ставлю создание боеспособной армии, победу над большевизмом и установление законности и правопорядка, дабы народ мог беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществить великие идеи свободы, ныне провозглашенные по всему миру.

Призываю вас, граждане, к единению, к борьбе с большевизмом, труду и жертвам».

Декларация правительства Колчака.

Государство российское всегда свято выполняло принятые на себя обязательства перед своими гражданами и перед народами, связанными с ним договорными актами. Так было и в разные моменты великой войны 1914 года, когда своею верностью договорам Россия оказала спасительную помощь своим союзникам.

В октябре 1917 года русская государственная власть была насильственно захвачена большевиками, которые многочисленными своими декретами пытались наложить на весь народ несмываемое пятно позора, аннулировав все договоры и обязательства, принятые на себя в разное время нашим народом.

Ныне Россия освобождается. Большевистские Народные Комиссары с каждым днем теснее сжимаются железным кольцом войск, преданных родине, и отрядами наших верных и доблестных союзников.

Пред лицом наступающей зари великого освобождения Российского государства, правительство, возглавленное верховным правителем адмиралом Колчаком, считает подобающим заявить нижеследующее:

Считая себя правомочным и законным преемником всех бывших до конца октября 1917 года законных правительств России – правительство, возглавляемое верховным правителем, адмиралом Колчаком, принимает к непременному исполнению, по мере восстановления целостности России, все возложенные по ним на государственную казну денежные обязательства, как-то: платеж процентов и погашений по внутренним и внешним государственным займам, платежи по договорам, содержание служащих, пенсии и всякого рода иные платежи, следуемые кому-либо из казны по закону, по договору, или по другим законным основаниям.

Правительство объявляет при этом все финансовые акты низвергаемой Советской власти незаконными и не подлежащими выполнению, как акты, изданные мятежниками.

Приказ адмирала Колчака по армии. Омск, 20 ноября 1918 г.

Я требую, чтобы с начавшейся тяжелой боевой и созидательной работой на фронте и в тылу, – офицеры и солдаты изъяли бы из своей среды всякую политику и взаимную партийную борьбу, подрывающую устои русского государства и разлагающую нашу молодую армию.

Все офицеры, все солдаты, все военнослужащие должны быть вне всякой политики. Только тогда мы сумеем создать могущественную армию и спасти Россию. Теперь у всех в мыслях, на устах, в сердцах и на деле должно быть только одно стремление – отдать все свои силы армии и родине.

Начальникам всех степеней принять решительные меры к точному проведению в жизнь моего требования. Всякую попытку извне и внутри втянуть армию в политику приказываю пресекать всеми имеющимися в руках начальников и офицеров средствами.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, сотнях, батареях и командах.

Верховный главнокомандующий, адмирал Колчак

Отношение чехословацкого национального совета к Омским событиям.

Чехословацкий национальный совет (отделение в России), чтобы пресечь распространение разных слухов о его точке зрения на текущие события, заявляет:

чехословацкая армия, борющаяся за идеалы свободы и народоправства, не может и не будет ни содействовать, ни сочувствовать насильственным переворотам, идущим в разрез с этими принципами. Переворот в Омске от 18 ноября нарушил начало законности, которое должно быть положено в основу всякого государства, в том числе и Российского. Мы, как представители чехословацкого войска, на долю которого в настоящее время выпадает главная тяжесть борьбы с большевиками, сожалеем о том, что в тылу действующей армии силами, которые нужны на фронте, устраиваются насильственные перевороты. Так продолжаться больше не может. Чехословацкий национальный совет (отделение в России) надеется, что кризис власти, созданный арестом членов Всеросс. Временного Правительства, будет разрешен законным путем и потому считает кризис незаконченным.

(Однако позже чехословаки, не без помощи иностранных союзников, особенно генерала Нокса, изменили своё мнение, признав адмирала Колчака законным правителем России).

* * *

В то время, как в центральной Сибири установилась власть Директории во главе с Верховным правителем адмиралом Колчаком, в Забайкалье, в Даурии хозяйничал атаман Семёнов. И был не намерен упускать власть из своих рук. Тем паче, что всякое подчинение кому-либо претило свободолюбивой натуре атамана. Весь командный состав забайкальской армии отверг диктатора, не желая ходить под адмиралом, ставленником генерала Нокса и чешского генерала Гайды.

Атаман Семёнов был человеком незаурядным, имел богатый послужной список.

В 1908 году поступил, а в 1911 году окончил Оренбургское казачье юнкерское училище, получив похвальный лист начальника училища и чин хорунжего. Назначение Семенов получил в 1-й Верхнеудинский полк Забайкальского казачьего войска, но через три недели был откомандирован в Монголию для производства маршрутных съемок, где наладил хорошие отношения с монголами, для которых перевел с русского языка «Устав кавалерийской службы русской армии», а также стихи Пушкина, Лермонтова, Тютчева.

С августа 1911 Семёнов – хорунжий Верхнеудинского полка. Службу он проходил в военно-топографической команде в Монголии. Здесь молодой офицер близко сошёлся с наиболее видными представителями монгольского общества и даже принял определённое участие в подготовке и осуществлении государственного переворота, в результате которого 11 декабря 1911 была провозглашена независимость Внешней Монголии от Китая.

Поэтому по настоянию русских дипломатов Семёнов был вынужден покинуть Ургу. В последующие два года он был прикомандирован ко 2-й Забайкальской батарее. 19 апреля 1913 года переведён в 1-й Читинский полк. 20 декабря 1913 года – в Приморье, в 1-й Нерчинский полк, таким образом, Семенов оказался в одной части с бароном Унгерном фон Штенбергом и бароном Врангелем.

С 10 июля 1915 года Семёнов занимал должность полкового адъютанта. Командиром Нерчинского же казачьего полка в 1915 году был барон Врангель, который дал следующую, небеспристрастную, но всё же весьма интересную характеристику будущему атаману:

«Семёнов, природный забайкальский казак, плотный коренастый брюнет, ко времени принятия мною полка, состоял полковым адъютантом и в этой должности прослужил при мне месяца четыре, после чего был назначен командиром сотни. Бойкий, толковый, с характерной казацкой смёткой, отличный строевик, храбрый, особенно на глазах начальства, он умел быть весьма популярным среди казаков и офицеров. Отрицательными свойствами его были значительная склонность к интриге и неразборчивость в средствах для достижения цели».

В конце 1916 года Семёнов по ходатайству перешёл в 3-й Верхнеудинский полк, находившийся в Персии, куда прибыл в январе 1917 года. Воевал на Кавказе, затем в составе дивизии Левандовского совершил поход в персидский Курдистан.

По возвращении из Персии, находясь на Румынском фронте, Семёнов обратился с докладной запиской на имя военного министра Керенского, в которой предложил сформировать в Забайкалье отдельный Монголо-бурятский конный полк. И привести его на фронт с целью «пробудить совесть русского солдата, у которого живым укором были бы эти инородцы, сражающиеся за русское дело». В июне 1917 г. Был назначен комиссаром Временного правительства по формированию добровольческих частей из монгол и бурят в Забайкальской области.

После Октябрьского переворота Семёнов, имея разрешение не только от Временного правительства, но и от Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, продолжал формировать в Забайкалье конный Бурято-Монгольский казачий отряд. Но в отряд он уже принимал не только монголов и бурят, но и русских. Условием принятия в полк был «отказ от революционности». Поняв, что Семёнов создаёт антибольшевистские части, читинский Совдеп задержал выплату денег на формирование отряда. 1 декабря 1917 г. большевики в Верхнеудинске попытались разоружить отряд Семёнова, а самого его арестовать. Семёнов оказал вооружённое сопротивление. Эти события красные объявили «неудачной попыткой захвата власти в Верхнеудинске». Затем Семёнов отправился в Читу, где силой забрал деньги у читинского Совдепа, причитавшиеся для его отряда, посадив его главу, Пумпянского, за решётку, после чего ушёл в Маньчжурию.

В Харбине он разоружил и распустил пробольшевистские запасные батальоны Русской армии, разогнал местный большевистский ревком, казнив его главу Аркуса. Затем, преодолевая сопротивление генерала Хорвата (управляющий КВЖД от имени России в Маньчжурии), не желавшего воевать с большевиками, и китайских властей, Семёнов пополнил и вооружил свой отряд более, чем в пятьсот человек.

29 января 1918 г. вторгся в Забайкалье, заняв его Восточную часть, Даурию. Однако под натиском отрядов красногвардейцев, состоявших из рабочих забайкальских горных заводов, железнодорожников, каторжников и пленных австро-венгров под командованием Лазо, вынужден был отступить в Маньчжурию.

В середине апреля 1918 года из Маньчжурии в Забайкалье войска атамана Семёнова насчитывали более тысячи штыков и сабель, это против пяти тысяч у красных. Такими неравными силами Семёнов поднял восстание забайкальского казачества против большевиков. К маю пополнившись восставшими казаками войска Семёнова, подошли к Чите. Но красные, стянув отовсюду силы, отбили наступление казаков и сами перешли в контрнаступление. Бои между казаками Семёнова и красными отрядами с переменным успехом шли в Забайкалье, покуда казаки нанесли решающее поражение большевикам и взяли Читу. В городе по распоряжению Семёнова было создано военное училище для юнкеров.

После переворота в ноябре 1918 г. Семёнов первоначально не признал Колчака Верховным правителем, за что был снят с должности специальным приказом диктатора.

Телеграмма атамана Семенова адмиралу Колчаку.

Омск, предсовмину Вологодскому. Харбин, генералу Хорвату. Оренбург, генералу Дутову и всем, всем, всем.

Историческая роль и заслуги перед родиной Особого маньчжурского отряда, напрягавшего в течение восьми месяцев все свои силы в неравной борьбе с общим врагом родины, стянутом для борьбы с отрядом со всей большевистской Сибири, неоспоримы.

Адмирал Колчак, находясь в то время на Дальнем Востоке, всячески старался противодействовать успеху моего отряда, благодаря чему отряд остался без обмундирования и припасов, имевшихся тогда в распоряжении адмирала Колчака, а посему признать адмирала Колчака, как Верховного правителя государства, я не могу. На столь ответственный перед родиной пост я, как, командующий дальневосточными войсками, выставляю кандидатами генералов: Деникина, Хорвата и Дутова; каждая из этих кандидатур мною приемлема.

Походный атаман дальневосточных казачьих войск и командующий корпусами 5-м Приамурским и отдельным Восточным казачьим, полковник Семенов.

Верно: Старший адъютант управления, обер-квартирмейстер штаба отдельного восточного казачьего корпуса.

* * *

9 мая 1919 г. третьим войсковым кругом Семёнов был избран войсковым атаманом Забайкальского казачьего войска. По соглашению с атаманами Амурским и Уссурийским он принял должность Походного атамана Забайкальцев, Амурцев и Уссурийцев со штабом на станции Даурия Забайкальской железной дороги.

Однако между атаманом и адмиралом взаимопонимание было, наконец, достигнуто. Колчак отписал в распоряжение Семёнова крупную денежную сумму из золотого казанского запаса, захваченного Каппелем. В тот момент Семёнов остро нуждался в провизии, патронах и обмундировании для своих казаков. Его морально поддерживали японцы, однако, иностранные союзники проявили должную активность только при наличии золотых царских рублей.

Результатом достигнутого взаимопонимания стал приказ Колчака от 25 мая 1919 года о назначении атамана Семёнова командиром 6-го Восточно-Сибирского армейского корпуса, а месяцем позже – помощником главного начальника Приамурского края и помощником командующего войсками Приамурского военного округа с производством в генерал-майоры. В конце декабря атаман Семёнов стал командующим войсками Иркутского, Забайкальского и Приамурского военных округов на правах главнокомандующего армиями с производством в генерал-лейтенанты.

* * *

В декабре подпольные ячейки эсеров Омска активно готовили мятеж против новоявленного диктатора Колчака. На заводах и фабриках, железной дороге проводилась активная агитация, создавались тайные арсеналы с оружием. В целях создания беспорядков в городе планировалось нападение на городскую тюрьму. Расчёт эсеров был прост: неожиданность, стремительность действий, физическое устранение диктатора и кабинета министров.

Однако планы мятежников потерпели крах. Незадолго до планируемого восстания Омск посетил английский генерал Носк, который достиг необходимых договорённостей с адмиралом, и в знак личной признательности и уважения оставил Йоркширский стрелковый батальон, который впоследствии выполнял функции преторианской гвардии[46].

Восстание захлебнулось, благодаря слаженным действиям старших офицеров и вверенных им подразделений. Восставшие, преимущественно рабочие, сначала напали на тюрьму и выпустили всех заключенных (в числе было много политических). Затем они заняли деревню Куломзино (в шести верстах от Омска на железной дороге), где и завязался бой между ними и правительственными войсками. После артиллерийского обстрела к вечеру все было закончено. Потери у восставших убитыми и ранеными – около трехсот человек. У сил Директории потери были незначительными. По первой же тревоге английский Йоркширский батальон, квартировавший в Омске, сразу подошел на охрану дома Верховного правителя. Колчак получил сведения, что восставшие партизанские отряды появились у Красноярска и Канска. Он не сомневался: всё это дело рук эсеров, которые, видимо, перешли к активной борьбе.

Приказ адмирала Колчака по поводу подавления омского восстания. Омск, 22 декабря 1918 г.

В ночь на 22 декабря изменники России, пользуясь провокацией, освободили из тюрьмы часть арестованных и пытались вызвать беспорядки в городе, в войсках и на железной дороге.

Частями омского гарнизона банды преступников были уничтожены.

§ 1.

Благодарю начальников гг. офицеров, солдат и казаков частей гарнизона, вызывавшихся по тревоге для восстановления порядка, за их высокое понимание долга солдата, за их любовь к родной измученной стране и за труды.

Отличившихся представить к награде.

§ 2.

Всех принимавших участие в беспорядках или причастных к ним – предать военно-полевому суду.

Приказ этот прочесть во всех ротах, батареях, сотнях, эскадронах и командах.

Январь-февраль 1918 года. Отступление Каппеля к Уфе

Волжская группа отходила от Симбирска вдоль железной дороги к Уфе. Со стороны Самары по Самаро-Златоустовской железной дороги отступали отряды чехов и остальные части Народной армии.

Каппелевцы и чехи (под командованием подполковника Войцехоского), отходили медленно, сражаясь за каждую пядь земли. Весь путь отступления был полит их кровью.

Разведка штаба Волжской группы донесла генералу Каппелю, что в Сергеевском посаде, накапливаются большие силы красных. Маневр их был легко разгадан Каппелем. Накопить кулак в Сергеевском посаде, затем ударить на станцию Чишмы, где соединились обе железные дороги (из Симбирска и Самары) перед Уфой, и таким образом отрезать путь к отступлению Волжской группе.

Действовать надо было быстро и энергично. Полковник Каппель, оставив на Волго-Бугульминской железной дороге один лишь бронепоезд и небольшие заслоны, ночью со всей своей группой неожиданно напал на Сергеевский посад. Красные не ожидали каппелевцев и бежали, побросав артиллерию и обозы.

Красный кулак был обезврежен, но развить свой успех генерал Каппель не мог, ибо он не располагал резервами. Поэтому каппелевцы продолжили отступление к Уфе.

Наконец Волжская группа Каппеля достигла Уфы. В городе уже базировались уральские формирования казаков. Вскоре к ним присоединилась группировка Войцеховского.

Каппелевцы отступали походным порядком через горнопромышленные районы Урала. Во время перехода, Волжская группа сделала остановку. Каппель разбил штаб на горнодобывающем Аша-Балашовском заводе. Горные рабочие пребывали под влиянием большевистских агитаторов и относились проходившим войскам Волжской группы враждебно.

Контрразведка донесла Каппелю, что накануне ночью на митинге местной шахты рабочие постановили: чинить препятствия проходившим войскам, а определенной группе рабочих было поручено произвести покушение на самого генерала Каппеля.

Каппель приказал коменданту штаба принять надлежащие меры, а сам, не предупредив никого, с одним добровольцем-проводником ночью отправился на митинг шахтёров. Одетый в английскую куртку и кавалерийскую фуражку, он слился с рабочими и беспрепяственно проник на митинг. На импровизированном помосте к шахтёрам истерично взывал очередной большевистский оратор:

– Не пропустим беляков через наш город! Смерть кровопийцам! Достаточно мы на них горбатились! Прошло время золотопогонного офицерья!

Каппель спокойно дождался, когда крикун умолкнет и попросил слова.

Полковник спокойно взобравшись на импровизированную сцену, уверено обратился к толпе рабочих:

– Здесь вчера было постановлено чинить проходящим войскам препятствия и произвести нападение на меня. Я генерал Каппель и пришел поговорить с вами, как с русскими людьми…

Не успел полковник закончить фразу, как толпа шахтёров начала уменьшаться прямо на глазах. Остались лишь немногие, сочувствовавшие белым войскам.

– Вам нет оснований бояться меня! – заверил Каппель. – Я пришёл к вам в гражданской одежде и без оружия. Вам ничего не угрожает. Надеюсь, и мне тоже. Ибо я пришёл к вам без охраны, надеясь на вашу совесть.

Услышав речь полковника, рабочие постепенно начали подтягиваться обратно к сцене.

В кратких словах Каппель обрисовал, что такое большевизм и что он с собой принесет, закончив свою речь словами:

– Я хочу, чтобы Россия процветала наравне с другими передовыми странами. Я хочу, чтобы все фабрики и заводы работали, и рабочие имели бы вполне приличное существование.

Рабочие пришли в восторг от его слов и покрыли его речь громким «ура». Потом вынесли Каппеля из шахты на руках и проводили до штаба.

Наутро в коридоре завода, где был расположен штаб Каппеля, собралась делегация рабочих. Вперёд выступил вожак, который обратился к штабс-капитану Вишневскому:

– Вчера на шахте перед нами выступал Каппель… Так вот… Мы хотим помочь, обеспечить вас всем необходимым. И ваше войско может беспрепятственно пройти через наш район.

Вишневский тотчас поспешил к Каппелю и передал ему слова рабочих. Тот вышел из импровизированного кабинета.

– Благодарю вас, братцы от всей души, – попросту сказал он. – И я хочу, чтобы вы поняли: я – не сторонник кровопролития. И с простым народом не воюю.

Вскоре части Волжской группы, снабжённые провизией и тёплой одеждой, беспрепятственно покинули город, а вскоре и уральский рабочий район.

Измотанные долгим марш-броском, каппелевцы ещё долго шли на восток вдоль железной дороги.

Свирепая стужа периодически сменялась жуткими метелями, заваливавшими дорогу глубоким снегом. Орудия приходилось тащить по огромным сугробам. Кони и люди валились на снег от усталости. Многие больше не поднимались.

На станции Корапачевская каппелевцам удалось достать несколько пустых вагонов и погрузить в них орудия. Оставив с ними надежный и толковый караул, группа пошла дальше. Шли по льду замерзших рек, чтобы не топить коней в оврагах, предательски занесенных мягким и непролазным снегом.

Наконец каппелевцы достигли реки Сим[47] и разбили лагерь на местном заводе. В этом районе базировались челябинские военные формирования. Красная зараза уже проникла в их ряды и в формированиях назревали беспорядки.

Один из полков покинул занятые казармы и ушел восвояси. Другие соединения высказывались за то, чтобы не подчиняться начальникам. А пулеметная команда просто решила ударить по своим же однополчанам с тыла.

Каппель действовал жёстко. Верные офицеры, в том числе и Вырыпаев, не побоялись вести переговоры с недовольными солдатами и убедить их исполнять свой священный долг. В итоге пулеметная команда была предана военно-полевому суду.

Вскоре после Симского завода части Волжской группы начали грузиться в поезда на попутных станциях для следования на восток, на отдых и переформирование.

Верховный правитель адмирал Колчак вызвал Каппеля в ставку в Омск для личного доклада. Быстро растущая популярность и слава о беспримерных боях Каппеля сильно встревожила Омскую ставку. Адмирал Колчак понимал и ценил генерала Каппеля, но все же, благодаря некоторым наветам, боялся его возможных самостоятельных действий.

Деятельность Каппеля сопровождалась неугасаемыми интригами в Омской ставке. Окружение диктатора Колчака понимало, что полковник Владимир Каппель имел огромную популярность не только среди своих каппелевцев, но и чехов, сражавшийся с ним на Волжском фронте. Поэтому полковник представляет собой силу, которая может стать опасной для Омской директории. Перед приездом Каппеля в Омск кабинет министров всеми силами старался восстановить адмирала Колчака против полковника. Особенно ярые министры открыто доказывали: если Волжскую группу развернуть в корпус, то Каппель поведет его не на большевиков, а на Омск, дабы самому стать диктатором. Тем паче, что вся Сибирь знает: Каппель спас золотой запас России. И поддержка ему в войсках будет обеспечена.

Однако Колчак решил воочию встретиться с Каппелем, дабы составить о нём личное мнение.

Каппель прибыл в Омск и при встрече отчитался перед Верховным правителем о своей работе на Волге и в Приуралье. Адмирал Колчак сразу же понял, что полковник далёк от интриг и личных амбиций и оценил надлежащим образом деятельность Каппеля и его волжан. После доклада адмирал поручил Каппелю формирование 3-го Волжского стрелкового корпуса и присвоил ему чин генерала-лейтенанта. Противникам Каппеля пришлось смириться.

Как только в Омских верхах разнеслась весть о том, что Каппель стал генералом и он, мол, в почёте у диктатора, то всякого рода ловкачи начали осаждать вагон, в котором он разместился с верными офицерами.

Они подобострастно просили Каппеля при случае замолвить за них словечко перед Верховным правителем. Сулили ему всяческие блага и даже деньги. Решение Каппеля было неизменным: гнать их в шею.

Особенно униженно просил один командир формировавшегося кавалерийского полка, некий полковник Челышев, после чего Каппель категорически отказался его принимать. У этого командира-проходимца был не только свой штаб, как у многих омских «формирователей», но и умышленно недоформированный полк, чтобы не мог выступить из Омска. Но, проходимцу этого было недостаточно.

Решив застраховать себя от военных действий на фронте, он умолял Каппеля рекомендовать Верховному правителю взять его полк в личный конвой. Каппель пришёл в бешенство. К тому же личный конвой адмирала уже был сформирован из сотни бравых казаков, облачённых в специальную униформу (коричневые мундиры, отделанные золотой тесьмой, мохнатые кавказские шапки и бурки). Командовал личным конвоем есаул Огрохин.

Зная о том, что Колчак действительно набирает достойных офицеров для своей личной охраны, в особый конвой Верховного правителя код командованием полковника Удинцова, порекомендовал ему своих однополчан Бекетова и Вишневского.

Однако офицеры при личной встрече с адмиралом вежливо отказались, ибо хотели с оружием в руках убивать красных. Колчак оценил рвение офицеров и не стал настаивать об их зачислении в особый личный конвой.

Лето 1919 года. Освобождение Перми. Семья полковника Каппеля

В Омск приходили тревожные вести с фронта. Адмирал почти каждый день получал сводки и лично прочитывал их, затем принимал решение. Пермь в начале лета перешла в руки Красной Армии. Корпус Каппеля, обмундированный и вооружённый по последнему слову при содействии генерала Нокса (который лично благоволил к генералу Каппелю и его каппелевцам), предпринимал отчаянные попытки вернуть город.

Наконец передовым частям удалось отбить у красных Мотовилиху. Капель решил тотчас расположить свой штаб в поместье своей жены в надежде повидаться с ней и с детьми.

Бекетов попросил дозволения у генерала одним из первых с разведывательным отрядом отправиться в поместье, чтобы подготовиться к встречи генерала. Прибыв в Мотовилиху, он застал разорённые красными войсками дома, окровавленные трупы селян лежали прямо во дворах.

Кавалеристы, осеняя себя крестным знамением, медленно передвигались по селу, держа револьверы на взводе. Наконец, показалась усадьба Строльманов. Сердце Бекетова отчего-то сжалось, внутрь живота закрался предательский холодок…

Он резко пришпорил лошадь и бросился по направлению к дому. Беспрепятственно проследовав вывернутые с петель когда-то добротные ворота, штабс-ротмистр въехал во внутренний двор. Вслед за ним, словно вихрь, влетели всадники.

Во внутреннем дворе царил хаос – виднелись следы нещадного разграбления красными. На земле валялись хозяйственные предметы, видно не привлёкшие мародёров. Посредине стоял старинный сундук. Отчего он показался Бекетову до боли знакомым. Он напряг память и вспомнил, что спал на этом самом сундуке в комнате бывшего статского советника Строльмана в годы, когда его уланский полк гонялся по здешним лесам за «лесными братьями», сиречь бандитами под предводительством Лбова.

Бекетов ловко спешился, кавалеристы последовали его примеру. Штабс-ротмистр жестом указал им на хозяйственные постройки. Кавалеристы рассредоточились по двору…

Бекетов с двумя унтер-офицерами проследовал в дом. Слабая надежда встретить Ольгу Сергеевну Капель и детей, ещё зиждилась в сердце штабс-ротмистра. Однако, поднявшись на второй этаж и, заглянув в гостиную, Бекетов понял: здесь случилось непоправимое.

Его взору открылась страшная картина: около дивана лежал окровавленный дворецкий, голова его была разбита. Бекетов сразу понял: верный старый слуга защищал свою хозяйку ценой собственной жизни.

За спиной послышался стук кавалеристских сапог.

– Господин штабс-ротмистр, в доме никого нет, – доложил один из унтер-офицеров. – Однако в одной из спален я нашёл вот это…

Он протянул Бекетову вощёный казённый пакет, на котором красным карандашом виднелась отчётливая надпись: «Генералу Каппелю от командира Красного Пермского фронта Мрачковского».

Сердце штабс-ротмистра «упало вниз живота». Случилось то, о чём боялся думать и говорить генерал – Ольгу Сергеевну с детьми взяли в заложники.

Через два часа в усадьбу прибыл Каппель и офицеры штаба. Бекетов в ожидании весь извёлся, не зная, как сообщить генералу о случившемся.

Как только генерал въехал во внутренний двор, штабс-ротмистр поспешил к нему навстречу. Генерал тотчас заметил взволнованное лицо офицера и быстро спешился.

– Докладывайте. Что с женой и детьми? – коротко спросил он, стараясь унять дрожь в голосе.

– Дом пуст, господин генерал. – Отрапортовал Бекетов. – Дворецкий убит… Однако в одной из комнат унтер-офицер нашёл вот этот пакет.

Каппель с нетерпением перехватил его.

– Предполагаю: Ольгу и детей взяли в заложники… – только и смог вымолвить он. – Этого я опасаюсь больше всего.

Капель распечатал пакет. В нём лежало письмо, написанное корявым почерком, оно гласило:

«Генерал Каппель! Если хочешь увидеть свою жену и детей живыми, оставь город. В противном случае они будут расстреляны в соответствии с требованиями военного времени. Кстати, госпожа Строльман, твоя тёща тоже у нас. Не обессудь, времена нынче нелёгкие. Если есть, что сказать, можешь прислать парламентёров. В пакете на то вложен специальный мандат. Штаб Красной армии расположен в известном Кадетском корпусе. Пусть твои люди приходят без оружия, иначе будут убиты».

Каппель издал рык раннего волка.

– Моя жена почтёт за честь умереть за Великую Белую Россию!!! Штабс-ротмистр, напишите ответ красным: «Расстреляйте мою жену, ибо она, как и я, считает для себя величайшей наградой на земле от Бога – это умереть за Родину. А вас я как бил, так и буду бить!!!»

Он протянул конверт штабс-ротмистру. Тот с замиранием сердца взял его…

– Господи… Ольга Сергеевна…. – произнёс Бекетов, ознакомившись с письмом. Неожиданно на него нахлынули воспоминания: 1907 год… Мотовилиха… Лбов решает убить статского советника Строльмана. Бекетов и Каппель, тогда ещё молодые в чине подпоручика и поручика, приезжают в дом Строльмана, чтобы помешать планам бандитов. В гостиную входит шестнадцатилетняя Ольга, юная, свежая и прелестная… Любовь девушки и поручика загорается с первого же взгляда…

– Краснозадые не посмеют тронуть Ольгу Сергеевну! – решительно произнёс штабс-ротмистр. – Она нужна им живой…

Он многозначительно посмотрел на мертвенно бледного генерала. Тот не сводил взора со штабс-ротмистра.

– Позвольте мне отправиться в Пермь, тем паче, что мандат прилагается.

– Вы рискуете жизнью, штабс-ротмистр, – предупредил генерал.

– Я знаю. Но я готов пожертвовать ею для спасения вашей жены. Иначе не могу… Не прощу себе… Ведь я в ответе за неё и за вас… потому как был свидетелем на вашем венчании, генерал.

Надежда озарила лицо Каппеля.

– Я не сомневаюсь в вашей смелости и находчивости, штабс-ротмистр, – произнёс он. – Какая помощь нужна вам?

– Пару людей… надёжных… не более… Если позволите, со мной в город отправится штабс-капитан Вишневский и его ординарец. Последний уж больно смышлёный малый. А что касается мандата… – Бекетов извлёк его из вощёного пакета, – я найду ему другое применение.

Бекетов прекрасно знал, что за день до подхода к Мотовилихе разведка перехватила красную почту. Захваченные приказы, письма, распоряжения были в общем бесполезны для каппелевцев. Однако ловкий Бекетов сумел почерпнуть из них много полезного. Так, например, на одном из документов стояла личная подпись Троцкого (тогда уже председателя Реввоенсовета) и соответствующая печать. Он внимательно изучил манеру составления документов большевиками, в том числе и мандата.

Ещё по молодости лет, в кадетском корпусе, штабс-ротмистр баловался подделкой увольнительных. Он без труда подделывал подписи обер-офицеров и пропускную печать Иркутского кадетского корпуса. Он ловко перекатывал её с бумаги на очищенное отварное яйцо, а затем ставил в надлежащее место на фальшивой увольнительной. Правда, печать получалась бледная, но разобрать было можно. Пару раз кадет Бекетов таким образом «увольнялся» из корпуса, виной тому стала некая иркутская прелестница. Дежурный обер-офицер уделил одной из «увольнительных» повышенное внимание, смутные подозрения терзали его. Но кадет держался уверенно и спокойно, поэтому дальше сомнений дело не пошло.

Теперь же навык, полученный в кадетские юные годы, пришёлся Бекетову весьма кстати. Он без труда нашёл в доме бумагу и чернила. Сочинил текст фальшивки от имени Троцкого, скрепил её соответствующей «подписью» и при помощи варёного яйца «перекатал» печать. Предъявив свою работу Вишневскому, он получил полнейшее одобрение сотоварища.

Распоряжение Троцкого, присланного аж из Москвы, обязывало начальника Пермского красного фронта Мрачковского переправить семейство Строльман в Москву в сопровождении специальной охраны, роль которой должны были сыграть Бекетов, Вишневский и Хлюстовский. По замыслу Бекетова, главное – Ольгу, детей и её матушку вывезти из города.

А так как Бекетов получил захваченную красную почту в своё полнейшее распоряжение, он для достоверности отобрал из неё самые важные пакеты, намереваясь передать их при личной встрече с Мрачковским.

Ранним утром штабс-ротмистр, штабс-капитан и ординарец, Николай Хлюстовский, покинули Мотовилиху и верхом на лошадях отправились в город. По дороге их тотчас остановил небольшой разъезд красногвардейцев, охранявший дорогу.

– Кто такие? Ваши благородия небось? – гаркнул старший отряда, боец со шрамом, пересекающим всё лицо.

И хоть офицеры и ординарец были одеты в штатское, Бекетов попытался придать своей внешности вид московского спец уполномоченного, благородную дворянскую кровь было видно за версту.

Красный разъезд окружил каппелевцев. Те же держались спокойно, но настороженно.

– Да, я из бывших, – нагловато ответил Бекетов. – Так и Ленин происхождением из дворян. А у Маркса жена была баронессой.

Красноармеец со шрамом округлил глаза.

– Ты Ленина не тронь! Он святой человек!

У Бекетова перехватило дыхание от такой святости.

– Конечно, святой, но только из дворян. Его отец был инспектором учебных заведений, служил честно. За что и был пожалован дворянством.

Красноармейцы набычились, и взвели курки револьверов.

– А вот я сейчас тебя шлёпну, и брошу на обочине дороги! – пригрозил красноармеец со шрамом.

Бекетов нагло рассмеялся.

– Ну, товарищ, это ты напрасно. Кстати говоря, многие наши лидеры, большевики, – дворяне. А ты не знал? И покуда их никто не убил за происхождение. Да, кстати, я не представился: Дмитрий Бекетов – специальный уполномоченный, направленный товарищем Троцким в здешние края.

Красноармеец со шрамом сморгнул – Троцкого знали все, уважали и побаивались.

При упоминании такого важного имени, всадник убрал револьвер в кобуру. Разъезд последовал его примеру.

– Документы есть? – недовольным тоном спросил старший разъезда.

– А то как же! – нагло и самоуверенно заявил Бекетов. – Читать умеешь?

– В церковно-приходской школе обучался…

– Тогда держи… – Бекетов ловким движением извлёк из кожаной потёртой пухлой планшетки, соответствующую сложенную вчетверо бумагу.

Красноармеец взял её, развернул и, прищурившись, стал читать. Он что-то долго мычал, а потом, пронзив Бекетова и спутников суровым взором, сказал:

– Чего ж раньше-то «Ваньку валял»? А кабы я пристрелил тебя, как беляка?

Бекетов пожал плечами.

– Так не пристрелил же? Нам бы сопровождающего, до Кадетского корпуса добраться. Ведь там штаб товарища Мрачковкого расположен?

Старший красноармеец крякнул.

– Лады… будет тебе провожатый… Я с тобой поеду и лично товарища Мрачковкого спрошу: дворянин Ленин али нет?

«Специальные уполномоченные» и красноармеец тронулись в путь. Разъезд остался позади. Вишневский, наконец, ощутил, что его исподнее всё взмокло от пота, а сердце того и гляди выскочит из груди. За годы Первой мировой, а потом и гражданской войн повидал он много смертей. И потому умереть не боялся, однако не торопился покинуть этот мир.

Николай Хлюстовский, его ординарец, уже мысленно помолился и простился с женой и сыном.

Всадники въехали в город, проследовали по ряду улиц и достигли, наконец, Кадетского училища. Вокруг него, во дворе расположились красные кавалеристы. Они варили похлёбку на кострах, смеялись, шутили. Кони подле самодельной коновязи неторопливо жевали овёс из порционных сумок.

Невольно Вишневский подумал: «Со стороны вроде бы нормальные люди… Смеются, о чём-то разговаривают… Но откуда такая ненависть к дворянству и купечеству?.. Ненависть фанатическая…»

Всадники подъехали к кованым воротам. Путь им преградили часовые.

– Кто такие? Куда?

Бекетов спешился, извлёк поддельный документ и, развернув его, сунул под нос часового, что постарше.

– Я специальный уполномоченный комиссар в соответствии с приказом председателя Реввоенсовета товарища Троцкого…

Часовые округлили глаза.

– Вижу, что не пастух, – согласился часовой, оглядывая спецкоманду с головы до ног. Кожаная, английская, потёртая, охотничья куртка из гражданского гардероба генерала Каппеля (странно, что её не реквизировали красноармейцы, когда увозили Ольгу Сергеевну) возымела магическое действие.

Бекетов заметил взгляд часового и важно поправил кобуру с револьвером.

– Так что же, товарищ, мы может пройти к начфронта?

– Проходите… А этот куда? – часовой указал на красноармейца со шрамом.

– Товарищ с нами, – деловито ответил Бекетов. – Он нам очень помог…

Красноармеец со шрамом невольно приосанился.

«Спецуполномоченные» вошли в здание Кадетского училища. Вишневского сразил тяжёлый запах пота и чеснока. Он ощутил резкую потребность уткнуть нос в носовой платок, однако сдержался.

В коридорах кое-где стояли часовые. Бекетов, отбросив всякие сомнения, уверовав, что действовать надо нагло, решительно и уверенно, подошёл к одному из них.

– Товарищ! Мы прибыли из Москвы по приказу Троцкого. Как нам найти кабинет начфронта Мрачковского?

Имя Троцкого действовало безотказно.

– Прямо по коридору и налево первая дверь! – отчеканил часовой.

– Благодарю, товарищ! – бодро произнёс штабс-ротмистр, подумав, что если бы не выбрал военную стезю, то вполне бы смог стать актёром. Тем паче, что синематограф ещё перед Первой мировой набирал популярность.

Бекетов резко отворил дверь прокуренного кабинета. За столом, заваленным бумагами, перед картой Пермского края сидел начфронта. Подле него стояли два красных командира и о чём-то с жаром спорили. Мрачковкий[48], утомлённый спором своих подчинённых не выдержал.

– Молчать! Какие же вы красные командиры, коли не можете прийти к простому соглашению? – возмутился он и тут заметил вошедшего в кабинет человека в кожаной куртке. За визитёром в дверях виднелись ещё трое человек.

– Вы ко мне, товарищи? – деловито осведомился начфронта. – Что-то не припомню, чтобы вызывал вас. Да и вообще вижу вас впервые. Кто такие?

Бекетов отрекомендовался.

– Дмитрий Бекетов…Моя команда направлена в Пермь про приказу товарища Троцкого… Вот соответствующий документ.

Мрачковкий кивнул одному из своих командиров. Тот подошёл к визитёру, взял у него бумагу и положил на стол перед начфронта. Тот углубился в чтение документа.

– М-да… – протянул он. – Вопрос серьёзный. – И тут же добавил своим командирам: – Идите и подумайте! Мне нужен план операции! Всё, что вы предлагаете не выдерживает никакой критики.

Бекетов внимательно смотрел на Мрачковкого. «Письмо генералу писал явно не он… Говорит грамотно… Писал письмо кто-то из его окружения…» – мимолетно подумал штабс-ротмистр.

Бекетов бесцеремонно подсел к столу. Вишневский и Хлюстовский заняли позицию под дверью. Красный кавалерист со шрамом стушевался. Однако Бекетов решил развеять его сомнения по поводу происхождения Ульянова-Ленина.

– Прежде, чем мы преступим к важному разговору, прошу вас, товарищ начфронта, разрешить небольшой спор.

Мрачковский от удивления «вскинул» кустистые брови «домиком».

– В чём собственно его суть?

– Дык вот, товарищ начфронта…. – выступил уже осмелевший красный кавалерист. – Правда, что вождь революции Ульянов-Ленин из дворян?

– Правда, – тотчас подтвердил Мрачковский.

– Дык куды ж тогда классовую борьбу девать? – не унимался назойливый красноармеец.

– Классовую борьбу никто не отменял, – учительским тоном заметил начфронта. – Но использовать её надобно с умом. Есть дворяне и офицеры, которые приняли революцию всем сердцем. На таких классовая борьба не распространяется.

Красноармеец, удовлетворённый ответом высокого начальства, удалился.

– Прошу вас, товарищ начфронта, вернуться к нашему вопросу… – напомнил Бекетов и вынул из планшетки пакеты, перехваченные разведкой.

Мрачковкий торопливо перебрал в руках пакеты и положил перед собой. Его суровый взор вперился в Бекетова.

– Я так понимаю, у товарища Троцкого свои виды на семью белого генерала? Кстати, меня удивляет ваша скорая осведомлённость… Я телеграфировал в Москву, но не ожидал такой скорой реакции центра.

– Товарищ Троцкий не обязан отчитываться перед вами… – коротко бросил Бекетов.

Мрачковский проглотил его дерзость.

– Мой человек оставил Каппелю послание в Мотовилихе ещё две недели назад, когда корпус ещё только прорвал фронт. Однако ответа я пока не получил. Я слышал, что Каппель совершал чудеса храбрости. Боюсь, он не станет выбирать между женой и долгом. Для него долг – важнее всего.

Бекетов мысленно возликовал.

– Но тогда зачем же вы захватили жену генерала? Вы же понимаете: от товарища Троцкого ничего нельзя утаить. Его люди повсюду… – штабс-ротмистр многозначительно посмотрел на Мрачкоского. Тот невольно смутился и сглотнул.

– Вы хотите сказать, что я – под постоянным наблюдением товарища Троцкого.

Бекетов закинул ногу на ногу, достал папиросу и бесцеремонно закурил.

– Времена нынче тяжёлые. Директория ждёт большой помощи от японцев… В наших рядах много предателей… – с видом знающего человека произнёс он.

Мрачковский насупился.

– У меня служат только проверенные люди. А что касается моей персоны…

Бекетов прервал Мрачкоского на полуслове.

– Ваша кандидатура не вызывает сомнений ни у товарища Троцкого, ни у товарищей Свердлова и Дзержинского.

При упоминании «железного Феликса» внутри начфронта всё похолодело.

– Итак, товарищ Мрачковский, вы захватили семью Каппеля, даже не рассчитывая на то, что это возымеет действие на генерала? – наседал Бекетов.

– Можно и так сказать… – сдался начфронта. – А что мне оставалось делать, когда каппелевцы стали напирать на Пермь? Кстати, сегодня я получил радостную весть: через несколько дней прибудет пополнение из Вологды. Тогда уж точно смогу отбросить каппелецев от города.

Бекетов мысленно посмеялся: начфронта поделился важной информацией с лазутчиком.

– Надеюсь, вы не успели расстрелять Ольгу Каппель?

Мрачковский отмахнулся.

– Ну, что вы право, товарищ Бекетов. Я что похож на упыря? С женой генерала всё в порядке – жива и здорова. Детей распорядился кормить кашей… Вот уже две недели, как они занимают одну из бывших офицерских комнат[49].

Бекетов облегчённо вздохнул.

– Тогда готовьте заложников к отправке в Москву, – деловито распорядился он.

– В полдень уходит эшелон с ранеными на Вятку. Могу предложить воспользоваться оказией.

– Хорошо, – согласился Бекетов. – А сейчас мы бы не прочь чем-нибудь подкрепиться. Как говорится, война – войной, а еда – едой.

Уполномоченных накормили густой гречневой кашей со свиными шкварками и обеспечили сухим пайком. Вишневский, владевший немецким языком, тотчас же заметил, что сухие галеты германского производства. Он с удивлением покрутил пачку в руках.

– Неужто трофейные?..

Бекетов отмахнулся, с аппетитом поглощая наваристую гречу.

– Как знать… – позже прошептал он. – Может, немцы вообще красных продовольствием снабжают в благодарность за предательский Брестский мир, который оттяпал столько наших земель на западе.

– Говорят же: Ульянов-Ленин – немецкий шпион. История всё расставит на свои места… – едва слышно поддержал штабс-ротмистра Вишневский.

Его ординарец, попросту денщик, был немногословен, предпочитал отмалчиваться, опасаясь неуместным словом провалить столь дерзкую операцию. Николай Хлюстовский боготворил Каппеля и переживал за его семью не меньше офицеров.

Вскоре начштаба прислал «уполномоченным» своего ординарца – высокого белёсого парня. Бекетову он сразу не понравился.

– Я провожу вас к арестованным, – спокойно произнёс тот. – Баба с возу – кобыле легче. Пусть вышестоящее начальство в Москве разбирается, что с женой кровососа делать.

Бекетов слегка побледнел, но быстро взял себя в руки. У Николая вообще возникло острое желание дать белобрысому в морду. Вишневский, как человек склонный к разного рода размышлениям, подумал: «Если Капель – кровосос, то кто же тогда красные комиссары? Исчадия Ада? Ангелы смерти?..»

«Уполномоченные» долго шли по длинным коридорам Кадетского училища. Наконец они оказались в корпусе, где ещё до войны размещались обер-офицеры.

– Здесь, – коротко информировал белобрысый. – За бабами и детишками верный человек приглядывает. Если, что… – ординарец сделал резкий жест поперёк горла.

«Вот она человечность начфронта… Я, говорит, не упырь… А сам приказал при малейшем подозрении в побеге порешить Ольгу Сергеевну…» – пронеслось у Вишневского в голове.

«Уполномоченные» вошли в просторную светлую комнату. Бекетов и Вишневский, некогда закончившие Кадетские училища в разных сибирских городах, тотчас определили – помещение предназначалось для двух офицеров.

У окна со скорбными лицами, обнявшись, стояли две женщины… Казалось, они приготовились к самому худшему. В первый момент Бекетов не признал Ольгу Сергеевну, ведь столько лет минуло со дня их последней встречи. Зато Вишневский, который виделся с Ольгой чуть более года назад, нашёл её измученной и очень похудевшей. Татьяна и Кирилл сидели на кровати. Старшая девочка пыталась рассказывать братишке различные истории и тем самым отвлекать его от капризов.

Госпожа Строльман, матушка Ольги Сергеевны, лежала на офицерской кровати и не реагировала на происходящее. Несколько дней назад она пережила сердечный удар от пережитых треволнений. Её осмотрел военврач, которого специально вызвал Венгеров. Ничего утешительного красный эскулап сказать не смог.

Более всего Бекетов и Вишневский опасались, что Ольга Сергеевна и Наташа (преданная горничная разделила все тяготы своей хозяйки) не совладают с эмоциями и невольно выдадут своих спасителей. Однако они ошибались. Ольга Сергеевна была истиной женой своего мужа. Наташа с первого взгляда узнала Бекетова, несмотря на его маскарадный костюм.

Женщины разомкнули объятия. Ольга Сергеевна выпрямилась, словно струна. Лицо её не выражало никаких эмоций.

Откуда-то из угла появился красноармеец. Он цепким взором окинул «уполномоченных».

– Власов, – обратился он к ординарцу начфронта. – Это кто такие? Каппелевцы что ли? Неужто генерал принял наши условия?

Николай Хлюстовский невольно вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял постаревший и изрядно поседевший Михаил Венгеров, его односельчанин и друг детства. Михаил сразу же узнал Хлюста. Лёгкая улыбка тронула его губы.

– Да нет! Это команда уполномоченных, направленных из Москвы по приказу товарища Троцкого. – Ответил ординарец начфронта.

Венгеров смутился, покрутил ус… Николай невольно напрягся: неужели это конец? Вот так нелепо из-за встречи с Михаилом операция по спасению жены и детей генерала будет провалена? Он невольно потянулся к кобуре. Венгеров заметил его движение и всё понял: Колька Хлюст и его сотоварищи – каппелевцы, проникшие в город под видом уполномоченных из Москвы.

– Стало быть, в Москву семейство увозят? – нарочито уточнил он.

– Вам же сказали: приказ самого товарища Троцкого! – уже испытанным наглым и уверенным тоном заявил Бекетов. – Или вы осмелитесь оспорить его?

Венгеров пожал плечами.

– Не намерен. – И деловито добавил: – Вот только старая барыня дороги точно не перенесёт. Помрёт… Надобно оставить её здесь… Решайте…

Ольга с мольбой взглянула на Бекетова, потом на Вишневского.

– Товарищи, красные начальники… – подыгрывая офицерам, взмолилась она. – Что же делать? Мама серьёзно больна…

– Я позабочусь о ней, – заверил Венгеров.

Николай посмотрел на бывшего друга с благодарностью.

– Спасибо, товарищ… – сдержанно произнёс он.

Ольга понимала, что выбор на ней. Перед ней стояла нелёгкая задача… Она умоляюще взглянула на Наташу. Та кивнула.

Ольга подошла к кровати – мама лежала, закрыв глаза.

– Мама… – тихо позвала она. Женщина едва шевельнулась. Ольга присела подле кровати и припала к её руке.

– Прощай, мамочка… Сохрани тебя Господь…

Неожиданно маленький Кирюша требовательно произнес:

– Я есть хочу!

Вишневский достал из вещмешка пачку германских галет.

– Держи…

– Это всё мне? – удивился мальчик.

– Только давай договоримся, ты их съешь в поезде, – наставительно произнёс Бекетов.

– А вы меня к папе отвезёте? – не унимался Кирюша.

Венгеров и Хлюстовский снова переглянулись. Ольга и Наталья вконец растерялись. «Уполномоченные» смутились. Недаром говорят: устами младенца глаголет истина.

– Всё, некогда разговаривать! – рыкнул Венгеров. – Приказ есть приказ! Когда уходит поезд?

Ординарец почесал за ухом.

– В полдень… Скоро уже…

– Быстро собирайтесь! – Венгеров взял инициативу в свои руки. – Я конвоирую пленных до поезда.

– Начфронта приказал это сделать мне, – заметил Власов.

– Я помогу, – настаивал Венгеров. Власов не возражал.

Через пятнадцать минут Ольга, Наташа и дети в сопровождении «уполномоченных» и красноармейцев покинули здание Кадетского корпуса.

Власов погрузил всех в машину, реквизированную у здешнего купца, и отправился на вокзал.

Сердце Бекетова билось, словно набат. В этот момент он боялся только одного, если у Мрачковского возникнут какие-то подозрения, и он свяжется с Москвой по телеграфу. Но его опасения были напрасными.

Когда семейство Каппель уже погрузилось в отведённый им вагон, Николай задержался на платформе. Он подал руку Михаилу и сказал:

– Спасибо, товарищ. Ты нам очень помог.

Венгеров ответил рукопожатием.

– Иначе я не мог. С приказами товарища Троцкого не шутят…

Друзья детства расстались, не зная, когда свидятся вновь и при каких обстоятельствах сведёт их судьба.

Николай поднялся в вагон. Семейство и «уполномоченные» разместились с удобствами. По распоряжению Мрачковского им отвели купе в санитарном вагоне и даже поставили на довольствие. И только тогда, когда двери купе закрылись, Ольга и Наташа дали волю слезам. Кирюша тотчас распечатал галеты и начал их жевать с аппетитом.

– Мамочка, не плачь… – сказал малыш с полным ртом. – Скушай печенку…

Ольга в порыве чувств обняла сына и начала покрывать его лицо поцелуями. Татьяна, смышлёная девочка, ей уже исполнилось десять лет, шепнула Вишневскому на ухо:

– А я вас помню, вы приезжали к нам в поместье… Примерно год назад. Значит, вас послал папа?..

Вишневский не выдержал и обнял девочку.

Николай стоял в коридоре и слышал женские рыдания через тонкие перегородки. Он размышлял о том, что Каппель обязан Михаилу Венгерову жизнью своих близких. Сможет ли генерал вернуть долг?

Однако с отъездом испытания Ольги Капель-Строльман, увы, не закончились. Не успел санитарный эшелон отъехать от города, как начался артобстрел каппелевской артиллерией. Железнодорожные пути были разрушены, и санитарный эшелон остановился. Раненые и медсёстры пребывали в панике. Кто-то из раненых красноармейцев кричал, что беляки перестреляют всех. А один доброхот утверждал, что беляки заживо всех раненых закопают, а медсестёр изнасилуют.

Бекетов, Вишневский и его денщик не выдержали, покинули купе, чтобы навести порядок и разъяснить израненным бойцам: генерал Капель, отнюдь, не зверь, и не намерен расправляться с ранеными.

Красноречие и уверенность офицеров возобладали над паникой. В нескольких вагонах был наведён порядок. Бекетов убедил начальника санитарного эшелона, пожилого пермского врача, не предпринимать никаких действий.

Начпоезда с недоверием и в то же время с интересом посмотрел на него.

– Вы так убеждены, словно Капель вам отец родной! – высказался он.

– Почти. Мы в молодости служили в одном полку. Я был свидетелем на его венчании. И теперь я служу под его началом в чине штабс-ротмистра. И могу вас заверить: генерал с детьми, женщинами и ранеными не воюет. Всем раненым будет оказана необходимая помощь. Вы сможете выполнять свои профессиональные обязанности и далее…

Штабс-ротмистр и штабс-капитан усилием воли заставили себя остаться в эшелоне подле Ольги Сергеевны и детей. Ведь там, совсем рядом, проходила линия фронта.

Звуки орудий, американского пулемёта и ружейные выстрелы пронзали воздух. Кирюша хныкал. Старшая Татьяна стоически боролась со страхом. Ольга Сергеевна молилась… Наташа пребывала в прострации.

Неожиданно Вишневский задал Бекетову вопрос:

– Штабс-ротмистр, давно хочу спросить вас: отчего вы называете большевиков краснозадыми?

Бекетов усмехнулся.

– Потому, что они такие есть – краснозадые. Другого слова они не заслуживают. Они хотят всю Россию в свою красную задницу засунуть! И заставить нас в ней жить…

К ночи эшелон захватили каппелевцы. Офицеры вывели измученную Ольгу Сергеевну, Наталью и детей на воздух. Командир каппелевского отряда, ротмистр Ушинский, захвативший эшелон тотчас узнал Вишневского.

– Бог мой, штабс-капитан! Как вы здесь оказались?

– Вывозил из Перми жену нашего генерала… – коротко ответил тот.

Ротмистр приказал доставить семью генерала и офицеров в военную ставку.

Лето-осень 1919 года. Омск

Положение корпуса генерала Каппеля в Перми оставалось шатким. Бекетов после успешно проведённой операции по освобождению его семьи, доложил о том, что красные со дня на день ждут военного подкрепления из центральной России. Увы, генералу помощи ждать было неоткуда. Поэтому он решил, немедля, переправить жену и детей в Омск под крыло Верховного правителя.

По решению генерала штабс-капитану Вишневскому вменялось в обязанность сопровождать госпожу Каппель с детьми в Омск и разместить их в родительском поместье. А также оставаться в городе до особого распоряжения генерала.

Ольга на прощание обняла и расцеловала мужа.

– Господи… Володя, свидимся ли ещё когда-нибудь?..

Генерал крепко сжал жену в объятиях – в нынешней ситуации он не мог дать определённого ответа. Однако нашёл в себе силы сказать:

– Всё будет хорошо, Оленька… Позаботься о детях. Штабс-капитан Вишневский будет сопровождать вас. У него – поместье недалеко от города, там места всем хватит. В случае непредвиденных обстоятельств я найду возможность оповестить тебя. Вишневский – человек надёжный. Он переправит тебя и детей в безопасное место.

Ольга пристально воззрилась на мужа, глаза её были расширены от ужаса, под ними залегли чёрные тени.

– Что значит: в случае непредвиденных обстоятельств?..

Капель замялся.

– На фронте неспокойно… Красные спешно формируют новые части, вооружают их немецким оружием и «бросают» против Директории. У нас же пополнения практически нет. Штаб Верховного правителя погряз в дрязгах и интригах. Их мало волнует, что происходит в боевых частях. Главное произвести благоприятное впечатление, когда генералы Нокс и Жанен в очередной раз посетят Омск. Увы, адмирал, хоть и порядочный человек, преданно любящий Россию, – бессилен. Моё же вмешательство окружение Колчака рассматривает, как посягательство на Верховную власть. Этих интриганов преследует бредовая мысль, что я намерен провозгласить себя диктатором.

Ольга тихо заплакала и прильнула к плечу мужа.

– Неужели это конец?.. Конец великой России?..

Каппель отстранил от себя жену.

– Ольга, прошу тебя никогда не говорить при мне таких слов.

Женщина утёрла слёзы тыльной стороной руки.

– Прости меня, Володя, прости… Просто я устала… Я боюсь за тебя, за детей… За Россию. Там, в Перми, когда нас держали в заложниках, я часто спрашивала себя: а что же будет дальше?

Каппель положил руки на хрупкие плечи жены.

– Дальше мы будем бороться с большевиками, пока не победим их или не погибнем сами. – Спокойно ответил он.

На прощанье генерал обнял и расцеловал детей. Маленький Кирюша подарил отцу рисунок…

Каппель снабдил штабс-капитана Вишневского рекомендательным письмом для адмирала Колчака. В нём генерал сообщал Верховному правителю о том, что его жена и дети были заложниками в Перми у Мрачковского. И только благодаря самоотверженности двух офицеров и ординарца остались в живых. После освобождения генерал не видел более надёжного места для дальнейшего пребывания семьи, кроме как Омска. Штабс-капитану Вишневскому вменялось обеспечить семью жильём и охраной. Для осуществления оного генерал Каппель просил содействия Верховного правителя.

По прибытии из Перми в Омск в эшелоне с ранеными, Вишневский нанял экипаж, погрузил в него Ольгу Сергеевну, детей, Наташу и своего верного ординарца-денщика Николая Хлюстовского. И отправил в имение. Сам же собрался к адмиралу.

Вишневский прекрасно ориентировался в родном городе и быстро особняк, в котором расположился штаб Верховного правителя. При входе он предъявил часовому пакет, скреплённый сургучовой печатью генерала Каппеля, и беспрепятственно прошёл внутрь здания. И тут же окунулся в суматоху столичной жизни[50]: по коридорам сновали чиновники всех мастей, деловито прохаживались офицеры высшего состава, молодые секретарши что-то печатали на машинках подле кабинетов министров.

Вишневский поднялся на третий этаж и, наконец, оказался перед резными дверями, ведшими в апартаменты Верховного правителя. Перед ними стояла охрана, за столом сидел один из адъютантов.

Вишневский изложил суть дела, по которому он прибыл в Омск. Адъютант не скрывал своего удивления и возмущения по поводу пленения Ольги Сергеевны Каппель и обещал записать штабс-капитана на приём к Верховному правителю через пару дней, ибо сейчас он, мол, занят – важное совещание с союзниками.

Штабс-капитан поблагодарил адъютанта и попросил передать пакет адмиралу.

– Непременно исполню вашу просьбу в точности, – заверил молодой адъютант, ещё не испорченный «подковёрными играми», искренне уважающий генерала Каппеля. – Вас же прошу явиться на приём в четверг, ровно в пятнадцать часов.

Адъютант записал время в журнале регистрации и поставил специальную отметку напротив.

– Распишитесь, штабс-капитан…

Вишневский обмакнул перо в чернильницу и вывел каллиграфическую букву «В», а затем – витиеватый росчерк. После чего он спешно покинул ставку, нанял экипаж и отправился в поместье. По дороге Алексей понял, что голоден, как волк.

Экипаж ехал до боли знакомой дорогой. Невольно в душу Алексея закрались воспоминания. Детство он помнил смутно, зато отрочество – отчётливо, потому как оно было тесно связано с Ириной Аристовой. Прошедшие годы, казалось, излечили Алексея от любви к ней, но, увы… Чем ближе штабс-капитан приближался к дому, тем отчётливее становился образ любимой женщины, избравшей другого спутника жизни. Алексей неожиданно поймал себя на мысли: рана, нанесённая Ириной много лет назад, кровоточит до сих пор. Однако письмо о смерти отца тронуло его недостаточным образом. Почему?

Алексей невольно вспомнил день, когда в поместье родителей появился Анатоль Бердичевский со своей матушкой Аглаей Дмитриевной, обвешанной бриллиантами. Затем Новогодний бал, когда Анатоль фактически украл у него Ирину. Сердце пронзила нестерпимая боль…

– Всё в прошлом… – прошептал Алексей. – Ирина далеко, наверное, в Тобольске… в родовой резиденции Бердичевских. Утопает в объятиях своего мужа…

Неожиданно мозг Алексея пронзила совершенно другая мысль: «Господи, фронт постепенно приближается к Тобольску… Что с ней станется, если город захватят красные? Успеет ли Анатоль увезти Ирину из города?..»

Наконец деревья расступились, за поворотом появилась усадьба. Алексей усилием воли отбросил все дурные мысли, ведь дома его ждала матушка. Отец умер два года назад, заболел пневмонией и сгорел за неделю. Сёстры-близняшки Зоя и Маргарита, ещё до Первой мировой войны отправившиеся в Италию, там и остались, удачно устроив свои судьбы. Алексей порой думал: «Слава богу, что отец не увидит того, что теперь творится в России. Он бы этого точно не пережил и с оружием в руках на склоне лет воевал против большевиков… А за сестёр я спокоен – Италия от России не близко. И краснозадые, как говорит штабс-ротмистр Бекетов, до неё не доберутся».

Экипаж въехал во внутренний двор усадьбы. Алексей вышел из экипажа, поставил саквояж с вещами на землю, щедро расплатился с кучером. И тот, хлестнув лошадь кнутом, отправился обратно в город. Не успел Алексей поднять саквояж, как из-за флигеля показался совершенно седой старик с длинной окладистой по грудь бородой.

– Барин! Слава тебе, Господи! Барин молодой вернулися! – возопил он, что есть силы и бросился к Алексею.

– Дормидонт… – Алесей узнал голос кучера, но сам он сильно постарел и изменился.

– Я! Я, барин! Скриплю ещо! Не хочет Господь прибирать меня к себе… Давайте, саквояж-то свой… – он поклонился молодому барину и попытался поднять с земли саквояж. Алексей опередил его.

– Благодарю тебя, Дормидонт, за хлопоты. Я сам… саквояж не тяжёлый…

– Ох, как ваша матушка-то, Анастасия Васильевна, обрадуется… Да госпожа молодая спрашивала про вас… Переживаеть… – Трещал Дормидонт на радостях. – А я теперича и за кучера при барыне, и за истопника, и за плотника… Вона как повернуло-то, барин… – вдруг Дормидонт резко остановился, от его весёлости не осталось и следа. Он спросил молодого барина совершенно серьёзным тоном умудрённого жизненным опытом человека: – Скажите мне, ваш благородь. Только правду: побьём мы краснопузых?

– Обязательно побьём! – заверил его Алексей и снова вспомнил, как Бекетов называл красных и усмехнулся.

– Чегось, барин, я не шутки чай шучу! – обиделся Дормидонт. – Свобода отечества – дело сурьёзное.

– Не сердись, Дормидонт, – примирительно сказал Вишневский. – Просто я служил с одним штабс-ротмистром, он называл красных – краснозадыми. Ты же – краснопузыми…

Дормидонт хрипло рассмеялся.

– Краснозадыми?!

Алексей вошёл в дом. С бельэтажа по лестнице к нему навстречу спешила матушка. Алексей даже издали заметил, как она постарела.

– Алексей, мальчик мой! – с распростёртыми объятиями женщина бросилась к сыну и припала к нему на грудь. – Слава Богу, ты жив…

Анастасия Васильевна всхлипнула.

– Матушка, прошу вас, успокойтесь… Всё позади, я – дома. Надеюсь, что буду служить при штабе Колчака.

Женщина отпрянула от сыновней груди.

– Хвала Господу! Он, наконец, услышал мои молитвы!

Алексей снял офицерскую фуражку.

– Дворецкого, увы, нет… – предупредила матушка. – Умер по весне от лихорадки… А разве сейчас приличную прислугу сыщешь?

Алексей бросил фуражку на кушетку при входе и поставил на неё саквояж.

– А вот горничная осталась прежняя, – сообщила матушка. – Велю ей разобрать твои вещи. Ты, наверное, голоден…

– Да, ужасно… Слона готов проглотить… – признался Алексей, понимая, что надо поговорить, наконец, по поводу Ольги Сергеевны и детей. – Матушка… – серьёзным тоном начал он.

Анастасия Васильевна жестом прервала сына.

– Ольга Сергеевна Каппель и её дети накормлены и отдыхают. Бедняжки! Они так устали с дороги!

Алексей привлёк матушку к себе и поцеловал в висок.

– Благодарю вас. А мой денщик?

– Разместился с комфортом во флигеле. Велела накормить его до отвала и налить водки столько, сколько выпьет. Храпит, что стены ходуном ходят.

Алексей улыбнулся, понимая, отчего верный Николай не встретил его по приезде.

– Благодарю вас, матушка…

– А теперь идём в гостиную. Обсудим всё за обедом…

Алексей, стосковавшийся по домашней пище, накинулся на густой ароматный суп с такой жадностью, что Анастасия Васильевна испугалась. Насытившись, Алексей, откинулся на стуле.

– Господи… Как дома-то хорошо… Ничего не изменилось…

– Только вот батюшка твой умер… – уточнила Анастасия.

Алексей осенил себя крестным знамением.

– Сегодня же схожу на его могилу…

– А теперь расскажи мне подробнее об Ольге Сергеевне. Судя по фамилии, она – родственница знаменитого генерала Каппеля. Поверь мне, я в курсе всех событий, газеты читаю регулярно. Сейчас иначе нельзя.

– Ольга Сергеевна – жена генерала Каппеля. – Пояснил Алексей. – И в целях безопасности она и дети поживут у нас, если вы, конечно, не возражаете. Красные похитили Ольгу и детей, удерживали в заложниках…

Матушка всплеснула руками.

– Боже мой! Алексей, как можно возражать! Сейчас – трудное время. И мы, дворяне, должны помогать друг другу. Пусть живёт у нас столько, сколько захочет. А дети – это счастье. Я всегда мечтала, что эти стенах зазвучат голоса моих внуков. Но, увы… Зоя с Маргаритой далеко… И вряд ли я увижу их детей воочию. Кстати, дочери прислали мне в прошлом году фотографии!

Алексей удивлённо вскинул аристократические брови.

– Неужели дошли?! Из Италии?

– В это трудно поверить, но дошли! Сейчас я тебе покажу… – Анастасия Васильевна встала из-за стола и извлекла из комода семейный альбом.

Алексей по опыту знал: просмотр семейных фото займёт немало времени. Насладившись воспоминаниями, Алексей отправился на местное кладбище на могилку отца. По дороге он поймал себя на мысли, что там, в армии, смерть близкого человека он воспринимал совершенно по-иному. Вероятно, потому, что вокруг него царила смерть. Но сейчас он ощутил боль утраты сполна…

Алексей неспешно шёл по деревни. Крестьяне, попадавшиеся навстречу, почтительно кланялись господину офицеру. Алексей вздохнул полной грудью и удовлетворённо подумал: «Здесь почти что ничего не изменилось… Большевики ещё не успели изуродовать сознание крестьян…»

Наконец он достиг кладбища. Небольшая часовня покосилась от времени. Подле неё хлопотали два каменщика и плотник. Руководил работами пожилой дьякон. Алексей приблизился к ним.

– Бог в помощь!

Работники и дьякон обернулись.

– День добрый, господин офицер. – Поприветствовал дьякон. – Вы из здешних? Что-то не признаю вас…

– Алексей Дмитриевич Вишневский, штабс-капитан корпуса генерала Каппеля. Прибыл в Омск на новое место службы…

Дьякон перекрестился.

– Господь милостив, вернулись. Батюшка ваш не дождался, покинул наш бренный мир.

– Я пришёл проведать его могилу. Матушка нынче в хлопотах, занята. Сопроводить меня не смогла…

– Я охотно покажу вам место захоронения… – откликнулся дьякон.

Алексей извлёк из кармана портмоне и отсчитал дьякону несколько крупных купюр.

– Примите, на восстановление часовни… Я ещё ребёнком был, а она при кладбище стояла…

– Часовне без малого двести лет, – пояснил дьякон, – а за пожертвование благодарю.

…Алексей склонился перед могильным холмом, теребя фуражку в руках. Высокий деревянный крест уже успел потемнеть. Алексей тщился вызвать в воспоминаниях отца. Но, увы, они, казалось, ушли из его памяти, ушли навсегда. Между прошлым и настоящим образовалась некая брешь и пустота и имя им – война, кровь, смерть. Однако Ирину Аристову он вспомнил, стоило только добраться до родных мест.

Стоя у могилы, он начал было размышлять: отчего образ доброго отзывчивого отца стёрся из памяти, а образ Ирины, жестоко обманувшей его, вспыхнул снова яркой звездой? Почему так устроена человеческая суть?

Алексей перекрестился, надел фуражку на голову и уже намеревался отправиться в обратный путь, как заметил между деревьями до боли знакомый женский силуэт. Невольно Алексей последовал за ним…

Алексей спешно пробирался между крестов, прошлогодний сухостой доходил до пояса и замедлял движение. Однако дама, за которой он «гнался», казалось, парила, легко передвигаясь и удаляясь от него.

Алексей прибавил шагу, выбрался из сухостоя и быстрым шагом пошёл по протоптанной тропинке. Вскоре он догнал женщину, показавшуюся ему знакомой. Она стояла подле могилы, на кресте висела выгравированная металлическая табличка с надписью:

«Анна Владимировна Аристова. Годы жизни 1850–1917»

Догадка пронзила его мозг, словно молния.

– Ирина… Ирина…

Женщина обернулась. Её лицо скрывала плотная вуаль. Лица разглядеть не представлялось возможности…

– Ирина… – снова повторил штабс-капитан. – Это я, Алексей Вишневский…

Женщина неторопливо начала поднимать вуаль. Руки, затянутые в молочного цвета ажурные перчатки, летнее платье с глубоким вырезом, выгодно подчёркивающим полную грудь; аромат, исходивший от её тела возымели на Алексея возбуждающее действие. Он, забыв все нормы светского приличия, бросился к ней и сжал в объятиях.

Дама не сопротивлялась, однако вуаль до конца так и не успела поднять. Её полные красивые руки беспомощно опустились на плечи Алексея.

– Господи, Алёша… ты… офицер…

– Я…

Алексей одной рукой страстно сжал в своих объятиях Ирину, другой – поднял вуаль. Их глаза встретились… Перед Алексеем стояла Ирина, но другая. Об этом красноречиво говорил её взгляд. Это был взгляд умудрённой опытом женщины, многое повидавшей в жизни. От романтичной наивной хрупкой девушки не осталось и следа.

Алексей страстно впился в её губы. Ирина с жаром ответила на его поцелуй. Старые чувства внезапно вспыхнули с новой безудержной силой. Алексей жаждал эту женщину, жаждал Ирину такой, какая она есть. И он не смог сдержаться и начал осыпать поцелуями её шею и грудь.

Ирина стонала от вожделения под натиском Алексея.

– Господи… Прости нас… Нельзя на кладбище… Идём… У дальних ворот стоят мои дрожки, я приехала одна…

Алексей подхватил Ирину и ринулся к дальним кладбищенским воротам. Женщина приподняла юбку, чтобы не наступить на неё…

Через считанные минуты они достигли дрожек.

– Садись! – по-военному кратко распорядился Алексей. Женщина повиновалась и вспорхнула на сидение дрожек. Алексей сел подле неё и ловким движением схватил вожжи.

– Но! Залетная! – от души прокричал он.

Лошадь, увлекая за собой дрожки, понеслась вскачь по направлению к усадьбе Аристовых.

Смеркалось. Любовники раскинулись на ложе, не размыкая объятий. Алексея поглотила сладкая дрёма. Ирина покоилась на мускулистой груди партнёра. Её чуть приоткрытые глаза, подёрнутые поволокой, говорили о высшей степени наслаждения.

Наконец женщина первой вернулась к реальности. Она отстранилась от возлюбленного и попыталась встать. Однако Алексей тотчас же открыл глаза и снова привлёк Ирину к себе.

– Не пущу… Не уходи… А то опять исчезнешь на десять лет…

– Не исчезну, обещаю тебе. Я ушла от мужа.

Алексей ослабил хватку и цепким взором смерил возлюбленную.

– Как ушла? Когда?..

– Вот уже несколько месяцев, как я покинула Тобольск и перебралась сюда, в имение покойной тётушки. – Призналась Ирина. – Лишь несколько дней назад я начала обретать душевное спокойствие. И ту появился ты…

Ирина поднялась с кровати и накинула пеньюар.

Алексей также встал и быстро по-военному натянул исподнее.

– Скажи, Анатоль бил тебя? Жестоко с тобой обращался? Если – так, то я пристрелю его!

Ирина опустилась в массивное кресло, отделанное золотистой тесьмой, и закрыла лицо руками.

– Значит, я прав! – решил Алексей.

– Нет-нет! – поспешила ответить женщина. – Анатоль никогда не бил меня… Он бы и пальцем меня не тронул в минуту гнева или недовольства… Просто он…

Алексей напрягся.

– Говори, умоляю тебя!

– Он изменял с каждой юбкой… – медленно начала Ирина. Каждое слово давалось ей с огромным усилием. – Даже с горничной… А весной наш сын тяжело заболел. У мальчика занялся жар… Врач сказал: пневмония… Речь идёт о жизни и смерти… В тот момент Анатоль пребывал в объятиях своей очередной шлюхи. Он явился домой, когда Сашенька умер…

Алексей, сражённый откровением возлюбленной. Приблизился с ней и опустился на колени подле кресла.

Обняв её колени, Алексей произнёс:

– Прости меня… Я ничего не знал… Анатоль – чудовище… Что я могу сделать для тебя?

Ирина смахнула ладонью невольно набежавшую слезу.

– Месяцы, проведённые в имении почти что излечили меня. Просто люби меня… И всё… – прошептала она.

Алексей встал, увлекая женщину за собой.

– Уже поздно… Твоя матушка, Анастасия Васильевна, наверняка будет волноваться… – прерывисто пролепетала Ирина.

Алексей, словно опомнился.

– Да-да… Матушка… Скажи мне: когда мы увидимся вновь?

– Я буду ждать тебя каждый день… – пообещала Ирина. – Возьми мои дрожки, завтра вернёшься на них…

Алексей привёл себя в порядок, страстно поцеловал Ирину на прощанье.

– Я тебя больше никому не отдам, – сказал он и стремительно сбежал по лестнице с бельэтажа.

Через пять минут он уже мчался по сумеречному лесу в дрожках.

Алексей вернулся в усадьбу, когда уже окончательно стемнело. Во дворе, по старинке, горели масляные фонари. Казалось, усадьба безмолвствовала. Алексей сам распряг лошадь и завёл её на конюшню.

Во флигеле мерцала чуть заметная свеча.

«Николай не спит…» – подумал Алексей. Не успел он войти в дом, как за спиной раздался голос денщика.

– Ваш благородь… Припозднились вы шибко… – по-свойски произнёс он.

Алексей оглянулся. Перед ним стоял слегка помятый Николай. Мундир унтер-офицера был накинут на плечи, рубашка наполовину расстегнута.

– С Ольгой Сергеевной и детьми всё в порядке? – спросил штабс-капитан.

Денщик кивнул.

– С ними всё хорошо, обживаются. Мальчишка славный… Да вот матушка ваша волновалися… Ушли вы днём на кладбище, да как сквозь землю провалилися… Нету вас… Посылала за вами…

– Встретил давних знакомых… – ответил Алексей. Николай многозначительно хмыкнул. – Или спать, отдыхай…

– Покойной ночи, ваш благородь… – отчеканил денщик и отправился во флигель.

Алексей отворил дверь, она предательски скрипнула. Войдя в дом, он бросил фуражку на кушетку в прихожей и поднялся по лестнице на бельэтаж.

Посреди коридора со свечой в руках стояла, облачённая в домашний халат, Анастасия Васильевна.

– Алёша…

Штабс-капитан невольно смутился и почувствовал себя нашкодившим юнцом.

– Да, матушка… Прости меня, я задержался…

– Прошу тебя, пройдём в гостиную… Нам надо поговорить… – продолжила она спокойным тоном. По опыту Алексей знал: спокойствие матушки – ох как обманчиво.

Мать и сын расположились в креслах напротив друг друга. Анастасия Васильевна так и держала в руках свечу. Отблески пламени отражались на её лице, выхватывая тот там, то здесь глубокие морщины. Неожиданно Алексей осознал: матушка сильно постарела и многое пережила.

– Я знаю, ты был у Ирины Аристовой… – начала Анастасия. – Я посылала за тобой Николай, славный денщик… Так вот он доложил, что кладбищенский служка видел, как молодой офицер садился с дамой в коляску. Я сразу поняла, что ты встретил Ирину… И она увезла тебя в свою усадьбу…

– Да, матушка, я был у Ирины…

Анастасия жестом прервала речь сына.

– Прошу тебя: выслушай то, что я скажу… Я не вправе запретить тебе встречаться с этой женщиной. Но высказаться могу, ибо я – твоя мать. И мне не безразлична твоя судьба. Поверь, мне связь с этой женщиной не принесёт тебе ничего хорошего. Только боль…

– Матушка, вы предвзято относитесь к Ирине. Она этого не заслуживает… – попытался возразить Алексей.

– Послушай меня, сын… Она любит своего мужа, и всегда будет любить его… Покойная госпожа Аристова, а мы были дружны, многое поверяла мне. Так вот: Ирина не раз уходила от мужа и каждый раз к нему возвращалась. Так будет и сейчас… Анатоль имеет над ней необъяснимую власть. Он уже приезжал в Аристово…

Алексей невольно напрягся.

– Когда?

– Месяц назад…

– Но Ирина здесь, она не вернулась к нему!

– Вернётся… И простит Анатолю, что тот резвился на стороне, когда умирал их сын. Даже Аглая не пережила смерти внука и не простила сына… Вскоре скончалась от сердечного удара… Но Ирина простит… Она бесхарактерная…

Алексей резко поднялся с кресла.

– Матушка, вы не правы! Прошу вас более никогда не говорить со мной об Ирине…

Разгневанный Алексей покинул гостиную, оставив матушку наедине со своими мыслями.

На следующий день он чуть свет отправился в Аристово. Анастасия Васильевна наблюдала из окна своей спальни, как со двора тронулись дрожки. Она осенила себя крестным знамением, а затем и выехавшего за ворота сына.

– Помоги ему, Господи…

Пока Алексей щедро срывал цветы любви, Ольга Сергеевна и её горничная обустраивались на новом месте. Анастасия всячески старалась угодить гостье, тем паче, что дети доставляли ей радость, и она быстро нашла с ними общий язык.

Ольга Сергеевна написала мужу длинное письмо с подробным отчётом о том, как она и дети добрались до Омска, затем до имения Вишневских и о том, как их встретили.

Алексей появился к вечеру, нанёс визит вежливости Ольге Сергеевне, затем уделил время матушке. Анастасия Васильевна разговаривала с сыном сдержанно, понимая, что переубедить его по поводу Ирины Аристовой не представляется возможности. И она решила: будь, как будет…

Наконец настал день аудиенции у Верховного правителя. Алексей тщательно привёл себя в порядок. Ольга Сергеевна передала Алексею письмо для отправки…

Анастасия Васильевна пребывала в уверенности: сын выхлопочет место в Омске, чтобы быть поближе к Ирине Аристовой.

Она на прощание поцеловала сына в щёку.

– Если ради этой женщины ты останешься в городе и не отправишься на фронт, то я готова примириться с ней.

Губы Алексея тронула едва заметная улыбка…

Алексей предстал перед адмиралом стараниями адъютанта ровно в назначенный час. Колчак сидел за широким письменным столом, за которым царил военный порядок. Перед адмиралом лежало распечатанное письмо Каппеля.

– Штабс-капитан Алексей Дмитриевич Вишневский…

– Точно так, ваше высокопревосходительство! – отчеканил визитёр. Колчак удовлетворённо кивнул.

– Вы участвовали в дерзкой операции по освобождению семьи генерала Каппеля. Я внимательно прочёл его письмо. И хочу выразить вам свою признательность. – Колчак поднялся из-за стола, приблизился к офицеру и пожал ему руку.

– Я лишь выполнял свой долг, ваше высокопревосходительство, – скромно заметил Вишневский. – Тем паче, что штабс-ротмистр Бекетов проявил не только беспримерную храбрость, но и находчивость.

Колчак слегка улыбнулся и цепким взором смерил Вишневского.

– Похвально, что не забываете замолвить слово о сослуживцах. Я уже подписал приказ о присвоении штабс-ротмистру Бекетову очередного чина. Кстати, и вам также… Теперь вы – капитан[51].

– Рад стараться, ваше высокопревосходительство! Служу Великой России! – отчеканил новоявленный капитан.

– Вроде бы мы с вами решили все формальности, капитан. Так в чём же суть вашей просьбы? – дружески поинтересовался Колчак.

– Прошу вашего дозволения остаться в Омске. Готов на любую службу.

Адмирал удивлённо приподнял брови.

– После прочитанного письма генерала Каппеля, я не посмел бы упрекнуть вас в трусости, капитан. Так в чём же дело? Почему вы хотите остаться в Омске? Помниться, я предлагал вам стать офицером моего особого личного конвоя…

– Так точно, ваше высокопревосходительство. И я отказался, просился на фронт…

– Ну и…

Вишневский потупил очи долу.

– Я не посмею лгать вам, ваше высокопревосходительство. Скажу правду, как есть… – начал Вишневский. Колчак кивнул. – Спустя много лет я встретил женщину, которую страстно любил… Люблю по сей день… Думаю, вы поймёте меня, господин адмирал.

После последней фразы, вырвавшееся невольно, Вишневский замер. Впрочем, адмирал не делал секрета из своих отношений с госпожой Тимирёвой[52].

Колчак с любопытством изучал новоявленного капитана и, наконец, сказал:

– Ваш чин, капитан, позволяет служить в ставке адъютантом.

– Я готов! Благодарю вас, ваше высокопревосходительство! – отчеканил Вишневский.

– К тому же предложение об особом личном конвое остаётся в силе… – добавил адмирал. – Мне нужны честные, смелые, благородные офицеры, которые не стесняются сказать мне правду.

Лицо Вишневского озарила счастливая улыбка.

– Почту за честь, выше высокопревосходительство! И ещё одно…

Глаза Колчака невольно округлились.

– Умоляю вас выделить двух-трёх унтер-офицеров для охраны Ольги Сергеевы Каппель.

Колчак понимающе кивнул.

– Разумеется, капитан. К своим обязанностям приступайте незамедлительно. Я отдам все необходимые распоряжения.

Алексей откланялся и покинул кабинет адмирала уже офицером его особого личного конвоя.

Через пару часов Вишневского по приказу полковника Удинцова, начальника личной охраны адмирала, разместили в специальном помещении, отведённом для особого конвоя Верховного правителя, и поставили на довольствие. Многие офицеры конвоя пользовались услугами денщиков. Их также обеспечивали за казённый счёт.

Алексей позвонил в усадьбу матушке. Ещё в пятнадцатом году отец Алексея, как предводитель уездного дворянства, сумел выхлопотать для себя такую весьма полезную привилегию, как телефонная линия.

Алексей сообщил матушке о том, что будет служить в особом конвое Верховного правителя, и просил прислать денщика со всеми необходимыми личными вещами. Николай прибыл в Омск вечером.

А ещё через несколько дней в город перебралась Ирина Аристова. Николай приглядел ей приличную квартиру с телефоном, расположенную в тихом переулке, недалеко от ставки Верховного правителя. Так что влюблённые могли видеться, правда, происходило это нечасто, ибо офицерам личного конвоя Верховного правителя было недозволенно отлучаться более чем на восемь часов.

У Алексея начались серые служебные будни. Ставка бурлила, ибо на фронтах было неспокойно – красные собрали силы в кулак и на всех направлениях теснили войска Верховного правителя. Каппель яростно бился за Пермь, но был вынужден оставить город и отступить. Тобольск также переживал не лучшие дни. Красные постоянно трепали армию генерала Дитерихса[53] и медленно, но верно подступали к городу. Верховный правитель выражал крайнюю озабоченность и выказывал всяческое недовольство по поводу военной стратегии пожилого Дитерихса.

Тем временем Ирина сидела дома в одиночестве, предаваясь скуке. Единственной её компаньонкой была горничная Даша, которая каждое утро посещала рынок и приносила «на хвосте» свежие сплетни.

Через неделю Ирина решила, что неплохо было бы заняться каким-нибудь общественно-полезным делом. Она отправилась в госпиталь, но в первые же минуты не выдержала вида крови. В конце концов, Ирина решила, что самое приемлемое для неё – вязать носки и варежки солдатам. Тем паче, что в этом занятии могла принимать участие и Даша.

Так наступила поздняя осень. Алексей почти не виделся с Ириной. Восьми часовые увольнительные по приказу полковника Удинцова сократились вдвое. Зачастую Алексей приходил на квартиру к Ирине измученным с единственным желанием поесть и вздремнуть пару часов. Женщина тихо страдала и порой её всё чаще посещали мысли: «А может быть, надо было простить Анатоля? Ведь он не виноват в смерти сына… Мальчика унесла пневмония…Анатоль всё осознал и раскаялся… Что с ним теперь стало?»

Покуда Ирина томилась в Омске, Анатоль с увесистым саквояжем в руках, в наряде простого мещанина покинул Тобольск. Он погрузился на судно, шедшее вниз по Иртышу до Омска, старался держаться незаметно и не привлекать к себе внимания. С этим судном многие состоятельные жители Тобольска перебрались в Омск, под крыло Верховного правителя в надежде обрести там покой и уверенность в завтрашнем дне.

Анатоль без приключений добрался до Аристово, от прислуги он узнал, что хозяйка перебралась в город, причём не одна, а с молодым соседом-офицером. Анатоль тотчас понял: сей сосед – Алексей Вишневский. И незамедлительно нанёс визит Анастасии Васильевне.

Родственница приняла повесу холодно, впрочем, Анатолий и не рассчитывал на тёплый приём.

– Отчего вы так странно одеты, Анатоль? – поинтересовалась хозяйка.

Гость усмехнулся.

– Видите ли, дорогая кузина, Белый Тобольск доживает последние дни. То, что пишут в омских газетах: «превратим город в непреступную крепость» – сплошная ложь и пропаганда. Красные, словно саранча, сметают всё живое на своём пути. Поверьте, их не остановить! Единственное спасение – бегство. Пока, что под крыло генерала Семёнова в Даурию.

Анастасия Васильевна округлила глаза.

– Но помилуйте, Анатоль! Что за речи в моём доме? Слышал бы вас мой сын!

Анатоль при упоминании сына оживился.

– Да, кстати, а как поживает Алексей Дмитриевич?

Анастасия тотчас уловила подвох в словах родственника.

– Послушайте, Анатоль, – ледяным тоном произнесла она. – Не сомневаюсь, что вы прибыли в наши края, дабы повидаться с женой. И узнали, что она покинула имение…

Анатоль сморщился, как печёное яблоко.

– От вас ничего не скроешь, любезная кузина…

Анастасия сделала глубокий вдох, а на выдохе произнесла, словно судья приговор осуждённому:

– Вы сами виноваты, что Ирина оставила вас. Ни одна женщина не сможет мириться с постоянными изменами мужа. Тем паче, что ваш сын скончался. Это тяжёлый удар для женщины…

Анатоль жестом прервал речь Анастасии.

– Прошу вас, не касаться этой темы. Потеря сына для меня также тяжела, как для Ирины. К тому же матушка почила в Бозе…

Анастасия кивнула.

– Так вот, – тем же судейским тоном продолжила она, – Ирина – единственный близкий человек, который у вас остался. Найдите её и увозите в Забайкалье.

Анатоль растерялся, ибо не ожидал подобных слов от Анастасии.

– Неужели вы на моей стороне? – удивился он.

– Нет, я – на стороне своего сына. И считаю, что он не должен иметь связь с замужней женщиной. Тем паче, которая рано или поздно простит своего мужа. И поэтому я дам вам адрес квартиры, которую снимает мой сын в городе.

Анатоль начал рассыпаться в благодарностях. Анастасия резко прервала его и указала на дверь.

– Неужели вы не предложите мне чаю? – обиделся кузен.

– Увы, нет… Прощайте!

Анатоль обиженно хмыкнул и с саквояжем в обнимку направился из гостиной к лестнице, ведшей с бельэтажа к выходу.

Анатоль сел в наёмный экипаж, на котором прибыл из города в Аристово и предусмотрительно не отпустил его восвояси. Через несколько часов по ухабистой дороге, размытой осенними дождями, он вернулся в Омск. Ямщик прекрасно знал город и быстро доставил барина по нужному адресу. Анатоль вышел из экипажа, щедро расплатился с ямщиком и остановился подле парадного подъезда в некотором смятении.

«А что, если Ирина не простит меня? А ведь кузина абсолютно права: кроме неё у меня никого нет… Все эти женщины, с которыми я изменял жене, не стоят и её мизинца… Господи, я так давно не волновался…» – размышлял Анатоль.

Наконец, он решился войти в подъезд. Бдительный консьерж поинтересовался: куда? к кому?

Наконец Анатоль стоял под квартиры с номером десять. Под номером красовалась картонная табличка. От руки каллиграфическим почерком на ней значилось: «Ирина Григорьевна Аристова, Алексей Дмитриевич Вишневский».

При виде имени Вишневского Анатоль ощутил укол ревности. Усилием воли он успокоился и дёрнул за шнурок звонка – за дверью послышались шаги. Затем дверь приоткрылась – в проёме появилась миловидная горничная в накрахмаленном переднике.

– Вам кого, сударь? – спросила она.

Анатоль тщился вспомнить имя горничной, но безуспешно.

– Я хотел бы видеть Ирину Григорьевну Аристову.

И тут горничная вскрикнула:

– Господи, барин!!! Анатолий Михайлович?! Вы ли это? В таком-то виде не признала вас, прощенья просим…

– Могу я пройти?

Горничная распахнула дверь – Анатоль вошёл в квартиру.

– Кто там, Даша? Что случилось? – послушался голос Ирины из гостиной. Горничная молчала, многозначительно поглядывая на барина. – Даша! Кто там пришёл?

Наконец, Ирина отложила вязание и вышла в коридор. Своего мужа она смогла бы узнать в любом виде, хоть в наряде бедуина.

– Господи… Анатоль… – испуганно пролепетала она.

– Да, это я, Ирина… здравствуй…

Анатоль приблизился к жене. Даша, решив, что в семейных делах – третий лишний – ретировалась в кухню.

– Как ты нашёл меня?

Анатоль взял руку жены и поцеловал её в ладонь… От прикосновения мужа Ирина невольно ощутила волнение.

– От прислуги ничего нельзя утаить… – неопределённо ответил он, решив умолчать о том, что именно Анастасия Васильевна дала ему новый адрес жены.

– Да… ты прав… – пролепетала Ирина.

– Угостишь меня чаем? – настойчиво попросил Анатоль.

– Сейчас распоряжусь…

– А где Вишневский? – совершенно спокойно поинтересовался супруг.

Ирина смутилась.

– На службе, он – в личном конвое Верховного правителя.

– Стало быть, допущен к телу императора… – съёрничал Анатоль.

Ирине это не понравилось.

Наконец, Даша приготовила чай и сервировала стол. Неловкое молчание закончилось. Ирина взяла фарфоровый чайник и наполнила его содержимым две чашки. Анатоль невольно залюбовался длинными аристократическими пальцами жены…

Ирина пригубила чай. Однако, проголодавшийся Анатоль моментально осушил чашку в прикуску со свежими булочками.

Ирина вновь наполнила его чашку чаем. Анатоль перехватил руку жены.

– Прошу тебя… Сядь… – неспешно начал он.

Женщина поставила чайник на стол и выполнила просьбу мужа.

– Я слушаю тебя, Анатоль. Ведь ты появился здесь не просто так…

– Верно… – он взял саквояж, водрузил его на стол и открыл. – Посмотри!

Ирина невольно бросила взор на содержимое саквояжа: он был наполнен золотыми червонцами, фамильными украшениями, столовым серебром и драгоценными камнями.

– Этого нам хватит на всю жизнь, ещё и внукам останется. К тому же у меня есть счета в Американском национальном банке.

Ирина потупила взор, её внутренности сковал предательский холод.

– Что ты хочешь от меня? – едва слышно пролепетала она, предвидя ответ.

Анатоль поднялся со стула, приблизился к жене и опустился перед ней на колени.

– У меня было достаточно времени, чтобы обо всё подумать. Так вот, я сожалею, что пренебрегал тобой, что изменял тебе. Я… – судорога перехватила горло Анатоля. – Я почти каждый день посещал могилы нашего сына и матушки…

Он уткнулся в колени жены и разрыдался. Ирина на какой-то миг растерялась и замерла: «А, если сейчас в гостиную войдёт Алексей?» Однако любовь и сострадание к мужу одержали верх над смятением и страхом. Ирина обняла мужа и разрыдалась вместе с ним.

– Нас нельзя разлучить, мы слишком многое пережили… – произнёс Анатоль, всхлипывая. – Прошу тебя, уедем со мной… к генералу Семёнову, в Забайкалье… Там ещё спокойно… А, если России суждено погибнуть – отправимся в Америку.

В какой-то миг Ирина была готова следовать за мужем прямо в домашнем платье… Но…

– А как же Алексей?.. – вдруг спросила она.

Анатоль резко поднялся.

– Тебе придётся сделать выбор: либо я, либо он. Подумай, Вишневский состоит в личном конвое Колчака. Что будет, если красные захватят Тобольск и подойдут к Омску? Твой Вишневский будет защищать диктатора, может быть, ценой своей жизни! А кто позаботиться о тебе? Кто?

Неожиданно Ирина поняла: всё пустое… Всё, что было с Алексеем теперь не имеет ни малейшего смысла.

– Когда уезжаем? – деловито спросила Ирина. Анатоль улыбнулся и привлёк жену к себе.

– Без промедления. Я знаю, что поезд уходит вечером. Завтра утром мы уже будем в Верхнеудинске у генерала Семёнова. Пакуй вещи…

– Если позволишь, я оставлю записку Алексею…

Анатоль кивнул: он не мог лишить соперника последнего «прости».

Неожиданно раздался резкий телефонный звонок. Ирина знала – звонит Алексей. Она долго не решалась поднять трубку. Наконец, Анатоль не выдержал, поднял её и решительным жестом протянул жене.

– У аппарата… – произнесла Ирина.

– Прости, дорогая, прийти сегодня не смогу, – раздался голос Вишневского на другом конце провода. – Распоряжение полковника Удинцова: всем офицерам личного конвоя присутствовать в ставке.

– Да-да… Я всё понимаю, Алёша… Понимаю… Обо мне не волнуйся… – сказала Ирина и повесила трубку.

Ирина в оцепенении стояла посреди гостиной.

– Пиши записку и собирай вещи… – деловито распорядился Анатоль.

Ирина отправилась в кабинет и села за письменный стол. Она взяла чистый лист бумаги, обмакнула в чернильницу перо. И аккуратно вывела на бумаге:

«Дорогой Алексей…

Я покидаю тебя. Так будет лучше для нас обоих. Я – замужняя женщина и только смерть разлучит меня с Анатолием. Благодарю тебя за любовь… Прощай».

Тем временем Даша упаковывала чемоданы…

Утром уставший, измученный ночным дежурством Алексей пришёл навестить возлюбленную. Он открыл своим ключом входную дверь и вошёл в квартиру. В помещении царила зловещая тишина…

– Ирина! Ирина! – позвал Алексей, скидывая шинель и фуражку в прихожей. Ответа не последовало. – Даша! Даша! Вы куда все запропастились?

Алексей вошёл в гостиную – на столе лежал сложенный вдвое лист бумаги. Он машинально взял его и прочёл… Это была прощальная записка возлюбленной.

– Как? Как ты могла?.. – недоумевал Алексей. – Ты предала меня… – И тут догадка пронзила мозг капитана, словно удар молнии: – Неужели здесь вчера был Анатоль?

Алексей выбежал из квартиры, по лестнице спустился с третьего этажа. Консьерж сидел на своём месте…

– Фёдор! – обрался к нему капитан. – Скажи мне: кто вчера приходил в десятую квартиру?

Федор немного поразмыслил.

– Дык, ваше благородие, мужчина вчерась приходили-с. Красивый, таких бабы любят. Правда, одеты просто, сразу видно с чужого плеча. Саквояж при нём увесистый был… Назвалися родственником Ирины Григорьевны Аристовой… Так вот, значит, и было… А потом, ближе к вечеру, мужчина энтот, то бишь родственник, сама Ирина Григорьевна, её горничная, все при чемоданах – ушли-с. Дык что же случилося, ваше благородие?

– Ничего… – едва слышно ответил Алексей.

Не помня себя от гнева, он взлетел вверх по лестнице и заперся в квартире. Вынул из кобуры пистолет, взвёл курок и приставил оружие к виску…

Неожиданно раздался резкий телефонный звонок. Алексей замер с пистолетом около виска. Телефон продолжал назойливо звонить, словно хотел сказать: «Не пришло ещё твоё время умирать, Вишневский!»

– Чёрт знает что такое! – выругался Алексей, отвёл пистолет от виска, ловким движением убрал оружие в кобуру и поднял телефонную трубку.

– У аппарата!

Раздался голос старшего адъютанта Колчака ротмистра Князева:

– Капитан Вишневский?

– Так точно…

– Приказ Верховного правителя: всем офицерам личного конвоя срочно вернуться в ставку!

– Слушаюсь!

Алексей положил трубку на телефонный аппарат. В это момент он подумал, что его матушка – прозорливая женщина. А Ирина ушла из его жизни навсегда. Затем надел шинель, фуражку и отправился в ставку.

1994 год. Село Венгерово

Владимир гнал милицейский газик по изъезженной грунтовой дороге, ведущей из Старого Тартаса в Спасское. В голове участкового пульсировала лишь одна мысль: по приезде сходить в местный краеведческий музей и поговорить с бывшим учителем истории, а ныне директором музея, Павлом Назаровичем Бобровским. Машина на полном ходу влетела в село, резко развернулась и помчалась к краеведческому музею.

День клонился к вечеру и Владимир в душе не сомневался в том, что Бобровский сейчас занимается экспозицией. Однако участковый ошибся – бывший учитель в последнее время целыми днями пребывал в музее, изучая документы и фотографии давних лет, повествующие об истории края, особенно белом движении.

Он собрал множество документов и записи очевидцев о том, что золото было действительно похищено из Золотого эшелона и спрятано: то ли в районе реки Омь, то ли её притока реки Тартас.

Недавно в руки Бобровского попал дневник некоего штабс-ротмистра Вячеслава Пахомова, написанный в начале двадцатых годов, как раз в тот момент, когда по здешним лесам орудовала банда белых офицеров. Дневник штабс-ротмистра, выкупленный у старушки за две бутылки спирта, представлял собой кладезь информации. И бывший учитель надеялся почерпнуть из него сведения о колчаковском золоте.

Однако дневник сильно пострадал от времени, многие листы его истёрлись. Вероятно, кто-то неоднократно перечитывал рукопись. Однако Павел Назарович так и не смог добиться от старушки: кто это мог быть. Бабка плохо слышала, с трудом разговаривала и была совершенно одинока. В Малом Тартасе, где она жила, поговаривали, что её дед был белым офицером и заделал ребёнка местной красотке. Однако на этом роман не закончился: офицер тайно навещал свою возлюбленную и даже передал ей на хранение некоторые вещи, вероятно, и этот дневник. Из чего Бобровский сделал вывод: штабс-ротмистр Вячеслав Пахомов – и есть прадед бабки Ефросиньи, у которой он выкупил дневник.

Завладев рукописью, Павел Назарович тотчас прочёл её и пришёл в сильное волнение. В ней открывались факты, о которых никто не знал. В подлинности дневника бывший учитель не сомневался и доверял всему, что было в нём написано. Однако время и вода сильно испортили рукопись, и прочесть её было непросто. Поэтому Бобровский не однократно перечитывал её, пытаясь воссоздать из оставшихся крупиц текста события прошлого.

В тот самый момент, когда милицейский газик приближался к музею, Павел Назарович, сидел за письменным столом в своём крохотном рабочем кабинете, вдоль стен которого теснились стеллажи с книгами, старинными записками, журналами различных годов выпуска. Директор музея разложил перед собой рукопись, смачно отхлебнул чая из помутневшего от времени стакана и вознамерился углубиться в чтение, вооружившись лупой.

Не успел он это сделать, как услышал скрип тормозов.

– Кого ещё там нелёгкая принесла?.. – проворчал он, закрыл рукопись и убрал её в верхний ящик письменного стола.

Ответом на его вопрос стал появившейся на пороге кабинета участковый.

– Доброго здоровьечка, Павел Назарович! – бодро поприветствовал визитёр.

Бывший учитель по опыту знал (ведь он преподавал в классе Владимира историю края), что тот просто так не потревожит.

– И тебе того же, Володя… Проходи… – Бобровский сделал широкий жест рукой.

Владимир боком прошёл в кабинет и опустился на хромоногий стул для посетителей.

– Ну-с, представитель власти, слушаю тебя, – сказал бывший учитель и пригубил чай. – Кстати, чайник только что вскипел… Чайку не налить?

– Не-а… – отмахнулся участковый. – Я вот к вам по какому вопросу… Григорий Венгеров возвращался с сенокоса и подобрал на дороге Старовера. Чудной мужик… Словно с того света вернулся… Про Колчака толкует, то штабс-капитаном называется, то капитаном царской армии…Говорит, что служил в личном конвое Колчака… Понятно, что бедолага не в себе… Да и не помнит даже, какой нынче год…

Бобровский от такого рассказа опешил и застыл со стаканом в руке. Опомнившись, он дрожащей рукой поставил его на стол.

– У Венгерова, говоришь? – переспросил Бобровский.

– Ну, да у Венгерова. Так вот, чудак это Алексеем Вишневским назвался. Я грешным делом думал, что это брат Кристины вконец свихнулся, по лесам за золотом добегался. Ан, нет! С братом всё в порядке, сидит в шалаше в лесу, в полном уме и здравии.

При упоминании об Алексее Вишневском сердце Бобровского отчаянно забилось.

– Был такой, капитан Вишневский. Точно служил у Колчака. Пришёл в Спасское с обозом лютой зимой 1920 года. Никто толком не знал, что привёз. Селяне лишь догадки строили: кто говорил золото колчаковское, кто – документы тайные, которые не должны попасть в руки большевиков. Однажды селяне проснулись, ан обоза как не бывало. Был при Вишневском местный наш Николай Хлюстовский денщиком. Так вот здешние леса знал отменно, говорили увёл обоз в леса, там и спрятали офицеры всё его содержимое… Кстати, обоз сопровождали только офицеры, начиная от унтеров, заканчивая капитаном. А этот полоумный Старовер, небось, потомок Вишневского. От какого-нибудь побочного сына, о котором никто ничего не знает. Была у Вишневского жена из наших местных, молодая вдова Кристина Хлюстовская… Ушла с мужем к староверам, там они от красных прятались. Умерла она родами. Девочку тогда её мать забрала и воспитала, как родную дочь. Ещё у Кристины от первого мужа, который погиб в Первую мировую на фронте, сын был. Советскую власть не любил, однако в Отечественную воевал. А, когда вернулся подался к староверам… Вот так… А что с капитаном Вишневским стало неизвестно. А вот его офицеры банду сколотили, по лесам промышляли. Много хлопот советской власти доставили. Пытались изловить их, но тщетно… Говорят, ушли в Манчжурию.

Владимир в общих чертах знал историю о таинственных колчаковких обозах – Павел Назарович рассказывал её ещё на уроках истории, будучи учителем. Так Бобровский изложил участковому уже известную информацию, размещённую на музейных стендах, умолчав о том, что узнал из дневника штабс-ротмистра Вячеслава Пахомова.

– А фотографии этого Вишневского у вас в музее нет? – неожиданно спросил Владимир. – Хотя откуда ей взяться…

Павел Назарович усмехнулся.

– А вот это ты зря, Володя. Сейчас я покажу тебе альбом… Там фото ссыльных поляков собраны, в том числе Хлюстовских, Бобровских, Ярушевских. И не только…

Павел Назарович, кряхтя поднялся, протиснулся между столом и стеллажом, провёл указательным пальцем по книгам и ловким движениям извлёк с полки альбом.

– Вот… Здесь и поляки, и офицеры колчаковские и сам Колчак… Все фото подлинные… – пояснил директор музея, положив альбом на письменный стол. – А на экспозиции – копии…

Бобровский трепетно открыл альбом. Материалы он собирал сам и относился к ним с особым уважением и аккуратностью.

– Присаживайся поближе… – пригласил Бобровский гостя и открыл альбом.

Перед глазами участкового прошла череда старинных фотографий почти что столетней давности. На каждой был запечатлён человек, который когда родился, жил и умер в Омской губернии или имел отношения к значимым историческим событиям.

Наконец, перелистывая страницы альбома одну за другой, Павел Назарович добрался до истории Сибирской директории. На Владимира со старого фото строго взирал адмирал Колчак. Далее шли министры, советники, генералы, служившие директории. Их бывший учитель перелистал…

– А вот и особый личный конвой Колчака… – победным тоном произнёс Бобровский. – Правда, удалось раздобыть фото не всех офицеров… Ты посмотри внимательно… Вот он, капитан Алексей Дмитриевич Вишневский! – Павел Назарович ткнул указательным пальцем в старое пожелтевшее о времени изображение красавца-офицера.

Владимир вгляделся в лицо Вишневского.

– Не фига себе! Так он как две капли воды похож на Старовера!

Бобровский усмехнулся.

– А я тебе про что толкую: Старовер ваш – потомок капитана Вишневского. Небось, золото колчаковское искал, умом тронулся. Вот и выдаёт себя за своего пращура.

Владимир оторвался от фото и широко раскрытыми изумлёнными глазами вперился в бывшего учителя.

– Правильно Григорий Венгеров говорит: его надобно ко врачу отвезти, к психиатру.

– Успеется… – заметил Бобровский. – С этим потомком потолковать бы не мешало. Может, у него документы времён директории припрятаны. Для музея – польза. Да и с познавательной точки зрения – интерес.

– Ну да… – протянул участковый. – Коли так, значит, как не крути – Старовер почти что родственник моей Кристины!

Бобровский задумался.

– Если уж совсем дальний… Прадед, можно сказать, один был…

– Ну, а я что говорю! – оживился Владимир. – Надобно его к Кристине переселить… Может, очухается – вспомнит, кто он есть на самом-то деле.

Бобровский кивнул.

– Это ты, хорошо надумал, Владимир… А Кристина согласиться?

– А почему бы и нет? Она – баба не вредная…

– Если не возражаешь, я потом Кристину навещу, потолкую с потомком Вишневского.

Владимир выполнил своё обещание: в тот же день переговорил с Кристиной за ужином. Предположение о том, что Старовер – потомок капитана Вишневского, сразу же расставило все точки над «i». Кристина успокоилась.

– Теперь ясно, откуда у него штабс-капитаны в голове взялись. – Резюмировала она. – Кладоискательство до добра не доводит. Вон родич мой, Васька Хлюстовский, тоже не в себе.

Владимир махнул рукой.

– Я, конечно, не психиатр, но, по-моему, Васька в полном уме. Просто он зациклился на поисках золота. Вот была бы у него семья, некогда было бы по лесам с лопатой шастать.

Кристина кивнула.

– И что же ты хочешь, чтобы Старовер у меня пожил?

Владимир привлёк девушку к себе и лицом зарылся в её пышные с ароматом трав волосы.

– Ага… Пусть поживёт… Я за ним пригляжу…

– Ладно, согласна… Кто бы мог подумать, что увлечение Павла Назаровича историей края сможет сослужить такую службу!

На следующий день Кристина и Владимир отправились к Григорию Венгерову. Рассказали ему о догадках Бобровского и о том, что Кристина готова приютить Старовера у себя.

Венгеров внимательно выслушал, покивал…

– Интересно девки пляшут! Точно говорят: пути Господни неисповедимы! – высказался он. – Ну, забирайте моего найдёныша. Только ты, участковый, обещай его не обижать.

Владимир замялся.

– Ну, ладно тебе, Григорий… Виноват я… Чего уж там… Погорячился… Ревность взыграла… Пусть поживёт в спокойной обстановке. А я покуда ориентировку разошлю. Может, у него семья, дети… Волнуются.

Григорий пожал плечами.

– Всё может быть… Но сдаётся мне, что он из староверов… И семью его надобно искать в их глухом селении.

Не успели Кристина и Владимир в компании Старовера выйти за ворота, как появилась вездесущая бабка Поля, соседка Григория Венгерова.

– День добрый, молодёжь! Это куда вы найдёныша уводите? Не ровён час выяснилось: кто таков? – устроила она допрос с пристрастием.

Кристина тяжело вздохнула: она терпеть не могла соседку Григория, ибо та везде совала свой длинный нос и разносила сплетни по селу.

– Найдёныш, предположительно, дальний родственник Кристины. – Удовлетворил любопытство пожилой женщины участковый. – Он поживёт покуда у моей невесты, а доблестные органы милиции разыщут его семью.

– А может, он их всех топором порешил! – завела свою «шарманку» бабка Поля. – Гляди-ка, чтобы и вас не прикончил!

Кристина не выдержала и, заткнув уши, бросилась прочь. Владимир и Старовер с трудом догнали девушку.

…Старовер неспешно прошёлся по горнице. У Кристины, как и почти у всех жителей Венгерово, на стенах были развешаны фотографии, повествующие об истории семьи.

Кристина и Владимир с нескрываемым любопытством наблюдали за ним.

Неожиданно Старовер остановился подле одной фотографии. Долго её разглядывал и, наконец, спросил:

– А это кто?

Девушка поспешила ответить:

– Так это и есть прадед, Алексей Вишневский, с женой, прабабкой моей Кристиной Хлюстовской. Их в день свадьбы сфотографировали. Мой бывший учитель рассказывал, что фотограф, его предок, бежал от красных из Омска. Да так и остался в Венгерово.

Старовер долго стоял подле фотографии.

– Столько лет прошло, а Кристина, как живая… А я такой молодой… – тихо сказал он.

Молодые многозначительно переглянулись.

– А я на эту фотку и внимания не обращал… – шепнул Владимир на ухо своей возлюбленной. Опять он за своё – мнит себя белым офицером…

Кристина постелила гостю постель на летней террасе. Сытная пища, многочисленные впечатления, августовский ночной прохладный воздух сделали своё дело – Старовер спал крепко, не видя снов.

– …Ну, куда ты?.. – сквозь сон буркнул Владимир.

– В туалет… – ответила девушка.

Она босиком дошла до террасы и заглянула внутрь – Старовер мирно посапывал во сне.

Кристина вернулась и юркнула под одеяло к возлюбленному. Тот повозился, обнял её и смачно всхрапнул.

Однако девушка заснуть не могла: ей не давали покоя мысли о найдёныше. Она была почти что уверена: Старовер, или как он себя называл Алексей Вишневский, – действительно её родственник. И это не давало Кристине покоя…

Павел Назарович Бобровский стал частым гостем в доме Кристины. Девушка относилась к нему уважительно, всё-таки бывший учитель. Бобровский вёл речи о гражданской войне, Сибирской директории, адмирале Колчаке, его окружении и, разумеется, таинственном обозе. Много говорил о Белом движении, эмиграции офицеров царской армии.

Старовер внимательно слушал речи бывшего учителя, кивал. При упоминании обоза глаза его становились настороженными, он умолкал и замыкался в себе. Бобровский сразу понял: что-то Старовер знает о золоте и не ровен час имеет кое-какие документы или дневники времён гражданской войны.

Не раз бывший учитель думал: как бы ему подобрать ключик к найдёнышу, чтобы тот открылся и поведал ему все тайны своего пращура Вишневского. К тому же Кристина выказывала беспокойство: Старовер с того ни с сего начал резко седеть, а потом и вовсе побелел, как лунь. Явление это Бобровский объяснить не мог. Однако Владимир решил: виной тому прошлое найдёныша, неспокойно у того на душе, вот и мучается. В какой-то момент он подумал: а, может, была права вездесущая бабка Поля и руки найдёныша обагрены кровью? К середине сентября Владимир окончательно убедился: Старовер никого не убивал и в розыске не состоит. Участковый, наконец, успокоился.

Однажды тёплым сентябрьским вечером Бобровский направился к Кристине. Девушка готовила ужин, Старовер хозяйничал на дворе. Бывший учитель отворил калитку, вошёл во двор – найдёныш занимался починкой сломанной скамейки.

– День добрый.

Старовер, не оборачиваясь, что-то буркнул в ответ, не отрываясь от своего занятия. Бобровский присел на ступеньки крыльца.

– Бабье лето, последние тёплые деньки… С октября уже приморозит…

Старовер молчал, не намереваясь поддерживать разговор. Наконец Бобровский не выдержал.

– Почти месяц тебя знаю – всё молчишь, только слушаешь, что кругом говорят, присматриваешься, будто для себя хочешь чего-то уяснить.

Старовер оторвался от своего занятия, резко выпрямился и с молотком в руках приблизился к Бобровскому.

– Всё, что мне нужно я уже уяснил: как народ живёт вокруг в нищете, едва концы с концами сводит. Как большевики, христопродавцы, Россию угробили. Как вы Кристину подбиваете покинуть Спасское, в Москву отправиться. А для этого деньги нужны немалые…

Бобровский нервно сморгнул.

– Кристина – девка видная. Что ей в нашей глуши делать?

Старовер схватил Бобровского за грудки, резко поднял с крыльца и сверху вниз заглянул бывшему учителю в глаза. Тот издал протяжный стон.

– Не бойся, – спокойно сказал Старовер, – не трону. А Кристину оставь в покое. И золото колчаковское не ищи, нет его. Всё это вымысел, в обозе документы были, оружие, провиант.

Бобровский чуть не задохнулся от волнения.

– Документы… Вот бы мне их для музея заполучить…

Старовер ослабил хватку и отпустил бывшего учителя.

– Документы сожгли. Вишневский распорядился…

Бобровский недоверчиво вперился взором в найдёныша.

– Вот, значит, как заговорил! Стало быть, помешательство прошло! Память вернулась! А звать-то тебя как?

– Алексей Дмитриевич Вишневский.

Бобровский тяжело вздохнул и махнул рукой.

– Эх… А я-то думал… Опять двадцать пять… – разочарованно произнёс он.

Бывший учитель потоптался во дворе, а затем, не солоно хлебавши, ушёл. Старовер поводил его долгим тяжёлым взором.

Ноябрь-декабрь 1919 года. Эвакуация

Красные яростно рвались к Тобольску. Положение на фронте менялось каждый день. Сводки, поступавшие в Ставку Верховного правителя, утром говорили одно, а вечером совершенно другое.

Колчак нервничал, нещадно критиковал пожилого Дитерихса, невзирая на его огромный боевой опыт. Не следует забывать, что генерал доблестно проявил себя в Первой мировой. Именно Дитерихс и генерал Брусилов разработали всем известный Брусиловкий прорыв. И если бы не традиционное головотяпство наших верхних штабных чинов, то прорыв сей изменил бы ход войны. И Россия не впала бы во мрак, большевики не пришли к власти, не началась бы кровопролитная братоубийственная война.

Наконец Колчак приказал сделать нажим на красных. Для этого в Директории мобилизовали все имеющиеся резервы. К тому же генерал Каппель и его корпус был переброшен к Тобольску. Корпус подошёл к реке Тобол, однако, не имея подкреплений, остановился.

Среди офицеров корпуса царило недоумение. Никто не мог понять: что происходит? Каппель, попавший под командование Дитерихса был связан по рукам и ногам. И никаких самостоятельных действий принимать не мог.

Во временном штабе состоялось совещание. Генерал Каппель высказался за прорыв в том месте, где красные его ждут наименьше всего. Однако острожный Дитерихс отклонил его предложение, считая (подобно Кутузову?!), что силы надобно беречь, ибо Омск и так уже остался без резервов. Наконец было решено корпус Каппеля в качестве резерва перебросить назад в Омск.

В конце концов, Дитерихс отправил в Ставку рапорт, в котором говорилось о необходимости приступить к разгрузке и вывозу на восток сначала материальной части, а затем и других омских складов.

Верховный правитель внимательно прочёл рапорт и передал его для ознакомления командующему 3-ей армией генералу Сахарову[54], в тот момент находившемуся в Ставке.

– В чем дело, Николай Павлович? Что происходит? Вы можете объяснить мне? Наши войска идут вперёд, доходят до Тобола! А главком Дитерихс отправляет рапорт с рекомендацией эвакуировать Омск.

Генерал Сахаров осторожно высказался по поводу рапорта Дитерихса. И посоветовал Верховному правителю отправить в Тобольск телеграмму, выражающую недовольство Ставки.

Вопреки всем ожиданиям, на эту телеграмму Дитерихс коротко ответил:

– Если наши войска сделают хотя один шаг назад, то они не остановятся и у Омска.

Верховный правитель и генерал Сахаров от такого ответа пришли в полное негодование. Сахаров, пользующийся особенным доверием адмирала, потому как в былые годы делил с ним одну камеру у большевиков, открыто заявил:

– Ваше высокопревосходительство! Генерал Дитерихс окончательно выжил из ума! Если начнётся эвакуация Омска, то это подорвёт престиж власти. Союзники отвернуться от нас и тогда помощи от них не дождёшься! К тому же не забывайте о чехах, которые контролируют Транссибирскую магистраль! Если они взбунтуются, генерал Гайда не сможет призвать их к порядку! Эвакуация – крах Белого движения! Этого нельзя допустить!

Адмирал спокойно выслушал эмоциональную речь генерала.

– Совершенно с вами согласен. Но что вы можете предложить в противовес Дитерихсу?

– Укрепить Омск, сделать из него непреступную крепость. Создать добровольческие бригады для постройки укреплений и укрепрайонов. Иртыш также укрепить!

В тот же день адмирал подписан соответствующие приказы. Один из них назначал генерала Сахарова главнокомандующим войсками восточной окраины. Другой – отзывал Дитерихса для формирования добровольческих частей.

В городе спешно расклеивались листовки и плакаты огромной величины, на которых аршинными буквами был отпечатан приказ Верховного правителя, гласящий, что Иртыш и Омск будут превращены в неприступную крепость. А красные войдут в город только через наши трупы.

Однако из-за нерешительности Дитерхса момент был упущен, красные прорвали оборону Тобольска. Войска отчаянно сражалсь, даже тогда, когда патроны и снаряды практически закончились. Начался исход частей вдоль Иртыша к Омску.

Дитерихс приказал телеграфировать Ставку о критическом положении в Тобольске. Телеграмму получил генерал Прибылович[55] и тотчас приказал формировать литерный эшелон для Верховного правителя, дабы эвакуировать его в Иркутск.

Прибылович и Сахаров спешно приняли все надлежащие меры для спасения Верховного правителя. Главнокомандующий Сахаров доложил Верховному правителю:

– Ваше высокопревосходительство, литерный эшелон для вашей отправки в Иркутск готов.

Колчак пришёл в крайнее изумление.

– Как? Зачем? Я не отдавал такого приказа! Мы не может покинуть Омск в такой тяжёлый момент! Здесь и сейчас решается судьба России!

Однако Сахаров был непоколебим:

– Ваше высокопревосходительство, вы должны срочно покинуть город. Этого безотлагательно требует обстановка.

Колчак впал в ярость. В крайнем раздражении он выказал недовольство Сахарову, и пришёл к выводу, что спасти Омск сможет только генерал Каппель, корпус которого возвращался из Тобольска.

Алексей Вишневский узнал о решении Ставки эвакуировать город в тот же день. Обеспокоенный судьбой матери и Ольги Сергеевны Каппель с детьми, он тотчас обратился к полковнику Удинцову, своему непосредственному начальнику.

Описав положение дел, Вишневский настоятельно просил восьмичасовое увольнение, дабы добраться до имения и вывезти из него матушку и семью генерала Каппеля. Удинцов, как человек порядочный, отказать не смог. Но отдал чёткий приказ:

– Даю вам сутки, капитан, не более. Семейство погрузите в один из эшелонов, а сами обязаны нагнать литерный Верховного любой ценой. Иначе ваше отсутствие будет расцениваться, как дезертирство!

Вишневский, не тратя времени даром, связался с матушкой по телефону, сообщил ей об эвакуации города.

– Бог мой, Алёша… Что же будет? – беспомощно вопрошала госпожа Вишневская.

– Я переправлю вас в Иркутск в эшелоне с чехами. Там пока что безопасно. Через два часа буду у вас! Пакуйте только самое необходимое.

Капитан нашёл резвого ямщика с «быстроходными санями» и примчался в поместье. Семействе в полном составе, уже одетое, с упакованными вещами, стояло во дворе. Дормидонт держал сани и лошадей наготове.

Для разговоров и объяснений не было времени. Алексей приказал загружаться – женщины беспрекословно подчинились. Алексея тяготило предчувствие, что он покидает отчий дом навсегда.

Тем временем в городе царила неразбериха и суета. Горожане немедля прознали об эвакуации Верховного правителя и бросились на станцию с пожитками. Страх перед надвигающейся красной чумой был настолько велик, что некоторые горожане выбирались из города на санях.

Йоркширский полк, оставленный генералом Ноксом для охраны адмирала, и личный конвой, состоявший из казаков, контролировали посадку в литерный эшелон. Первым в эшелон взошёл Верховный правитель, его особый личный конвой из офицеров, адъютанты и председатель совета министров Пепеляев. Кабинет министров уже отбыл в Иркутск.

Чехи охраняли два золотых эшелона. Накануне ночью по приказу Сахарова и Прибыловича золото было погружено в вагоны. Оставалось только отдать приказ об отправке…

Вишневский и его домочадцы с трудом добрались до станции, когда литерный уже покинул город. Вслед за ним ушли эшелоны с золотом. Началось формирование нового эшелона. Порядок на станции поддерживали казаки. Невозмутимые йоркширцы покинули город вместе с Верховным правителем.

Казаки пропускали в эшелон лишь тех, кто имел специальный пропуск, то есть семьи чиновников, верхних военных чинов и толстосумов города. Обезумевшие от страха горожане совали в руки казаков золотые царские червонцы, украшения, серебро… Те едва ли справлялись с соблазном.

Вишневский накануне, не без помощи полковника Удинцова, также обзавёлся заветной бумажкой. Беспрепятственно преодолев кордон, он и его спутники погрузились в эшелон. Не пошло и двух часов, как он тронулся…

«Вот и всё… – неожиданно подумал капитан. – Это конец… Теперь побежим до Иркутска… А что там? Новая Ставка? Новый Верховный правитель? А в Забайкалье – генерал Семёнов… Какая роль уготована ему судьбой?»

Корпус Каппеля вернулся из перехода по Иртышу в Омск уже после того, как Ставка покинула город. Переночевав на станции Куломзино, штаб 3-й армии перешел на станцию Омск. Не успели каппелевцы остановиться и связаться с тылом, как к вагону генерала Каппеля подошел телеграфист и доложил:

– Ваше превосходительство, господин генерал! Верховный правитель ждёт вас у прямого провода со станции Татарская.

Генерал Каппель и полковник Вырыпаев быстро вошли в телеграфное отделение. Телеграфист подал генералу длинную тонкую бумажную ленту. Генерал бегло её прочитал.

– Колчак предлагает мне принять главнокомандование… – произнёс Каппель. – Стучите ответ… – телеграфист вопросительно посмотрел на генерала и положил правую руку на рычаг аппарата. – Адмиралу Колчаку от генерала Каппеля. Не могу принять главнокомандование в силу своей молодости[56]. Прошу предложить сей ответственный пост более старшим и опытным товарищам.

Телеграфист бегло выстукивал азбуку Морзе. Вскоре ответ тонкой бумажной струйкой выполз из телеграфа. Генерал принял его и прочитал.

– Адмирал пишет, что для соблюдения проформы уже предлагал пост главкома более старшим товарищам с закостеневшим мышлением. Однако видеть их на этом посту он не хочет и настаивает на моём согласии.

Вырыпаев промолчал.

Каппель ещё раз перечитал телеграмму…

– Стучи ответ, – обратился он к телеграфисту. – Адмиралу Колчаку от генерала Каппеля. Я временно принимаю пост Главкома.

Через час Верховный правитель прислал телеграфный приказ о назначении генерала Каппеля исполняющим обязанности Главнокомандующего. Уходя из Омска, генерал Сахаров в спешке не передал дела Каппелю, лично не удосужась сообщить: какие части имеются в городе и его окрестностях, где расположены склады оружия, боеприпасов и провианта. Каппель не ведал: с чем остаётся в Омске. Сахаров же до прихода Каппеля с основными силами оставил город и двигался в личном эшелоне по Транссибирской магистрали к Иркутску.

Железнодорожные пути по направлению к Иркутску были забиты эшелонами с обезумевшими от страха людьми. Санитарные поезда шли последними. Они медленно ползли друг за другом, словно вереница гигантских неповоротливых гусениц. Воспользовавшись этим обстоятельством, Вишневский и его денщик Хлюстовский покинули эшелон, надеясь, что матушка и Ольга Сергеевна с детьми благополучно доберутся до конечного пункта назначения. Они по бешеной цене наняли сани в ближайшей придорожной деревне и через шесть часов достигли станции Татарской, где стоял литерный эшелон Колчака. За ним хвост в хвост расположились эшелоны с золотым запасом. Вооружённые до зубов чехи зорко их охраняли.

Вишневский предстал перед полковником Удинцовым в его купе и отрапортовал о своём прибытии.

Удинцов был мрачен.

– Я рад, капитан, что вы снова в наших рядах. – Сдержанно заметил начальник особой охраны Колчака. – Верные люди нынче на вес золота… – При упоминании золота полковник усмехнулся. – Вон его целых два эшелона! Лучше бы армия боеспособная была! На кой чёрт сейчас этот презренный металл? Он даже в таких условиях накормить бойцов не сможет!

– Как Верховный? – осторожно поинтересовался Вишневксий.

– Заперся в своём купе с госпожой Тимирёвой… Бледный, осунулся, ничего не ест…

Капитан понимающе кивнул.

Двери купе распахнулись, в проёме появился Князев, старший адъютант адмирала.

– Ваше высокоблагородие! – обратился он к полковнику Удинцову. – Верховный просит вас и офицеров особой охраны на совещание!

Полковник и капитан многозначительно переглянулись и последовали за Князевым.

Офицеры теснились в купе Верховного главнокомандующего. Госпожа Тимирёва на время совещания предусмотрительно удалилась. Колчак выглядел напряжённым и усталым…

– Господа! – Наконец, произнёс он, обращаясь к офицерам. – Вы, как моя личная охрана, знаете, какое тяжёлое сложилось положение. Посему, я опасаюсь предательства чехов. Ибо они рвутся домой и наши внутренние проблемы их изрядно утомили.

Колчак замолк. Офицеры видели, как трудно ему даются слова. Наконец, он взял себя в руки и продолжил:

– Посовещавшись с управляющим делами правительства господином Гинсом[57], председателем совета министров Пепеляевым[58] и исполняющим обязанности военного министра генералом Ханжиным мы пришли к выводу: золото Директории – в опасности! – Колчак цепким взором обвёл офицеров. – Посему я принял решение: погрузить часть золота на подводы и переправить в безопасное место. Эту операцию я могу доверить только вам, доверенным офицерам.

«Николай, мой денщик, из здешних мест…» – пронзила мысль Вишневского. Он откашлялся и произнёс:

– Позвольте предложение, ваше высокопревосходительство.

Колчак кивнул.

– Слушаю, вас капитан.

– Мой денщик Николай Хлюстовский родом из здешних мест. Кажется, из села Спасское. По такому снегу до села можно добраться примерно за сутки…

Колчак горящим взором вперился в капитана.

– Принимайте командование, капитан Вишневский. Мой конвой в вашем распоряжении. Полковник Удинцов вы останетесь при штабе. И помните, капитан, за сохранность золота отвечаете ценой своей жизни!

– Так точно, ваше высокопревосходительство!

Вишневский покинул купе адмирала в смятении. Он тотчас отправился к своему денщику. Николай, увидев, капитана, спросил:

– Что случилось, ваш благородь?

Вишневский увлёк денщика в тамбур.

– Завтра погрузим часть золота в подводы и увезём… Надобно спрятать в надёжном месте… Я сказал Верховному, что ты здешний, из села Спасского…

Николай задумался.

– Надёжное место говорите? Дык это можно… В лесах, в округе Спасского болота есть. Там староверы все ходы знают и не раз прятались в случае надобности. Несведущий человек утонет, не выживет.

– Думаешь, староверы нам помогут? – обеспокоенно спросил Алексей.

– А чего им остаётся? Либо мы, либо христопродавцы кранопузые, – резонно заметил Николай. – Тем паче, отец мой со староверами свои отношения имеет. Он им добротные заготовки для зимней обуви поставляет. Такие в домашних условиях не сварганишь.

Рано утром особым распоряжением Верховного правителя на станциях Калачинская, Татарская и Чаны были реквизированы все имеющиеся подводы и лошади. Отряду Вишневского удалось раздобыть двадцать подвод. Днём в них перегрузили золото из одного из эшелонов, несмотря на недоумение чешского командования, а на следующий день обоз под охраной офицеров бывшего особого конвоя Колчака покинул станцию Татарская.

Колчак цепким взором наблюдал из окна своего купе за формированием обоза. Когда тот, наконец, тронулся, а затем исчез из вида, адмирал перекрестился. Рядом с ним стоял председатель совета министров Пепеляев. Чиновник выказал удивление:

– Ваше высокопревосходительство, вы, словно предчувствуете что-то недоброе?!

Колчак немного помолчал, а затем печально сказал:

– Мы проиграли эту битву. Красные, увы, сейчас сильнее нас. Но я до последнего вздоха буду делать то, что должно. Придёт время и это золото поможет возродить Россию. На юге, слава Богу, ещё сражается Деникин! А в Забайкалье – генерал Семёнов! Но я опасаюсь, что эсеры поднимут мятеж в Иркутске…

Пепеляев покинул салон-вагон Верховного правителя в полном смятении, не подозревая, что слова адмирала по поводу мятежа окажутся пророческими. Он понимал, что адмирал только что предрёк гибель Белого движения в Сибири. Однако Пепеляев в душе надеялся на силу генерала Семёнова, который изничтожил в Даурии не только большевиков, но и эсеров.

Адмирал вышел из вагона подышать свежим морозным воздухом. Он окинул взором йоркширских часовых и подумал:

«Ежели что случиться – генерал Нокс первым отзовёт моих преторианцев во Владивосток…»

Зима 1919 года. Село Спасское

Золотой обоз миновал по льду Омь и стороной обошёл город Каинск. До Тартаса примерно оставались сутки пути. Обоз передвигался до тех пор, пока окончательно не стемнело. Вишневский приказал офицерам сомкнуть сани «вагенбургом»[59], выставить часовых и разжечь костры, чтобы согреться и приготовить ужин.

…Николай ловко помешивал гречневую кашу в котелке. Предчувствие свидания с женой, сыном и родными, с которыми он не виделся шесть лет, придавало силы. Денщик говорил не замолкая. Поначалу Вишневский слушал его в пол-уха, затем рассказы Николая захватили капитана и отвлекли от тягостных мыслей о матушке, Ирине Аристовой, семье генерала Каппеля, Верховном правителе и судьбе России. Денщик увлечённо рассказывал о жене, сыне, родителях. Наконец добрался и до сестры.

– А вы знаете, ваш благородь, какая у меня красавица сестра! Кристиной зовут! Такую ладную бабу по всему Спасскому не сыщешь! Вся в мать! А уж матушка моя первой девкой на селе была. Перед Первой мировой сеструха замуж вышла. Его тоже Алексеем звали… Погиб на фронте, похоронку получили… Племянник мой уже без отца родился. Вот уж шесть лет исполнилось мальцу! Глебом звать. А сеструха-то моя ещё молодая… Ей бы мужа справного…

Так Николай посвятил капитана во свои семейные дела. Алексей, отведав гречневой каши, задремал. Ему снилась красавица Кристина с медового цвета волосами и бездонными, словно глубины Иртыша, серыми глазами. Её улыбка манила, а тело жаждало объятий и любви.

Когда обоз подъезжал к Спасскому, Алексею казалось, что он знает семью Хлюстовских давным-давно…

Капитан приказал остановить обоз не доезжая до Спасского. Сам же в сопровождении Николая Хлюстовского, штабс-ротмистра Вячеслава Пахомова и ещё трёх офицеров, на двух санях отправился в село.

День давно перевалил за полдень, когда Вишневский и его люди достигли дома Хлюстовских. Соседи с любопытством разглядывали сани и колчаковских офицеров в молочного цвета коротких дублёнках из овчины добротного английского производства и таких же шапках.

Ворота дома были закрыты. Николай сошёл с саней и резко дёрнул калитку. Она отворилась…

– Заходим, ваш благородь! – скомандовал денщик. Вишневский выпрыгнул из саней, отдал приказ офицерам дожидаться.

Алексей и Николай вошли в горницу – на полу сидели десятилетний Иван, рядом с ним – Глеб. Мальчики играли в деревянных солдатиков. При виде военных Иван поднялся…

– Дяди, а вы кого ищите? – спросил он.

Николай сразу понял: перед ним – его сын. Последний раз он его видел шесть лет назад.

– Ваня! Ваня! – бросился к мальчику отец. – Я ж твой тятька!

Мальчик недоверчиво посмотрел на бородатого мужчину.

– Не-е… – протянул он. – Тятька без бороды был. Я помню…

Николай не выдержал, обнял сына и чуть не задушил в объятиях. Глебка с интересом поглядывал на гостей, не переставая играть в солдатиков.

– Ваня, а мамка-то где?

– Мамка с бабкой Златой и тёткой Кристиной ушли гостевать к куме. А деда на заднем дворе… – доложил Ваня.

– А ты, Глебка? – обратился Николай к племяннику. Мальчик кивнул. Николай не разу не видел своего племянника, ибо был призвал на фронт в 1914 году, когда тот ещё пребывал в материнской утробе.

Николай обратил внимание, что мальчик, как две капли воды похож на Кристину. Он погладил племянника по голове и поцеловал в макушку.

Алексей остался в горнице, а Николай бросился на задний двор к отцу. Тот проводил время в утеплённом сарае, пытаясь починить старый садово-огородный инвентарь. Николай был удивлён, застав отца за этим занятием. Ибо Станислав всегда уделял время торговой лавке и мастерской по пошиву обуви. Садом, огородом и наделом земли занимались батраки. Старший Хлюстовский хорошо платил за работу и те никогда не жаловались. Однако времена изменились: обувь раскупалась плохо, батраков пришлось рассчитать. Из мужиков в доме оставался только Станислав, и все заботы легли на его уже немолодые плечи.

– Батя! – воскликнул Николай, увидев поседевшего и постаревшего отца. – Это я – Николай!

Станислав оторвался от дела и подслеповатыми глазами вперился в гостя.

– Николаша! Сын! – обрадовался он и распахнул объятия.

После долгих излияний Николай признался, что прибыл в Спасское с колчаковским обозом. Правда, умолчал о его содержимом.

– Надобно спрятать до лучших времён.

Станислав почесал за ухом.

– Это можно устроить… К староверам надо отправляться, они на болота проведут. Туда ни один красный не проберётся. А большой обоз-то?

– Двадцать саней.

Станислав подивился, но лишних вопросов задавать не стал.

– Отправляться надо не мешкая, – распорядился Николай.

– Погоди, шустрый уж больно! До баб наших Ванятку пошлю. Хоть с женой обнимешься. Катерина истосковалася вся по тебе за столько лет.

Николай и сам истосковался: краше его Катерины женщин не было. Впрочем, чего греха таить, за шесть лет не смог он сохранить верность супруге. Однако, всё это было не для сердца, так баловство.

Станислав поспешил к своей куме, именно к ней отправилась жена, дочь и сноха. Не успел он войти во двор кумы, как наткнулся на своих женщин.

– Говорят, пара саней в село заехали! – выпалила Катерина. – Кто такие?

Станислав отдышался и выдал:

– Николай вернулся, айда до дому!

Женщины переполошились и со всех ног бросились домой.

Катерина, словно вихрь первой влетела в горницу. Николай сидел в обнимку с сыном. Глебка показывал солдатики Алексею, тот объяснял мальчику про рода войск.

– Николай! – вскрикнула она и чуть не потеряла сознание от волнения.

Муж и сын кинулись к ней. Женщина обняла их обоих и расплакалась в голос.

Наконец в горницу вошли Злата, Станислав и последней – Кристина. Когда Алексей увидел молодую раскрасневшуюся с мороза молодую вдову, то у него дух захватало. Однако этого никто не заметил. Родичи столпились вокруг Николая, совершенно забыв про гостя. Впрочем, Алексей в обиде не был. Он любовался Кристиной. Действительно, молодая женщина была на диво хороша: высокая, статная, медового цвета коса растрепалась по расстегнутой тёмно-коричневой курме. Женщина была именно такой, какой приснилась во сне…

…Обоз тронулся в сторону леса. Станислав отлично знал дорогу и, когда начало вечереть привёл его к староверам. Жители деревни всполошились. Позакрывали окна и двери, староверы прекрасно знали о безбожниках-большевиках. Однако не ждали их так скоро увидеть.

Станислав уверенной походкой в окружении сына и Алексея Вишневского шёл по деревне по направлению к молельному дому. Вдруг перед ними, как из под земли появился десяток мужиков, вооружённых охотничьими ружьями, вилами и топорами.

– Кто такие? Чево надоть? – спросил один из них и наставил ружьё на Станислава.

Тот не растерялся.

– В Библии сказано: не убий. Мы пришли к вам с миром. Я – Станислав Хлюстовский.

Мужик вгляделся в лицо бывшего торговца.

– Точно, Хлюст! – Старовер опустил ружьё. – Ан я тебя не признал. Прощенья просим. А энто кто с тобой?

– Сын мой…

Алексей представился сам:

– Капитан Вишневский.

– По какой-такой надобности к нам пожаловали? – не унимался старовер.

– Помощь ваша требуется, – пояснил Станислав. – Вот хотим с отцом Тихоном потолковать.

Мужики расступились, пропустив Хлюстов и капитана к молельному дому.

Отец Тихон уже совершил вечернюю молитву и пребывал в кругу семьи. Облачённый в домотканые штаны и такую же рубаху он трапезничал за столом. Подле него сидели жена, шестнадцатилетний сын Акинфий и младшая дочь.

Гости зашли в дом, перекрестились на божницу общепринятым православным троеперстием. Тихону приходилось общаться с людьми в миру, поэтому он к троеперстию относился с пониманием. Духовный лидер староверов считал: главное – искренняя вера в Господа. Хотя сам обычаев предков не забывал.

Хозяин пригласил приподзнившихся гостей за стол. Супруга наполнила тарелки трапезой. Алексей и Николай ощутили резкий приступ голода и от угощения не отказались.

Тем временем Станислав изложил отцу Тихону суть своей просьбы.

– Сын мой с обозом пришёл – почитай двадцать саней. Все тяжело гружёные. Надобно это добро схоронить до поры до времени. Не дай Бог красным достанется.

Тихон понимающе кивнул.

– Ты, Станислав, мой брат во Христе. А красные, они против веры… А без веры нет жизни для русского человека. Всё добро схороним. Завтра в утра мой сын Акинфий проведёт обоз на болота. Дальше придётся разгрузиться и в ручную носить поклажу по багле. Остров надёжный. К нему дорогу знаем только я, да Акинфий. В былые времена там староверы прятались от напастей. Боюсь, кабы снова не пришлось…

Офицеры переночевали в селе староверов. Отец Тихон распорядился выделить для такого дела старый амбар на окраине, накормить людей и лошадей. Утром женщины угостили колчаковцев горячим завтраком и те отправились в путь.

Дорога была долгой и трудной. Сани вязли в снегу. Порой офицерам приходилось откапывать их вручную, вытягивать лошадей из сугробов. Лошади вконец измучились. Несколько животин пали от усталости и холода. Наконец Вишневский принял решение разбить лагерь, снять полозья с саней, привязать к ним груз и постепенно переправить на остров. Эта операция заняла у колчаковцев три дня.

По мнению капитана Вишневского, остров был действительно надёжным местом для хранения столь ценного груза. Офицеры с золотом передвигались по едва заметной багле – оступишься и угодишь прямиком в трясину. Шли медленно, осторожно – шаг в шаг.

По началу остров показался офицерам пустынным. Но вскоре оказалось, что под толстым слоем снега схоронилось множество землянок. В самые дальние Вишневский распорядился перенести золото. Решено было: как стает снег – сравнять землянки с землёй.

За три дня большая часть землянок были полностью заставлены ящиками…

Зима 1919 года. Ледяной поход[60]

Упавшие духом войска Сибирской директории покинули Омск. Последними ушли из города каппелевцы.

Генерал Каппель, теперь уже временно исполняющий обязанности Главкома и его штаб заняли последний, чудом уцелевший в Омске эшелон. Каппелевцы же двигались маршем вдоль Транссиба.

Расположившись в наскоро добытых повозках и санях, нагруженных скарбом, провиантом и оружием, войска медленно тянулись на восток. Артиллерия утопала в свежевыпавшем глубоком снегу, тормозя движение отступавших. Кони теряли силы, некоторые крупнокалиберные орудия пришлось бросить. Они лежали, обнажив жерла, на обочине укатанной санями и повозками дороге. Остальные орудия бойцы ставили на полозья и так продолжали их транспортировку.

…Бесконечно белые снежные степи сменились тайгой. Войска директории встретили одетые пушистым снегом вековые деревья.

Одна за другой мелькали сказочные по красоте картины: то пень, укутанный снеговой шапкой, то поваленное ветром или тяжестью снега дерево, словно завороженный богатырь лежавшее на боку. Порой ель-красавица ель невольно приковывала взор, раскинув свои белые руки-ветки, маня под белый шатер. Уставшие, годные, замёрзшие бойцы, которым не хватило место в повозке или санях, пристраивались отдохнуть на пушистом снегу, да так и оставались на нём, испустив дух.

Эскадрон ротмистра Бекетова влился в эту бесконечную череду саней и повозок. Дмитрий ехал на лошади впереди своих кавалеристов. Он смотрел на бегство, на этот вселенский исход, понимая, что оставляет прошлую жизнь навсегда. Там впереди – неизвестность. Сердце ротмистра щемило от тоски…

Лесная громада давила своей бесконечной величиной и замёрзшие бойцы впадали ещё в большее уныние. Им становилось порой жутко от этих лесных стен. Лес тянулся на сотни верст, казалось, ему нет конца. Лишь узенькая, как бесконечный коридор, укатанная полоска дороги вселяла надежду. По ней растянулся на много вёрст разношерстный обоз, что было трудно себе представить, как судьба смогла свести вместе столь различных людей. Здесь были все слои общества, все ранги и чины, все профессии рабочих, представители всех классов, племен, наречий и состояний.

Среди бесконечного обоза ехали сани полковника Тихомирова. Тощие голодные и замёрзшие лошади едва передвигали ноги. В санях сидела семья полковника: миловидная жена лет тридцати и маленький сын. Вдруг коренник зашатался и упал. Полковник выскочил из саней, попытался поднять лошадёнку, но тщетно. Она несчастная испустила дух, найдя своё последнее пристанище на обочине дороги.

А мимо в объезд тянулись бесконечные повозки беженцев. Никто не намеривался помогать полковнику, лишь с жалостью взглянут на жену и ребёнка – хлестнут своих лошадей и едут дальше.

Полковник не выдержал, он бросался под ноги лошадей, тем самым, затрудняя и так медленное движение саней и повозок.

– Умоляю, возьмите с собой моих жену и сына! Они же замёрзнут, погибнут!

– Лошади плохи… Сами полны, полозья в снегу увязают… Сами едва едем… – слышал в ответ отчаявшийся отец семейства.

Запряг полковник в сани пристяжку – не тянет. Бился он, бился и заплакал от бессилья. Ибо остаться вместе с семьей – верная смерть от красных. Идти всей семьёй пешком до ближайшего жилья всё равно сил не хватит. Махнул рукой полковник, выпряг пристяжку, сел верхом, да один и уехал, а жену и малютку оставил в лесу, среди дороги на верную смерть.

Благо мимо ехал эскадрон ротмистра Бекетова. Дмитрий увидел на обочине дороги наполненные домашним скарбом сани без лошадей. В них замерзала женщина и маленький ребёнок. Он ловко спешился и пробрался к саням.

– Сударыня! – обратился он к несчастной. Та едва смогла открыть глаза, припорошенные снегом. – Где ваши лошади? Что случилось?

– Коренник пал… Муж уехал на пристяжном…

Бекетова обуяла злость.

– Чёрт знает что такое! Бросать жену и ребёнка на верную гибель! Я помогу вам. Моя лошадь сыта и вынослива. До ближайшего населённого пункта примерно двадцать вёрст. Доберёмся с Божьей помощью!

Бекетов помог окоченевшей от холода женщине с ребёнком на руках выбраться из саней. Один из поручиков, видя такое дело, подсадил женщину на лошадь ротмистра. Так они добрались до ближайшей деревни…

Дома были все переполнены. Беженцы, кто успел занять хоть какое-то место вблизи жилья – сделал остановку. Однако местные жители, хоть и сочувствовали им, продовольствием делились неохотно. Ибо самим надо было дотянуть до весны. А там, кто знает что случиться…

Бекетов спешился с лошади, помог женщине спуститься. Неожиданно к ней подскочил мужчина в форме полковника.

– Катенька! Катенька! – возопил он и обнял спутницу Бекетова.

Ротмистр смекнул:

– Ваша жена, господин полковник?

– Да…

Измученная женщина молчала, не в силах вымолвить ни слова. Лишь попискивал голодный ребёнок у неё на руках.

Бекетов приблизился к Тихомирову.

– Вы сударь – последняя сволочь! Если ли бы не крайние нынешние обстоятельства – пристрелил бы вас, рука не дрогнула!

Тихомиров, обнял жену и ребёнка, разрыдался в голос.

Эскадрон Бекетова сделал остановку в деревне. Вскоре прибыл обоз с провиантом. Лошадей накормили по минимуму, сами кавалеристы делили положенную порцию пищи на двоих. Впереди ещё была долгая дорога до Иркутска.

Эскадрон Бекетова пытался помочь тем, кто потерял лошадей в изнурительном пути. Увы, всех страждущих кавалеристы спасти не смогли. Вскоре ротмистр впал в уныние и почти безразлично взирал на замёрзшие трупы беженцев, которыми был в изобилии усеян путь отступления.

Из Омска эвакуировался генерал Ерёмин с женой и двумя дочерьми. Обе лошади его изморились в пути, упали и не могли встать. Просьбы к другим довезти до деревни остались без ответа. Отвел он в сторону семью: сначала жену застрелил, потом дочерей, а последним застрелился сам. Так и остались лежать в стороне от дороги четыре родных трупа…

Бекетов, увидев трупы семейства Ерёминых, долго раздумывал в пути: «…Упрекать кого-либо в смерти генерала Ерёмина и его близких в настоящее время – нет сил… С каждым это могло случиться, а ведь своя рубашка, ближе к телу. Хотя можно это назвать и другими словами: эгоизм и шкурничество. Суди их Бог, а я не судья этим обезумевшим от страха, холода и голода людям. Каждый день любой беженец – на волоске от смерти. И это продолжается не день, а недели… Могут ли в человеке остаться человеческие чувства: жалость, любовь и сострадание?..»

А впереди этой армии беженцев шла молва, распускаемая коммунистами, о творимых якобы белыми зверствах и насилиях над мирными жителями. И каких только ужасов не приписывали белым коммунисты:

«Белые забирают с собой всех мужчин и толпами гонят их, раздетых и разутых, по снегу. Баб и девок насилуют и убивают; грудных младенцев рубят шашками, добро все забирают. Со скотины сдирают шкуры себе на шубы, а ободранных коров гонят впереди себя. Деревни жгут, даже мертвым не дают покоя, разрывают могилы, обирают покойников, а гробы сжигают».

Большевики призывали местных жителей уходить в леса. Прятать своё добро. И многие так и делали. Порой беженцы заходили в деревню, а она была пуста.

Красные развешивали плакаты в деревнях:

«Селяне, уходите в леса! Скрывайтесь сами и спасайте ваше добро! Организуйте партизанские отряды! Нападайте и убивайте белых! Они – враги народа, и им нет пощады! Объявляем их вне закона. Всякий, кто убьет белого, окажет услугу революции!»

* * *

Бегство от красной чумы продолжалось уже не первую неделю.

Эшелоны в затылок один другому, по двум линиям, медленно с остановками, тянулись на восток. Справа и слева от железной дороги бесконечными вереницами, иногда в несколько рядов, по сугробам, оврагам и ухабам тащились разнообразные повозки.

Из окна вагона полковник Вырыпаев как-то насчитал в день более сотни выбившихся из сил лошадей, стоявших или лежавших вдоль дороги. Из-за недостатка воды или топлива на запасных путях станций и полустанков сотнями беспомощно стояли эшелоны, ожидая своей горькой участи. Беженцы, которые могли передвигаться бросали свои холодные вагоны и шли пешком дальше, лишь бы спастись от красного ада.

Однако враг не дремал. Окрыленные успехом и захватом богатой добычи, большевики наседали с удвоенной энергией. Организованными бандами они нападали на беззащитные тянувшиеся обозы и творили над несчастными людьми холодящие мозг ужасы.

В Щеглове и близ расположенных деревнях и селах свирепствовала красная банда. Захваченных людей бандиты о раздевали донага и обливали на морозе водой. Затем, подстегивая плетью или палками, заставляли несчастного бежать, покуда жертва падала замертво. Были случаи, когда грудных младенцев убивали, хватая за ноги, об угол дома или о замерзшую землю. И вообще бандиты изощрялись над несчастными беженцами на разные лады. При подходе каппелевцев банды изуверов куда-то резко исчезали. Рассказы чудом спасшихся жертв о невообразимых по жестокости расправах потрясали слушателей.

Эскадрон Бекетова не раз предпринимал рейды, чтобы уничтожить нелюдей. Но тщетно. Они исчезали в белых бескрайних лесах.

Множество беженцев гибло от свирепой стужи и недостатка теплой одежды. Из движущейся массы людей эпидемия тифа вырывала каждый день сотни жизней. Беженцы, передвигающиеся разными способами и даже пешком, вконец теряли человеческий облик. Они налетали на редко попадавшиеся деревни и, как саранча, уничтожала все имеющееся съестное, обрекая не успевших спрятаться жителей на голод и холод. Соломенные крыши строений уходили на корм голодным лошадям.

На одной из станций Транссиба полковник Вырыпаев видел несколько платформ, высоко нагруженных обнажёнными мертвецами, издали походившими на запорошенные снегом деревянные коряги.

* * *

Остатки армий медленно двигались на восток, сплошной лентой тянулись туда и эшелоны. Где-то в районе станции Чаны к вагону исполняющего обязанности Главкома генерала Каппеля, подъехал автомобиль. Из него энергичным шагом вышел командующий 2-й армией генерал Войцеховский. Войдя в вагон, после краткого приветствия он доложил генералу Каппелю:

– Два часа назад я застрелил генерала Гривина, командующего Северной группой.

Аристократические брови Главкома «поползли» вверх. Однако Каппель подавил эмоции и спокойно спросил:

– Позвольте узнать: при каких обстоятельствах?

Войцеховский начал нервно прохаживаться по купе, собираясь с мыслями.

– Согласно моей диспозиции, – наконец, ответил Войцеховский. – Северная группа, входящая в состав 2-й армии, сегодня должна занимать ряд назначенных деревень. Еду туда – там никого нет! Еду обратно – опять никого! Наконец, через десяток верст догоняю арьергард Северной группы. Спрашиваю командира: «Почему отходите?» И получаю ответ: «По приказанию генерала Гривина, хотя с противником связь была утеряна». После чего добираюсь до штаба Северной группы и лично спрашиваю генерала Гривина: «Получена ли им моя вчерашняя диспозиция?» Гривин отвечает: «Да, получена!» Я же в свою очередь недоумеваю: «Так почему же отходите?» А этот доморощённый Кутузов мне отвечает: «Чтобы сохранить кадры!» Я пытался объяснить генералу Гривину, что своим отходом он оголил фланг наших войск и красные могут зайти им в тыл. Далее я предложил генералу Гривину сейчас же написать приказ войскам Северной группы занять общую линию, то есть вернуться назад на позиции. И знаете, что он мне ответил?

Каппель кивнул.

– Примерно догадываюсь…

Возмущению Войцеховского не было предела, и он эмоционально продолжил свой рассказ.

– Гривин мне ответил, что такой приказ выполнять не будет! Мало того в подтверждение своих слов он схватился за эфес своей шашки! Я спокойно повторил приказание. Он вторично отказался его исполнить. После этого я расстегнул кобуру, извлёк пистолет и выстрелил в генерала несколько раз. Он повалился мертвым…

Задыхаясь от переполняющих эмоций, Войцеховский сел на стул. Каппель с пониманием отнёсся к его поступку и спокойно заметил:

– Очень прискорбный факт, но иначе вы и не могли поступить.

* * *

Стояло раннее мрачное утро, с неба падал снег вперемешку со снежной крупой. Штаб генерала Каппеля на рассвете подходил к станции Новониколаевск. Вследствие затора на железнодорожных путях эшелон и.о. Главкома стоял недалеко от семафора. Со станции, где должен был стоять на путях эшелон командующего 2-й армией генерала Войцеховского, доносились звуки перестрелки. Желая скорее выяснить, в чем дело, генерал Каппель, его адъютант прапорщик Борженский и полковник Вырыпаев вышли из вагона и пешком направились вдоль стоявших составов на станцию.

В полумраке, когда стрельба уже почти стихла, они достигли, наконец, штаба 2-й армии. Адъютант Войцеховского доложил Каппелю:

– Сибирский Барабинский полк 1-й армии генерала Пепеляева[61] взбунтовался и пытался арестовать генерала Войцеховского. Но неподалеку находились теплушки польских частей, которые вовремя этот бунт ликвидировали. Арестованный командир Барабинского полка полковник Ивакин при попытке бежать был застрелен.

Надеясь застать эшелон Верховного правителя Каппель, прошел на станцию, но литерного там уже не оказалось. Ночью эшелоны Колчака и генерала Сахарова отбыли на восток.

На станции Новониколаевск и одноимённом городе во всех общественных местах красовался приказ о подвиге генерала Войцеховского, застрелившего генерала Гривина. Приказ был подписан генералом Сахаровым. Это произвёло на Каппеля удручающее впечатление.

– Бог мой, что они делают? Уж если случилось такое несчастье, так лучше бы постарались его не рекламировать! Этот приказ вызовет отрицательное настроение в нашей армии. И как будут злорадствовать большевики! Какая благодатная почва для агитации против нас!

Вторично Каппель получил телеграмму от Верховного правителя о назначении личной встречи на станции Тайга.

В этот же день на станции был выделен салон-вагон, одна теплушка и один паровоз, в которых должны были следовать на станцию Тайгу генерал Каппель, полковник Вырыпаев, несколько ординарцев и прислуга. Паровоз выбрался со станции Новониколаевск только к вечеру, а на станцию Тайгу прибыл лишь на следующий день. Генералу Каппелю сообщили: эшелон Верховного правителя только что вышел на восток на станцию Судженку, что тридцать семь верст от Тайги.

Каппель и Вырыпаев направились к поезду штаба фронта генерала Сахарова. Каппель числился временным заместителем и поста главнокомандующего еще официально не принимал. Эшелон главнокомандующего генерала Сахарова был предусмотрительно оцеплен войсками 1-й армии генерала Пепеляева. Войти в эшелон не представлялось возможным. Фактически Сахаров находился под негласным арестом.

Генерал Каппель выругался:

– Чёрт знает что такое! Как такое вообще может происходить?

– Надо срочно найти генерала Пепеляева… – посоветовал полковник Вырыпаев.

Каппель и Вырыпаев с трудом отыскали салон-вагон, занятый генералом Пепеляевым. Каппель вошел туда один, поздоровался с Пепеляевым и сходу задал ему вопрос:

– По чьему приказу арестован главнокомандующий фронтом Сахаров?

Пепеляев довольно возбужденно начал объяснять Каппелю:

– Вся Сибирь возмущена вопиющим преступлением – поспешной сдачей Омска! Кошмарная эвакуация и все ужасы, творящиеся на линии железной дороги повсюду. Чтобы успокоить общественное мнение, я решил арестовать виновника и увезти его в Томск, где расквартирован штаб 1-й Сибирской армии, для предания суду…

Генерал Каппель, взволнованный крайне возмущённый, не дал Пепеляеву закончить фразу и резко прервал его:

– Вы, подчиненный, отдали приказ об аресте своего главнокомандующего? Какой пример вы даёте войскам?! Они завтра же могут арестовать и вас! У нас есть Верховный правитель, и генерала Сахарова можно арестовать только по его приказу!

Слова Каппеля оказались пророческими. Через некоторое время Генерал Пепеляев направлялся в свой штаб в Томске. 1-я армия взбунтовалась, и генералу Пепеляеву на середине дороги из Тайги в Томск пришлось покинуть салон-вагон и с небольшой группой верных людей пробираться на восток, включившись в общую отходящую ленту.

В смятении генерал Каппель покинул салон-вагон. Вместе с полковником Вырыпаевым он отправился на станцию и, наконец, увидели хвост эшелона с литерой «Д», один из тех, что транспортировал российский золотой запас.

Задний вагон эшелона сошёл с рельс. И казалось, никто не тропился водрузить его не место. Начальник станции рекомендовал отцепить сошедший с рельс вагон, а эшелон отправить дальше.

В свою очередь начальник золотого эшелона, тщетно пытался добиться от местного начальства надлежащего исполнения своих непосредственных обязанностей. В конце концов, пришлось вмешаться Каппелю.

– Я не для того захватил золотой запас в Казани, чтобы вы в теперешней ситуации раскидывали вагоны с золотом по всему Транссибу! – высказался генерал начальнику станции. Тот побледнел, как полотно.

– Ваше превосходительство… – мычал он. – Людей нету…

– Так найдите! Это приказ!

Вскоре вагон с золотом был благополучно поставлен на рельсы, эшелон с государственным золотом ушел в направлении Иркутска вслед за эшелоном Колчака.

Уставший Каппель отправился в свой вагон. Однако в нему в скором времени явился генерал Пепеляев. Выглядел он подавленным и растерянным.

– Согласен с вами: арестовать главнокомандующего действительно можно только по приказу Верховного правителя. Я знаю, что вы намерены отправиться на станцию Судженка. И потому прошу вас достать этот приказ.

– При встрече я обо всём доложу Верховному, – пообещал Каппель. – Но в свою очередь настаиваю, чтобы вы сняли оцепление с эшелона генерала Сахарова.

Пепеляев согласился. У него не было выбора.

На следующий день, морозным туманным утром, покрытый инеем вагон Каппеля остановился на станции Судженка. Царила тишина. На запасных путях стояли два-три эшелона, но ни шума, ни беготни не наблюдалось. Лишь подле одного из эшелонов во мгле прохаживались несколько офицеров.

Каппель покинул свой эшелон и решил пройтись. Внезапно до слуха Владимира Оскаровича долетел голос адмирала:

– Скажите: скоро ли приедет генерал Каппель?

Ускорив шаг, Каппель приблизился к адмиралу и, козырнув, доложил:

– Ваше высокопревосходительство, генерал Каппель по вашему приказанию прибыл.

Колчак приблизился к генералу и обнял его.

– Слава Богу, наконец-то! Идёмте в мой вагон, там тепло. К тому же имеется отменный английский чай.

Каппель вошёл в просторный салон Верховного. Госпожа Тимирёва в этот момент разливала из чайника по чашкам горячий тёмно-коричневый напиток с терпким запахом. Она мило улыбнулась, поприветствовала генерала и скромно удалилась, чтобы не мешать предстоящей беседе.

Разговор адмирала и генерала Каппеля длился три часа. Во время него был подписан теперь уже письменный приказ о назначении генерала Каппеля Главнокомандующим вместо Сахарова. К тому же Каппель сдержал, данное генералу Пепеляеву обещание. И рассказал о всеобщем недовольстве Сахаровым.

Адмирал всецело разделял мнение генерала Пепеляева о скоропалительном оставлении Омска и потому он отдал приказ об аресте бывшего Главкома, отправке его в Иркутск и создании комиссии о тщательном расследовании его деятельности.

Верховный правитель во френче, с белым крестом на шее, вышел провожать Каппеля. Владимир Оскарович повернулся и отдал честь. Колчак спустился на одну ступеньку, протянул ему руку и сказал тихо:

– Владимир Оскарович, только на вас вся надежда…

* * *

Весть о назначении Каппеля Главнокомандующим вдохнула надежду в деморализованные войска. Рядовые солдаты говорили: «Каппель выведет нас даже из ада… С Волги вывел и теперь выведет…»

Между тем, всё чаще стали приходить донесения о творимых чехами бесчинствах на железной дороге. Как хозяева распоряжались они, отбирая паровозы у эшелонов с ранеными, а иногда и просто выбрасывая из вагонов этих раненых и эвакуировавшихся женщин и детей. Украшенные зелеными еловыми ветками их поезда вывозили не только чешские воинские части и военное имущество – в вагонах можно было видеть все, начиная от пианино до мягкой мебели включительно – всё, что удавалось достать предприимчивым легионерам в городах и на станциях. А в эшелонах без паровозов или на снегу гибли тысячи русских раненых, женщин и детей.

Генералу Каппелю воочию пришлось видеть на каком-то полустанке три вагона-платформы, загруженных трупами замерзших людей, сложенных штабелями. Эти штабеля были связаны веревками, чтобы не развалились, и среди защитной формы погибших мелькали женские платья и тела детей.

По линии железной дороги были разбросаны пухлые большие мешки. В мешках офицеры находили замерзших русских женщин в легких платьях. Это были те русские женщины, которые имели несчастье связать свою судьбу с кем-либо из чехов и которым они надоели. Расправа чехов была коротка: несчастную женщину заталкивали в мешок, завязывали веревкой и выбрасывали из вагона на снег.

Владимир Оскарович отправлял бесчисленные телеграммы чешским командирам, лично ездил к некоторым из них, но тщетно. Теперь, кроме чисто военных вопросов, он вынужден был ещё помогать жертвам чехов, которых нельзя было бросить на произвол судьбы. Бесчисленные обозы беженцев присоединялись к отступающей армии, делая её нелёгкий путь ещё более трудным и опасным.

В довершении всех бед из Нижнеудинска пришла телеграмма Верховного правителя: чехи силой забрали два паровоза из его эшелонов. Колчак настоятельно просил, чтобы Каппель повлиял на них, заставил прекратить эти бесчинства.

Однако в своей телеграмме адмирал умолчал о том, что между чехами и йоркширцами разгорелся вооружённый конфликт за обладание паровозами. Верховный правитель понимал, что это может привести к тому, что чехи обратят свои штыки против Сибирской директории на протяжении всей железнодорожной магистрали.

Каппель также не мог выступить против чехов с оружием в руках, ибо это могло лишь ухудшить положение адмирала, а армию поставить в безвыходное положение. В итоге с востока появится ещё один фронт – чешский. А с запада по пятам шли красные…

Колчак с золотыми эшелонами застрял на станции Нижнеудинск. Вскоре пришло известие о вооружённом восстании эсеров в Иркутске. Адмирал возлагал все надежды на генерала Каппеля и атамана Семенова.

Однако он решил принять экстренные меры, покуда чехи окончательно «не наложили лапу» на золото.

Иркутское восстание конца 1919–1920 гг

1919 год завершался в Иркутске кровопролитной сменой власти. Сибирские морозы, увы, не охладили пыл идейных страстей. Однако решение социалистической оппозиции о переходе к открытой конфронтации с омским правительством вызревало постепенно под воздействием кризисной ситуации на фронте и в тылу Верховного правителя. Взрывоопасная ситуация в сибирском обществе в конце года привела к серии восстаний против Колчака вдоль железнодорожной магистрали.

Потрясения гражданской войны болезненно отражались на истощенном морально и физически населении Сибири. Среди крестьян и в разлагавшейся армии Колчака, особенно в резервных войсках и гарнизонных полках, в течение лета – осени 1919 нарастало недовольство режимом Верховного правителя, который практически не контролировал ситуацию. Информация об этом постоянно поступала в высшие командные сферы. Сибирское население, изверившееся в обещаниях омской власти, заинтересованное, прежде всего, в стабильности, поддержании порядка и законности, мало вникало в идеологическую подоплеку гражданской войны.

Военные успехи Красной армии, казалось, свидетельствовали о потенциальном превосходстве Советской власти над режимом Колчака. Значительная часть населения желала скорейшего прекращения кровопролития. Было очевидно, что волна ненависти среди социалистической интеллигенции по отношению к большевикам, узурпировавшим демократические завоевания Февральской революции 1917 г., почти утихла. В то же время шквал антивоенных настроений грозил захлестнуть в водовороте событий тех, кто мешал заключению долгожданного мира.

Среди оппозиционных политических партий наибольшую активность проявляли эсеры (социалисты). Эсеры составляли левое крыло сибирских областников, пользовались влиянием в органах местного самоуправления, тесно контактировали с союзами трудового крестьянства, стремились овладеть крестьянским движением. Отдельные члены эсеровской партии, объезжая деревни и села, занимались антиправительственной работой. Не оставляли эсеры без внимания и армию.

Иркутское земское совещание избрало «Земское политическое бюро», в состав которого вошли эсеры. Основной целью «Земского политбюро» являлась выработка платформы переворота, а также его подготовка. «Земское политическое бюро», настроенное крайне оппозиционно по отношению к режиму Колчака, стало искать политических союзников.

На проведенной двадцать второго октября 1919 г. в Иркутске эсеровской партийной конференции были приняты решения о безотлагательном начале вооруженной борьбы против режима Колчака; о необходимости созыва Сибирского Земского собора; о проведении мирных переговоров с Советской Россией.

Инициативу по формированию объединенной повстанческой организации сибирских социалистов проявил Всесибирский краевой комитет и пытался объединить социалистическую оппозицию режиму Колчака на основе следующих положений:

● Создание в Сибири демократической буферной государственности с социалистическим правительством.

● Полный отказ от союзнической и вообще военной интервенции.

● Мирные договорные отношения с Советской Россией и ликвидация Западно-Сибирского фронта.

● Созыв Сибирского народного собрания.

Главную идею выдвинутых условий составляло стремление добиться прекращения гражданской войны, достигнув мира.

Настойчивое стремление Верховного правителя вести воину с большевизмом до победного конца, по мнению социалистической интеллигенции, представляло преграду на пути к достижению гражданского мира и демократическим преобразованиям в стране. Колчак в глазах эсеров и меньшевиков символизировал реакцию. Поэтому, несмотря на сохранение внутренних противоречий с коммунистами по проблемам формы власти, социалисты пытались привлечь к участию в восстании и сибирских большевиков.

Действовать с оглядкой на присутствовавших в Сибири чехов приходилось не только большевикам и социалистам, но и правительству Колчака. Чехословаки, охранявшие по поручению союзников Транссибирскую железнодорожную магистраль, не только обладали существенно военной силой, но и, по сути, контролировали функционально важную для восточного региона транспортную артерию. В ноябре 1919 г. чехословацкие эшелоны растянулись от Красноярска до Иркутска.

По мере крушения Восточного фронта Колчака среди чехословаков, удерживаемых союзниками на всякий случай в России, нарастала неприязнь к режиму Верховного правителя. Хотя большинство легионеров и не были непосредственно задействованы в боевых операциях.

В конце октября 1919 г. на чехов неприятно подействовало то, что иркутская городская дума отклонила празднование годовщины Чехословацкой республики. Раздражение чехословаков возрастало с каждым днём.

Неприятие власти Колчака сопровождалось сильным недовольством жителей Иркутска. В связи с притоком беженцев город был перенаселен. После оставления Омска бездействовала значительная часть станков, выпускавших кредитные знаки, что подрывало и без того запутанное денежное обращение. Недоверие населения по отношению к правительству способствовало инфляции. А падение курса рубля усугубляло экономическую ситуацию в Иркутске, куда хлеб и мясо поступали из Маньчжурии.

Межпартийный блок (Политцентр) планировал антиправительственное выступление на середину декабря 1919 года. По всем окружным городам были организованы его отделения. Межпартийный блок рассчитывал, прежде всего, на удачный военный переворот, опасаясь кровопролития в случае массового восстания.

Шестого декабря в Новониколаевске вспыхнуло выступление офицерской группы, поддержанное губернским земством. Образованный в городе «Комитет спасения Родины» объявил о прекращении борьбы с Советами. Мятеж был подавлен польскими легионерами. Север Иркутской губернии охватило крестьянское восстание. Произошел переворот в Красноярске, где располагался Первый Сибирский корпус. Командующий войсками Енисейской губернии генерал-майор Б. М. Зиневич совместно с управляющим Енисейской губернии передали гражданскую власть «Комитету общественной безопасности», разделявшему политическую платформу Политцентра.

После получения телеграммы Политцентра с указанием начинать переворот выступил черемховский гарнизон численностью четыреста человек. Переворот произошел почти бескровно. В результате выступления погибли три человека: начальник милиции, начальник контрразведки и оказавшаяся около него женщина.

Подошедшие крестьянские дружины сменили части гарнизона, охранявшие город. В тот день ожидалось выступление в Иркутске, а также в других пунктах железной дороги, где имелись ячейки «Военно-социалистического союза защиты народовластия». Так как намечаемый переворот произошел лишь в Черемхово, Политцентр принял решение распространить влияние дальше вдоль железнодорожной магистрали. Небольшие отряды и делегации, направленные черемховским повстанческим штабом в обоих направлениях, без боя стали занимать станции, охраняемые распропагандированными Политцентром силами.

Для правительства адмирала Колчака сибирское пространство постепенно стало сжиматься до узкой полосы железной дороги, превращавшейся из транспортной артерии в сферу политического влияния противоборствующих сторон.

Для повстанцев было важно овладеть Иркутском, поскольку город имел стратегическое значение для Восточной Сибири.

Военные власти, верные Колчаку, информированные о готовящемся в Иркутске выступлении, не решались на упреждающий шаг из-за ненадежности гарнизона. Военный министр Ханжин, телеграфируя адмиралу Колчаку, рекомендовал немедленно прислать войска из Забайкалья. Атаман Семенов согласился оказать немедленную помощь Иркутску лишь в случае признания за ним полноты военной власти на Дальнем Востоке. Верховный правитель в целях сближения с Японией, стоявшей за атаманом Семеновым, назначил его главнокомандующим войсками Дальнего Востока и Иркутского военного округа. В результате этого распоряжения еще больше обострились отношения Верховного правителя с чехами. Семенов незадолго до того угрожал чехам, дезорганизовавшим эвакуацию отступавших войск Колчака, приостановить продвижение их эшелонов во Владивосток.

Политцентр начал переворот в Глазковском предместье Иркутска. Войска захватили станцию Иркутск, Иннокентьевскую, расположенные к западу от города, а также Военный городок близ Иркутска. Иркутск был фактически блокирован.

Чехи, придерживаясь принципа невмешательства в русские дела. Они, прежде всего, были заинтересованы в бесперебойной работе железнодорожного транспорта.

Легионеры были серьезно обеспокоены тем, что военные действия в районе железной дороги могли нарушить долгожданную эвакуацию из России. Поэтому по согласованию с правительством, союзники объявили железнодорожную полосу от Красноярска до станции «Мысовой» нейтральной и передали ее под контроль чехословаков. Вокзал в Иркутске был также нейтрализован и передан под наблюдение легионеров, которых уполномочили выступать против любой стороны, нарушавшей нейтралитет.

Восставшая сторона в ходе долгих переговоров предъявила генералу Жанену, поддерживающему чехословаков, ультиматум, что будут взорваны тоннели, ведущие в Забайкалье, и легионеры не смогут добраться до Владивостока.

Генерал Жанен оказался в безвыходной ситуации, ибо общая численность восставших достигала трех тысяч человек.

Народно-революционная армия со стороны предместий города пыталась прорваться в центр Иркутска. Одновременно велся бой с семеновскими частями, наступавшими по линии железной дороги. Поскольку силы были почти равны, кровопролитное восстание затянулось на одиннадцать дней. Двадцать восьмого декабря повстанцы повели очередное наступление на Иркутск. Завязались жестокие уличные бои.

Повстанцы предприняли неудачное наступление на город. Понеся большие потери, они отступили. Ружейная и пулеметная перестрелка продолжалась в течение суток. В тот день из Глазково в Михалево ушел последний броневик Семенова. Первого января на станции «Байкал» произошло столкновение чехов с семёновцами, в результате которого были прерваны железнодорожное сообщение и телеграфная связь. Поэтому второго января союзники в ультимативной форме потребовали от Семенова отвести войска с линии Кругобайкальской железной дороги.

Противоборствующие стороны вновь попытались разрешить политический конфликт не вооруженным, а дипломатическим путем. В ходе одиннадцатидневных боев решающего перевеса не удалось достичь ни Народно-революционной армии, ни войскам, верным правительству. Цена противостояния оказалась слишком велика. Во время стычек гибли не только непосредственные участники событий, но и мирное население, медицинский персонал и даже дети.

Третьего января в час сорок пять минут ночи в поезде генерала Жанена в присутствии высшего командования союзных держав начались переговоры с делегацией Политцентра. В ходе переговоров обсуждались условия передачи власти, а также вопросы, связанные с армией Колчака и государственными ценностями (в частности Золотым запасом). Обе делегации довольно долго и безрезультатно спорили о процедуре перехода власти. Однако Политцентр в этот момент ни в коей мере не преследовал установление власти большевиков.

Днем третьего января министры направили адмиралу Колчаку шифрованную телеграмму в Нижнеудинск, где он по-прежнему находился в «обезглавленном» эшелоне. В телеграмме говорилось, что остатки войск можно вывести на восток, но, при непременном условии отречении Колчака от всероссийской власти в пользу генерала Деникина.

Четвёртого января 1920 года Колчак подписал указ о сложении с себя полномочий Верховного правителя. В этот же день начальник Иркутского гарнизона генерал-майор Сычев спешно с частью военных покинул город. Правительство фактически оказалось брошенным на произвол судьбы. После того как к двум часам утра пятого января Иркутск был занят войсками Народно-революционной армии, к которой присоединились 54-й полк и казачьи части, власть в городе перешла к эсерам.

* * *

Полковник Уордер, командующий Йоркширским батальоном получил приказ от генерала Нокса: немедленно покинуть станцию Нижнеудинск с идущими в направление Иркутска чехословацкими эшелонами.

Уордер понимал: это конец. Верховный правитель уже сложил с себя все полномочия и со дня на день его могут арестовать в угоду эсерам. Однако английский полковник заботился о вверенных ему бойцах и не намеревался обрести своё последнее пристанище в дикой, раздираемой внутренними распрями России.

Он нанёс визит адмиралу и показал телеграмму, полученную от генерала Нокса. Адмирал внимательно её прочитал, английским языком он владел превосходно.

– Что ж полковник, вы – английский офицер и должны выполнять приказы своего начальства. Я лишь могу поблагодарить вас за верную службу. В теперешнем положении вы ничем мне не поможете.

Уордер «взял под козырёк» и, круто развернувшись, покинул салон адмирала. На следующий день на станции Нижнеудинск не осталось ни одного йоркширца.

…Эсеры покуда не определились: что же делать с бывшим Верховным правителем? Воспользовавшись временным затишьем, Колчак решил пойти испытанным путём и погрузить хотя бы часть золота на сани и переправить его в Забайкалье к атаману Семёнову[62]. Решение адмирала оказалось своевременным, ибо он вскоре получил телеграмму от генерала Жанена. В ней генерал в завуалированной форме сообщал, что золотые эшелоны должны достаться союзникам, это послужит пропуском легионеров через заблокированный Забайкальский тоннель.

На что адмирал ответил: «Союзникам я больше не верю. И лучше передам золото большевикам…»

Этими словами адмирал фактически подписал себе смертный приговор.

…Времени терять было нельзя. Адмирал понимал: он уже официально сложил с себя обязанности в пользу генерала Деникина и с минуты на минуту может окончательно утратить контроль над золотом. Союзники попросту завладеют золотыми эшелонами, перегонят их во Владивосток, а там поделят его на части.

По сведениям полковника Удинцова чехи, завладевшие паровозами, покидали Нижнеудинск с карманами полными золота. Многие из них охраняли золотые эшелоны от самого Омска.

Два золотых эшелона без паровозов (отобранных чехам для собственной эвакуации) стояли на запасных путях Нижнеудинска. Адмирал решил воспользоваться разбродом, царившим у чехов, и разгрузить хотя бы один вагон. Однако возникал другой вопрос: как в такой обстановке найти сани с лошадьми?

Выручил полковник Удинцов. Он провёл ревизию золотых эшелонов вкупе с чиновниками, которые их сопровождали, и обнаружил, что чехи самовольно вскрыли несколько ящиков золота, которые и расхитили. Удинцов настоял, чтобы адмирал дал разрешение вскрыть ещё один ящик. На это золото полковник намеревался закупить у местных жителей сани с лошадьми и провизию в кратчайшие сроки. Ибо бумажные купюры Сибирской директории окончательно потеряли ценность.

Полковнику удалось добыть десять запряжённых саней. Оставшиеся в Нижнеудинске сочувствующие чехи, были и такие, помогли колчаковцам разгрузить вагон и погрузить ящики с золотом на сани.

Обоз под командованием полковника Удинцова покинул Нижнеудинск. Сам же адмирал отверг возможность бегства в чехословацком эшелоне в шинели простого рядового, считая это унизительным и недостойным русского офицера, и остался дожидаться решения своей участи. Он надеялся на скорый приход частей генерала Каппеля.

Но, увы, каппелевцы в этот момент подходили к Красноярску, а до Нижнеудинска было слишком далеко.

Адмирал фактически остался один. Лишь госпожа Тимирёва, и председатель совета министров Пепеляев поддерживали его в трудную минуту.

Зима 1919–1920 года. Ледяной поход

Армия уже несуществующей Сибирской директории продолжала свой крестный путь. Её взоры были обращены к Красноярску, где измученных людей, наконец, ожидал заслуженный отдых. Однако генерал Каппель получил страшную весть: генерал Зиневич, удерживавший город, оказался предателем и перешёл на сторону красных.

Высшие военные чины штабы собрались в салоне-вагоне Каппеля. Главнокомандующий пребывал в подавленном состоянии. Его надежды предоставить измученной армии отдых в Красноярске рухнул. Он стоял спиной ко всем и отрешённо смотрел в окно.

Офицеры, затаив дыхание, смотрели на Главкома. Ведь, по словам адмирала, лишь на Каппеля была вся надежда.

Наконец, генерал усилием воли взял себя в руки, отошёл от окна, сел на стул и негромко, но твёрдо сказал:

– Мы должны идти вперёд. Красноярск нельзя воспринимать, как не гибель, это одна из страниц борьбы. Скажу больше: потеря города – тяжелый экзамен, выдержат который только сильные и верные. Но они будут продолжать борьбу. Слабые покинут наши ряды. Крепкие пойдут со мной – и я спасу, или погибну с ними! Мы должны прорваться! – Голос его зазвенел. – Вы поняли?! Мы должны прорваться!!!

Поручик Бржозовский, молодой адъютант Каппеля, порывисто вскочил и воскликнул:

– Прорвемся, ваше превосходительство! Обязательно прорвемся!

На подступах к Красноярску Главкому стало известно, что власть в городе уже перешла к большевикам, а генерал Зиневич арестован и посажен в тюрьму. Каппелевцы в целях отвлекающего манёвра предприняли слабую атаку на город.

Всем слабым, больным и не желавшим бороться с врагом Каппель предоставил возможность оставить армию и уйти в Красноярск. Этим воспользовались многие – в первую очередь женщины, дети и жертвы благородных союзников, заботу о которых были вынуждены на себя принять каппелевцы. Однако вера многих беженцев в благородство Каппеля было непоколебимым. И они решили разделить участь армии до конца.

Силы Каппеля обходили город с двух сторон. Сам Главком покинул свой эшелон, ибо движение его дальше не представлялось возможным – красные перекрыли железнодорожные пути. Через несколько минут поезд оказался в руках красных передовых частей. Офицеры штаба к тому моменту успели его благополучно покинуть. По иронии судьбы поручик Бржозовский, старший адъютант Главкома, попал в плен.

В ночном мраке остатки полуживой армии с огромным обозом больных, раненых, детей, женщин обходили Красноярск, постоянно отбиваясь от высланных им наперерез красных частей, превосходящих их многократно. Но Господь был на стороне каппелевцев и они прорвались, в который раз совершив невозможное.

В небольшой деревне Чистоостровской Каппель созвал военный совет. Положение армии оказалось тяжёлым – железная дорога была захвачена большевиками. Поэтому на совете приняли решение: продолжить путь по льду замерзшего Енисея.

Каппелевцы с огромным трудом преодолели Енисей и вышли к реке Кан. И снова Каппель собрал совет. На этот раз мнения разделились. Главком считал: нужно двигаться по реке Канн. Однако противники его настаивали: безопаснее отойти на север по Енисею вплоть до города Енисейска, а оттуда маршем по Ангаре идти к Байкалу под крыло к генералу Семёнову в Забайкалье.

Путь по Енисею растянулся бы почти на тысячу вёрст. И главком считал, что люди не выдержат такой нагрузки. Тем паче, что тамошние места практически безлюдны и потому вопрос с провиантом будет решить невозможно.

Однако споры высших чинов разгорелись с новой силой. И потому Каппель принял решение: Барнаульский полк и несколько частей пойдут по Енисею. Каппель же с оставшейся частью намеревался отправиться в поход по Кану.

Река Кан оказалась наредкость коварной. Главком, спешившийся с коня, обутый в бурочные сапоги, вместе со своими бойцами месил ногами глубокий пушистый снег и вдруг неожиданно по пояс провалился в ледяную воду.

К нему на помощь подоспел ротмистр Бекетов и несколько человек из его эскадрона. Они буквально вынули генерала из полыньи. Промокшие бурки тотчас отяжелели…

Бекетов взглянул на промокшего до пояса Главкома и сказал:

– Ваше превосходительство, вам бы переодеться. Так и застудиться недолго. А бойцам вы нужны сильным и здоровым.

Каппель, превозмогая дрожь, ответил своему подчинённому и в бытность молодости другу:

– Ничего страшного, ротмистр. Как-нибудь просохну… Времени нет, чтобы его терять понапрасну…

Так генерал в промокших бурках и шинели сел в седло. А спустя несколько минут мокрые бурки покрылись пленкой льда и, словно тиски сжали ноги генерала. О том, что бурки примёрзли к ногам, Каппель никому не сказал и продолжил путь впереди своих частей.

До ближайшего селения насчитывалось семьдесят вёрст. Пойдя десять из них, силы оставили генерала и он упал в рыхлый снег.

К нему на помощь подоспел Бекетов и ещё несколько офицеров. С трудом генерал поднялся и хрипло приказал:

– Коня мне!

Бекетов не выдержал:

– Умоляю, ваше превосходительство! Будьте благоразумным!

Генерал цепким взором смерил ротмистра.

– Я приказываю вам, ротмистр, привести моего коня и помочь сесть в седло!

Бекетов, тяжело вздохнув, исполнил приказание Каппеля. И, когда тот уже сидел в седле, не выдержал и тихо сказал:

– Владимир Оскарович, вы о себе не печётесь. Подумайте о жене. Что с ней станет, когда она узнает, что вы скончались от простуды?!

Каппель тряхнул головой и направил коня вперёд. Однако в седле Каппель продержался недолго, он приник к гриве коня и начал медленно падать. Ротмистр Бекетов и полковник Вырыпаев старались держать генерала в зоне видимости. И как только он начал падать с коня – устремились к нему и подхватили Главкома уже в бессознательном состоянии, уложили его на сани, укрыв шинелями и одеялами.

До селения Барга оставалось ещё пятьдесят верст…

В деревенской хорошо протопленной избе с генерала сняли шинель, однако бурки вмёрзли в ноги, их пришлось срезать ножом.

Пока адъютант разыскивал врача, Бекетов и Вырыпаев растирали генералу отмороженные ноги снегом. Тот же метался в бреду…

Прибежавший доктор тотчас определил: сильнейшее обморожение, может начаться гангрена. Пятки и пальцы надо срочно ампутировать. Однако инструментов у доктора не оказалось, саквояж с ним был потерян при переходе через Кан.

– Какой же вы врач, если даже инструменты не смогли сохранить?! – негодовал ротмистр.

Врач беспомощно развёл руками.

– Виноват… – только и смог произнести он.

– Хозяин, водки! – потребовал полковник Вырыпаев.

Врач дал генералу стакан водки и начал оперировать кухонным ножом, до красна прокалённом в печи. Ротмистр и полковник отказались оставить генерала и присутствовали при операции, которая скорее напоминала экзекуцию.

Каппель пришел в себя только через сутки. Узнав об операции, он на минуту задумался, а затем заметил:

– Главное, что ноги на месте. А без пяток и пальцев прожить можно…

После чего генерал начал отдавать привычные распоряжения.

На следующий день в Барге, у богатого мехопромышленника, адъютант нашёл большие удобные сани, в которые Бекетов и Вырыпаев хотели уложить больного генерала. Услышав об этом, он решительно воспротивился:

– Сани? Это напрасно… Лучше дайте мне коня.

Ротмистр и полковник переглянулись, списывая слова Главкома на послеоперационный бред. Но Каппель строгого приказал:

– Коня!

Худой, бледный генерал не смог подняться с постели самостоятельно. Офицеры подхватили его, одели, закутали ноги шерстяными одеялами. А затем посадили на коня. Так Каппель продолжил путь…

На ночлегах его осторожно снимали с седла и вносили на руках в избу. Немного придя в себя и слегка обогревшись, Главком снова приступал к своим обязанностям.

Через неделю ему стало хуже: усилился жар, участились обмороки. У врача, потерявшего саквояж, не было ни термометра, ни лекарств. У генерала тем временем развилась острая пневмония.

Наконец полковнику Вырыпаеву удалось разыскать румынского врача. Тот осмотрел генерала и вынес вердикт: Каппель не проживёт и нескольких часов.

Главкома, уже в бессознательном состоянии, удалось погрузить в румынский эшелон. Это был последний путь генерала: около разъезда Урей он скончался спустя несколько часов.

Незадолго до смерти Каппель передал командование генералу Войцеховскому, с которым когда-то вместе учился в академии Генштаба. По его приказанию гроб Каппеля был снят с эшелона недалеко от Иркутска, где эсеры уже успели передать власть большевикам. И те под охраной доставили адмирала Колчака со станции Нижнеудинск в Иркутск.

Генерал Войцеховский разработал план захвата Иркутска. Однако он был нарушен ультиматумом чешского командования, в котором указывалось, что если произойдет атака и бой за Иркутск, то чешские войска принуждены будут начать разоружение двигающихся вдоль железной дороги остатков белых армий. Выбора иного не было, как только обойти Иркутск.

На рассвете февральского утра 1920 года главные части Каппелевской армии (так она стала теперь называться после смерти генерала Каппеля), обойдя Иркутск достигла озера Байкала, стали спускаться на лед. Стоял жестокий мороз. Снежной крупой и ветром поверхность льда была отполирована, подобно зеркалу.

(Каппелевцы в тот момент не знали, что адмирал Колчак и председатель совета министров Пепеляев были расстреляны на берегу реки Ушаковки).

Вступившие на лёд кони, подкованные старыми истёршимися подковами, падали и не имели сил подняться. Лед местами был настолько гладким, что без особых трудов упавшую лошадь можно было тащить за гриву…

Время от времени был слышен, словно приглушенный выстрел тяжелого орудия, подземный гул. Это трескался толстый лед Байкала, не выдерживая веса людей, лошадей и саней. На льду образовывались трещины, в которых показывалась вода и тотчас замерзала.

Лошадь, перевозившая гроб Каппеля, поскользнулась на льду и упала. Шедшие за гробом офицеры, успели его подхватить и поставить на лёд. Тут от толпы отделился скромный доброволец, он подвёл к офицерам свою маленькую приземистую лошадку, подкованную острыми шипами. Лошадка к вящему изумлению офицеров бодро шла по байкальскому льду.

Сибирскую «малышку» тотчас попытались впрячь вместо большого коня. Но сбруя оказалась сильно велика, а надетый большой хомут своей нижней частью касался ее колен. Офицеры быстро приспособили имеющиеся попоны и одеяла, подложив их под хомут.

Лошадка быстро потащила почти невесомые сани с гробом…

За ним шли офицеры, в том числе ротмистр Бекетов и полковник Вырыпаев, которые успели проникнуться друг к другу симпатией за время похода.

Переход через Байкал продолжался целый день. С наступлением сумерек головные части втянулись в поселок Мысовой. Станция была занята японскими частями…

Тяжелейший ледовый поход был завершён. По Байкалу прошло примерно шестьдесят тысяч разнообразных повозок, саней и розвальней. Сколько же переправилось в Забайкалье людей – никто не считал.

Неожиданно среди каппелевцев и беженцев поползли слухи, что в закрытом гробу, якобы везлись какие-то ценности или деньги. А сам Каппель уехал вперед…

Февраль 1920 года. Село Спасское. Где-то на болотах…

Командир партизанского отряда Михаил Венгеров влетел в дом, где расположился штаб. За столом в горнице сидел комиссар Хлыщёв и карандашом корявым почерком что-то царапал на бумаге.

Венгеров отдышался, скинул полушубок, меховую шапку и подсел к столу.

– Что пишешь, товарищ комиссар? – поинтересовался он.

– Да вот пишу приказ: контру здешнюю расстрелять… – спокойно ответил Хлыщёв и снова принялся марать бумагу.

– Вся эта контра, как ты говоришь, мои односельчане. Они меня с малолетства знают. Скажи: зачем ты приказал арестовать Николая и Станислава Хлюстовских? Они за всю жизнь ничего плохого не сделали!

Комиссар оторвался от бумаги и цепким горящим взором вперился в Венгерова.

– Удивляюсь я тебе, командир! Кабы не сражался с тобой плечом к плечу, то подумал бы, что ты с беляками снюхался! Николай Хлюстовский служил у Колчака. Мне уже доложили обо всём… А отец его богатей местный…

– Так за это не расстреливают! – возмутился Венгеров.

– Ещё как расстреливают! Я узнал, что Николай Хлюстовский с офицерами в Спасское приезжал. А затем офицеры и якобы колчаковский обоз куда-то ушли… – Хлыщёв многозначительно поглядел на Венгерова.

Михаил насторожился.

– Колчаковский обоз?

Хлыщёв кивнул.

– Я обо всём доложил в Омск. Там думают: это часть украденного Колчаком золота. Потому как советская власть недосчиталась сто восемьдесят две тонны золота, захваченного в Казани и вывезенного из омского банка. Где оно? Понятное дело, что Колчак с союзниками не картошкой расплачивался. Он уж больно много потратил. Да есть свидетели на станции Татарской, которые видели, как от станции уходил обоз…

Венгеров нервно сморгнул.

– Да быть такого не может! Чего тут золоту делать? Может беляки его ещё куда-то увезли! В Сибири места много!

Комиссар тяжело вздохнул.

– А вот допросим с пристрастием твоих односельчан, и они всё расскажут. Кстати, я это поручаю тебе.

Венгеров замер. Отказаться – значит, комиссар усомниться в его преданности революции. А согласится – предаст дружбу Хлюста и те юные годы, когда они любили Дарью Мартынову.

Венгеров нервно засопел.

– Так точно, товарищ комиссар, допрошу…

– И допрашивай с пристрастием, иначе пришлют комиссара Голикова. Знаешь такого?

– Слыхал… Говорят, не дай бог с ним встретиться.

Хлыщёв усмехнулся.

– Не дай бог?! Это не те слова, командир! Голиков – хуже лютого зверя. Он деревни с людьми сжигал!

…Отец и сын Хлюстовские были заперты в своём же сарае, подле двери стоял часовой партизан.

– Открывай! – приказал Венгеров и вошёл в сарай.

Отец и сын сидели на табуретах друг напротив друга. Они бросили на вошедшего Михаила неприязненный взор. Тот же чувствовал себя неловко.

Венгеров откашлялся.

– Руководство в Омске считает, что вы знаете о колчаковском золоте…

Николай и отец переглянулись, по себя решив, что настучал явно кто-то из односельчан. Увы, шила в мешке не утаишь.

– Ничего не знаем, – спокойно ответил Николай.

Михаил взял старый колченогий табурет и подсел к Хлюстам.

– Вам лучше мне всё рассказать. Иначе будете иметь дело с Хлыщёвым. А тот и пытками не брезгует. Подумай, – обратился он к Николаю, – отец не выдержит…

Станислав зыркнул на Венгерова.

– А я тебе когда-то обувку дарил… Знал бы тогда, что пытками мне угрожать станешь, лучше б в помойную яму снёс…

Венгеров насупился.

– Значит, ничего не скажите про обоз?

– Нет, потому как не ведаем: о чём говоришь… – спокойно ответил Николай. – Не сомневаюсь, что твой комиссар пустит нас в расход. Уж пятерых из нашего села порешил ни за что! Говорят, даже батюшку Александра избил! Кому ты служишь, Мишка?

Венгеров озлобился.

– Советской власти служу! Она за справедливость!

– Какую? – уточнил Станислав. – У того, кто всю жизнь работал имущество забрать и бездельникам раздать?! Это, по-твоему, справедливость? За что твой комиссар зажиточных односельчан пострелял?

Венгеров нервно махнул рукой.

– Эх! Не понимаете вы ничего! Золото позволит накормить голодных! Построить новые заводы и фабрики!

Станислав усмехнулся.

– И кому эти заводы и фабрики принадлежать станут?

– Народу!

Хлюстовский-старший тряхнул бородой.

– Дурак ты, Мишка! А, когда это поймёшь, поздно будет…

– Об одном прошу: мать и жену с детьми не тронь! – взмолился Николай.

– Советская власть с детьми и бабами не воюет! – ответил Венгеров и ушёл.

…Комиссар Хлыщёв и его сподручные избивали Станислава и Николая Хлюстовских. Михаил Венгеров наблюдал за тем, как истязают его односельчан, но сделать ничего не мог.

Станислав чуть не отдал богу душу после первого же удара, нанесённого комиссаром. Сердце Венгерова обливалось кровью…

– Будь ты проклят… – прошептал Николай разбитыми губами в адрес Хлыщёва.

Тот приблизился к скорчившемуся на полу Николаю и ударил в живот ногой…

– Не знает он ничего! Неужели ты не видишь? – вмешался Венгеров.

Комиссар обтёр о штаны окровавленные кулаки.

– Это мы ещё посмотрим! Бить буду, покуда не заговорит…

Сподручный комиссара окатил Николая холодной водой из ушата. Тот очнулся и застонал. Хлыщёв возобновил допрос.

– Что было в обозе, который в конце прошлого года останавливался около Спасского?

– Документы, оружие, провиант… – едва слышно в который раз ответил Николай.

Хлыщёв махнул дюжему красноармейцу и он, приподняв Николая с пола, ударил его кулаком в лицо.

– В последний раз тебя спрашиваю: что было в обозе?

– Золото… – ответил сломленный Николай и с трудом взглянул на отца. Тот полусидел-полулежал, привалившись к стене. По его лицу струилась кровь.

– Образумился! Давно бы так! – ухмыльнулся Хлыщёв.

– И куда золото спрятали? – продолжал он допрос.

– На болотах…

– Ну, вот и лады! – обрадовался комиссар и обратился к Венгерову: – Снаряжай отряд – завтра утром выходим! А этот, – он жестом указал на избитого окровавленного Николая, – нас отведёт…

Николай, держа в руках длинный шест, на коротких охотничьих лыжах шёл по глубокому снегу. За ним – небольшая группа красных партизан под командованием Михаила Венгерова. Комиссар Хлыщёв постоянно озирался по сторонам, отчего-то ощущая необъяснимую нервозность.

Венгеров здешние места знал с детства. Он шёл уверенно вслед за бывшим другом детства. В какой-то момент Михаил догнал его. Николай даже не оглянулся. Он медленно передвигался, тело всё болело от побоев…

Неожиданно Николай сам задал вопрос:

– Слышь, Венгеров, а отчего ты в Перми нас не выдал?

Михаил усмехнулся.

– Ты – мой друг детства и односельчанин… Да и не одобряю я комиссарских подходов… А жена Каппеля, она ж – баба. Да ещё с детями!

– А коли твои краснозадые о том узнают? – с издёвкой поинтересовался Николай. Венгеров стушевался. – Ладно, не дрефь, своих не предаём… А тебе спасибо за Ольгу Сергеевну… Хорошая она баба…

Николай, немного помолчав, добавил:

– Хлыщёв меня живьём не оставит… Ты уж позаботься о моих родичах…

Венгеров тяжело вздохнул.

– Позабочусь… – пообещал он.

В этот момент приблизился комиссар.

– Венгеров, он правильно нас ведёт? Аль, как Сусанин погубить хочет?

– Правильно… – нехотя отозвался командир. – Болота в этом направлении. Но дальше я не сведущ…

– Ты учти, – обратился к Николаю комиссар, – коли мы не вернёмся, мои товарищи всё твоё семейство порешат.

Отряд шёл ещё примерно час.

– А вот и болота… – произнёс Николай и шестом указал перед собой. – Идти надобно след в след… Иначе утопнем все… Зимой болота не замерзают.

Неожиданно раздался протяжный свист…

Хлыщёв схватился за маузер.

– Именем революции!!! – взревел он.

И пронзённый пулей прямо в лоб упал замертво, обагряя каплями горячей крови пушистый снег.

Венгеров выхватил оружие, бойцы тотчас залегли…

– Предлагаю сдаться! – послышался громкий голос.

Николай тотчас узнал его: это кричал капитан Вишневский.

– Вы окружены! Сопротивление бесполезно!

– Прости, Николай! – произнёс Венгеров. – Но сдаться я не могу…

– Опомнись! У них кругом схроны! – пытался вразумить Николай.

– Нет! – резко ответил Михаил и ринулся прочь от болота. Не успел он и шагу ступить, как пуля попала ему в ногу. Михаил упал…

– Вот чёрт, как метко стреляют… Охотники что ли?

Венгеров не ошибся: стрелял один из офицеров. Он мог попасть белке в глаз со ста шагов, чтобы не попортить шкурку. Видя такое дело, красные партизаны побросали оружие и сдались на милость белых офицеров.

Пленные партизаны стояли перед капитаном Вишневским.

– Расстрелять! – отдал он короткий приказ.

– А командира я допрошу лично!

И тут Вишневский узнал Венгерова… И смутился.

Венгеров стоял перед капитаном Вишневским в небольшой хорошо протопленной землянке. Алексей сидел на табурете, покуривая самокрутку.

– Михаил Венгеров, значит… Командир партизанского отряда… – он неспешно пыхнул самокруткой. – Несмотря на ныне сложившуюся ситуацию, хочу поблагодарить вас… Тогда в Перми, вы узнали Николая, но не выдали своим товарищам… Он мне уже позже об этом рассказал, когда произошло счастливое воссоединение семейства. Не сомневаюсь, вы в душе – человек порядочный. А потому я спрашиваю: почему вы служите красным?

Михаил усмехнулся.

– Я из бедняков… Всю жизнь моя мать горбатилась – ничего не заработала. Благо, что общество помогало… А советская власть обещает крестьянам – землю, а рабочим – фабрики. – Спокойно ответил пленный.

– Да-да… Земля – крестьянам, фабрики – рабочим, мир – трудовому народу… Это я слыхал… Слова вашего Ленина… – Алексей сильно «затянулся» самокруткой и закашлялся. – Ядрёный табак…

– Самокрутку надобно курить не в затяг, – пояснил многоопытный Михаил. – Чай не папироса…

– Только земли вы не получите. – Продолжил свою мысль Алексей. – А фабриками будут управлять избранные из числа большевиков. То, что сейчас происходит – передел собственности. Только большевики прикрываются красивыми словами и потому народ за ними идёт. Разруха экономики, болезни, людские потери – всё скажется… Жить будете ещё хуже, чем прежде. – Уверенно произнёс он, докуривая самокрутку.

– Я вам не верю… Вы жили в богатстве и достатке. А мне терять нечего…

– Отчего же? – Искренне удивился капитан, «вскинув» аристократические брови. – Каждому человеку есть, что терять – жизнь!

– Вы можете расстрелять меня, но ваши дни сочтены. По всему Транссибу ищут пропавшее золото из эшелона Колчака… Мне Хлыщёв сказал… Пришлют карательный отряд, село спалят, даже староверов не пощадят. Слыхали про комиссара Голикова? – Алексей отрицательно мотнул головой. А Венгеров тем временем продолжил: – Молодой да ранний! Он со своим отрядом выполняет специальные задания ЧК. Говорят, для Голикова нет ничего святого…

Вишневский задумался над словами пленного. Прежде всего, над тем, как обезопасить спрятанное золото и село староверов.

– Я предлагаю вам, – после некоторой паузы продолжил Вишневский, – перейти на нашу сторону.

– Нет… – не задумываясь, ответил Михаил.

На рассвете его расстреляли…

Осень 1920 года

Омск был серьёзно озадачен уничтожением «белой банды», действовавшей в окрестностях сёл Спасское, Старый и Малый Тартас. «Бандиты» фактически держали власть в своих руках. Все красные отряды, отправленные властями на их уничтожение, бесследно исчезали в лесах. Небольшой кусок земли, расположенной вдоль реки Тартас, сохранял независимость от большевиков. Но, увы, долго это продолжаться не могло.

Хлыщёв, как в воду смотрел – по личному распоряжению Троцкого в Спасское новая власть прислала комиссара Голикова с отрядом. К тому времени на его счету уже было несколько уничтоженных банд.

Голиков в каждой деревне взял заложников и объявил: если селяне окажут сопротивление, и будут помогать бандитам – заложников расстреляют, в том числе и детей.

От верных людей Вишневский узнал о заложниках. Он прекрасно понимал: комиссар предпримет поход на болота, возьмёт их в окружение. И, если офицеры попытаются прорваться – Голиков расстреляет ни в чём не повинных людей. Значит, его подчинённые обречены на голодную смерть.

К тому же староверам угрожала явная опасность.

Капитан встретился с отцом Тихоном и поведал ему о сложившейся ситуации. Умудрённый жизненным опытом духовный лидер староверов задумался и, наконец, сказал:

– Исчезнуть вам надобно… Мы же, коли что, в леса уйдём… Заново отстроимся. А без проводника комиссар на болота не сунется.

– Прошу вас, позаботьтесь о моей жене… Она вот-вот должна родить…

Староверы дали приют Кристине, жене капитана Вишневского, ибо она была в тяжести и не могла жить на болотах.

– Господь всемогущ, – ответил Тихон, осенил себя двуперстием и продолжил перебирать лестовку пальцами. – Коли будет его воля – он нас убережёт от красной чумы. И жена твоя разродится благополучно…

Алексей отправился в дом, где нашла приют его жена. В последние дни Кристину терзали дурные предчувствия. Увидев мужа, она бросилась к нему на шею.

– Алёша! Свет мой!

Вишневский обнял изрядно располневшую жену и поцеловал в губы.

– Боюсь я… Страшно мне… – призналась женщина. – Сердце так и щемит.

– Всё будет хорошо… – попытался Алексей успокоить жену. – Отец Тихон выставит дозорных. Как появятся красные – тотчас уйдёте в лес. Мне же придётся покинуть здешние места…

– Как? – Кристина смотрела на мужа расширенными от страха и отчаянья глазами.

– Если мои люди останутся на болотах, то подвергнут опасности староверов и жителей окрестных сёл.

– Неужели это конец?.. – Кристина припала к мужниной груди и разрыдалась в голос.

На глазах Алексей навернулись слёзы.

– Будь мужественной… Прошу тебя… Ради ребёнка… Я непременно вернусь за тобой…

Но Кристина горько рыдала, и все утешения были напрасны.

Наконец она смолкла. Оторвалась от орошённой слезами мужниной груди, в последний раз всхлипнула и сказала:

– Даже если ты не вернёшься – я буду тебя ждать и любить. Вот возьми… – Она сняли с шеи образок. – Пусть он напоминает обо мне и … ребёнке…

Сердце Алексея разрывалось на части. Он принял образок из рук жены и надел его на шею.

– Твой подарок всегда будет со мной… Обещаю…

…Когда отряд Голикова вошёл в деревню староверов, она была пуста. На болотах по приказу комиссара были расставлены посты. Но вскоре комиссар понял: белая банда покинула здешние места. И он ринулся в погоню.

Вишневский принял решение пробираться в Манчжурию, где обосновался кровавый барон Унгерн.

* * *

Отряд Голикова шёл по пятам за Вишневским и его людьми. Измученные офицеры старались, как можно, реже заходить в населённые пункты, питались в основном за счёт охоты. Лошади были истощены, ибо добыть овса и сена удавалось не всегда.

Доведённые до отчаянья офицеры, оборванные, голодные и замёрзшие, фактически без патронов, однажды добрели до одинокого хутора и решили расположиться в нём на ночлег и отдых.

Вишневский отправил в разведку двух офицеров – штабс-ротмистра Пахомова и его друга штабс-капитана Арсеньева.

Смеркалось… Офицеры приблизились к хутору, в окне едва теплился свет.

– Лучину жгут… – шёпотом произнёс Пахомов. – Обойдём хозяйственные постройки, проверим что и как…

Арсеньев кивнул. Офицеры осторожно обследовали постройки, разбросанные вокруг дома – ничего подозрительного не заметили. Затем Пахомов осторожно заглянул в низкое оконце.

Его взору открылась картина: женщина средних лет сидела за столом и латала одежду. Вдруг на печке кто-то зашевелился – появились едва различимые при свече лучины босые ноги. С печи слез всклокоченный мужик и сел за стол… Женщина оторвалась от шитья и подала ему ужин: отварную картошку и крынку молока.

Пахомов и Артемьев вернулись к отряду.

– В доме муж и жена, больше никого не видел, – доложил Пахомов. – При виде отварной картошки у меня слюни потекли… – сообщил он Вишневскому.

– Занимаем хутор, пара дней в нашем распоряжении есть, не более, – распорядился капитан.

Капитан Вишневский вошёл в дом, когда хозяин заканчивал вечернюю трапезу. При виде незнакомца он растерялся, захлопал глазами. Женщина, побледнев, замерла с шитьём в руках.

– Мил человек, ты кто? – наконец, вымолвил хуторянин.

– Неважно… – ответил капитан. – Я и мои люди нуждаемся в отдыхе. Пара дней – не более… Затем – провизия в дорогу, патроны, если есть. Овса лошадям…

Хозяин откашлялся.

– Много тут вас, салазганов, по лесам-то шастает. На всех харчей не напасёшься.

Вишневский красноречивым жестом расстегнул кобуру. Хозяин встрепенулся.

– Дык, я чё?! Я ничё! Располагайтеся, господин хороший! И людям вашим места найдём. Вона сеновал пустой… Спитя на здоровья…

Офицеры сытно отужинали, точнее – уничтожили недельные запасы хуторян за один вечер. Затем расположились на сеновале на ночлег. Вишневский приказал хозяев на всякий случай связать – так спокойнее.

Ему приснился сон…

Будто он – в деревне староверов. К нему подходит жена, облачённая в длинную белую холщёвую рубаху, стройная такая, как прежде… Обнимает его, целует и говорит:

– Видать не судьба, нам свидеться Алёша… Ох, не судьба… При этой жизни точно не свидимся… А у тебя дочь родилась, я её Софьей назвала… Красивое имя… Но я тебя всё равно ждать буду, пока не воссоединимся на небесах…

Внезапно рубаха женщины покраснела от крови…

Алексей проснулся посреди ночи в холодном поту.

– Господи… К чему это сон? Неужто с Кристиной что-то случилось?

Алексей быстро оделся и разбудил штабс-ротмистра Пахомова.

– А? Что? – проснулся тот и машинально схватился за пистолет.

– Тс-с… – капитан приложил палец к губам. – Ребят разбудишь…

Алексей увлёк штабс-ротмистра на свежий ночной воздух.

– Я решил вернуться… – признался Вишневский.

Пахомов понимающе кивнул.

– Из-за жены…

– Да… Не могу я её оставить… Поселюсь на болотах, авось проживу как-нибудь. Да и золото под моим надзором будет… Тебя назначаю командиром отряда. До границы с Манчжурией немного осталось. Неделя пути, не более… Будь осторожен, за жизнь людей отвечаешь…

– Не беспокойтесь, господин капитан!

Вишневский и Пахомов обнялись на прощанье. Капитан зашёл в дом, собрал съестное в седельную сумку.

Во дворе стоял Пахомов.

– Вот, – протянул он капитану пухлую тетрадку в кожаном переплёте и часы. – Если сможете, моей зазнобе отдайте… Хоть что-нибудь от меня останется…

– Передам… – пообещал Алексей и отправился в обратный путь.

– Надеюсь, в дневнике ничего нет про золото?

Пахомов отрицательно покачал головой.

– Только личное… Пусть Катерина почитает. Я её грамоте успел обучить…

Вишневский обнял товарища, ибо сердце его тоже было разбито.

Алексей с предосторожностями пробирался обратно к Тартасу. Лошадь его пала… Вишневский, не долго думая, охотничьим ножом отрезал от бедного животного кусок мяса и зажарил на костре. Ещё несколько крупных кусков он обжарил и положил в седельную сумку, которую теперь пришлось нести самому. Остальное стало добычей диких зверей.

…Алексей брёл по лесу, не надеясь застать староверов на прежнем месте жительства, как учуял дымок, перемежающийся с ароматом свежей выпечки. Обессиленный, он ускорил шаг.

После долгих мытарств – измождённый, голодный и простуженный Алексей Вишневский достиг деревни староверов. В Спасское заглядывать к родичам жены он не отважился. Однако дневник и часы, доверенные штабс-ротмистром Пахомовым, занёс в Малый Тартас, положил на крыльцо перед дверью его возлюбленной.

День давно перевалил за полдень. Скудное ноябрьское солнце освещало почерневшие от пожара дома. Потому как комиссар Голиков, покидая опустевшую деревню, приказал сжечь её дотла. Сподручные комиссара выполнили его приказ – деревня староверов запылали сразу со всех концов. Однако стоило комиссару и его отряду уйти, как начался проливной дождь. Видно, Господь смилостивился над староверами – сгорело лишь несколько домов и хозяйственных построек, остальные пострадали незначительно. (Но толстые брёвна впоследствии надолго сохранили следы пожара). Ливень затушил пожарище. Староверы, переждав опасность в лесу, решили вернуться.

Староверы, увидев, измождённого Алексея, невольно осеняли себя двуперстием. Капитан шёл, покачиваясь, от слабости и болезни. Так он достиг молельного дома и рухнул на его пороге.

Отец Тихон и его сын Акинфий подобрали завшивевшего капитана, отмыли, переодели в чистое исподнее, накормили с ложки и напоили травяным отваром от простуды.

…Алексей очнулся на сеновале под двумя тёплыми одеялами. Воспалённым взором он обвёл помещение и попытался подняться. Голова кружилась, тело за время болезни и дальнего перехода ослабло. Неподалёку от своего лежбища он обнаружил офицерские умелой рукой залатанные сапоги и крестьянские штаны, рубаху и телогрейку. Одевшись, Алексей вышел на воздух, его обдало по-зимнему холодным ветром.

Хозяйка, жена отца Тихона, Матрёна, хлопотала по хозяйству во дворе.

– Господь всемогущий! – вскрикнула она и перекрестилась. Перед ней стоял худой, бледный с отросшей бородой Алексей. – Идём в дом, а то простудишься на старые дрожжи…

Матрена подхватила Алексея и увлекла в дом. Усадила его за стол и быстро собрала на поесть.

Алексей не притронулся к еде.

– Скажите, что сталось с моей женой, Кристиной?

Хозяйка потупила очи долу. Ледяной страх сковал сердце капитана.

– Прошу вас, говорите…

Хозяйка перекрестилась.

– Земля ей пухом… Померла супружница ваша от родильной горячки. Схоронили мы её в дайге[63], а уж потом в деревню возвернулись.

Алексей беззвучно заплакал.

– А ребёнок? Ребёнок… – наконец вымолвил он.

– Дык, девочка родилась! Хорошенькая! Софьей назвали… Бабка из Спасского приходила, забрала её…

Алексей закрыл лицо руками.

– Дык, ты поешь, сердешный! – беспокоилась хозяйка.

Алексей закрыл лицо руками и застонал.

В тот же день Алексей ушёл на болота. Долго ходил по острову, размышляя, что же ему теперь делать. Приказ Колчака он выполнил: золото надёжно спрятано, офицеры, как он надеялся, ушли в Манчжурию. Но он потерял любимую жену. Он не мог жить с ней нормальной семейной жизнью…

Наконец, он вошёл в одну из землянок и лёг на деревянные нары в надежде умереть. Но Господь распорядился по-своему.

Спустя пару дней Алексея нашёл Акинфий. Юноша решил, что капитан спит, и попытался разбудить его, но тщетно. Потом Акинфий подумал: «Вишневский умер, однако тело его хранит тепло». Тогда Акинфий расстегнул телогрейку, прильнув к груди Алексея, – он долго прислушивался и, наконец, уловил редкие слабые удары сердца.

Акинфий спешно направился домой. Он поведал родителям, что нашёл, наконец, Алексея.

– Батя, он ни жив, ни мёртв! – воскликнул юноша.

– Как такое может быть? – удивилась Матрёна.

Тихон задумался.

– Я про такое слыхал… Хворь редкостная… Называется летаргия[64]… При ней человек находится между жизнью и смертью.

Тихон вместе с женой и сыном отправились на болота, там внимательно осмотрели Алексея.

– Обихаживать его надобно, как живого… – решил Тихон. – Может ещё очнётся…

– А такое бывает? – удивился Акинфий.

– Всё в руках Господа… – назидательно ответил отец.

С тех пор Акинфий и Матрёна ходили на болота – ухаживали за телом Алексея, кормили его с ложки жидким бульоном. Тихон же беспрестанно молился, чтобы Господь либо прибрал раба своего Алексея к себе, либо пробудил ото сна.

Много лет сын с матерью несли свою ношу. Покуда не умерла Матрёна, затем, не намного пережив жену, скончался Тихон. Случилось это уже после Второй мировой войны. Акинфий по решению старейшин занял место отца. Вскоре Глеб Хлюстовский оставил Спасское и перебрался к староверам. Они приняли его, как своего. И семья Глеба приняла на себя заботу о капитане Алексее Вишневском.

1994 год. Село Спасское. Деревня староверов

Кристина, запыхавшись, вечером примчалась к Григорию.

– Старовера не видал?

Григорий пожал плечами.

– Не-а… А что случилось-то?

– Да пропал он! – выпалила девушка. – Уж весь двор обшарила, по деревне пробежалась, в церковь зашла. Батюшка сказывал: заходил к нему мужик, на Старовера нашего похожий. Помолился, постоял подле алтаря, поплакал и ушёл…

– Худо дело… С головой-то у него явно не в порядке. Чего учудит – неизвестно… – сокрушался Григорий. – А Владимиру ты сказала?

– Да знает уже… На газике по округе поехал… Может забрёл куда по ошибке…

Владимир вернулся вечером – Старовера и след простыл.

Григорий, обеспокоенный случившимся, пришёл к Кристине.

– Ну что нашёлся? – спросил он Владимира.

– Куда там! Как в воду канул… – участковый беспомощно махнул рукой.

– Говорил вам ещё поначалу: старовер он. Значит, искать его надобно у староверов в деревне. Видать помыкался в миру, а у своих-то лучше!

Кристина и Владимир переглянулись.

– Только вот дорогу к староверам я точно не найду… Уж больно далеко они в тайге обосновались. – Сказал Владимир.

Григорий почесал за ухом.

– Дык, мне тоже невдомёк в такую глушь захаживать… Может, бывший учитель, Павел Назарович, вас к староверам отведёт. Говорят, он в тайге ориентируется, как у себя дома.

Владимир поспешил к бывшему учителю в музей. Тот же занимался изучением дневника штабс-ротмистра Пахомова.

– Беда у нас приключилась, Павел Назарович! – с порога выложил Владимир.

Бобровский отложил дневник Пахомова в сторону.

– Что стряслось, Володя? – обеспокоился он.

– Старовер пропал! Думаем, к своим собратьям по вере ушёл!

Бывший учитель задумался.

– Так это хорошо, ему там самое место… Чего беспокоиться-то?

Владимир осёкся.

– И то верно… – растеряно согласился он. – Только вот Кристина волнуется… А я к староверам не дойду, больно далеко они в тайгу забурились. А вы, наверняка, к ним дорогу знаете! Коли он там, у своих, вернёмся со спокойной душой!

Бобровский задумался. Он не терял надежды разговорить Старовера. Ибо был по-прежнему преисполнен уверенности, что Старовер – потомок Алексея Вишневского. Правда, в дневнике штабс-ротмистра по этому поводу никаких записей он не нашёл. А, если эти странички стёрлись от времени? К тому же Бобровский ходил к староверам, и этого потомка Вишневского там точно не встречал. Откуда он вообще взялся? Точно – золотоискатель, к староверам прибился. Всё это будоражило воображение бывшего учителя. И тайна исчезнувшего золота Колчака ему не давало покоя!

– Хорошо, отведу вас к староверам… – согласился Павел Назарович. – Если там нет вашего найдёныша, то помочь ничем не смогу…

* * *

Бобровский уверенно ориентировался по тайге. К вечеру он вывел Кристину и Владимира к деревне староверов. Григорий, сославшись на занятость по хозяйству, в поход идти отказался. Уж больно до староверов далеко…

Компания оказалась в довольно большой ухоженной деревне.

– Заправлял здесь когда-то отец Акинфий. Божий старец! Во времена гражданской войны ещё юнцом был. Теперь, коли жив, ему уж за девяносто перевалило! – сообщил Бобровский, уверенно шествуя по деревне к молельному дому.

Центральная улица была малолюдна. Однако редко встречавшиеся прохожие косо поглядывали на незваных гостей, их здесь явно недолюбливали.

Отец Акинфий уже отслужил павечерницу[65]. И выходил из молельного дома, когда заметил троих нездешних селян. Он напряг зрение, один из пришельцев, показался ему знакомым.

– Вечер добрый, батюшка! – начал разговор Бобровский.

Отец Акинфий обладал хорошей памятью и тотчас вспомнил, как лет пятнадцать назад этот человек приходил в деревню и допытывал о пропавшем колчаковском золоте. Ответов от селян он не получил. Акинфий тогда заверил бывшего учителя, что понятия не имеет о золоте. И Бобровский ушёл не солоно хлебавши.

Кристина заметила напряжённость и недоверие во взгляде отца Акинфия. Она пышной грудью оттеснила бывшего учителя.

– Помощь ваша нужна, батюшка. Прибился к нам старовер, назвался Алексеем Вишневским…

Акинфий удивлённо «вскинул» кустистые брови.

– Продолжай, дочь моя… – спокойно произнёс он, внимательно вглядываясь в лицо девушки.

– Думала я, что он родич мой по прадеду, белому офицеру капитану Вишневскому… Павел Назарович, – девушка кивнула в его сторону, – в селе нашем музей организовал. Так вот фото его старое имеется. Найдёныш уж больно похож на предка моего… Вроде прижился в моём доме… По хозяйству помогал… Думала, кладоискатель, ну знаете те, что золото Колчака ищут… Мол, рехнулся на почве своих поисков… Жалела его… Приют дала… А он пропал… – сбивчиво рассказывала Кристина. – Волнуюсь я за него… Он хуже ребёнка малого… Вбил себе в голову, что – белый офицер… То штабс-капитаном назовётся, то капитаном… Вот…

Девушка умолкла и неожиданно всхлипнула.

Акинфий ещё долго смотрел на неё, дивясь, как девушка похожа на свою прабабку Кристину Вишневскую, в девичестве Хлюстовскую.

– Найдёныш ваш в деревню не приходил… – наконец, произнёс Акинфий. – А коли придёт – дам вам знать. Да не из наших он будет. Видать, ты права: из золотоискателей. Кто знает, сколь детей Вишневский по белу свету раскидал. Может и вправду его потомок… А теперь время позднее до дома возвращаться. Велю жене вам на сеновале постелить…

Жена Акинфия собрала гостям повечерить[66], а затем проводила на сеновал.

Акинфий тем временем переоделся в мирское, взял длинный шест, фонарь, по старинке наполненный светлячками и покинул деревню. Его путь лежал к болотам. Знал он их вдоль и поперёк и потому, даже при свете луны не боялся оступиться.

Стояла полная луна, когда Акинфий, освещая баглю светляками, взошёл на остров, спрятавшийся посреди непроходимых болот. Он огляделся, казалось, здесь ничего не изменилось – Акинфий был на острове, убежище последнего белого офицера, несколько лет назад.

Акинфий прислушался – в ответ лишь звенящая тишина. Он направился к землянке, расположенной на дальней оконечности острова. Остальные землянки, построенные его предками, давно пришли в негодность и обрушились (а может быть стараниями белых офицеров, сокрывших в них золото).

Последним из представителей власти деревню посетил комиссар Голиков с отрядом карателей. После пожара староверов никто не беспокоил, лишь изредка заходили кладоискатели, верившие в пропавшее колчаковское золото. Отец Акинфий ничего им не рассказывал, только дивился для поддержания разговора. Охотники за кладами так и уходили ни с чем.

…Акинфий спустился по земляным ступеням, открыл старую скрипучую дверь и вошёл в землянку. Светляки выхватили скудную обстановку: узкие деревянные нары, стол, табурет, бадья с водой, в углу стояла печь, сложенная из обожженных кирпичей.

На нарах лежал человек, отвернувшись лицом к стене.

Акинфий приблизился к нему, держа фонарь со светляками перед собой.

– Алексей! – позвал он.

Человек очнулся и повернул к Акинфию своё лицо. Священник замер – на него смотрел поседевший, сморщенный старик. Казалось, Акинфий в свои девяносто лет выглядит куда лучше.

– Алексей, это ты? – не поверил своим глазам Акинфий.

– Я… – прошептал тот. – А кто вы?

– Акинфий! Я – Акинфий, сын отца Тихона! Помнишь меня?

Алексей задумался.

– Смутно… На память приходит белокурый мальчик…

– Я и есть. Только много лет прошло с тех пор…

Акинфий вгляделся в глаза Алексея. Они были мутными и бесцветными.

«Господи… – подумал Акинфий. – Он так резко состарился… И всё-таки время взяло своё… Сколько же ему должно быть лет?.. – Акинфий мысленно посчитал. – Меня старше лет на двенадцать… Значит, перевалило за сто…»

– Я умираю… – едва слышно произнёс Алексей. – Исповедуйте меня…

– Я – в мирском платье… – как-то смущённо ответил Акинфий.

– Всё равно… Вы – священнослужитель, христианин… Пусть и старообрядец… У меня осталось слишком мало времени…

Отец Акинфий поставил фонарь на стол и начал читать надлежащую молитву:

– Боже, Спасителю наш, Иже пророком Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешениих оставление даровавый, и Манассиину в покаяние молитву приемый, Сам и раба Твоего Алексия, кающагося о нихже содела согрешениих, приими обычным Твоим человеколюбиемю, презираяй ему вся содеянная…

Акинфий закончил читать молитву и умолк. Собрался с силами и продолжил:

– Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое. Не усрамися, ниже убойся, и да не скрыеши что от мене…

Акинфий хотел снять образок с шеи, дабы представить его Алексею в виде иконы. Тот же жестом указал себе на грудь. Акинфий догадался: расстегнул рубашку – на груди Алексея виднелся золотой крестик и серебряный старообрядческий образок. Он аккуратно снял образок с шеи умирающего.

– Жены твоей образок? – не удержался от вопроса Акинфий.

Алексей кивнул. Священник поднёс к его губам образок…

Алексей исповедовался долго. Напоследок он сказал:

– Прошу похороните меня рядом с женой… Обручальное кольцо, – он с трудом приподнял правую руку, – отдайте Кристине, правнучке моей… Она как две капли воды на жену похожа… Имя тоже самое носит…

Отец Акинфий отпустил Алексею все грехи. На рассвете с первыми лучами солнца капитан Вишневский ушёл в мир иной.

Стояла звенящая тишина, неожиданно её нарушил шелест крыльев… Акинфий резко обернулся: нечто светящееся метнулось из землянки через приоткрытую дверь.

Возвращаясь с болот, отец Акинфий размышлял о промысле Божьем: отчего Всевышний дал Алексею второй шанс и вернул его к жизни? Может быть, чтобы он увидел жизнь свободную от коммунистов? Или для того, чтобы Алексей встретился со своей правнучкой? И со спокойной душой ушёл в мир иной? А ведь он, Акинфий, последний, кто знает правду о пропавшем колчаковком золоте. И что ему делать с этой тайной? Хранить, как и прежде, до самой смерти? И что он видел в землянке: освободившуюся, наконец, душу?

Акинфий терялся в догадках…

…Через несколько дней к Кристине в Спасское пришёл молодой старовер.

– Меня Тихоном зовут, я – правнук отца Акинфия. – Представился он. – Он велел передать, что родственник ваш упокоился с миром.

Кристина перекрестилась.

– Жаль его… – сказала она. – За кого ж мне в церкви свечку ставить? Как его взаправду звать?

– За Алексея Вишневского, раба Божия, – ответил Тихон и протянул девушке широкое золотое обручальное кольцо с рубиновой вставкой, принадлежавшее покойному. – Вот возьми, тебе велел кольцо передать…

Кристина приняла кольцо, покрутила его и надела на безымянный палец правой руки. Кольцо оказалось ей впору…

Примечания

1

Тарта́с (от кетского «тар» – выдра, «тас» – река) – река в Новосибирской области России, правый приток реки Омь.

2

Бараба – историческое название обширной территории вдоль Транссиба, расположенной примерно от города Барабинск до города Каргат (современная Новосибирская область).

3

Божница – красный угол у староверов, где располагались иконы.

4

Лестовка – распространенный на Древней Руси и сохранившийся в обиходе старообрядцев тип четок. Представляет из себя плетеную кожаную или из другого материала ленту, сшитую в виде петли. Знаменует одновременно и лествицу (лестницу) духовного восхождения от земли на небо, и замкнутый круг, образ вечной и непрестанной молитвы. Употребляется лестовка для облегчения подсчета молитв и поклонов, позволяя сосредоточить внимание на молитвах.

5

Бадаран – окошки в болотистых местах, где можно провалиться.

6

Бальник – колдун, знахарь.

7

Дожиночный сноп – собирался в последние дни жатвы. Каждая женщина, участвовавшая в жатве, складывала в него по колоску. Хранился в избе около печки или около божницы. Стоял в течение года и менялся со сбором нового урожая. Согласно поверьям приносил в дом достаток, благополучие, мир, удачу.

8

Базгалить (базгальничать) – шалить, дурить.

9

Абанат – упрямец.

10

Согласно житию, Вонифатий был управляющим имениями у знатной римлянки Аглаи, с которой состоял в любовной связи. При этом житие сообщает, что «он был милостив к нищим, любвеобилен к странникам и отзывчив ко всем находящимся в несчастии; одним оказывал щедрые милостыни, другим с любовью доставлял успокоение, иным с сочувствием оказывал помощь». Аглая как и Вонифатий была христианкой и направила его в Малую Азию выкупить мощи мучеников и привести их ей. Вонифатий вместе с рабами прибыл в киликийский город Тарс, где стал свидетелем мученичества 20 христиан. Видя их, он открыто исповедал себя христианином, целовал оковы мучеников и отказался принести жертвы языческим богам. Вонифатия подвергли истязаниям.

11

Курма – женская тёплая одежда на вате.

12

Выворотижки – мужская обувь, сшитая из грубой кожи(шов слева).

13

Салозган – оборванец.

14

Татарка – круглая мужская зимняя шапка, сверху суконная, отороченная мехом.

15

Больший Тартас, Малый Тартас – деревни, расположенные недалеко от села Спасское.

16

Абой – означает восклицание, одобрение, восторг.

17

Поддёвка – нарядная мужская одежда с длинным рукавом из хлопчатобумажного бархата или сукна.

18

Медалью награждали все чины тюремной стражи (кроме надзирательниц) за безупречную непрерывную службу в должности не менее пяти лет. Учреждена 3 декабря 1887 года.

19

По утвержденному 5 октября 1885 года описанию тюремной страже выдавалась особая форма чёрного цвета и вооружение. Старшие надзиратели и ключники носили шашку с темляком военного образца.

20

Исподница – женская тонкая нижняя рубашка.

21

Чёсанки – валенки из чистой овечьей шерсти. Прикопотки – короткие шерстяные чулки.

22

Разночи́нцы («люди разного чина и звания») – межсословная, юридически не вполне оформленная категория населения в Российском государстве XVII–XIX вв. Разночинцем называлось лицо, не принадлежащее ни к одному из установленных сословий: не приписанное ни к дворянству, ни к купечеству, ни к мещанам, ни к цеховым ремесленникам, ни к крестьянству, не имевшее личного дворянства или духовного сана.

23

Подпольная организация появилась в 1905 году, имела ячейки во многих российских промышленных городах. Руководил «Боевыми отрядами народного вооружения» Яков Свердлов. Организация имела целью насильственное устранение высших военных, полицейских и жандармских чинов. Финансировалась организация немецкой разведкой. Также имела тесные связи с преступностью, члены организации принимали участие в ограблениях банков и ювелирных магазинов. За счёт чего и пополняла свою кассу.

24

Абаим – в данном случае обманщик.

25

6 июля 1908 году Государственная дума Российской империи приняла закон «Об организации сыскных частей». По нему оперативно-розыскная деятельность стала самостоятельной функцией правоохранительных органов государства.

26

Казначейский билет – бумажные деньги, выпускаемые казначейством. Представляют редко используемый в современный период вид денег. Казначейский билет относят к краткосрочным обязательствам государства, находящимся в обращении. По своим признакам и свойствам Казначейские билеты близки к банкнотам – банковским денежным билетам.

27

Крутить восьмёрки (дорев. блатной жаргон) – обманывать.

28

Сооружена в 1901–1904 г.г. Расположена в центре старого города.

29

Боёвка (бой) – ловля рыбы на сибирских реках.

30

Кукан – связка.

31

Гусиная дорожка – Млечный путь.

32

Сибирский (Омский) кадетский корпус – старейшее военное учебное заведение Сибири. Размещался в Омске в здании на Атаманской улице.

33

Зипун – зимняя одежда из домотканого сукна. Опорки – валенки без голенищ.

34

Брань – льняная ткань, вытканная в узор.

35

50 км от современного Ашхабада.

36

Анна Любимова активно занималась благотворительной деятельностью в Перми. Финансировала детский приют, организованный ещё ей матерью.

37

Сейчас это составляет примерно пятьдесят миллионов рублей.

38

Так назывались специальные ножницы для обрезки «головки» сигары.

39

Эскадрон драгун составлял 128 коней.

40

Численность взвода 16 всадников.

41

Манто – широкое пальто, в том числе и меховое.

42

Барон Роман Фёдорович фон Унгерн-Штернберг (1885, Грац – 1921, Новониколаевск) – русский генерал, видный деятель Белого движения на Дальнем Востоке. Восстановил независимость Монголии. Автор идеи реставрации империи Чингис-хана от Тихого океана до Каспия.

43

Цитируется по книге Л. Троцкого «Как вооружалась революция». Т. I, стр. 210–211, 1923 г.1

44

Корниловское выступление (дело) – неудачная попытка установления военной диктатуры в августе 1917 года, предпринятая Верховным главнокомандующим Русской Армией генералом от инфантерии Л. Г. Корниловым для того, чтобы:

1. исключить из своего состава тех министров, которые по имеющимся [у ген. Корнилова] сведениям были явными предателями Родины;

2. перестроиться так, чтобы стране была гарантирована сильная и твёрдая власть.

Корниловское выступление явилось реакцией на процесс разложения армии антигосударственными силами, одной из его целей было предотвращение с помощью военной силы прихода к власти левых радикалов (большевиков).

45

В начале августа 1924 Савинков нелегально приехал в СССР, куда был завлечён в результате разработанной ОГПУ операции «Синдикат-2». 16 августа в Минске был арестован вместе со своей последней возлюбленной Любовью Ефимовной Дикгоф и её мужем А. А. Дикгофом. На суде Савинков признал свою вину и поражение в борьбе против Советской власти.

46

Преторианская гвардия – личная гвардия телохранителей, верной и правдой служившая высшим чинам древнего Рима.

47

Приток реки Белой (Башкортостан).

48

Сергей Витальевич Мрачковский (1888–1936) – российский революционер, советский военный и хозяйственный деятель, участник Левой оппозиции. 25 января 1935 года был арестован и 26 марта того же года приговорён ОСО при НКВД СССР к 5 годам тюремного заключения. Отбывая наказание, Мрачковский вновь был привлечён в качестве обвиняемого к делу «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра». 24 августа 1936 года Военной коллегией Верховного Суда СССР вместе с другими подсудимыми он был приговорён к высшей мере наказания и расстрелян на следующий день. Реабилитирован Пленумом Верховного Суда СССР 13 июля 1988 г. Предположительно Мрачковский одобрил решение РевУралСовета о ликвидации царской семьи, когда к Екатеринбургу прорывались чехи. Однако окончательно это утверждать нельзя, ибо протокола собрания, документально подтверждающего факт, не сохранилось.

49

Факт задержания семьи Строльман-Каппель в заложниках до сих пор вызывает споры. Однако в своих воспоминаниях бывший полковник О.В. Вырыпаев, соратник генерала Каппеля, упоминает об этом. Каким образом Ольга Сергеевна, её мать и дети были освобождены из плена доподлинно неизвестно. По словам Вырыпаева они после освобождения были переправлены сначала в Омск, а затем – в Иркутск. После гибели Каппеля генерал Семёнов обещал на имя его детей открыть счета в зарубежных банках. Есть версия (также из воспоминаний современников), что семья Строльман-Каппель была переправлена в Москву по приказу Троцкого. Исходя из этого, автор взял на себя смелость «реконструкции» побега. Именно в это время Троцкий активно вводил политику захвата заложников. Что касается порядочности начфронта Мрачковкого – она спорна. Однако заложников он не истязал. Известно, что впоследствии его взгляды отличались от большевистских. За что он и был расстрелян.

50

Омск считался столицей Сибирской Директории.

51

В царской армии чин капитан считался выше, чем чин штабс-капитана. Тоже самое: штабс-ротмистра и ротмистра.

52

Анна Васильевна Тимирёва (урождённая Сафонова, во втором замужестве Книпер; 1893–1975) – русская поэтесса, дочь композитора и пианиста В. И. Сафонова; с 1911 года замужем за морским офицером, затем контр-адмиралом С. Н. Тимирёвым, с которым развелась в конце 1918 года. До января 1920 года фактически была женой адмирала А. В. Колчака. После его ареста в январе 1920 года добровольно последовала за ним. Сын от первого брака – художник В. С. Тимирёв. В 1922 году вышла замуж за инженера-строителя В. К. Книпера.

53

Михаил Константинович Дитерихс (5 [17] апреля 1874 – 9 сентября 1937) – русский военачальник. Участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Один из руководителей Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке. Правитель Приамурского земского края в 1922 году.

54

Николай Павлович Сахаров (1893–1951, США) – генерал-майор (1919), видный деятель Белого движения в Сибири. Летом 1918 года добрался до Казани, где вступил в Народную армию Комитета членов Учредительного собрания (Комуча). Некоторое время служил под командованием В. О. Каппеля.

55

Виктор Николаевич Прибылович (1878—?) – русский военный артиллерист, генерал-майор. В годы Гражданской войны с февраля 1919 года исполнял должность инспектора артиллерии 1-го Волжского армейского корпуса под командованием В. О. Каппеля. Генерал-майор, инспектор артиллерии при Верховном Главнокомандующем. Назначен помощником по артиллерийской части главного начальника снабжений и инспекции при Верховном Главнокомандующем. Полевой Инспектор артиллерии Восточного фронта. Взят в плен в январе 1920 года под Красноярском.

56

На тот момент генералу Каппелю было 37 лет.

57

Георгий Константинович Гинс (1887–1971, Калифорния, США) – российский учёный-юрист, политический деятель. Член правительства А. В. Колчака в 1919.

58

Виктор Николаевич Пепеляев (1885–1920) – областник, депутат IV Государственной думы. Председатель Совета Министров в Сибирской директории у Верховного правителя адмирала А. В. Колчака. Родной брат белогвардейского генерала Анатолия Николаевича Пепеляева.

59

Вагенбург – лагерь, окружённый сомкнутыми между собой повозками. Это обеспечивало защиту от внезапного нападения неприятеля, диких зверей и сильного ветра.

60

Глава основана на воспоминаниях полковника В.О. Вырыпаева, соратника В.О. Каппеля и генерал-майора К.В. Сахарова, который в 1923 году в Германии издал мемуары «Белая Сибирь».

61

Младший брат председателя совета министров.

62

Существует версия, что часть золота Колчака была спрятана в районе станции Татарская. А вторая часть переправлена к атаману Семёнову в Забайкалье. Достоверно не известно, каким именно способом это было сделано. Есть два предположения: первое – самым простым способом на санях; второе – часть вагонов золотого эшелона была прицеплена к паровозу и угнана. Однако второе предположение мне кажется не состоятельным: ж.д. тоннель, ведший от Иркутска к Забайкалью контролировался эсерами и пропускал только эшелоны легионеров. Однако есть все основания утверждать, что часть колчаковского золота благополучно достигло Верхнеудинска, негласной столицы атамана Семёнова.

63

Тайга (сибирск.)

64

Летаргия – болезненное состояние, похожее на сон и характеризующееся неподвижностью, отсутствием реакций на внешнее раздражение и резким снижением интенсивности всех внешних признаков жизни (т. н. «малая жизнь», «мнимая смерть»). Летаргический сон, как правило, длится от нескольких часов и до нескольких недель, а в редких случаях – и месяцев. Известен случай, когда человек пребывал в летаргическом сне на протяжении 22 лет.

65

Павечерница (старообр.) – то же повечерие. Вечерняя служба в православной церкви.

66

В данном случае – отужинать.

Content

Крючкова Ольга
Старовер

Восточная Сибирь. 1994 год. Недалеко от села Венгерово

Деревня староверов. 1994 год

Село Венгерово. 1994 год

Село Спасское. 1894 год

1904 год. Село Спасское

Тобольск, 1905 год

1906 год

1913 год

Весна 1914 года

30 июля 1914 года. Сыскное отделение полиции Тобольска

1914 год. Село Спасское

Село Венгерово. 1994 год

1910 год. Алексей Вишневский

1914 год. Имение Вишневских

1914 год. Омск

1906–1907 год. Владимир Каппель. Пермский край

1994 год. Село Венгерово

1918 год. Тайное офицерское общество

Конец 1918 года. Сибирский диктатор

Январь-февраль 1918 года. Отступление Каппеля к Уфе

Лето 1919 года. Освобождение Перми. Семья полковника Каппеля

Лето-осень 1919 года. Омск

1994 год. Село Венгерово

Ноябрь-декабрь 1919 года. Эвакуация

Зима 1919 года. Село Спасское

Зима 1919 года. Ледяной поход

Иркутское восстание конца 1919–1920 гг

Зима 1919–1920 года. Ледяной поход

Февраль 1920 года. Село Спасское. Где-то на болотах…

Осень 1920 года

1994 год. Село Спасское. Деревня староверов

Примечания