Алексеевна Вероника Сазонова (Ли)

Пятый дневник Тайлера Блэйка

xxx

В мире нет справедливости, лишь боль и страдания, никто не оценит наши с вами старания.

Небольшая, но по-воему просторная комнатка была залита тусклым светом почти погасшей лампы, которая стояла на столе. Свет от лампы был теплый, но мрачная атмосфера помещения навевала тоску и холод где-то в сознании, словно тот, кто находился в комнате и сам был темным и мрачным, возможно, с единственным проблеском надежды где-то в закоулках души подобно мигающей лампе в комнате, которая готова была погаснуть в любую минуту.

Над маленьким деревянным столиком из сухого и потрескавшегося от старости дерева, сгорбившись, сидела худая и бледная фигура. Тонкие пальцы не без помощи ручки чернилами выводили крючковатые, мелкие и немного кривые символы. Вся записная книжка была полна множества вкладышей и, казалось, могла бы лопнуть от такого количества исписанных страниц, вложенных в нее листочков, закладок, билетиков, фантиков и всего того, что изначально в ней быть не должно. Пожелтевшие страницы ясно говорили о том, что сама бумага была не первой свежести.

На столике помимо той, которую так нещадно пытали острым пером ручки, лежала еще одна, совершенно другая и совсем новая записная книжка.

Последние минуты истязания для старой книжки очень скоро закончились, и болезненная фигура закрыла ее, погасив лампу, и убрала совершенно новую книжку во внутренний карман своего пиджака. Только после этого владелец обеих книжонок, их истязатель, поднялся со стула и пошел к выходу. Остановился он лишь единожды, когда дошел до дверей и потянулся к ручке. Окинул опустевшую, нежилую комнату взглядом; разорванные обои на стенах, небольшая кровать, постельное белье, скиданное в кучку где-то в углу, пустой шкаф со сломанной дверью и столик, на коем лежал уже исписанный блокнот. Со стороны даже складывалось впечатление, что место это давно заброшено. Не хватало лишь сантиметрового слоя пыли, но не было сомнения что через какое-то время он там появится.

Как долго там пролежит эта записная книжка?

Прочитает ли кто-нибудь записи в ней или просто выбросит, сочтя ее бесполезным хламом, как и старый дырявый чайник, что был на кухне?

А может быть, она так и пролежит тут до тех самых пор, пока этот старый дом не развалится окончательно, ведь эти тонкие и хрупкие стены совсем не внушали доверия. По крайней мере, в последние года два так точно. Здание буквально разваливалось, и об этом лучше всего говорила разрастающаяся трещина на потолке.

Но когда-то даже это захолустье было по-своему уютным и живым местом. Местом, где когда-то был слышен людской смех и где по вечерам не смолкали разговоры и музыка…

Поправив галстук, темная фигура вышла. Скрипнул в замке ключ, который позже был отправлен под дверь, обратно в пустую квартиру, где лишь призраки при факте своего существования могли бы открыть ее. Как символ того, что возвращаться в этот дом больше нет смысла. Только после этого хозяин ключа, заведя руки за спину и сгорбившись сильнее прежнего, ушел.

«Этой записью, пожалуй, и закончу уже пятый свой дневник.

Кто бы мог подумать, что одна маленькая книжечка, в которой человек записывает свои мысли, может иметь столько смысла? Я вкладывал в строки, выписываемые черной ручкой по белой бумаге, практически всю свою душу, я делился с ней своей болью, радостью и всем тем, что мне пришлось переживать в этот нелегкий период моей жизни. За последние годы этот дневник стал моим лучшим собеседником. Единственным в своем роде, кто хранил все мои тайны и понимал каждое слово.

Никогда ты, мой друг, мой лучший собеседник, не задавал мне лишних вопросов и никогда не пытался ответить мне – я и так прекрасно знал, что ты понимаешь меня.

Однако мне пришло время заводить новую записную книжку, забыть весь этот ужас, оставить всю эту боль здесь, в этой пустой комнате, насквозь прогнившей от горя и отчаяния. Оставить навсегда здесь всю эту лживую надежду на лучшее будущее.

Да, пожалуй, время уходить. Я заканчиваю этот дневник и в то же время навсегда покидаю этот серый город. Заканчиваю эту жизнь. Жизнь, в которой мне не место.

Все закончилось. Смысл потерян.

Начать искать новый или хотя бы исчезнуть в небытие окончательно.

Конец записи.»

Дневник

Запись первая

«Запись первая. Дневник пятый.

Начинаю свой дневник так же, как и четвертый. Мое имя Тайлер Блэйк и на данный момент мне 25 лет. Я родился и живу в городе G. Я не знаю, кто придумал название этому городу. Но что-то подсказывало мне с самого детства, что фантазия у того человека была скудная.

Живу я с младшей сестренкой Карли. Не знаю, кто ее отец, мой же бросил меня, когда мне было пять. Наша мать умерла при родах, три года назад.

На самом деле это уже третий дневник, в котором я пишу это. Смешно, но это просто необходимый ритуал. Это знакомство с этой записной книжкой. Но именно ты, моя дорогая книжечка, станешь моим главным помощником и другом на ближайшие несколько лет. Надеюсь, ты продержишься дольше остальных, ведь в первых трех дневниках я писал слишком уж большими буквами и тратил их на рисунки. Впрочем, что еще взять с ребенка, верно?

Но я не хочу разводить на первом же листе грязь и сочинять какие-то триады для приветствия новой страницы моей жизни. Это ведь лишь продолжение для моих предыдущих записей.»

Маленькая квартирка, находящаяся на третьем этаже старой многоэтажки, находилась, увы, не на солнечной стороне дома: даже днем здесь царил полумрак, ведь в два окна скромного жилища совсем трудно было пробиться солнечному свету, который в городе G и без того был редкостью. Город сам по себе был туманным и зачастую затянут серыми тучами, поэтому удивительного в том, как жила семья Блэйков, не было.

Квартира была скромной, даже слишком скромной. Маленькая и очень тесная кухня, в которой сложно было найти целую посуду без единой трещинки или скола, даже чайник, стоявший на старенькой плите, и тот был стерт, но, к счастью, пока не до дыр и менять его пока смысла не имело. Также там были небольшой стол с потертой скатертью, рядом с которым стояли два стула, старый кухонный гарнитур, который и гарнитуром-то было сложно назвать, плита с уже давно почерневшими газовыми конфорками, на которых готовилась очередная стряпня, шкафчики с устаревшими дверцами, какие в их время легче было найти у стариков в квартирах пятидесятилетней давности и, конечно же, маленький холодильник с весьма скудноватым запасом еды.

Единственная комната была просторнее кухоньки и двум ее жителям казалась вполне уютной. Она представляла из себя кровать и одну раскладушку, а также шкаф и маленький письменный столик, буквально недавно поклеенные новые обои. Ну и, конечно же, несколько, раскиданных игрушек. Их было чертовски мало, мало для среднестатистического трехлетнего ребенка, но на большее, увы, денег не было. Детские вещи и игрушки стоили слишком дорого. Наверное, мать Тайлера и Карли, которые там жили, совершенно не подумала об этом, когда заводила второго ребенка, не имея при этом мужа. Да и у ее старшего сына доход был не слишком большой.

Вообще по старшему жителю квартиры тоже было сложно сказать, что живется им очень легко.

Под глазами Тайлера уже давно не сходили темные круги от бессонных ночей, что приносила маленькая сестренка. И, надо сказать, проблем от нее было много. Слишком много. Порой он даже выходил из себя, но не мог сорваться на крик. И не мог не из жалости к этой крохе, к этому ангелочку с голубыми глазами, не мог чисто физически. Он не мог порой выговорить даже собственное имя, не сделав ни единой запинки. Он мог бы спеть для вас арию из любой оперы, но в простой речи он был ничтожен. Этот прекрасный голос, его прекрасный и певучий голос во время простого разговора и речи был закован в цепи.

Он рос в этих оковах с рождения, но его мать, эта по-своему грубоватая и необразованная женщина, знала, что сын ее предназначен для музыки. И потому, когда ему было восемь лет, когда он на тот момент разговаривал на уровне трехлетнего ребенка и по словам логопеда это было невозможно исправить, его все же отдали в музыкальное училище. Он до тринадцати лет даже не представлял, что такое грамота, не умел читать и плохо разбирался в числах, но в четырнадцать, зато мог уже сочинить свое собственное произведение, которое сам же и мог сыграть. Его абсолютный слух и музыкальный гений поражал окружающих, и преподаватели училища обещали ему великое будущее. Но ни они, никто либо другой не знали, что матери Тайлера на то, чтобы отправить сына учиться в простую школу и содержать его, покупая ему тетради и учебники, совершенно не хватало средств. Поэтому вместо тетрадей у мальчика на столе лежали ноты, вместо учебников – скрипка, а вместо ручек и карандашей – смычок. Наверное, поэтому, особо великого будущего Тайлер не получил. Не имея образования, в этом городе простому музыканту было сложно чего-то добиться.

Но, тем не менее, грамоте мальчика научили. Они познакомились, когда Блэйку было тринадцать, а Уламу – четырнадцать. Они учились на одном курсе, но никогда не общались. Тайлер ни с кем не общался. Но этот мальчик, что играл на пианино, не обращая ни на кого внимания, такой молчаливый и все время хмурый, просто не мог не привлечь вечно испуганного взора скромного и худенького мальчишки. Но какими же были ловкими руки этого светловолосого проныры. Наверное, Тайлер бы и не заметил, как тот пытается стащить из-под его носа пару монет, что мать дала ему на пропитание, если бы Альберт Улам по своей неосторожной случайности не задел его и не испугал до полусмерти, от чего Блэйк упал в обморок.

Когда он очнулся Альберт, этот сильный мальчишка, что был чуть ниже самого Блэйка, держал его за плечи и испуганно, ничуть не меньше чем сам Блэйк смотрел на него.

Так они и познакомились. Альберт учил Тайлера читать и писать, порой даже угощал его теми сладостями, что приносил из дома, а Тайлер помогал Уламу с музыкой. И так зародилась их крепкая дружба. И хотя Альберт получил образование, он так и не смог оставить своего друга одного. Ему было сложно представить, что случилось бы с Блэйком останься он в этом мире один. Его многое пугало, люди осуждали его за его глуповатый внешний вид, за его манеру общения, и, наверное, из всех живущих только Альберт понимал его и принимал таким, какой он есть. Ну, а Тайлер, принимал Улама с его надменной дерзостью и порой грубой вульгарностью, не подобающей музыканту.

От матери у Тайлера не осталось ничего, кроме бедной квартирки и крошки-сестры. Долгое время ее хотели отдать в детский дом, но Тайлер оказался настойчивее. Уж что касалось Карли, то она, наверное, была единственным, ради кого он готов был забыть о страхе. И тогда он забыл. Он тогда забыл о том, как не любил выходить из своего дома, из своей уютной норки, из которой он выбирался лишь на работу и на редкие вечерние прогулки. Он оббежал едва ли не весь город. Он в лицо, не стесняясь своего врожденного заикания заявил едва ли не мэру города, что найдет способ вырвать сердце любому, кто только волосок тронет на голове Карли. Конечно, не дословно, но имел в виду он именно это. По крайней мере, пытался.

И они жили мирно. Из старшего брата и крошки-сестренки получилась крепчайшая семья. Маленькая, бедная и осиротевшая в своем роде, но это была семья. И Тайлер души не чаял в этой девочке не меньше, чем в музыке. И никто не смел утверждать обратного или усомниться в этом.

Тайлер с детским и восторженным молчаливым умилением смотрел на свою маленькую сестренку, которая спала на кровати. Чувствовал ли он себя ее братом каждый раз, когда укутывал ее в одеяло и целовал в лоб? Наверное, лишь отчасти. Ведь помимо братских чувств в нем было и что-то отцовское. Он не знал, что такое любовь отца, а от матери порой получал лишь скудную похвалу. И поэтому Карли, когда он забрал ее еще совсем беззащитным и новорожденным комочком, он пообещал отдать всю ту любовь, которой не познал сам. Он пообещал, что заменит ей всех тех, кого ему заменять было уже некому. И, надо сказать, с этим он не прогадал. Девочка любила его и только его. И так как она любила своего брата не только в три года, но и после, так ребенок, наверное, мог любить только свою мать.

Карли любила спать днем, когда была еще совсем малышкой. И в тот день она тоже спала. В день, когда Тайлер сделал первую запись в своем пятом дневнике.

Дневники Блэйку посоветовал вести доктор. Но опять же из неумения Тайлером писать первые три его записные книжки была наполнены в основном лишь рисунками его тайных кошмаров и детских обид. К счастью, обиды эти остались в прошлом. Но страхи не пропали. И дневники были ему утешением. Именно в них он мог так же свободно, как и в музыке, выражать все свои мысли, не заикаясь и не делая ошибок в словах. Дневники умели слушать и не перебивать. Умели лучше любого другого хранить секрета и страхи любого, не только Тайлера. Поэтому Блэйк редко расставался с ними. Каждый из своих блокнотов он носил с собой. Порой он даже оставлял вместе с некоторыми записями меж страниц билеты на концерты, которые перепадали ему по счастливой случайности, фантики от конфет из детства, которые он ел так редко, как мог представить себе лишь самый бедный сирота, и вырванные из нотных листов станы, которые вызывали у него наивысшее наслаждение во время игры, когда как все остальное произведение казалось ему скучным и совсем не красивым; он сохранял их для себя, как источники вдохновения, хотя, и порой забывал о них и находить их в дневниках становилось приятным сюрпризом.

После того, как в пятом дневнике появилась первая запись, Блэйк совершал уже привычный ритуал, который проводился каждый раз, когда засыпала Карли, – он убирался. Он собирал игрушки и карандаши, разбросанные по полу и клал их с ящички шкафа, где им было самое место.

Собирая карандаши Тайлер увидел то, что учудила его сестра, пока он репетировал сонату на скрипке. На обоях был нелепо и криво нарисован человечек с большими голубыми глазами и черными волосами, одетый в лиловый полосатый пиджак, такой же нелепый и смешной, как он сам, а рядом такая же кривовато нарисованная девочка с такими же глазами и черными волосами. Несложно было догадаться, кто это, наверное, поэтому, как бы Блэйку не было обидно за новые обои, которые он клеил сам вручную и потратил на них полторы своих зарплаты, он все равно улыбнулся. Он в жизни не видел шедевра прекраснее и потому рассматривал рисунок трехлетней девочки около пяти минут. И в тот момент столько любви и нежности переполняло его сердце, что он не мог не почувствовать себя гордым отцом, который гордился тем, что у него такая дочь. Он гордился тем, что она видела в нем самого близкого для нее человека, как и любой родитель, который любит своего ребенка.

Тайлер поднялся с колен и, поправив одеяло Карли, пошел на кухню, готовить обед, переполненный вдохновением и теплом где-то в области груди. И это было лучшее чувство. То чувство, ради которого он жил. И его сестра была тем единственным человеком, который это чувство мог ему подарить.

Запись третья

«Запись третья. Дневник пятый.

На День Рождения я получил от Альберта новую скрипку. Ах, эта мастерски выполненная резьба, этот силуэт! Можно ли представить себе инструмент более тонкий, более изящный и утонченный, чем скрипка? Чем эта новая скрипка?

Когда-нибудь я обязательно спрошу у Альберта, у какого мастера он заказывает инструменты и чьи руки так умелы и так виртуозны, что способны создать такое произведение искусства. Я бы очень хотел пожать одну из этих рук.»

Город G. Что можно о нем сказать?

Появился G очень-очень давно, даже самый пожилой старик не вспомнит, кто из его предков видел основателей этого места. Поговаривают, что название города произошло от слова Gray. Может быть, именно поэтому он такой?

На самом деле ничего особенного. Это самый заурядный город, который себе можно представить. Конечно же, он покажется вам идеальным, но лишь в том случае, если у вас есть деньги. Для простых жителей это город суеты и грязи. Люди здесь все время куда-то торопятся, все спешат, все бегут на свой трамвай или на поезд. Порты для дирижаблей и летающих кораблей зачастую переполнены. Да и чего еще ожидать, если столько людей хотят покинуть этот город и в то же время так многие рвутся сюда? Власти стараются пресечь это рвение некоторых поскорее покинуть G и поощряют тех, кто прибывает туда. Эта суета затягивает, завораживает, гипнотизирует неготового к ней. Поэтому надеяться убраться отсюда в скором времени не приходится никому. Отрадой в этом городе служат разве что легенды, легенды о призраках, о других мирах и о самом городе. И одной из самых распространенных являются такие истории, как легенда о Подземельях Кристофера Грина, легенда о Призраке Тьмы, забиравшем непослушных детей, и многие-многие другие. По ни одна из них не была доказана и в них почти нереально поверить. По крайней мере, входа в таинственный подземный город найти не удалось никому, как и встретиться лицом к лицу с этим самым призраком.

Тайлер Блэйк шел на работу, где он проводил довольно много времени, что дарил Всевидящий. И работа была одной из тех вещей, которые он не так уж и сильно любил. Работа в ресторане «Белый Лебедь» была, тем не менее, одной из немногих, где он мог почти каждый день заниматься музыкой. То был небольшой ресторан, куда частенько приходили люди из высшего круга города G. Об этом говорило даже само название. Сложно было сравнить столь гордую птицу с бедняком. Однако гордость зачастую граничила с гордыней, которой у местных богачей было намного больше. Было даже немного обидно играть музыку, выкладывать собственные силы, на то, чтобы поразвлечь этих персон, что видели перед собой исключительно деньги и цену собственного удовольствия, которого они уже, наверняка, от жизни не получали. Но собственная гордыня как раз и не позволяла им этого признать. На вряд ли он бы даже отличили мажор от минора. Слишком уж им было не до этого. Хотя, они и делали вид, что являлись высочайшими ценителями музыки. Отчасти это было даже смешно. Даже слишком смешно. Эти люди думали лишь о себе, о деньгах, по сему забыли о том, каково бывает совершить для кого-то добро и после получить это добро взамен. Они не слушали музыку, они ее даже не слышали.

Но Блэйк не каждый день проводил в ресторане. Порой его часто приглашали в здание Музыкальной Академии, где он мог продемонстрировать на большой сцене собственные произведения и навыки музыканта и композитора. Иногда он пел в опере. И потому среди всех артистов Академии был известен, как «гений музыки, но совершенно нелепый человек». Тайлер никогда на подобное не обижался, он с рождения привык заикаться на каждой фразе и бояться каждого шороха. В том ничего особенного не было для него и ему всегда казалось это чем-то обыденным.

В Музыкальной Академии платили ненамного больше, чем в ресторане, но заработная плата там все же отличалась от той, что была на обычной работе у Блэйка. Верно, это все из-за необразованности Тайлера. Его мечта была развлекать не этот маленький зал! Он мечтал о действительно большой сцене. Мечтал о том, чтобы сыграть на концерте, где будет куда больше народу, где ложи будут переполнены. Концерт, который прославит его, как величайшего. Но это были лишь мечты. Потому что G отвергал гениев. Признавал деньги, но отвергал те великие умы, которые могли бы прославить его намного больше этих глупых невежд с толстыми карманами.

День выдался пасмурным и немного прохладным. Все небо затянули тучи, моросил мелкий дождик. Маленькие капельки, падая на лицо, создавали неприятное ощущение, будто кожи едва касаются маленькие острые иголочки. Но это была настолько привычная погода для этого города, что никто не смел возмущаться.

В ресторане было шумно и на сей раз народу было чуть больше обычного. Наверное, от того, что повар подавал новое блюдо. И наверняка это было одно из его старых «новых» блюд, но просто с измененным названием. G был городом стабильности и редко в нем можно было ожидать чего-то действительно грандиозного. Даже в таком месте, как кухня.

– Доброе утро, Тайлер, – кивнул черноволосому музыканту невысокий мужчина, что стоял у фортепьяно и осматривал его на предмет повреждений.

– Д-доброе… Альберт, – Блэйк немного неловко улыбнулся, завидев своего старого друга, с которым они вместе учились. Альберт Улам был довольно крепким с коротко стриженными светлыми волосами и с ярко-зелеными глазами. Эти глаза были одними из самых ярких, какие Тайлер только видел в своей жизни. Вы когда-нибудь видели насыщенно-зеленую траву, такую свежую, что глаз радуется? Если да, то вы могли бы представить, какими были выразительные глаза этого человека. Одевался он всегда в довольно приличный жилет, белую рубашку, черный галстук.

Тайлер же всегда был полной противоположностью Альберта. Он был высоким и худым. У него были черные волосы и тускло-голубые глаза. В одежде он и вовсе, казалось, не разбирается: лиловый полосатый слишком большой для узких плеч пиджак всегда дополнял какой-нибудь безвкусный цветастый галстук. Тайлер и правда плохо различал, какой галстук хорош, а какой – ужасен. Наверное, от того он надевал всегда первый попавшийся.

– Как дела? Как Карли? – поинтересовался Альберт, мимолетом глянув на футляр со скрипкой, что держал в руках Тайлер. На лице его появилась улыбка. – Уже играл на новой скрипке?

– В… Все хор-рошо. У Ка… Карли пр-просто заме-ча-тельно, – Блэйк провел рукой по футляру. – П-пока не… играл. Сейчас попробую. А ты… Та к-как?

Альберт потряс головой и усмехнулся. Пианист похлопал Тайлера по плечу, от чего тот невольно вздрогнул. Он не любил, когда кто-то прикасался к нему. Не любил не меньше, чем, когда кто-то подходил из-за спины и пугал его. Это всегда повергало Тайлера в шок, от которого у того могло отключиться сознание, и тогда он падал без чувств на землю.

– Ничего не понимаю из того, что ты сказал, – расхохотался Альберт, – Ладно-ладно, не дрожи, я же шучу.

– А т-ты как? – повторил Блэйк, подходя к маленькому столику, где он и Альберт оставляли обычно свои вещи.

Улам на секунду задумался, а потом сказал:

– Ничего, Тайлер. Ничего, мой друг. Неужели ты думаешь, что в этом сером городе может произойти что-то новое? – скорее утвердил, недели спросил Улам. И он был прав.

Тайлер кивнул и попытался выдавить из себя улыбку. Но ничего более искреннего, чем горькая усмешка, у него не получилось. Он был согласен с Альбертом и в душе был благодарен ему за то, что тот до сих пор не уехал из города и не бросил его. Потерять такого друга для Тайлера было бы потерять часть своего прошлого, часть самого себя.

Блэйк в последний раз взглянул на Альберта. Он вновь отвлекся от своего друга и бережно провел пальцами по клавишам своего инструмента. На этот раз Тайлер все же улыбнулся, слабо, но улыбнулся. После этого он достал из футляра на свет новенькую скрипку. Впервые он взял ее в руки, чтобы сыграть и был, как всегда восхищен ее плавными изгибами, ее идеальной формой и даже цветом. Это была черная скрипка. Такая темная и завораживающая. Один лишь этот инструмент был произведением искусства, алмазом, для которого музыка должна была стать огранкой, превратив его в настоящий бриллиант! Тайлер даже почувствовал какую-то вину, подумал, что грех играть на такой скрипке в каком-то ресторане для тех, кто этого не оценит. Ведь только лишь любоваться этой скрипкой можно было целую вечность.

– С-спасибо, – не удержавшись, вдруг поблагодарил Альберта Блэйк.

– Какой раз ты это говоришь? Девятый? – ухмыльнулся пианист. – Ладно, давай лучше начнем играть. Не будем пугать гостей своей болтовней. Они пришли сюда слушать не наши разговоры.

Слушать! Как же смешно это прозвучало. Но Тайлер все же послушался своего товарища и открыл ноты на нужной странице. Он кивнул Альберту, что уже сидел за фортепиано, и, поставив скрипку под подбородок, чуть приподнял смычок. Улам тоже кивнул в знак того, что можно начинать и начал наигрывать мелодию, после чего его подхватил и Тайлер.

Звук у этой скрипки был просто волшебным. Настолько прекрасная была та музыка, что хотелось на время забыть даже о том, как же во время игры ее начинает уставать и болеть рука, которой смычком музыкант нажимал на четыре тонкие струны скрипки. Но переставать играть тоже было нельзя, если хочешь насладится этой музыкой. И лишь истинный гений музыки мог не чувствовать этой усталости. Лишь истинный гений не только мог виртуозно играть музыку, он мог наслаждаться ею. Ведь порой мелодия могла сказать больше, чем слова. Человек, который слышит музыку знает, играя, что это не он, это музыка играет на струнах его души. И порой эти струны натягивались так сильно, словно тетива лука, но именно эта боль в груди, эта щемящая боль и вызывала ту эйфорию, когда струну отпускали.

Для Тайлера музыка значила слишком много, и он никогда бы не променял ее ни на что. Он готов был бы зарабатывать гроши, играя на улице, но ему было главное самому слышать музыку, подыгрывать ей на струнах души, как авантюристы, которые порой играют на струнках судьбы и смерти ради прилива адреналина в кровь. И этим адреналином была именно та вибрация, создаваемая струной, когда ее отпускали. Это был своеобразный наркотик, от которого было невозможно отказаться, вгонявший в слепой экстаз и заставляющий уйти в себя до степени самых невероятных иллюзий и снов.

Это был обычный день в городе G.

Обычный и серый, как и сам город.

Запись двадцать пятая

«Запись двадцать первая. Дневник пятый.

Карли пошла в школу. Я волновался, что это повлечет за собой проблемы. Сам я никогда не учился в школе и не знаю, что это такое. Карли стала видеть других детей, заводить друзей. Общение с людьми дает ей четко понять, что я не такой как все. Я боюсь. Боюсь, что она разлюбит меня. Я боюсь показаться ей ненормальным, сумасшедшим, больным.

Но она пока любит меня. А я – ее. Я готов отдать за нее жизнь, только если она попросит. Ах, если бы она знала, как я люблю ее!

Иногда ее учительница провожает ее домой, это помогает мне не отвлекаться от моей новой композиции. И вновь я никак не мог придумать для нее название. Это было уже четырнадцатое мое собственное сочинение, но окромя номера я никак не могу придумать название к нему.

Однако я надеюсь, что получу за него чуть больше, чем за номер 12. Я готовлюсь к этому концерту и Карли меня вдохновляет как ничто другое.»

Тайлер вернулся из «Белого Лебедя» на два часа раньше обычного. Директор ресторана был недоволен, но Альберт смог уладить ситуацию, уверив его, что концерт для его напарника очень важен. И тем не менее, Блэйк был внутренне очень рад, что ему удалось поскорее вырваться из этого ресторана и спастись от этих неприятных взглядов тех господ, что там проводили свое время. Они ему не нравились. Не нравились до такой степени что он мог бы поклясться даже в том, что ненавидит их.

Уже дома, когда Тайлер разулся, он первым же делом хотел проверить свою сестру, которая должна была вернуться из школы час назад. Не увидев ее, Блэйк было запаниковал и даже хотел броситься к телефону, но поуспокоился, когда увидел на столике записку. Карли написала, что ее позвала к себе подруга и что она вернется от нее в четыре и что ее проводит мама этой самой подружки-одноклассницы.

Тайлеру было первое время сложно смириться с тем, что его сестра заводила друзей и много времени проводила, играя с другими девочками на улице или дома. Но эту ревность приходилось все сильнее притуплять со временем. Приходилось понимать, что Карли, в отличие от Тайлера, была «нормальной», она была веселой, умела располагать к себе и это проявлялось у нее уже в детстве, а значит не стоило и удивляться, что девочка будет заводить немало товарищей и будет общаться с ними. Однако Тайлер все равно искренне верил, что любила она только его.

Дочитав записку, Тайлер кивнул сам себе, судорожно вздохнув, и машинально поглядел на часы, что висели над кроватью. Без пяти четыре. Но где же Карли?

А часы продолжали идти своим ходом, не сбиваясь со своего привычного ритма. Тиканье их разносилось по всей комнате, от чего с непривычки начинала болеть голова. Но не у Блэйков. Тайлер жил в этом доме едва ли не с рождения, не говоря уже о Карли. Часы были одним из немногих источников звука в этой квартире. Увы, но для Тайлера была дорогой роскошью даже радио, а о телевизоре не могло идти и речи, его-то могли позволить только настоящие счастливчики.

Пять минут показались Тайлеру пятью годами, пока он ждал свою сестру. Но вот послышался скрип входной двери, от которого Тайлер буквально подпрыгнул на месте и в прыжке же развернулся. Кто там? Вор? Наемник? Или Блэйк просто забыл прикрыть дверь, из-за чего зашел случайный прохожий?

Однако все эти глупые мысли прервались в тот же миг, как Тайлер увидел Карли и облегченно вздохнул. Это было слишком очевидно. Однако сознание Тайлера порой создавало слишком уж нереальные иллюзии для него и предположения, которые заставляли его дрожать от ужаса.

Карли. Эта милая семилетняя девочка с черными короткими волосами, одетая в темный свитер и полосатый длинный шарф, который был ей еще большим. Но что поделать? Тайлер не особо разбирался в одежде, хоть и старался одевать Карли в куда более приличные вещи, чем те, в которых он ходил сам. Взять те же галстуки. Какой сегодня был на Блэйке? Сине-зеленый в крапинку. Может быть, Альберт был прав, когда говорил о том, что его другу стоит прекратить носить галстуки «вырезанные из старой скатерти». Шутку Блэйк не оценил, но для виду похихикал. Альберт вообще был любителей найти какой-то изъян в своем лучшем друге и обязательно в шутливой форме подчеркнуть его. Он долго смеялся над Тайлером, когда те были подростками. Его отчего-то смешили его заикания. Но как бы это не было обидно в детстве, потом Тайлер понял, что его юмор совершенно безобиден и, мало того, некоторые шутки были действительно смешными. Тайлер понимал, что таким способом Улам проявлял свою привязанность. Показывал ему, что не боится обиды Тайлера, ведь как можно обижаться на дружеские шутки?

− Тайлер! – послышался звонкий голосок Карли, которая, сняв ботиночки, бросилась к старшему брату в объятия. − Ты тут не соскучился без меня? – рассмеялась девочка и взглянула в вечно испуганные глаза Тайлера.

Блэйк растрепал рукой волосы на голове своей сестры и улыбнулся. Тонкий голосок Карли был совершенно немузыкальным, в нем не было мелодичности и было ясно, что девочка не обладает никаким слухом. Тайлер слышал ее пение и еле сдержался, чтобы не поморщиться. Однако именно этот голос и именно этот смех были для него лучшей мелодией, которую он готов был слушать вечно. Ведь где, как не в них выражалась такая же сильная любовь, как в самом лучшем музыкальном произведении композитора? Это была та самая любовь, которую называли частичкой души, вкладываемой во что-то. И именно душу вкладывал в свою игру музыкант, в свое строение архитектор и именно эту душевную любовь Тайлер слышал каждый раз, когда Карли звала его по именем или ласково называла «братик».

− Не… Не особо, − как обычно, с трудом проговорил он и отпустил сестру. − Н-ну? Как…

− Все нормально, − не дождавшись, когда Тайлер закончит, уже ответила Карли. − А новостей нет. День был скучный и даже без оценок. А ты как? Дядя Альберт сегодня зайдет?

Тайлер выпрямился и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки (виной тому была сутулость Блэйка, из-за которой порой ему было так сложно нормально выгнуть спину), после чего вновь опустил взгляд на сестренку.

– Н-нет, Карли. Дядя… Альберт занят.

– Ну ладно, – немного расстроенно протянула Карли, с которой Альберт порой играл, когда приходил в гости. Он со временем стал не просто лучшим другом Тайлера, но и хорошим другом для Карли. Ведь если бы не он, на вряд ли бы ее удалось устроить в школу. Блэйк был многим обязан ему. Слишком многим.

На самом деле Тайлер, конечно же, не одобрял того, что его сестренка играет в то время, когда Альберт пришел к Тайлеру по какому-нибудь вопросу, а ей самой нужно делать уроки. Но Улам так не считал, по его словам, пока ей меньше десяти лет, она имеет полное право играть сколько пожелает, да и в начальных классах особо трудных заданий никогда не задают. Тайлер, к сожалению, в сложности заданий не разбирался. Для него лаже простая задачка по математике, где нужно было вычислить количество конфет у двух друзей казалась неимоверно сложной. Может быть, поэтому помогать Карли в плане учебы он не мог и порой даже звонил Альберту по вопросу о том или ином задании?

– Д-да… Что… по урокам? – Тайлер кивнул на рюкзак Карли, что лежал на кровати.

– Я все сделала, когда пришла со школы, – улыбнулась девочка и уселась на свою кровать. Этот небрежный и совершенно простой жест говорил о том, что Карли не врет. – А когда у тебя концерт?

Тайлер покачал головой. Он ведь чуть совсем не забыл, зачем вернулся домой раньше времени!

Очень скоро в Большом зале G должен был состояться концерт Третьего симфонического оркестра, который проходил раз в два месяца. Именно Третий оркестр всегда первым играл новые композиции Тайлера. Ему сложно было доверить это другим людям, ведь к этой команде и слаженному коллективу он привык, потому что сам зачастую играл с ними. Вот и в этот раз решил играть в их составе, решив, что дирижировать доверит старому Лэсли, что делал это всегда еще до того, как в оркестре стал периодически появляться Блэйк. Он и Тайлер были далеко не друзьями, но уважали друг друга.

Собственно, потому Тайлер и вернулся домой раньше времени. Ему нужно было репетировать собственное же произведение. Четырнадцатое сочинение, как он сам называл его. Увы, но у гения музыка совершенно не было фантазии на то, чтобы придумать название к собственным симфониям или сонатам. И хотя музыка его будоражила сознание, играя на самых далеких струнках воображения, сам Блэйк гением себя не считал. Для него все это было через чур лестно. Как-то неправильно.

– Ч-через… Неделю, – глотая слова, ответил Блэйк своей младшей сестре и улыбнулся.

– Кстати, – вдруг сказала Карли, бережно доставая скрипку из футляра своего брата, которую и протянула ему в руки. – Я уже говорила, кем хочу стать, когда вырасту?

– Не… Нет, – пробормотал Блэйк, осторожно принимая скрипку. В мыслях его промелькнула мысль, что лучше бы ее работа никак не была с музыкой. Она была не музыкантом. Хотя, танцевать, возможно, она смогла бы. Балерины всегда ценились в Музыкальной Академии.

– Я буду механиком! – заявила девочка и расправила плечи. – У нас все девочки хотят быть какими-нибудь танцовщицами, актрисами и кем-либо подобным. А я буду механиком, вот.

– Это… Похвально, – немного удивленно заулыбался Блэйк.

С одной стороны, он понимал, что его сестра еще поменяет решение не раз, но он уже был горд, что его малышка с таким энтузиазмом смотрит в далекое будущее.

Карли чуть склонила голову в знак благодарности и тут же выпрямилась. Девочка поудобнее села на свою кровать и посмотрела на старшего брата, ожидая, когда тот начнет играть.

Тайлер кивнул сестренке, как всегда делал с Уламом (как правило, он делал это каждый раз в знак того, что сейчас же начнет игру) и, поставив скрипку под подбородок да поднеся смычок к струнам, принялся за игру. Осторожно перебирая пальцами струны на грифе, играл сначала медленную негромкую мелодию, наслаждался ею сам, словно скрипка эта играла сама по себе, а сам он был здесь совершенно не при чем. Музыкант играл, ускоряя темп и в то же время начиная перебирать пальцами быстрее и быстрее, чтобы успевать за каждой нотой, которая была в его голове. К счастью или к сожалению, у Блэйка была прекрасная память, и некоторые нотные записи он помнил настолько хорошо, что они под рукой были ему и не нужны. Особенно если это были его собственные записи. Играя их, можно импровизировать. И именно эта импровизация порой давала возможность раскрыть мелодию, эту историю, передаваемую музыкой, совершенно по-новому.

Карли, на которую старший брат старался не смотреть, дабы от музыки не отвлекаться, сидела и, довольно улыбаясь, слушала музыку. Девочка любила, когда Тайлер начинал играть на скрипке дома, для нее это было очередным развлечением и в то же время большим удовольствием, хотя она и не понимала ни единой нотки. Знала бы она как порой тяжко дается музыканту его работа!

Но даже при сильной усталости Тайлер никогда не отказывал Карли в том, чтобы она послушала его игру на скрипке. Слишком уж он любил ее, чтобы не пойти на уступки. Тем более ему это ничего не стоило. К тому же, учитывая, какую любовь он испытывал к игре, для него было вдвойне в удовольствие сыграть для Карли.

Блэйк закончил игру, опустив скрипку, положил одну руку на сердце и поклонился Карли, словно перед самым настоящим зрителем из зала. Сестра радостно заулыбалась и захлопала своими маленькими ручками.

– Браво!

Запись тридцатая

«Запись тридцатая. Дневник пятый.

Ты лишь книжка и не способна осознать, скольких усилий мне стоит писать сейчас. Обычная бумага, сложенная в мягкий переплет. У тебя не трясутся руки, и ты не знаешь, что такое сон. Ты никогда не будешь видеть сон, прекрасный сон, полный всего самого лучшего, о чем ты только мечтала. Ты не видела таких снов, а потому тебе неведомо, каково это, когда что-то прекрасное внезапно прерывается самым страшным в жизни кошмаром. Хочется проснуться, но это невозможно, приходится досматривать все это до конца, прочувствовать каждую…

Прости, снова я рву эти страницы. Я оказался жесток к тебе, но и ты пойми меня. Меня, того, к кому судьба оказалась жестока. Того, кому суждено видеть этот сон теперь снова и снова.

Это как музыка. Такая нежная, плавная и тихая, заставляющая погрузится в нее, словно в глубокий и бездонный океан эмоций и спокойствия, и внезапно эта мелодия прерывается грубейшей и громкой фальшью. Ожидаемо ли это? Я не знаю. Я никогда не видел океана и сомневаюсь в его существовании. Но жизнь порой преподносит сюрпризы.»

Город G идеальный город для идеальных людей. Идеал! Вслушайтесь в это слово. Вслушайтесь в его холодную прямоту, в это бездушие. Идеал – это то, что создается, чтобы быть прекрасным для всех или хотя бы терпимым. Но идеал – это именно то, что не имеет души. Невозможно вложить душу во что-то, подарить любовь и при этом не задеть никого. Именно таким и был этот город и люди, населяющие его. Они не умели любить. Они были равнодушны и не могли пожертвовать даже частичку своей души своему делу или другим людям. Но естественно такими были не все. Далеко не все жители G действовали как сплоченный часовой механизм из холодного металла. Были те, кто могли похвастаться совестью или душой. Но они этого не делали, потому что людей душевных и совестных хвастовство не интересовало. Ну а город не интересовали они. Здесь душа была по сути своеобразной болезнью, изъяном, который люди скрывали подальше от чужих глаз под масками улыбок и фальшивого смеха.

Не так давно Карли исполнилось десять лет, и она начала жаловаться на то, что у нее болит голова. И ее старший брат счел бы ее симулянткой, которой просто не хочется ходить в школу, но она всегда с большим рвением стремилась туда, туда, к своим друзьям, к новым знаниям и большому миру. Тайлер позволял ей ходить в школу до тех самых пор, пока жалобы ее не стали учащаться, а простой дневной сон, который, как казалось, от боли спасал, не превратился для девочки в своеобразный наркотик, от которого ее порой было сложно оторвать, и доза становилась все больше и больше. Она порой засыпала так крепко, что Блэйку требовалось только пятнадцать минут на то, чтобы ее разбудить, а на то, чтобы поднять с кровати и вовсе все полчаса. Карли отказывалась есть, она почти ничего не пила и хотела только спать.

Так продолжалось две недели, а потом Тайлер по настоянию Альберта все же пошел со своей сестрой в больницу. Там она отчаянно клевала носом и едва ли не уснула, уронив свою головку на плечо старшего брата, пока они ждали своей очереди на осмотр.

В городе было мало хороших людей, но были хорошие мастера своего дела. Но лишь хорошие. Люди – музыкальные шкатулки. Они могли играть правильную мелодию, безусловно, красивую, но в ней не было бы музыки. Был бы четкий ритм, нужный темп, но не было бы той самой музыки, которая вызывала бы экстаз, которую хотелось бы слушать снова и снова.

Тайлеру повезло, он и Карли числились под крылом врача лучше тех, которые были, увы, большинством среди людей, посвятивших себя медицине. Доктора Арчибальда Клауса Тайлер знал еще с рождения и был бесконечно благодарен ему за все то, что он делал для его семьи. Этот невысокий старик с редкой сединой всегда знал свое дело и посвятил ему всю свою жизнь. Он отдал ему душу, как милые девушки отдавали свою невинность возлюбленному.

И именно к Арчибальду и пришел Тайлер на следующий день, когда Карли была дома под присмотром Альберта, который согласился посидеть с ней о начала вечерней смены, если Тайлер задержится или «снова решит посетить мир иной».

Когда Блэйк зашел в кабинет старого доктора, то не увидел на его лице привычной доброй усмешки, которую видел с детства каждый раз, заходя туда. Арчибальд, увидев Тайлера, тут же отвел глаза, которые наполнились какой-то страшной тоской, будто он вот-вот должен был сообщить Блэйку самую страшную новость в его жизни, но никак не решался. Тайлер хотел списать это на усталость и на старческую сентиментальность доктора, но его мысль об этом быстро развеялись, когда он сел в кресло.

– Мне очень жаль, мистер Блэйк.

Тут-то и стало ясно, что опасения о той самой страшной новости подтвердились. Тайлер готов был слушать, хотя и сердце его уже екнуло и очутилось где-то в пятках от страха, а на висках выступил холодный пот от напряжения. Он знал, что врачи сожалеть не умеют, им приходилось заглушать это чувство ради того, чтобы спасать жизнь другим, но в голосе доктора Клауса слышалось искреннее и глубокое сожаление. Блэйк надеялся, очень слабо надеялся, что та «ужасная новость» ничто иное, как его разыгравшееся воображение. Но надежда была так же слаба, как и тихий голос старого врача.

– Врождённый и прогрессирующий некробиоз головного мозга.

– А м-можно… узнать… что это? – пробормотал Тайлер, который смутно догадывался, что то, что он услышит далеко не обрадует его, но все еще надеялся на лучшее! Он надеялся!

Арчибальд склонил голову и сложил руки, тяжело вздохнув и взглянув на Тайлера из-под своих очков в толстой оправе. Его лицо побледнело, а сам он невольно отчего-то начал потеть. Блэйку от этого зрелища стало совсем плохо. Его и без того всегда распахнутые от неведанного страха глаза наполнились слезами. Что это был за немыслимый кошмар? Что за слова должен будет сказать сейчас Арчибальд?

На несколько секунд весь кабинет было наполнено тяжелым свинцовым молчанием, которое, как казалось самому Блэйку, нарушал лишь стук его собственного сердца.

– В народе эта болезнь называется Ловец снов, – прервал тишину доктор Клаус. – Без операции люди, подверженные ей редко доживают до двадцати лет, мистер Блэйк, а без профилактики не выдерживают и двенадцати. Мне очень…

Следующего слова Тайлер не понял. Он не слышал. Он немощно открывал рот, но не мог издать ни звука, от накатившей на него волны боли и страха. Тайлер сидел и всеми силами пытался выдавить из себя хоть слово, обращаясь скорее к самому себе, но мог выдавить лишь слезы. Нескончаемый поток слез, который обжигал ему щеки, а после острым и леденящим холодом пронзал в самое сердце. Осознание того, что ему сказали пару секунд назад, вдруг отступило. Отступило все и Блэйк в ужасе на долю секунды понял, что у него останавливается сердце и что он больше не видит расплывчатого образа Арчибальда перед собой. Он видел лишь пелену мрака, которая внезапно охватила его, обняла со спины и утащила прочь.

Тайлеру хотелось остаться в этой тьме. Ему нравилась эта манящая пустота, ему нравилось тонуть в ее объятиях, забывая обо всем на свете. Можно было бы променять весь мир на этот блаженный покой. Здесь не нужны были чувства, никаких эмоций, никаких проблем, лжи или грязи, только покой. Вечный сон. Сон без кошмаров.

Из дурманящей пустоты Тайлера вырвали очень грубо и резко. Резкий запах нашатырного спирта ударил в нос сильнее, чем мог бы сделать это самый сильный бугай. Не требовалось разбивать человеку до крови лицо, чтобы выбить его из своего сознания, и чтобы причинить ему боль. Блэйк закашлялся и одним рывком сел на полу, откашливаясь от мерзкого запаха, от холода и душащих его слез.

В один момент у Тайлера рухнуло все, рухнуло все, ради чего он жил. И этот момент показался ему кошмарным сном, так что обморок почудился скорее сладкой реальностью. Это били лишь иллюзии. Вот она была реальность. Жестокая реальность, которая, играя свою завораживающую мелодию вдруг стала фальшивить и насиловать слух. Насколько сильной должна быть боль в сжавшемся сердце, чтобы разорвать его на части? Тайлер считал, что он был близок к этой боли. Он совершенно не сопротивлялся, когда Арчибальд сунул ему в рот и заставил выпить успокоительное. Он готов был даже позволить поднять себя и для этого старику хватило бы пары секунд. Как и Тайлеру хватало этой пары секунд, чтобы вскочить на ноги и даже не обратить внимания на боль в спине.

Это был его первый рывок. И он надеялся, что не последний. Он искренне надеялся и клялся себе внутри, что не позволит себе упасть. Он не позволит себе упасть. Он знал, что не даст себе потерять единственного любимого человека, самого любимого и самого лучшего человека, какого Блэйк только знал в этом темном мире. Не позволит он погасить тот свет, что маленькая девочка зажгла в его душе, как истинный гений музыки не позволяет себе закончить коду, когда ему больно. Он умрет, но сыграет последние ноты.

– С-сколько? Какая… сумма нам п-потребуется? – голос Тайлера звучал тихо, но он был готов дать руку на отсечение, что в тот момент он говорил так твердо, как никогда и почти не заикался.

Блэйк осознавал, что та сумма денег, которую назовет доктор, повергнет его в шок. Однако и он понимал, что больной любовью человек не перед чем не остановится, чтобы спасти свою любовь. Особенно, если это была любовь отца к ребенку. И хоть Тайлер не был отцом Карли, он знал, что испытывал к ней именно ту любовь, которой не даст угаснуть даже в самые худшие моменты своей жизни. Он никогда не поставит на ней крест и в тот день он делать этого не собирался тем более!

***

Скрипучая от каждого движения раскладушка в ту ночь держала на себе одного из немногих в городе G, кто не спал в поздний час. Тайлер лежал на спине, сложив руки с переплетенными между собой пальцами на груди. Он был настолько погружен в свои мысли, что не слышал даже тиканья часов над своей головой. Ему было совершенно не до них и даже не до крохотной трещинки на потолке, рядом с которой малыш-паук плел себе свое уютное гнездышко. Тайлер, как и его сестра, спокойно относился к паукам, хотя порой и пугался, если они возникали перед его глазами слишком уж неожиданно. Впрочем, это было неудивительно, ведь он пугался всего, что его окружало и вовсе не от отвращения. Сложно было испытывать отвращение ко всему миру, а равнодушие – легче простого.

Но на тот момент Блэйк испытывал равнодушие и страх далеко не ко всему. Он погрузился в полное понимание того, что жизнь его перевернулась вниз головой и придется привыкнуть к этому.

Карли умирала. Одной лишь этой фразы хватало, чтобы у Тайлера потекли слезы, которые стекали по вискам к ушам, пока он лежал на спине и молча смотрел в потолок. Он мог бы разрыдаться и впасть в истерику, мог бы отдаться тьме и бессознательному покою, мог бы, наверное, просто покончить с собой. Наверное, он мог бы. Но он просто лежал. Лежал и думал о том, что на то, чтобы раздобыть ту сумму, которая была необходима, чтобы излечить болезнь Карли, была слишком нереальна для него. Разве можно было заработать такую огромную сумму простому музыкантишке, который едва ли мог позволить себе купить новые ботинки. Он тратил все на Карли, он готов был голодать ради того, чтобы раздобыть лишний кусок еды для нее. У него было совсем мало одежды, которую он носил еще с тех пор, когда еще была жива его мать. Бережное отношения к вещам научило Тайлера делать так, что даже его лиловый пиджак не выглядел на свои годы. А все это было ради чего? Ради того, чтобы можно было одеть Карли. Чтобы купить ей игрушек, книжек, тетрадей или карандашей. Она росла и развивалась и это она должна была увидеть жизнь, а не Тайлер. Ему, человеку, переступившему порог тридцатилетия, надеяться было не на что. Но ом мог подарить надежду своей сестре. Он хотел ей ее подарить, но тех денег, что он зарабатывает ему никогда не хватит. Нужно будет тратится на лекарства, которые прописал доктор Клаус, нужно будет отправить Карли в хороший колледж. Нужно будет пытаться жить дальше, хотя дальше так же, как раньше, уже точно не получится. На вряд ли даже Альберт сможет помочь. Он и без того поддерживал Блэйков в материальном плане как мог, и требовать от него большего было бы просто извращением.

Можно ли было представить себе кошмар хуже? Тайлер даже не помнил, как добрался до дома и как он смог так стойко продержаться в компании Карли, делая вид, что ничего не случилось. Наверное, нечастая игра в оперных постановках все-таки научила его актерскому мастерству.

Тайлер понимал, что он не мог даже встать. Он весь дрожал так, будто пил весь день, а руки и ноги казались ему свинцовыми, совсем тяжелыми и лишенными сил даже на то, чтобы взять в руки смычок. Ему на минуту казалось, будто умирал он сам. Медленно, унизительно и мучительно.

Карли знать правду было совсем не нужно. Ей не нужно было лишний раз беспокоится, доктор сказал, что это может вызвать сильную головную боль. Но он совсем не осознавал, наверное, в тот момент, какую боль испытывал Тайлер. Конечно, ведь у него, у Арчибальда, было трое здоровых взрослых сыновей, он не терял ни одного из них. А Тайлер был к этому близок и с каждой секундой, как ему казалось, чувствовал, что становился все ближе к тому, чтобы потерять свою возлюбленную сестренку.

Он не знал, как будет смотреть ей в глаза.

Запись тридцать шестая

«Запись тридцать шестая. Возможно. Дневник пятый.

Я и раньше чувствовал себя жалким человеком, но теперь я даже не ощущаю себя человеческим существом. Я не знаю, отвернулся ли от меня Всевидящий или его глаза все еще смотрят на меня и наслаждаются всем этим ужасом, который мне приходится переживать. Усмехается ли он мысленно, глядя на мою беспомощность. Я даже не человек. Я не человек.

Пустое место. Я хочу спать. Я очень хочу спать. Не знаю, в который раз уже падает из рук эта проклятая ручка! Я ненавижу ее!»

Легко заставить зрителя в опере поверить в то, что ты не просто актер, а самый настоящий герой той истории, в которой ты участвуешь. Актер может стать любым человеком и может найти самые изощренные способы обмануть ваше зрение. Актер – это своеобразный фокусник-шарлатан, которому не стоит и труда сделать так, чтобы вы видели только то, что он хочет, чтобы вы видели. Тайлер знал это на своем личном опыте. Умение проникаться и вживаться в роль было одним из его немногих, как ему казалось, талантов. Он умел лгать и надевать на себя маску того героя, который был ему нужен. Вот он и смог надеть ее перед Карли.

Каждый день он чувствовал себя словно на сцене, переодеваясь для девочки в хорошего и веселого брата, хоть и такого нелепого. Он делал вид, что ничего не произошло. И если убедить Карли в том, что ее сонливость – это лишь переходный возраст, а лекарства необходимы ей как витамины для профилактики, то изображать бодрость было куда труднее. Тайлер умел лгать. Он, живя в G, был одним из самых удачливых лжецов и порой сам поражался своей изворотливости. На самом деле было несложно ему поверить даже будь он честнейшим человеком на земле, который впервые солгал. Сложно не поверить тому, кто и без того все время заикается. Такой человек мог обмануть с гениальной легкостью, потому что ему не нужно было напрягаться, чтобы скрыть ложь. Он говорил ее открыто, ведь все знали: когда он говорит правду, он тоже дрожит.

Что же касалось того, как сильно Тайлеру хотелось спать, то это было так. Он смог убедить Карли, что в последнее время уходит по ночам от того, что с детства любил ночные прогулки, а она уже достаточно взрослая, чтобы лечь спать сама. Он лгал не только ей, но и себе. Он боялся ночи. Боялся темноты. Боялся людей. Он боялся оставлять Карли одну просто от того, что просто каждый раз представлял, как вернется домой и поймет, что опоздал. Увидит перед собой картину ее, а вместе с ней и своей собственной смерти.

В ресторан Тайлер приходил и вовсе с огромным трудом. После сложной ночи на второй работе и лишь одного часа сна было сложно вообще передвигаться. Блэйк порой даже играл с трудом, он почти не слышал музыку и почти забыл о том, чтобы самому писать ее. Он засыпал стоя, ронял смычок и с трудом удерживал в руках сам инструмент лишь по той простой причине, что тот был дорог ему. Хотя он и боялся забыть об этом. Боялся расстроить своего доброго друга Альберта, который всегда прикрывал его, не прерывая игры, а порой заглушая своими клавишными даже скрипку Блэйка, когда тот фальшивил. Фальшивил! Для Тайлера это был позор. Он ужасно краснел и порой готов был заплакать прямо на их с Альбертом маленькой сценке в «Белом Лебеде», но даже на слезы у него не хватало сил.

От директора Нэша порой влетало и сильно, но вновь удар на себя старался брать Альберт. Тайлер всегда поражался, что Альберту даже не приходилось врать этому самодовольному и напыщенному мальчишке, которому ресторан подарил отец, чтобы успокоить его. Томас Нэш был не самым лучшим директором и сменил старика сравнительно недавно, Тайлер еще помнил, когда рестораном руководил его покойный отец. С приходом же этого парня все изменилось: слишком частые штрафы едва ли не за любой косяк, снижение заработной платы и тому подобное. От него ситуация Тайлера становилась только хуже. Но разве что-то можно было сказать? Можно было возразить?

Тайлер был до гроба благодарен Альберту и со всей ненавистью проклинал самого себя. Он стал так труслив, что боялся буквально всего. Он боялся, что что-то случится с Карли, пока его так долго нет дома. Боялся, что она потеряет ключи, он боялся собак или хулиганов, на которых могла натолкнуться его сестра по дороге из школы, трамвая, который она не заметит, когда ступит на рельсы, и всего прочего. Главный и самый яркий лучик света в жизни Тайлера грозился погаснуть и для него это было, пожалуй, самым страшным, к чему он был совершенно не готов и никогда не будет. Тайлер боялся темноты.

Однажды учитель музыки, не заметив маленького Тайлера, который снова упал в обморок, когда его напугали после занятий мальчишки, совершенно случайно закрыл дверь в музыкальный класс. Тайлер, маленький девятилетний мальчик, проснулся в темном помещении посреди ночи в окружении лишь музыкальных инструментов. А ведь он совершенно не знал, как найти выключатель. Это было одной из самых страшных воспоминаний Блэйка из детства, как он отчаянно кричал, пытаясь выбраться и как неоднократно терял сознание за то время, которое провел в классе. Он всю ночь провел там и утром, когда его нашли, выбежал из здания училища так, словно ему подожгли рубашку. Он несся домой так, словно убегал от стаи обезумевших собак. И он очень долго тогда плакал, умоляя мать, чтобы она не заставляла его идти в училище.

– Ты обязан вернуться! – она тогда хмуро посмотрела на Тайлера. – У тебя должно быть великое будущее и ты обязан вернуться, чтобы исполнить то, что ты должен!

– Н-но… Но… Мама! Я н-не хочу! Я… не хочу! Я б-боюсь! Я б-боюсь т… темноты, – плакал во всю Тайлер.

В тот день его впервые за всю его жизнь выпороли, и он запомнил и это. Эта до ужаса нелепа история, в которой был виноват этот глупый учитель музыки, она породила два страха Тайлера: страх перед темнотой и страх перед болью.

Но Тайлер чувствовал боль. Он чувствовал боль куда страшнее, чем та телесная и физическая боль от порки. И именно из-за нее он чувствовал себе каким-то идущим по темному коридору человеком. Идущим в окружении лишь пары свечей, ярких свечей, которые, увы, было слишком легко погасить. Одно лишь дуновение ветра и тьма больше никогда не развеется.

– Я… Я п-просто не знаю… Ч-что мне делать, – пробормотал Тайлер, снова выходя на улицу.

Тогда он шел не на работу. Он решил просто пройтись. Несмотря на дождь, который ближе к середине ночи превратился в проливной ливень вперемешку с градом, Тайлеру было просто необходим свежий воздух. Ему был необходим отдых ото всех ужасных и угнетающих мыслей, что склизким и зловонным клубком сжимали его сознание.

Как, однако, немного нужно человеку, чтобы отвлечься: холодная ночь, безлюдные улицы, полупустой трамвай и проездная карточка.

Тайлер просто сидел в крохотном вагончике трамвая, слушая стук колес о рельсы и задумчиво глядя куда-то на стоящие впереди сиденья, на которые порой кто-то садился и практически тут же уходил. Порой Блэйк даже оказывался совсем один в вагоне, в полном одиночестве. И ему это нравилось. Он очень хотел быть один. Он хотел запереться где-нибудь в своем темном мирке, где лучшей отрадой будет служить лишь музыка. Ему хотелось, чтобы он нем забыли все; чтобы ему больше не приходилось страдать от колющей грудь любви, которая порой от усталости начинала граничить с ненавистью; чтобы ответственность спала с его плеч и при этом никто не пострадал. Ему надоело пить кофе литрами по утрам и по вечерам. Ему чертовски это надоело.

За последние месяцы он стал совсем худой с поредевшими черными волосами и еще более усталыми и перепуганными глазами, чем прежде. Именно это он увидел в отражении, когда взглянул в окошко трамвая. Но его это не удивило и не напугало. Наоборот, ему было плевать. Настолько плевать на свою внешность, как порой было плевать и на свою жизнь. Чего она теперь стоила? Чего стоила жизнь, когда ты терял душу? Терял ее где-то в закоулках иллюзии и трагедии. Блэйк даже начинал думать о том, как бы ему покончить с собой раньше, чем умрет его младшая сестра, ведь денег он собрать ни за что не сможет.

Но мысли эти исчезали практически сразу же. И не только из-за страха перед скелетом с косой, но и от того, что Тайлер прекрасно понимал, что без него Карли точно не протянет. Она была еще ребенком. Беззащитным и невинным ребенком, у которого не было никого, кроме никчемного старшего брата, заменившего отца. И даже этот брат не справлялся со своими обязанностями. Проклинал и ненавидел себя за то, что ничего не может. За то, что помимо музыки он не может ничего.

По стеклу стекала вода, а по крыше вагончика со всей своей силой барабанили капли дождя и града. Покачивание трамвая из стороны в сторону и шум дождя по-своему успокаивали, убаюкивали своей естественной и ненавязчивой мелодией. Тайлер впадал в полудрему, своеобразный транс, глядя на скверы, парки, дома и рестораны, которые проносились мимо. Они были так красивы, так холодно красивы, как и серый город. Был ли он серым с самого начала? Наверное, да.

На очередной остановке Тайлер мельком глянул на двух юных и миловидных девушек, что вошли в вагон и сели неподалеку. Две, словно огонь и вода, непохожие, одна низенькая с короткими растрепанными волосами и миндалевидными глазами, а вторая довольно высокая и видно, что далеко не бедная. Наверное, учитывая то, как громко они смеялись, они были подругами. Но что-что, а молодые дамочки Блэйка совершенно не интересовали. Никогда не интересовали.

Он просто седел и смотрел на двух девушек. Он не знал, смотрит ли он на них или куда-то мимо. Он был абсолютно не в состоянии, чтобы смотреть на них, как на людей ярких и живых, ведь серые люди города G никогда бы не позволили себя гулять ночью и одновременно смеяться в вагоне трамвая. Он смотрел на них так же, как и на дождевые капли, как и на город за окном. Бывало ли у вас такое, что вы смотрите на одну точку, не замечая, как вдруг все остальное вокруг начинает расплываться перед вашими глазами, а со временем пропадает и образ этой точки? Когда настолько пусты ваши мысли или настолько переполнены, что вы просто выпадаете из мира и смотрите в одну точку только ради того, чтобы убедить себя в том, что вы еще живы, вы еще можете что-то видеть.

Блэйк, даже когда снова отвернулся к окну, глядя на ночную улицу, которая начала потихоньку удаляться, чувствовал себя именно так. Он был пуст. Опустошен, как ему казалось, окончательно. И он прекрасно понимал, что это лишь усталость брала над ним верх. Но он не мог и не хотел с ней бороться.

Проезжая мимо порта для дирижаблей и летающих судов, Тайлер отвел взгляд и посмотрел на металлическую спинку сиденья перед собой.

В порты прибывали помимо торговых судов, которые каждую ночь помогал за небольшую плату разгружать Тайлер еще и дирижабли путешественников, которые позволяли себе ненадолго остаться в городе. На самом деле работа в порту не казалась Тайлеру очень уж сложной, но она была очень изнурительна и по большей части именно потому, что работать приходилось по ночам. Тайлер был скрипачом, музыкантом и он знал, что сила рук заключается далеко не в мускулатуре. Даже играя простейшую мелодию на скрипке, приходилось порой так надавливать на струны смычком, что любой силач мог бы позавидовать тому, как на вид такой хрупкий и худощавый человек с длинными и тонкими руками умудряется по несколько минут выдерживать такую нагрузку и при этом не сбиваться с нот.

Работа в портах была интересна как раз за счет тех самых путешественников. Порой они хорошо платили за самую простую работенку, но после этого еще и с радостью рассказывали свои истории. Тайлер всего за пару месяцев услышал столько, сколько не знал за всю жизнь. Он мог бы часами сидеть в порту, если бы не усталость, и просто слушать путников. Их рассказы о других городах, о других мирах, откуда они прибыли или куда собирались, завораживали дух и позволяли на секунду поверить в сказку. Существовали ли эти невероятные миры? Правда ли, что в Мире Всевидящего были и другие города кроме G? Как бы Тайлер хотел узнать это! Как бы он хотел просто взять и уехать, но не мог. Он не мог просто бросить все и вот так вот сбежать.

«Хотя, какой из меня путешественник», – про себя смеялся Тайлер.

Когда Тайлер вернулся домой, на часах, что висели над кроватью раскладушкой шел уже третий час ночи. Сестренка Блэйка тем временем спала в своей кровати и мирно посапывала.

Тайлер вздохнул и подошел к Карли. Он даже, будучи сонным и совершенно измотанным, не мог не восхитится при себя ее красотой, ее милым личиком и подумать о том, что, наверное, перед ним было самое беззащитное и самое прекрасное создание из всех. И он готов был сделать все, чтобы просто защитить ее.

Блэйк осторожно сел на колени и поцеловал спящую Карли в лоб, от чего она слегка поморщила свой крохотный носик, но не проснулась, что вызвало на лице ее брата лишь искреннюю и нежнейшую улыбку. Тайлер еще пару минут глядел на свою сестренку, бережно укутывая ее в пуховое одеяло и убирая черные длинные волосы за ухо. Наконец, он все же поднялся на ноги и уселся на свою раскладушку, стараясь сделать это так, чтобы пружины в ней не сильно скрипели. Тайлер стащил с себя верхнюю одежду, и лег спать, кутаясь в свое тонкое одеяльце, которое скорее было легче назвать самым обыкновенным пледом. Но Блэйку было тепло и так. Он слишком привык к суровым условиям своей половины комнаты, чтобы заболеть или, чего хуже, пожаловаться на это.

И вновь этот приятный транс. Безжизненная и теплая пустота, от которой невозможно было убежать в лежачем состоянии. Она была тяжелой, мягкой и такой желанной, какой может быть лишь самая прекрасная девушка для человека, у которого женщин никогда не было. И если нормального мужчину возбуждала женская красота, если для него не было большего наслаждения, чем милая красавица рядом с ним, то для Тайлера не было большего наслаждения, чем просто забыть обо всем. По-своему временно умереть, чтобы, проснувшись, родиться заново и прожить эту жалкую жизнь в ожидании нового пленительного мира музыкальных или совершенно беззвучных снов.

Знал Всевидящий, Тайлер не любил, когда кто-то будил его. Но на сей раз кто-то неловко и очень бестактно, очень сильно толкал его в плечо. Именно это и заставило Блэйка подскочить от неожиданности и сесть, прижав к себе колени, и-за них посмотрев, кто посмел так вульгарно и внезапно нарушить его покой. Однако, увидев перед собой Карли, Тайлер тут же успокоился и опустил одеяло, которое до того поднял на уровень своего носа, намереваясь обороняться им в случае опасности, словно щитом.

– П-почему ты… не спишь… К-карли? – шепотом спросил старший Тайлер, взглянув на часы, где стрелки показывали без четверти четыре. Без четверти четыре! Он спал всего час! Этого было чертовски, чертовски мало!

Карли пару секунд огромными детскими глазами глядела на Тайлера, после чего потупила взгляд. И лишь по этому взгляду Тайлер понял все, что ему было нужно. Ему вполне хватило этого, чтобы понять, хотя на секунду он и сам испугался. Отчего-то и его вдруг напугали те кошмары, которые могут скрываться в детской фантазии. Тем не менее, на вряд ли какой-то ночной монстр смой бы выдержать скрип раскладушки Тайлера. Наверняка, все нежелательные жители съехали из-под нее в тот же момент, когда он впервые лег спать.

Тайлер протянул руки к Карли и осторожно прижал ее к себе.

– Э… Это был… просто… сон, – прошептал Тайлер и уткнулся носом в черные волосы сестры. Этот совершенно родной запах ее волос, тепло ее крохотного тела на самом деле только сильнее напоминали о том, как же н хочет спать.

– Я знаю, – тихонько ответила Карли.

Блэйк прикрыл глаза, тихо мыча какую-то убаюкивающую мелодию и слегка раскачивая сестренку из стороны в сторону, чтобы она успокоилась. Он постарался вернуть голову прежнее звучание. Он знал, что его колыбельные всегда быстро убаюкивали девочку, когда она была еще совсем крошкой и отказывалась спать, крича и вырываясь из своих старых пеленок.

– Н-не бойся… – говорил Тайлер, прижимая к себе Карли, – Я… ведь с тобой…

Карли уснула быстро, когда сам Тайлер уже едва ли не засыпал. Но он не уснул, он с трудом нашел в себе силы, чтобы не уснуть. Он улыбнулся, аккуратно взяв сестренку на руки, поднялся на и уложил малышку в ее кровать, укрывая одеялом. Блэйк осторожно провел рукой по ее волосам, почти что, не касаясь их, и только после этого вновь лег на свое место.

Тайлеру где-то в глубине души еще хотелось бы издалека понаблюдать за тем, как Карли спит, свернувшись в комочек, словно маленький котенок, в своей кровати, но он слишком устал. И потому сам не заметил, что буквально тут же, только его голова коснулась подушки, отключился.

Запись пятидесятая

«Запись пятидесятая. Дневник пятый.

Зачем я пишу каждый раз номер дневника, если даже на обложке написано, что это дневник номер пять? Однако ты, дневник, тот единственный мой друг, кому я сейчас могу пожаловаться.

Я очень устал, я хочу спать, я чувствую себя живым мертвецом, если не хуже. Есть такое ощущение, будто начну скоро заикаться даже здесь, на бумаге. Я так жалок! Ох, как же я сейчас жалок!

Я сегодня решил посмотреть в зеркало. Всевидящий, зачем я сделал это? Я совсем худой, я никогда не думал, что я так худ и что у меня такие страшные глаза. И еще я нашел седой волос. Седой волос! А ведь мне нет даже сорока! Я однозначно схожу с ума. Превращаюсь в какое-то неживое подобие человека. Это не я. Это не могу быть я.»

Тайлер осторожно и бережно расчесывал длинные черные волосы младшей сестры. В отличие от его жалкой и поредевшей прически (вернее подобия прически, как бы Тайлер не старался, а расчесать себе волосы не мог), у Карли волосы были густыми и блестящими. У нее было столько сходства со старшим братом, но так много отличий. Так легко было сказать, чья она сестра, стоило только увидеть ее голубые глаза и черные волосы, но стоило ей открыть рот, как сразу создавалось впечатление, что Тайлеру подсунули ненастоящую его сестру. Многие совершенно отказывались верить, что родная сестра их «гения» совершенно не была связана с музыкой, и ее голос и слух были слишком далеки от понимания всего этого.

Но «гению» было плевать. Он был совершенно не заинтересован в чужом мнении по поводу его крошки-сестры. Для него она была самой лучшей. И он знал, что она самая лучшая.

– Может быть, тебе пора завязать с прогулками по ночам? – поинтересовалась Карли, когда Тайлер неудачно зацепил ее волосы, заставив ее невольно ойкнуть. Сам он был усталым и едва ли мог стоять на ногах – даже Карли ему приходилось расчесывать, не вставая с раскладушки. И он не слушал даже Карли, пока она не позвала его по имени.

– А? Ч-чего? – Блэйк вышел из своего маленького транса, в который погрузился, просто дотрагиваясь до волос девочки. Его успокаивали такие незамысловатые и мирные занятия, как расчесывание ее волос или помощь с тем, чтобы застегнуть курточку. Все это создавало иллюзию того, что он нормальный. Что она нормальная. Что жизнь не так жестока, как ему кажется. – Н-нет… Я… Я просто устал вчера на работе, – проговорил Тайлер и уселся на свою скрипучую старую раскладушку, бросив гребень для волос на подушку.

Он не лгал, он действительно устал на работе и едва ли снова не уронил скрипку, сфальшивив слишком уж явно, чтобы Нэш не выгнал его. Под «выгнал» имелось в виду, конечно же, дал выходной. И это было далеко не из жалости, он просто видел, как гостям не нравилась это подобие музыки, за которое так стыдился музыкант. А Томас не любил терять посетителей. Однако он даже не подозревал, какую услугу сослужил Тайлеру, что позволил ему отдохнуть. Да, Блэйк знал, что из-ха одного этого дня потеряет часть заработка, но он устал. Он устал и хотел хотя бы на день забыть обо всем. Забыть. Просто забыть.

Карли села рядом с братом, от чего раскладушка громко заскрипела, будто бы старуха, которая кряхтела каждый раз, когда кто-то вызывал у нее недовольство. Карл Блэйк сидела рядом с Тайлером, после чего осторожно обняла его, заставляя нагнуться, практически лечь, и погладила по голове, как это делают маленьким детям, когда хотят их успокоить или убаюкать. И это помогло – Тайлер расслабился, прикрыв глаза и обмяк, позволяя растрепать ему волосы, позволяя гладить его и пытаться неумело убаюкать. Единственный выходной, Тайлер был настолько сильно вымотан, что готов был уснуть прямо на руках у своей младшей сестры. И уснуть, желательно, навсегда. Умереть в этих объятиях, в которых было столько любви, сколько Блэйк не получал ни от кого на свете. Ему в такие минуты казалось, что это он больной ребенок, которого кто-то пытался отчаянно вытащить с того света, но не мог, потому что он, Тайлер, уже давно окунулся в тот маленький и спокойный рай. В свой мир, где все хорошо.

Тайлер уже и не знал, кто из них умирал: он или Карли? Она, умирая физически, оставалась, наверное, самым ярким и веселым ребенком, какого только можно было найти в Мире Всевидящего, а Тайлер, будучи здоровым мужчиной, совсем потерял душу. Он погряз в отчаянии и жалел себя с каждым днем все больше, хотя на то и отводилось лишь несколько недлинных секунд между теми промежутками времени, когда он работал или пытался спать. Обычно в эти секунды мысленной жалости к себе он пил кофе. Кофе стал его третьим неживым лучшим другом. У него была скрипка, был дневник, а теперь еще и кофе. Он мог пить кофе литрами, лишь бы подольше оставаться в состоянии бодрости. Лишь бы подольше оставаться в рабочем состоянии. И как бы парадоксально это не было, как раз оставаться в рабочем состоянии получалось хуже всего. От тяжелой работы в порту и от постоянного давления со стороны начальства в «Белом Лебеде» у Тайлера так ехала крыша, что он не мог делать совершенно ничего.

– Тайлер? – вдруг позвала Карли, от чего Блэйк проснулся и, приоткрыв глаза, осовело посмотрел на свою милую сестренку.

– М?

Карли замолчала на несколько секунд. Тайлер впервые не мог даже предположить, какой вопрос она решила задать на сей раз. И в этот момент непонимания он почувствовал очередной прилив любви, укол в сердце. Но эту любовь тут же снова заглушила усталость. Любовь и гордость, которую он испытывал, глядя как взрослеет его ангел, медленно превращались в убийственную тоску и боль.

Но в итоге Карли все же заговорила:

– Почему ты такой? Не как все.

– В… смысле? – не понял Блэйк. – Я… такой же… как и ты. Как и… все люди в нашем м-мире.

– Нет. Ты не такой, – девочка на долю секунды задумалась, словно пыталась одним словом сказать, чем же так сильно отличался Тайлер от других (он и сам задумался, но так и не нашелся с ответом), после чего вдруг выдала: – Не такой серый.

Не такой серый. Если это была шутка про галстук, то она, увы, не удалась. Тайлер был настолько сонным, что не собирался копать глубже. Он не хотел строить для себя глупых теорий и догадок, что имела в виду его сестра. Ему просто хотелось спать. Ему хотелось снова обнять теплую и ласковую пустоту подобную темной вуали, скрывающей отвратительный и жестокий мир, если закрыть ею глаза.

– Не знаю, К-карли. Я… не знаю.

Он не запомнил: уснул ли он прямо так в объятиях сестры или сначала уложил спать ее саму, а потом отключился. Но он только знал, что спал он в ту ночь очень крепко. Он спал как убитый и не видел совершенно никаких снов. Тайлер в ту ночь впервые вспомнил примерное значение слова «выспаться». Но со следующего дня все возобновилось и встало на круги своя. Так что счастье проспать всю ночь оказалось весьма сомнительным. И Тайлер сомневался в том, был ли тот выходной у него вообще или свободный день когда-то выдавшийся у него, придумало его разыгравшееся от утомленности воображение?

***

Утро в G было туманным и сырым, какие обычно и бывают после дождя. А дожди были слишком уж часто в городке. Всю улицу укутал густой белоснежный туман, из-за которого было сложно различить что-либо даже на расстоянии вытянутой руки. Город словно до сих пор спал, укрывшись белым пуховым одеялом. С утра, по крайней мере, было куда меньше вероятности услышать на улице разговоры или встретить других людей. Разве что не считая простых трудяг, которые спешили на работу, но им было не до болтовни. Таким же был и Тайлер. Он в полудреме брел в сторону ресторана, покачиваясь из стороны в сторону. Ему сложно было осознавать, что уже полтора года он только и делает, что работает. Ему было сложно осознавать, что он вообще еще жив.

Проспав всего час где-то под утро, Тайлер снова шел. Он шел в тумане, страшась уже не собственной тени, как раньше, а самого себя. Он не чувствовал конечностей, и ему казалось, будто он полностью вылит из чистого свинца. Хотелось просто упасть на тротуар и забыться. Забиться в несуществующем мире.

Блэйк остановился на пару секунд и встал на тротуаре, уставившись в пространство перед собой, словно хотел что-то увидеть там кроме тумана. Люди даже не замечали его, для них его и вовсе не существовало. Мало ли, вдруг у человека заболела голова или он вспомнил о чем-либо и поэтому остановился. Но Тайлер стоял на месте далеко не из-за этого. Он просто устал идти. Ему надоело, ему ужасно хотелось спать, а потому даже прогулка до собственной работы давалась тяжко. Слишком тяжко, чтобы продолжать ее. Поэтому Блэйк сел. Он сел на дороге напротив какого-то магазина одежды и сонным взглядом уставился на фрак на витрине. Люди, проходящие мимо тут же стали смотреть на него с отвращением, как на умалишенного, кто-то кричал, чтобы он поднялся, но никто не решился притронуться к нему – все, кто бодрствовали ранним утром слишком сильно торопились.

Тайлер же сидел на холодной каменной дорожке и мелко дрожал. Он, наверное, умирал. И последним, что он видел, был тот самый черный и красивый фрак. Фрак, который бы он с удовольствием надел на одном из лучших своих концертов. Но триумфа в музыкальной карьере он больше не ждал. Он забросил оперу, забросил свои сочинения и репетиции. Только ресторан и порт. И ничего, что могло бы быть сомнительно, ничего, где можно было получить меньше обещанной суммы. И Тайлеру было больно осознавать, что ради денег он опустился до того, что забыл о своем «великом будущем», что и говорить он скучал даже по дирижеру Лэсли! Он искренне жалел себя и свое эго, от которого остались лишь крохотные кусочки. Пришлось забыть о тщеславии, о собственных желаниях и амбициях. Он хотел, чтобы амбиции были у Карли, чтобы он мог позволить ангелу взлететь. И жить.

На работу Тайлер пришел с опозданием. Он никогда не ездил на трамвае до «Белого Лебедя». Знал ведь, что уснет если не в сиденье, то просто стоя. Томас, конечно же, отчитал Блэйка, но, глядя на его состояние в последнее время (или в глаза Альберта, что стоял за спиной Тайлера), все же не стал выписывать ему штраф за это.

Тайлер подошел к Альберту, который уже сидел за своим инструментом и ждал его, наигрывая какую-то тихую мелодию. Совсем некрасивую и не завораживающую, не захватывающую дух. Улам оторвался от клавиш и поднял взгляд на лучшего друга.

– Тайлер, мой друг, что с тобой?

Блэйк испуганными и сонными от усталости глазами поглядел на Альберта. Он не впервые слышал подобный вопрос от него, но в тот день у него совершенно не было сил задуматься: а что же с ним было не так?

– А ч-то… со… м-ной? – негромко и немного хрипло спросил Тайлер, надеясь, что Альберт сам отыщет ответ на свой же вопрос.

Альберт поднялся с места. Он обеспокоенно осмотрел своего друга и приложил тыльную сторону ладони ко лбу Блэйка, однако тут же убрал ее.

– Дай угадаю, ты снова сегодня не спал? – спросил Улам.

– С-спал, – честно признался Тайлер, – час.

– Я еще поговорю с тобой, – серьезно сказал Альберт, будто бы отец, ребенок которого упал в лужу лишь от того, что сам без разрешения полез в нее. – А сейчас давай, работать. Если вдруг что, то клади скрипку. Мне еще не хватало, чтобы ты помер прямо на рабочем место.

Тайлер судорожно вздохнул. Он был не против. Он был не против даже умереть!

Блэйк достал скрипку из футляра и, заняв свое законное место рядом с Альбертом, кивнув ему и получив ответный кивок, подставил инструмент под подбородок и принялся за игру.

И это была самая худшая игра, какую только мог припомнить себе Тайлер. Это было его самое ужасное фиаско, которое он бы не смог себе простить никогда, если бы находился в тот день в здравом уме. Смычок то и дело норовил выпасть из рук музыканта, ноты порой выходили ужасно фальшиво, из-за чего некоторые посетители ресторана нехорошо косились на мужчину. Однако Тайлер старался не обращать на них внимания, хотя и вздрагивал то и дело, когда ловил на себе чей-то взгляд. Ему было плохо. И дело было не только в ужасной музыке, но и в ужасной жизни. В его ужасной матери, в ужасном образовании, в ужасной болезни сестры и в его проклятом таланте. Он бы отдал все, лишь бы не иметь его, а иметь хорошее образование и работу.

Обычно все воспринимали музыку в ресторане за должное. Люди в «Белом Лебеде» привыкли к тому, что музыкант играет для них, а начальство платит ему за это деньги. Они привыкли к этой высшей атмосфере, где музыка просто не может быть фальшивой, кажется, они даже и предположить не могли, что музыкант, скрипач – это в точности такой же человек, как и они сами. С такими же заботами, болью и усталостью. А может быть даже с большими болью и усталостью. Интересно, они вообще догадывались, что далеко не весь мир крутится вокруг них?

Блэйка порой действительно волновал этот вопрос. Он ведь такой же, как и они. Так почему же они видят в нем исключительно машину, создающую музыку? А если им нужна была машина, то почему же они не могли просто поставить в ресторане граммофон? И этими вопросами Тайлер задавался, играя в тот день на скрипке в ресторане и вроде как пытаясь погрузится в свою личную угнетающую и жуткую эйфорию. Тайлер играл на скрипке, чуть прикрыв глаза, чтобы не отвлекаться от своей фальшивой музыки. И каждый раз, когда он хотя бы мельком поглядывал в сторону людей в ресторане, в глазах начинало все расплываться от усталости. Он начинал расслаблять руку, от чего смычок неуклюже соскользал со струн, издавая самые невообразимые звук. Тайлер же медленно умирал. Медленно покидал этот мир, но он искренне хотел доиграть этот маленький реквием по свою душу.

Спустя какое-то время музыканту начала надоедать даже музыка. Он так хотел спать, что рука тупо переставала его слушаться и смычок в ней уже не скользил, а грубо драл по струнам скрипки, делая звуки просто невыносимыми. Альберт тем временем прекратил играть в то время, как многие гости заткнули уши, слыша этот отвратительный скрип, а кто-то и вовсе покинул ресторан.

Но Тайлер не слышал ничего, даже того, что он «играл». Он перестал слышать музыку.

Запись пятьдесят первая

«Запись пятьдесят первая. Дневник пятый.

Вы бывали в городе G? Вы бывали в этом городе, который был хуже самого яркого карнавала или самой великой театральной постановки? Я слушал достаточно много историй и играл достаточно много ролей на сцене в опере Музыкальной Академии, чтобы понять, что мир, в котором я живу, этот город – это самая большая постановка из всех. Столько масок вы бы не нашли нигде. Столько однообразных масок! А чем я хуже? Я бы тоже не прочь носить маску. Но я против этой серой маски с натянутой улыбкой.

Создам свою. Свою уникальную маску и свою уникальную роль. Я не умру, а шоу не закончится даже когда я добьюсь оваций!

И Альберт показал мне, что это шоу более чем возможно. Он подарил мне шанс на то, что я получу славу, а моя сестра получит новую жизнь. Альберт Улам отныне и навсегда мой спаситель, мой Ангел-хранитель. Когда-нибудь я обязательно отплачу ему.

Всевидящий, слышишь? Я еще не ушел со сцены. Я только начал всходить на нее. И то, что я один раз упал не значит совершенно ничего. Я поднимусь и буду играть дальше.»

Все гудело. И весь этот гул никак не мог сравниться с музыкой. Это была какофония и шум, от которого голова буквально разрывалась на куски, а тонкие струны скрипки и человеческого сознания разрывались в агонии. Скрип в ушах от этого звука стоял еще долго, и приятная темнота и спокойствие превратились в маленький личный ад для музыканта. Даже шум сломанной турбины на корабле, остановившемся в порту, чтобы его починили, не был столь душераздирающим. Тайлеру казалось, что у него пойдет кровь из ушей от этого шума, который он слышал в своем темном коридоре. Свечки, осветившие его путь, потерялись, их огоньки развеивались или же пускались в неумолимый и бестактный пляс, от которого кружилась голова. Все погрязло в контрастах неприятных и громких звуков. Блэйк всеми силами вырывался из этого ада и бежал к выходу из коридора, надеясь избавиться и от свечей, и от этого шума. Его прекрасный маленький мирок был сломан, как старая заводная игрушка или инструмент.

Впереди было что-то белое. Вырвавшись из жаркой палящей пустоты, от которой пересыхало в горле, Тайлер увидел перед собой свет. Белый свет ослепил его глаза и Тайлер невольно поежился, щуря глаза, от чего те начинали страшно болеть. Его ослепили, ослепили яркие лучи солнца, которые пробились в окно.

Тайлер смотрел на белый потолок, жадно глотая воздух. Он лежал на чем-то мягком и по всей видимости был уже не в ресторане. Разговоров посетителей слышно не было. Не было слышно ничего кроме биения собственного сердца и того ужасного гула где-то в голове.

– Как ты себя чувствуешь, Тайлер?

В тишине раздался голос Альберта, и Тайлер понял, что все это время его лучший друг был рядом с ним. Блэйк, чуть отдышавшись и окончательно выйдя из болезненного транса и своей темницы сознания, сел и взялся за голову. Все гудело. Гудела софа, на которой он сидел, гудел выключенный телевизор в другой части гостиной, гудели даже кресло и кофейный столик.

– Я принесу тебе чаю, – снова послышался голос Улама.

Чаю? Тайлер не любил чай. Он бы предпочел чашечку крепкого кофе, но в тот момент ему было настолько плохо, что он просто не смел отказываться. У него просто не было сил, чтобы противиться воле Альберта, а потому он снова лег на подушку софы. Гостиная Улама была светлой и просторной. Тайлер часто бывал здесь в свое время и у него совершенно не укладывалось в голове, почему Альберт со своим образованием и состоянием, оставленным ему родителями, жившими слишком далеко от города, чтобы навещать их, работал пианистом в ресторане. По крайней мере, Тайлеру было сложно поверить, что Альберт оставался там ради него. Ради него, неудачника и больного заики, такого глупого и жалкого. И Блэйку было обидно, что он ничем не может отплатить своему доброму другу. Все, что он мог сделать – это раздобыть Альберту бесплатные билеты на концерты в Музыкальной Академии. Он часто водил туда своих пассий. Однако несмотря на то, сколько Улам уже сменил прелестных девушек, он так и не женился. По его мнению, брак был лишь очередной серой тюрьмой в этом городе. Улам говорил, что действительно полюбить этих серых девушек могут лишь такие же серые люди. Да и как, спрашивается, можно любить театральную маску?

Тайлер во многом был солидарен с Альбертом, но в отличие от него не понимал, как вообще можно было обнимать и целовать ту, которую не любишь. У него была одна любовь и, наверное, на всю жизнь – это была Карли. Это была его маленькая радость, его второе счастье после музыки в этом мире.

Альберт напоил Тайлера ромашковым чаем. Тайлер никогда не пил чай с ромашкой, поэтому был приятно удивлен тому, насколько мог успокаивать этот до того неприятный для него напиток. Улам сидел рядом, положив руку на плечо Блэйка и то и дело спрашивал, как тот себя чувствует.

– Ты потерял сознание на работе, – сказал Альберт. Для Тайлера это, конечно, не оказалось новостью, он понял, что оказался в доме товарища далеко не от того, что тому вдруг приспичило пригласить его выпить чаю. – Тайлер.

Блэйк поднял глаза на Альберта и моргнул пару раз в знак того, что слушает его.

– Тебе пора прекращать такой образ жизни.

Тайлер и без этого знал, что пора. Работа в порту и ресторане хоть и приносили вместе больше дохода, чем раньше получал Тайлер, но этого было недостаточно, чтобы вылечить Карли. Чтобы вовремя накопить деньги на операцию, ведь опоздать он, Тайлер, мог в любой день. Но разве был другой выход? Разве можно было сделать хоть что-то?

– У м-меня… нет выбора, – пробормотал Тайлер и опустил глаза.

Альберт покачал головой и, поднявшись, молча подошел к большому окну в гостиной. Он очень долго стоял и просто молчал, глядя куда-то на крыши городских зданий. В гостиной вновь нависла тишина и Тайлеру показалось, что Улам, впав в столь глубокую задумчивость, совершенно забыл о его присутствии. Блэйку было жарко не то от чая, не то от волнения. Ему уже было страшно услышать что-то из ряда вон выходящее из уст своего лучшего друга. А слышал он такое часто.

Тайлеру было сложно забыть, что в детстве Альберт был едва ли не помешан на авантюрах. Улам просто обожал искать проблемы и, если раньше он делал это в одиночку, то после знакомства с Тайлером в период их учебы он часто впутывал в это и его. И эти приключения варьировались от безобидных игр в прятки в городе до воровства драгоценностей и кошельков у людей на улицах. Тайлеру было не понятно, почему Альбарт был так увлечен всем этим, ведь его родители были достаточно богаты, чтобы обеспечивать мальчишку. Однако его это не останавливало, и он всегда аргументировал это тем, что без этого жизнь его слишком уж скучная. Тайлеру порой казалось, что Альберт готов был бы променять даже искусство музыки, то, во что он, Блэйк, сам вкладывал свою душу, на глупые и небезопасные занятия вроде воровства или путешествий по свету. Его зеленые и яркие глаза буквально светились каждый раз, когда речь заходила об этом! И Тайлеру было сложно это понять. Слишком сложно.

Но тишина, наконец, развеялась. Альберт громко и пренебрежительно фыркнул в ответ, видно, на собственные мысли и лишь после этого заговорил:

– Тайлер, подойди к окну, – он говорил хоть и мягко, но приказные нотки в его голосе все же заставили Блэйка подняться и на трясущийся ногах подойти к нему.

Тайлер замер и глупо уставился на город. Ничего особенного он, как ни странно, не увидел. Самые обычные улицы и заведения, дорога, трамвай, проезжающий миро и людей, которые куда-то торопились и с седьмого этажа напоминали скорее маленьких муравьев, которые спешили в свой муравейник.

– Посмотри, Тайлер, посмотри. Что ты видишь? Ты видишь этот город? – Тайлер кивнул, но не успел он ответить, как Альберт продолжил: – Видишь эту серость? Этот серый мир, этот туман, эту гниль на земле. Я не люблю этот мир. Всевидящий знает, я не люблю этот мир, – тут он нахмурился и поморщился так, словно говорил о дохлой собаке. – Презираю всем сердцем и не хочу разделять все свои желания и свою жизнь с ним. И я не один. Я знаю людей, которые не такие, как те, которых ты видишь там. Там, внизу на этих серых улицах, на этих серых дорогах. Этот город полон обмана. Ты, слышишь, Тайлер? Он полон обмана, и я полон его. Я и есть этот самый обман.

Блэйк не смел перебивать своего лучшего друга. Он был полностью солидарен с ним и просто не мог отрицать того, что город G был ужасен. Однако ни слова об обмане Тайлер не понял. Но понял, что Улам не закончил и решил дослушать его, не перебивая. Он пока не понимал, что такого задумал Альберт и зачем он заговорил так, как, казалось бы, не говорил никогда. С таким воодушевлением, будто задумал самую большую авантюру в своей жизни.

– Тайлер, ты слышал о Подземельях Грина?

Блэйк кивнул. Одну из городских историй о не мог не слышать. Многие в городе говорили об этих старинных катакомбах, и многие путешественники были заинтересованы в том, чтобы найти их. Но никто не мог их найти. Не было ни одной зацепки или доказательства того, что Кристофер Грин, этот величайший инженер в свое время построил целый подземный город для лучших людей. О нем бы все узнали в тот же день. Люди ведь мечтали об утопии. Кто бы не захотел спустится в нее и пожить там хотя бы недолго?

– Так вот, Тайлер. Городские легенды не лгут, и я знаю вход в эти подвалы. Тайлер, это город моей мечты. Это мир мрачных, но таких ярких красок, о каких может мечтать любой головорез или вор. Любой лжец и психопат. Да, да, Тайлер, пусть это не лучшие люди. Но там они живые! Они живут! Живут, Тайлер! Спускаясь туда, я забываю, кто я! Я больше не заурядный пианист. Я это я! Я подобен настоящей крысе, ворующей сыр, но способной перегрызть за него горло, в отличие от жалкой мышки, какими на самом деле являются все те серые люди на улицах. Ночь моя мать, а сумрак – отец. Тайлер, ты должен меня понять! Ты должен! Ты единственный, кто это может! И ты единственный, кому я могу доверить, что я и что я делаю. Ты единственный, кому из всего этого гнилого и серого городка можно доверять.

Альберт внезапно схватил Тайлера за плечи и встряхнул его, выводя из шокового состояния. Улам посмотрел в испуганные глаза своего лучшего друга в немой мольбе поверить ему. И хоть Тайлеру было сложно, но он почему-то верил. Он верил, что Альберт не спятил. Ему было легче поверить скорее в то, что он ослышался или ему все это просто снилось, чем в то, что Альберт способен солгать ему, своему лучшему другу.

Тайлер сглотнул и сам посмотрел на глаза Улама. Вновь между ними повисло молчание. Глубокое и непрерываемое молчание, они смотрели друг другу в глаза и на том вполне понимали эти безмолвные реплики, который каждый из них хочет сказать.

– Ч-что ты… хочешь сказать… этим? – наконец, пробормотал Тайлер.

– То, что ты должен отправиться со мной туда. Ты должен стать одним из нас.

По спине Блэйка пробежали мурашки. Одним из них? Кто эти «они»? От сковавшего его ужаса он совершенно не заметил, что спросил это у Альберта вслух.

Улам широко заулыбался и сказал:

– Полгода и ты станешь профи! Я научу тебя всему, что знаю!

Тайлер в течении тех трех дней, что провел лишь в ресторане и дома, не понимал, о чем говорил ему Альберт. Они договорились с ним встретится у него дома, но Блэйк вдруг понял, как опасается идти туда. Альберт запретил ему возвращаться в порт и сказал, что лично проследит. Чтобы Тайлер там не появлялся. Блэйк, конечно, же повиновался. Как он еще мог поступить, зная Альберта? Улам хоть и был его лучшим другом и одним из хитрейших людей, которых он знал, но Блэйку было слишком хорошо известно, что его лучший друг никогда не нарушал обещаний. И если в словах «я все равно узнаю, что ты был там» звучала хоть малейшая скрытая угроза, то было понятно – лучше в порту действительно не появляться.

Эти три дня Блэйк вполне был бы рад наслаждаться покоем в компании своей милой сестры. Но о каком покое могла идти речь, если Альберт задумал очередную интрижку? И к тому же ничего не рассказал о ней.

Так что придя к Альберту через эти трое суток, Тайлер был ошарашен тому, что ему внезапно бросили в руки… револьвер. Блэйк вскрикнул от ужаса и в мгновение ока отбросил от себя оружие. Альберт, что встречал его столь «теплым приветствием», громко рассмеялся и одной рукой поймал револьвер. Тайлер же сжался, глядя на Улама.

– Т-ты… Что это? Ч-что это?! – едва ли не расплакался Тайлер, готовый уже попрощаться с жизнью.

– Это, – Альберт улыбнулся, – твой новый лучший друг, Тайлер.

И Блэйку вновь протянули оружие. На сей раз он все же неохотно взял его и осмотрел. То был, судя по всему, совершенно новенький револьвер. Такие можно было найти разве что в дорогих оружейных магазинах и то лишь по большой цене.

– З-зачем он? – пролепетал Тайлер, не отрывая взгляда от незараженного оружия.

– Тайлер, – Альбер улыбнулся ему. – Подвалы Грина – это город убийц, воров и наемников.

Блэйк кивнул и сообщил. Что он понял это еще три дня назад. Альберт продолжил:

– Я хочу сделать из тебя убийцу. Нет! Нет, не смотри на меня так! Тайлер, я хочу помочь тебе, – сказал Улам. – Мистер Маклоу, очень хорошо платит нам. Если ты возьмешься за работу через шесть месяцев, а шести месяцев вполне хватит, чтобы тебе все приготовить, ты сможешь успеть накопить денег в срок, да еще и себе оставить!

Тайлер покачал головой и вручил револьвер обратно Альберту. Убивать? Нет, это было не его. Тайлер был, конечно, лучшим другом для Улама, но он никак не хотел становиться таким же как он. Блэйк легко принял, что его друг, по всей видимости, преступник, но самому становиться таким? Нет, нет, он не хотел этого. Блэйку было сложно представить себе, как же отвратителен звук выстрела или как он будет смотреть на мертвецов. Когда Блэйк порезался в шесть лет и впервые увидел кровь, он потерял сознание. Так что же стоило ожидать от него в таком деле как это? Ничего. Это был не мир Тайлера. Это был мир Альберта.

– П-прости, мой милый д… милый друг, но… я… я не смогу, – сказал Тайлер. – Я не… не уб-бийца.

– Ты этого не знаешь, – сказал Альберт и бережно вложил оружие обратно в руки Блэйка.

Улам вновь пристально посмотрел в глаза Блэйка. Под этим взглядом Тайлер покорно склонил голову и судорожно вздохнул. Альберт был прав. Чертовски прав и он, Блэйк действительно не знал. Он в свое время боялся даже петь.

Тайлер помнил, как над ним смеялись первое время в Музыкальной Академии. Он не мог порой выговорить ни слова, но однажды его все же заметили. Он тогда думал, что никто не слышит его и, как всегда, закончив повторять свои ноты после репетиции, убирал скрипку. За сценой он иногда мычал себе под нос различные мелодии, но до того еще никогда не пел. У Тайлера раньше была привычка мычать эти самые мелодии, потому что он знал, что не сможет спеть в силу того, что заикается. И это услышала Ребекка. Ребекка Лэндгуд, которая была одной из балерин. Она потеряла заколку на сцене и, вернувшись туда, услышала Тайлера.

Когда она подошла к нему сзади и позвала по имени, Блэйк едва ли не потерял сознание от страха. Но в тот раз не потерял. Ребекка, завороженная голосом музыканта и той мелодией, которую услышала, немедленно стала просить, чтобы он спел, чтобы он спел ей отрывок из оперы об умирающем короле, которая была последней из тех, что ставились в Академии. Тайлер долго отнекивался, он готов был заплакать от испуга и от неуверенности, которые переполняли его в тот мент. Он бормотал и тио просил не заставлять его, но маленькая балерина, самая молоденькая из всех, которые танцевали в Музыкальной Академии, настояла на своем. И Тайлер запел.

Запел лишь бы от него отвязались. И не заметил, как снова погрузился в транс, как его уносила музыка, как он прочувствовал свой голос так же хорошо, как мог почувствовать свою любимую скрипку. Он пел арию умирающего короля и совсем забыл о том, что боялся. И когда он пел он не заикался. Он превращал свой голос в прекрасный инструмент которому во время пения отдавал свою душу так же, как во время игры. И именно тогда, когда он пел зашел и дирижер Лэсли, который проходил мимо и услышал из-за сцены голос Блэйка. И поэтому он не заметил, что его кто-то слушал в тот момент. Тайлер тогда забыл обо всем, окунувшись с головой в эйфорию. И именно так он получил свою первую роль. Так он преодолел один из своих страхов и понял, что может куда больше, чем может себе представить, потому что, когда он пел арию короля, зрители плакали. Они никогда не плакали, когда ее пел кто-то другой.

Блэйк, скрепя сердце, сжал в руках рукоять револьвера и вздохнул.

А вдруг он все же мог осилить эту роль?

Запись пятьдесят девятая

«Запись пятьдесят девятая. Дневник пятый.

Как быстро летит время. Мне казалось, что эти полгода будут для меня бесконечными, но они пролетели так же внезапно, как порой заканчивается самая лучшая музыкальная композиция.

Полгода изнурительной работы над своими навыками. Полгода тренировок и подготовки к моей новой роли. И вот, настало время мне выбирать маску для карнавала.»

Когда артист, музыкант, скульптор, художник или кто-то другой готовится к своему дебюту, он тратит на это огромное количество си и времени. На то, чтобы показать себя с лучшей стороны на первом же своем выступлении, играя главную роль, уходит порой очень много сил и времени. Первую песню всегда репетируют очень долго. Для этого нужно следить за голосовыми связками. Постепенно развивать их и выполнять самые различные упражнения для поддержания чистоты голоса. Именно к своему первому представлению и готовился Тайлер под чутким руководством своего верного друга Альберта Улама. Альберт стал его личным учителем для того, чтобы Тайлер смог научится играть на лучшей своей скрипке, на скрипке человеческих жизней.

– Убийца – это лишь скрипач, играющий симфонию смерти, – однажды сказал Альберт, когда Тайлер вновь попытался отказаться от их страшной затеи.

Осознание для Блэйка, что он должен будет убивать кого-то для достижения собственной цели, было совершенно немыслимым. Разве он мог стать убийцей? Мог стать хладнокровным киллером и взять в руки скрипку, преподнесенную ему Смертью?

Но эти сомнения овладевали им не дольше недели. Тайлер в один прекрасный момент понял, что он делал это не ради себя. Он делал это ради своей Карли. Ради своей любимой и единственной сестры, родственной души, которая никак не могла покинуть его. Ему пришлось усвоить урок: выживает лишь сильнейший и если не умрет кто-то другой, то может умереть его сестра, а за ней и ему было бы не так далеко. А уж свою жизнь Тайлер любил слишком сильно, чтобы расстаться с ней. А его жизнь зависела от жизни Карли. От бесконечной любви и заботы о ней. Без этого было никак нельзя. Он не представлял себя без этого. Как не представлял себе лучшую арию без хорошего голоса оперный певец или картину без красок – художник. Жизнь без смерти была невозможна так же. Ему нужно было убивать. Он чувствовал нарастающее желание убивать в течение этих шести месяцев. Убивать ради Карли. Ради того, кого он любил больше своей собственной жизни и, возможно, даже больше музыки.

Эти шесть месяцев превратились для Тайлера в бесконечную репетицию своей новой роли, в бесконечное сочинение новой композиции, к которой с каждой новой тренировкой, с каждым новым выстрелом в дерево прибавлялась новая нота.

Альберт как минимум по четыре раза на неделе ехал после работы с Тайлером на конечную остановку на окраине города G, а после этого оба они пешком шли к небольшому перелеску, что находился за городом. Тайлер никогда не бывал в лесу и не видел столько деревьев сразу, а потому его повергло в самый настоящий шок, что он мог наблюдать столь великолепную картину природы и красок. Лес был похож на рай. Деревья в лесу были самой различной высоты и самых причудливых форм, которые, увы, в городе встретить было невозможно. В G было все совершенно однообразно даже деревья, которые сажались вдоль улиц. Они все выстригались по определенному стандарту и общепринятой форме, никогда не было такого, чтобы они вырастали слишком высокими или слишком низкими.

А в лесу не было ни серых зданий, ни этих однообразных форм. Лес был чист и будто бы избавлен от этой ужасной маски серости. Он был полон великолепных звуков и пения птиц. Тайлер, приходя с Альбертом в лес, всегда просил дать ему пару минут на подготовку к тренировке, но вместо этого он слушал. Он слушал эту самую совершенную музыку природы. Песни, которые пели птицы, оказались лучшими ариями, какие он только слышал, а шелест листьев заменял ему даже самую лучшую симфонию оркестра. Это была музыка без лжи. Это была музыка, которую играл сам Всевидящий, сняв черствую маску похоти и серости. И эта музыка была душевной. Проникающей в самые глубокие закоулочки мозга. Это была музыка, в которую Тайлер влюбился. Он влюбился в нее с первой ноты и не хотел забывать их. И он пообещал, что когда-нибудь эти ноты сыграет сам. Он поклялся, что научится играть и писать композиции так же, как это делал лес. Как это делала сама жизнь, то безжалостно кипящая, то безвольно, словно пленница, застывавшая там.

Альберт выбирал для мишени стволы старых деревьев и иногда даже приколачивая к ним листы бумаги, на которых были нарисованы круги. Конечно же, Тайлер первое время стрелял либо мимо, либо и вовсе тут же падал в обморок от громогласного и режущего слух выстрела.

Но с каждой новой попыткой у Блэйка только больше просыпалось желание освоить этот сложный инструмент, а потому скоро он уже решительно брал в руки револьвер и стрелял, стрелял. Он стрелял без команды Альберта, пытаясь всем телом и всей душой проникнуться этой музыкой, не имеющей никакого постоянного ритма. Каждый выстрел для Блэйка был щелчком где-то в груди и каждый этот щелчок напоминал ему о его лучших симфониях и о той музыке леса, что затихала каждый раз, когда он начинал стрелять. Это была музыка смерти. Музыка, которую он просто обязан был научиться играть как профессионал. И он учился.

Он учился играть музыку холодного и огнестрельного оружия, слушая лекции своего лучшего наставника. Альберт учил его ловкости рук, он учил его стрельбе и рукопашному бою. Он учил его всему, что только знал сам и Блэйку оставалось лишь удивляться, скольким вещам же был обучен его лучший друг в кругах преступников.

И эти шесть месяцев пролетели незаметно. Они сопровождались нежной и ласкающей музыкой леса, музыкой жизни, и самыми дерзкими и будоражащими сознание мелодиями смерти и убийства.

Уже очень скоро Тайлер стал слышать похвалу от своего лучшего друга, а уже под конец этих шести месяцев он без труда и без малейшей жалости мог застрелить мимо пролетающего воробья, маленького вечного музыканта, он мог без труда уложить на лопатки Улама и одним ударом руки заставить сломаться ветвь дерева толщиной с его собственное запястье. Он вдруг стал чувствовать необходимость слышать, что он снова «гений», что он гений этой новой музыкальной оперы, в которой ему предстояло играть. Но пока он не вышел на сцену ему оставалось лишь довольствоваться лелеемыми мечтами об этом.

Наконец, настал день, когда Тайлеру осталось лишь придумать свой собственный образ для этого нового представления. Ему нужен был реквизит и красивая маска. Он не мог выйти на сцену Тайлером Блэйком. Он хотел получить лучшую роль и спеть лучше, чем могли бы сделать это другие, а потому ему просто необходимо было подобрать правильный образ.

Тайлеру пришлось очень долго провозиться, чтобы придумать, как ему сделать так, чтобы его не узнали. В городе слишком многие его звали и потому ему не особо хотелось видеть листовки по всему городу со своей фотографией и надписью на ней «разыскивается». Да и со страхом необходимо было сделать что-то. Блэйк не знал, плакать ему или смеяться, каждый раз, когда представлял себе, как упадет в обморок при виде этого самого мистера Маклоу, на которого он должен будет работать, или при виде человеческого трупа. Он не был даже на похоронах собственной матери, а потому просто не мог представить себе вид изувеченного и мертвого человеческого тела. Птица – это мелочь, но человек…

Аптекарь очень долго и пристально смотрела на Тайлера, когда он пришел и пробормотал:

– М-мне… нужно… успокоительное.

– Какое именно? – немного помолчав и будто бы взглядом изучив Тайлера, спросила женщина.

Тайлер взял самое лучшее успокоительное. Альберт одолжил ему денег на то, чтобы «подобрать имидж» и купить все, что было нужно Тайлеру. А успокоительное было, пожалуй, первой необходимостью. Слишком частые переживания и порой абсолютно бессмысленные страхи были киллеру-убийце вовсе ни к чему. Блэйку было необходимо принимать эти крохотные белые таблетки из пузырька три раза в день: после завтрака, обеда и ужина. Было разве что одно «но», Тайлер ел мало и редко, а потому у него уже у самого создавалось такое впечатление, что он совершенно не знает, когда у него должны быть эти самые завтрак, обед и ужин.

Осталась лишь самая тяжелая часть. Тайлеру просто необходимо было решить, как ему скрыть свое лицо. Его физиономия с огромными испуганными слишком близко посаженными глазами была запоминающейся. Через чур запоминающейся, чтобы его не узнали.

И Блэйк уже примерно знал, какую маску он наденет во время своего представления и какую песню будет петь. Он должен был петь, чтобы не заикаться, когда будет спускаться по ночам в подземный город. Ария его была достаточно трудна, чтобы петь ее постоянно, но в то же время легка настолько, что была похожа скорее на детскую игру. Тайлер слишком хорошо разбирался в музыке, чтобы не ценить красоту мелодии, которую ему предстояло играть. Эту мелодию ненавидели многие, но они была одной из лучших масок для него.

Тайлер довольно долго выбирал разве что свой костюм. Он долго провозился с тем, чтобы никто не понял, что это он, но в то же время, чтобы образ его был узнаваемым, как образ старого волшебника в конусообразной шляпе со звездами и с длинной седой бородой. Ему нужна была такая маска и такая роль. Чтобы его назвали «гением».

И в одно прекрасное утро Блэйк вспомнил, где он уже видел одну из составляющих его карнавальных костюм.

Запись шестьдесят первая

«Запись шестьдесят первая. Дневник пятый.

Я так волнуюсь, дневник. Я взволнован как перед своим первым выступлением в Музыкальной Академии, а то и больше. Я выбрал себе костюм и выбрал арию, которую спою им. Когда приду во владения Кристофера Грина. Я бы хотел спеть эту песню тебе, но, увы, она предназначена лишь для покойников.

Я выйду на сцену сегодня.

И сегодня я начну петь.»

Что из себя представляли Подвалы Кристофера Грина? Они представляли из себя живую легенду. Это были огромнейшие катакомбы, которые простирались почти подо всем городом G. Это был город внутри другого города. Эта была маленькая подземная страна, где люди жили по ночам, а днем возвращались на поверхность и вновь надевали маску серости. Это была их жизнь, вечный театр, вечная игра, которую нельзя было прервать, если ты начал ее.

Входы в подземный город считались утерянными, но на самом деле они находились в самых, казалось бы, обыденных местах, где никто не стал бы даже искать их. И они охранялись. Был бы смысл охранять то, что никто не будет искать? Наверное, да. Ведь всегда найдется любопытные ребенок, который захочет сунуть нос туда, куда не сунет даже самый смелый авантюрист, решив, что это место просто скучное.

Один из таких входов находился недалеко от дома Тайлера на той же самой улице. По словам Альберта вход представлял собой лазейку через погреб в доме некого Уолтера Шеррмана, что жил через три квартала от того места, где был дом Блэйков. Уолтер Шеррман был довольно крепким и накачанным парнем, но не блистал умом. Он был увлечен девушками и развлечениями, а потому частые гости в его доме совершенно не казались соседям чем-то странным. Наверное, поэтому именно он и охранял этот вход в Подвалы Грина. Он впускал туда только тех, кто называл ему нужную комбинацию слов с первой попытки, как только заходил к нему, остальных же он принимал у себя как простых гостей, с которыми выпивал, или же прогонял их с глаз долой.

Один из таких гостей пришел ему тогда поздно вечером. Шеррман, увидев его, мгновенно нахмурился и бросил:

– Чего тебе?

Но незнакомец промолчал и продолжил смотреть на хозяина квартиры через черные линзы круглых очков, скрывающих его глаза. Незваный гость гордо молчал и все, что он сделал в ответ на вопрос Уолтера, это то, что он протянул ему кусочек бумаги с одним единственным предложением, выцарапанным на ней неаккуратным почерком: «Я здесь и я свой». Густые брови Шеррмана еще сильнее сдвинулись, от чего на лбу его появилась впадинка и он снова недовольно посмотрел на высокого и худого мужчину в черном цилиндре и таком же темном фраке. Гость продолжал молчать, ожидая, когда его впустят в здание, но Уолтер слишком хотел удовлетворить свое любопытство, а потому не выдержал спросил:

– Кто ты, черт возьми? Ты, что, немой?

Молчаливый собеседник совершенно не поменялся в лице (хотя, быть может он нахмурился, из-за шляпы и огромных очков не было видно совсем ничего, Шеррман видел в линзах лишь собственное отражение). Мужчина коротко кивнул, от чего Уолтер внезапно смутился. Подумать только, как быстро один легкий жест может вогнать человека в краску! До того в Подвалах Грина не было слышно, чтобы туда приходил человек во фраке и в цилиндре, а потому, Уолтер даже немного заволновался. Ему нередко приходилось приводить новеньких, но немой незнакомец в белых перчатках показался ему настолько необычным, что он даже не осмелился спрашивать, что он забыл в подземном городе. Несомненно, такой человек направлялся к мистеру Маклоу.

Уолтер кивнул своему безмолвному гостю и провел его в дом. Посреди гостиной, он сложил ковер и кивнул на пол. Там была едва различимая дверца в погреб. Квадратная дверка сливалась с паркетом и представляла собой раздвижной механизм, для активации которого было необходимо было довольно сильно надавить на дверку, а после отвести ее в сторону и вниз. Именно эту махинацию и проделал Уолтер, прежде чем спустится вместе со своим спутником по узкой лестнице вниз, в погреб. Там в кромешной темноте он нащупал выключатель и там же их ждала новая дверь, но уже в стене. Через эту дверь они вышли к каменной лестнице, которая вела куда-то глубоко под землю. Под сам город G, удаляя двух молчаливых путников все дальше и дальше от своей серой оболочки. Под маской скрывалось страшное и темное лицо, которое представляло собой город. Город под землей. Но это оказалось не то, что многие хотели бы видеть, когда спускаются в подземный мир. Там не было никаких домов и не было как таковых улиц. Там были лабиринты и бесчисленные коридоры, в которых были небольшие или очень просторные помещения. Самые большие такие помещения не были отделены от бесконечных коридоров дверьми и служили своеобразными площадями для ночных жителей города. Сами же Подвалы были освещены большими лампами, свисавшими с потолка, но даже такое искусственное освещение не спасало катакомбы от постоянного полумрака.

По дороге к мистеру Маклоу, Уолтеру и его немому сопровождающему попалось множество других людей. Многие из них провожали своего товарища и новичка рядом с ним изумленными взглядами, а те, кто пытались поздороваться и узнать, кто этот загадочный незнакомец, не получали никакого ответа. Незнакомец во фраке лишь чуть приподнимал свой цилиндр в знак приветствия и не более. Так что было более чем очевидно, что тайну его не раскроют ночные жители, если Маклоу позволит ему остаться, еще долго.

– Эй, кто это с тобой? – неожиданно за своими спинами Шеррман и Немой услышали пронзительный и скрипучий, будто бы кто-то проводил когтями по стеклу, голос.

То оказался низкий, скрюченный, словно какой-то старик мужчина с длинным кривым носом и редкими темными волосами. За ним стояли несколько человек не менее жутких. Три здоровенных бугая и один более-менее крепкий паренек.

– Доброй ночи, ребята! Это новенький, Крэйг, – ответил Уолтер, когда увидел эту компанию и сглотнул. – Он… немой.

По перепуганному взгляду Шеррмана его спутник сразу понял, что шайка эта пользуется приоритетом. А в особенности этот Крэйг, который, похоже, был среди них главным. Да, а как не пользоваться приоритетом, когда рядом с тобой три таких огромных дуба, рост которых едва ли не достигал двух метров? Тайлер мысленно завыл, поняв, что если сейчас хоть на секунду выдаст себя, то у него будет еще больше проблем, чем до этого. Он засомневался, был ли вообще смысл идти сюда. Мысли его спутались и бросились вразброс, бросаясь из стороны в сторону по его сознанию. Страх на долю секунды сковал движения Блэйка и лишь благодаря очкам в глазах его никто из окружающих не увидел, насколько же велик был ужас в его глазах в тот момент.

Было, конечно же, очевидно, что далеко не этот крысоподобный парень, а его дружки запугивали местных, но именно они и пугали Блэйка. Спасали разве что выпитые за раз три таблетки успокоительного перед приходом к Уолтеру.

Крэйг тем временем усмехнулся, оскалив кривые желтые зубы. Тайлеру на мгновение даже показалось, что он чувствует этот отвратительный смрад из его рта.

– Немой, значит? Значит, ответить ты мне не сможешь, а? – он подошел к Тайлеру и ткнул ему пальцем в грудь, но тот, с трудом сохраняя спокойствие, продолжил прямо стоять на месте, не убирая из-за спины руки. – Эй! Я, между прочим, не люблю, когда мне не отвечают! Слыхал, а?

Бугаи захохотали, Тайлер же продолжил наблюдать за Крэйгом. Он наблюдал за движением его костлявых и уродливых рук. И в этих движениях читался… страх! Тайлер понял, что его новый собеседник был напуган в тот момент не меньше него самого, что лишь та самая троица за его спиной и спасала его от смертельного ужаса, который он скрывал сам от себя. Но Блэйк был слишком хорошим актером и слишком заядлым трусом, чтобы не разглядеть в человеке эту глупую маску напускной храбрости.

– Эй! Неужели, ты еще и слепой? На кой черт тебе очки? – Крэйг потянулся к очкам Тайлера, кажется, собираясь снять их.

Тайлер не хотел, чтобы его очки снимали! Он знал, что очки были одним из самых главных его спасений в той ситуации. А потому так быстро, как только мог, схватил Крэйга за запястье и резко завернул ему руку за спину, потянув вверх. От боли Крэйг завыл и невольно поднялся на носочки, а все взоры близстоящих людей устремились на немого мужчину и предводителя шайки бугаев.

– Эй! Эй! Пусти меня! Отпусти меня! А вы! Эй! Помогите мне! – Крэйг укоризненно посмотрел в сторону своих помощников и тех, кто были на площадке.

Но те лишь переглянулись и вновь поглядели на мужчину в шляпе, который со стороны казался абсолютно невозмутимым. Ни один мускул не дрогнул на его лице, он лишь продолжал заламывать руку Крэйга, но тот освободиться никак не мог. Это было с их стороны. А Тайлер же чувствовал каждый нервный рывок своей жертвы и каждое движение, словно огромный змей, который вот-вот мог придушить его, но пока не хотел. Не хотел лишь потому что боялся в тот момент ничуть не меньше.

Все же, немного помедлив, Тайлер все же сжалился над беднягой и, ухмыльнувшись, отпустил его. Крэйг сразу же отпрыгнул от Тайлера, потирая больную руку и волком глядя на него, как на врага народа.

Уолтер, что наблюдал за происходящим, стоял с открытым ртом, глядя то на Тайлера, который вновь завел руки за спину, то на Крейга.

– Эй, немой! Ты у меня еще попляшешь! Ты еще поплатишься за это!

Успокоившийся и даже обрадовавшийся про себя Тайлер и ошеломленный Уолтер вместе с другими невольными свидетелями проводили ворчащего себе под нос проклятия Крэйга и его друзей взглядом. Тайлер же ликовал. Он ловил на себе изумленные и в то же время полные восхищения и уважения взоры совершенно незнакомых ему людей. Но это был еще не его дебют. Это было лишь его начало. И его он не испортил. Он начал играть роль в лучшей форме и не намеревался сводить эту игру на нет.

Немой кивнул Уолтеру и тот, подобно покорной и напуганной собачонке, повел его дальше, то и дело оглядываясь. Чтобы проверить идет ли за ним молчаливый мужчина. Тайлер шел. Шел, заведя руки назад и выпрямив до того всегда сгорбленную спину. Он шел в гордом молчании и знал, что выбрал идеальную роль, чтобы сыграть ее и спеть арию молчания. И он пел.

Шеррман долго вел Тайлера через коридоры катакомб, пока оба до дошли до тупика. Там была каменная стена с красной дверью, рядом с которой стояло два человека в черном. Уолтер сглотнул, мельком глянув на них, и тут же опустил глаза, быстро объявив:

– Это новенький и я веду его к мистеру Маклоу.

И, не дожидаясь ответа, Уойлтер вместе с Тайлером прошли через красную дверь. За красной дверью находился просторный кабинет, в котором были дорогие обои, стол из красного дерева, обитое бархатом кресло и даже телевизор в другой части помещения. Это и был кабинет Маклоу и по виду этого помещения уже можно было сказать, что принадлежал он весьма важной шишке. Важные люди в городе G любили роскошь. Ведь блеск драгоценностей был единственным, что могло заменить им блеск в глазах, который давно угас. Маклоу и сам внешне весьма соответствовал своему положению. Он был довольно упитанным дядькой, хотя и не слишком широким, чтобы не помещаться в свое кресло, у него были кудрявые рыжие волосы и такие же бакенбарды. Бакенбарды давно вышли из моды, даже Блэйк поначалу не поверил, что перед ним сидел то самый человек, к которому его вели. Но слабая дрожь и пот на лбу у Уолтера были знаком, что перед ними действительно был тот самый Маклоу.

Рядом с мистером Маклоу сидела на краю стола фигуристая блондинка с пухлыми губками. По ее кобыльему взгляду стало быстро понятно, что она была не самым умным человеком из находящихся в помещении. Тайлер вспомнил слова Альберта и быстро дошел до вывода, что видел перед собой жену Маклоу. Она заинтересованно взглянула на Блэйка, но только ухмыльнулась. Взгляд ее оценивающе скользнул по одежде незнакомца и остановился на его очках. Тайлер не понял и не пытался понять, пыталась она уловить его взгляд или же просто увидела свое отражение.

Сам мистер Маклоу же, когда к нему зашли посетители выпрямился и чуть нахмурился. В его суровом взгляде можно было прочесть слабое удивление, которое не смог не отметить Тайлер. Блэйк был настолько взволнован в тот момент, что придавал значение любой мелочи и любому взгляду. Ему было важно в тот момент блистать на своей сцене и держаться как можно более четко. И по всей видимости именно эта холодная сдержанность и театральная маска бесстрашия удивили Маклоу. Тайлер слишком хорошо нес эту маску, чтобы люди, окружающие его в тот момент, поняли, как на самом деле он напуган и как внутри него все дрожит. Он и думать забыл о Карли. Он боялся выдать самого себя. Он боялся провалиться сквозь землю и не услышать оваций.

Немой, тем не менее, смог произвести впечатление на Командира своим спокойствием и тем, что держался на протяжении всего разговора довольно гордо, словно сам был довольно важной шишкой среди местных, пусть и провел там меньше часа. На самом деле их односторонний диалог сложно было назвать разговором. Говорил по большей части Маклоу, не позволяя вмешиваться Шерману, а от Тайлера получал в ответ лишь короткие жести: кивки, покачивание головой или быстрые пассы рукой.

– Мне нравятся такие парни! – насмешливо фыркнул Маклоу. – А тебе, милая? – он мельком глянул на свою жену, что сидела на краю стола и лишь изредка поглядывала на новоприбывшего. – Да-да, я прекрасно знаю, что нравятся. Ты, парень, неплох, я не могу тебя раскусить. Я не могу понять, кто ты. Ты отказываешься снимать свои очки и шляпу, но что-то мне подсказывает я вовсе и не хочу знать, что под ними.

Немому же оставалось только стоять посреди кабинета и молчать, слушая мистера Маклоу и ожидая вердикта. За время, проведенное напротив своего собеседника, Тайлер понял, что и сам Маклоу не был особо умен. Он просто был богат. Богат и именно своими деньгами и умением ими распоряжаться смог привлечь к себе столько людей. Он заставлял делать их грязную работу и хорошо платил им за это. Именно по этой простой причине, по всей видимости, никому и в голову не пришло пристрелить или прирезать его прямо здесь, в этом кресле.

– Что ж, Немой, – проговорил Маклоу и добавил: – Не думаю, что ты будешь против такого прозвища. Немой. Как тебе?

Тайлер молча кивнул. Ему действительно нравилось это прозвище. Оно было достаточно таинственным, чтобы стать своеобразной маской. Оно отлично подходило под эту роль.

– Хо! Нет, и все же ты мне нравишься, парень! Очень нравишься! – улыбался Командир, глядя на серьезного и молчаливого новобранца. – Молчаливый наемник, у тебя есть стиль! Ну, раз уж ты здесь, то я уже могу доверить тебе первое задание! Я бы хотел узнать, какой ты в деле!

Немой улыбнулся краешком губ, но спустя секунду вновь посерьезнел, слушая, что скажет Маклоу дальше. Тайлер не мог показывать своего страха, хотя внутри у него все похолодело. Он снова вдруг понял, на что идет. Он собирался идти на убийство и при этом смел улыбаться! Наверное, он сошел с ума. Наверное, он потерял голову.

– Итак, – мистер Маклоу сложил руки в замок и положил их на стол. – Значит твоим первым клиентом будет Томас Нэш – владелец ресторана «Белый Лебедь». За него же ты и получишь свою первую награду, – он усмехнулся, – но пойдешь ты не один!

И тут у Тайлера едва ли не рухнул пол под ногами. Его смутила не столько его жертва, сколько то, что его могли раскусить. До него вмиг дошло, что напарник ему мог бы стать настоящей обузой. Что если Тайлер испугается? Что если он упадет в обморок? Он не сможет вернуться. Он не сможет сыграть свой дебют.

Да и сам факт того, что убить ему придется знакомого ему человека, тоже не мог не застать его врасплох. Он недолюбливал Нэша. Знал Всевидящий, он, наверное, даже ненавидел его, но он на него работал, видел почти каждый день и иногда даже пожимал руку при встрече. А теперь должен был убить его.

– Так как ты здесь новенький, я должен приставить к тебе одного из своих людей, чтобы он убедился, что ты выполнишь свое задание так, как следует, – пояснил мистер Маклоу. – Найди здесь некого Альберта Улама, по прозвищу Крыса.

Как гора с плеч! Тайлер еле сдержался, чтобы не вздохнуть с облегчением, когда услышал, что его на первом задании будет сопровождать Альберт – его наставник, его лучший друг. Он мысленно благодарил Всевидящего за то, как сильно он помог ему.

– Он проследит за тем, как выполнишь свое задание ты, а за одно и разберется с деньгами Нэша. Если ты оправдаешь мои ожидания, то впредь сможешь работать один, а если нет… – он кивнул на двух телохранителей, что все это время стояли у двери, как бы намекая на то, что расплата за провал будет не самой приятной.

Немой, как всегда, не выражая никаких эмоций, кивнул. Но внутри он дрожал. Он дрожал и был напуган. Все внутренности словно залили ледяной водой, а сердце сжалось до такой степени, что было такое ощущение, будто оно отказывается биться. Тайлер был на грани обморока, но держался. Он знал, что он зацепился за свой последний шанс и никак не мог отпустить его.

– Идеально! Значит, займешься этим следующей ночью. А сейчас можешь разыскать Крысу, за одно ознакомишься с местностью! Иди!

Мистер Маклоу махнул рукой Немому, мол, иди. Тайлер же поправил шляпу и, сложив руки за спиной, развернулся на каблуках и пошел на выход. Он сделал пасс рукой Уоулету, чтобы тот шел с ним, и Шеррман даже обогнал его, чтобы придержать дверь, только лишь потом вышел следом за ним. Наверное, ему было не слишком уютно, когда Немой шел так близко к нему и был за его спиной. Однако помимо неожиданного страха к себе Тайлер читал в глазах Шеррмана восхищение. Глаза парня блестели с того самого момента, как он увидел то, что Тайлер отогнал от себя Крйга. И тут до Блэйка дошло, что в Подвалах Грина он нашел себе как минимум одного человека, который уже готов был аплодировать ему.

И все это был Немой. Немой лишь в первые часы пребывания в подземном городе смог навеять на местных людей жути, бродя по каменным и темным коридорам подобно призраку. Он не боялся никого, кто мог бы представлять опасность. Он не боялся ни Крэйга, ни Маклоу. И в подвалах чувствовалось напряжение. Жаль только, что это был Немой. Это был не Тайлер, а Немой заслуживал оваций. Тайлер Блэйк бы уже давно упал в обморок еще на лестнице в погреб Шеррмана.

Альберта Улама оказалось разыскать не так уж и трудно. В этом кругу Крыса прославился пусть и меньше, чем Крэйг, но все же был одним из самых почетных воров. Как бы странно это не звучало для Тайлера. Он никогда не понимал этого увлечения Альберта хватать все, что плохо лежит. А, узнав, что он может схватить даже то, что лежит «хорошо», внутри он даже заволновался, а не пропало ли у него чего из кармана?

Когда Немой нашел Крысу, вор стоял в стороне с кем-то из своих знакомых и что-то обсуждал. Завидев Тайлера, собеседник Крысы тут же от него отошел, похоже, узнав новенького. Наверняка, этот парень стал свидетелем недавней переделки, если уж он уже так опасался Тайлера.

– Хм? Да? – Улам поднял взгляд на Немого.

Сам Альберт в образе Крысы был одет в длинный темно-коричневый кожаный плащ и черные перчатки. Волосы его были аккуратно приглажены назад. Тайлер даже улыбнулся, увидев эту картину. Для него куда привычнее было видеть волосы Улама растрепанными.

Крыса оглядел Немого и тихо хмыкнул:

– Что? Неужели это тот самый Немой, которого приставили ко мне на новом задании? Наслышан о тебе, приятель, – Улам ухмыльнулся и кивнул своему собеседнику и Уолтеру, что стояли поодаль. – Ступайте, нам есть, о чем поговорить с этим парнем. А ты, – он поглядел на Тайлера. – Иди за мной.

Тайлер был поражен тому, как холоден и строг был голос Альберта. Он видел его таким разве что, когда тот спорил с Нэшем. И тут до Тайлера дошло: Альберт не узнал его. Альберт попросту не узнал его в этой любительской маске и при столь искусном пении молчания. Тайлер совсем забыл предупредить Улама, как он будет одет и что поговорить с ним в присутствии свидетелей будет невозможно.

Однако Альберт отвел Тайлера как раз туда, где свидетелей не было.

– Значит так, – начал Улам, но Тайлер все же его перебил:

– А… Альберт.

Крыса остановился и, повернувшись к Немому, изумленно посмотрел на него. В глазах его читались приятное удивление и восторг.

– Блэйк? – он широко заулыбался и в голосе его вновь появились веселые нотки. – А тебя и не узнать, друг. Я, конечно, мог бы поверить, что это ты, но после того, что я слышал о Крэйге…

Тайлер помотал головой и снова поправил шляпу. Он понял, что залился краской. Это был не он, это Немой мог дать отпор Крэйгу. Тайлера там в тот момент не было, он снова был в том непонятном трансе. Сознание его погрузилось в убаюкивающую пустоту, уступая место человеку в цилиндре и во фраке, который ни разу в жизни не держал в руках скрипку, но с превеликим удовольствием брал револьвер.

– Н-не важно… Этот… Крэйг не… Не такой уж и… И страшный, – пролепетал Тайлер.

– Знаешь, на задании тебе все же будет лучше молчать, друг мой, – Альберт тепло улыбнулся, увидев, что Блэйк понурился, и, подойдя к нему, положил ему руку на плечо, чуть встряхнув его. – Ты молодец, Тайлер. Но этого пока мало.

Запись шестьдесят вторая

«Запись шестьдесят вторая. Дневник пятый

Маклоу приказал мне расправиться с моим же непосредственным начальником. Не знаю, как это повлияет на мою работу в ресторане, ведь Нэша кто-то обязательно должен будет сменить, но я лично не против попробовать выполнить это задание.

Если это необходимо для спасения моей милой девочки, то я сделаю это.»

«Белый Лебедь» закрывался всегда поздней ночью и работал до последнего посетителя. Закрывал ресторан всегда сам Томас Нэш, который, прежде чем покинуть заведение, проверял хорошо ли проделали свою работу уборщики, подготовив ресторан к завтрашнему дню. Каким бы Нэш не был мелочным и холодным, но к ресторану он относился более чем серьезно. Он мог уволить любого, кто хоть чуть-чуть не подходил его требованиям. Не трогал он разве что своих музыкантов. Тайлер хоть и стал опаздывать и фальшивить в последнее время, но Томас понимал, что столь известную в Музыкальной Академии персону выгонять из ресторана было бы совершенно глупо. Это могло бы сказаться на его репутации, наверное, ничуть не меньше, чем если бы на кухне кто-то обнаружил жирную серую крысу.

Ночь, назначенная для казни мистера Нэша, была безоблачная и лунная. Грязно-желтый луны заливал серые городские улицы, от чего легкий ветерок, гулявший между каменными домами, казался еще холоднее, чем было на самом деле. И совершенно никто не мог заметить двух ночных путников, которые смогли с легкостью проскользнуть в ресторан «Белый Лебедь» через черный ход. Как оказалось, Крыса отлично умел вскрывать замки шпилькой, а это для вора был не менее важный навык, чем скрытность.

Крыса и Немой действовали настолько тихо, что последнему показалось, будто он смог заглушить даже биение собственного сердца. Ему было непривычно идти через черный ход, который вел из темного и преотвратительного сырого закоулка в обычно светлый и роскошный ресторан. Наверное, это и была обратная сторона медали любой красоты. Великолепное крыльцо и колонны из белого мрамора с одной стороны и черная дверь, рядом с которой красовался мусорный бак с какой-то неведомой гнилью – с другой.

Немой осторожно вошел в ресторан и через кухню вместе с Крысой стал пробираться к выходу в зал, где на тот момент должен был быть Нэш, который забирал свои вещи и портфельчик со стула, который стоял у одного из столиков. Когда оба оказались у входа в зал, Альберт кивнул Тайлеру на дверь с чуть позади себя, что тоже вела из помещения кухни прямо в кабинет Томаса. Крыса объяснял Немому, что именно там находится сейф, в котором Нэш хранит деньги. Немой чуть склонил голову и поправил свой цилиндр, давая понять, что понял своего товарища и что готов дальше действовать один. Ох, как же он лгал в тот момент! Он был совершенно не готов! Он был напуган и готов был поклясться, что стены сжимаются и душат его, а воздух в ресторане казался ему через чур горячим. Ему было душно и казалось, что его душит его же собственным галстук-бабочка. Руки потели и лишь кожаные перчатки препятствовали тому, чтобы Тайлер не выронил из рук свой револьвер. На этой темной и мрачной сцене его роль показалась ему слишком сложной в один момент, и ему хотелось убежать домой. Его не отпускало отчаянное желание вернуться домой и зарыться в одеяло. Тайлер в тот момент отдал бы все, лишь бы зажмуриться и уткнуться в подушку на своей старой скрипучей раскладушке, а проснуться уже вновь в недавней молодости, когда он не знал всех этих проблем. Он бы отдал все, чтобы все происходящее в течение последних лет оказалось не больше, чем просто страшным сном.

Но он все равно смог собрать в себе последние силы и, затаив дыхание, осторожно открыть дверь в главный зад и шмыгнуть за барную стойку, откуда он мог наблюдать за Томасом и не быть замеченным.

Нэш, до того возившийся со своим портфелем, услышав, как скрипнула дверь, дернулся и резко повернулся в сторону, где буквально пару секунд назад был Тайлер.

– Кто здесь?

Блэйк замер и прижался к барной стойке спиной, крепко вцепившись в рукоять револьвера. Ему было страшно. Ему было слишком страшно, что он даже не вспотел, он просто замерзал. Он дрожал от пронизывающего кошмарного холода и мурашек, что пробегали по его позвоночнику снова и снова. Нет! Он не мог этого сделать. Он ошибся, он не мог.

Тайлер дрожащей рукой поправил очки и снова выглянул из-за стойки. Томас пожал плечами, не заметив ничего и, кажется, списав странный шум на ветер и собственную усталость. Так что Блэйк с трудом прополз меж столиков и вновь притих, спрятавшись за длинной белоснежной скатертью, под столиком, что находился у входа. Дыхание перехватывало и казалось, что из груди вот-вот вырвется крик отчаяния. Нота показалась Блэйку слишком низкой, чтобы он смог взять ее своим голосом.

Директор ресторана «Белый Лебедь» тем временем надевал свой плащ, все еще пристально глядя в сторону двери на кухню. Он стоял спиной ко входной двери, а потому Тайлер сжал руки в кулаки и беззвучно выбрался из своего укрытия, придерживая свободной от оружия рукой свою шляпу. Он поднялся на ноги и, заведя руки за спину, остался стоять позади Томаса. На все это ушли лишь секунды, но Тайлеру они показались вечностью.

Немой стоял без движения и наблюдал за тем, как стоящая к нему спиной жертва, застегивает свой плащ, совершенно не подозревая, что в темном зале ресторана находится еще один человек. И потому, когда Томас обернулся, на лице его читался искренний шок. И помимо шока в глазах его мелькнул страх при виде незнакомца в черном фраке. Тем не менее Томас взял себя в руки и проговорил:

– Простите, но… Ресторан закрыт. Вы опоздали.

Он сглотнул. Глядя на Немого, который медленно приблизился к нему на пару шагов. В очках Нэш видел свое отражение и перепуганную физиономию. Он медленно отступил, пролепетав что-то о том, что он вызовет полицию, но, конечно же, он понимал, что не сделает этого.

В зале воцарилась тишина. Немой смотрел на Томаса Нэша сверху-вниз через черные очки и изучал его взглядом. «Белый Лебедь» был окутан мраком, а внутри вдруг стало очень холодно. Кровь замирала в жилах и биение сердца прерывалось с каждой секундой все чаще. Тишина и тьма поглотили двух стоявших друг напротив друга людей, от чего оба буквально утопали в них. Они оба осознавали неизбежное, но если у одного из них замирало от ужаса сердце, то второй был внутри холоден. Черные зеркальные глаза-очки без единой эмоции смотрели на молодого парня, которого пробирала дрожь. Секунды, минуты и, казалось, часы проходят в этой немой музыке. Беззвучная симфония играла на сцене и умелые руки музыканта без единой промашки исполняли ее на инструменте, который держали.

Музыка поглотила обоих, унося за собой в бесконечную пустоту. На сей раз эта темнота обняла Томаса Нэша, унося за собой навсегда. Он пытался прервать мелодию своим фальшивым и звонким голосом, но не успел начать свою кошмарную песенку как вся симфония в один миг закончилась. Немому хватило одной минуты, чтобы заключить в них ту вечность, которая пронеслась в последний миг перед глазами Томаса.

Нэш рухнул замертво с широко распахнутыми глазами полными ужаса и открытым ртом. Он доиграл свою роль в туманном театре серой жизни, снял маску, под которой не скрывалось ничего, кроме страха, и навсегда покинул сцену.

Немой же убрал револьвер обратно в кобуру и сделал пару шагов в сторону мертвого тела.

Тайлер замер на месте, глядя на осевшее перед ним на пол тело Нэша, глядя на дыру от пули у него во лбу, из-которой сочилась кровь. Зрелище было настолько жуткое, что у Блэйка подкосились коленки от страха. Он смотрел на мертвое, еще не успевшее побледнеть тело, еле сдерживаясь, чтобы не закричать. От обморока его спасало лишь выпитое успокоительное. Он хотел закричать. Он хотел кричать ничуть не меньше, чем хотел в последние секунды своей жизни покойник. Перед глазами Блэйка все расплывалось от накатившихся слез. Ком в горле мешал вдохнуть кислород, в котором Тайлер уже чувствовал неприятный металлический смрад от крови. Он не верил своим глазам и своим рукам. Он только убил человека. Он убил человека и совсем не жалел об этом. Его пугала лишь одна мысль о том, что Нэша ему было совершенно не жаль. Его пугало его же собственное ледяное спокойствие, когда он нажимал на спусковой крючок и когда услышал выстрел. Тайлер Блэйк отказывался верить в то, что он был способен на кровопролитие. Он хотел просто проснуться.

От мыслей его отвлек тихий голос Альберта за спиной. Блэйк вздрогнул, когда на его плечо опустилась рука его лучшего друга. Он совершенно забыл о нем и о том, что пришел в ресторан с ним. Тайлер резко развернулся на каблуках и уставился на улыбающегося Альберта.

– Отлично, – шепотом сказал Улам. – Я рад, что теперь мы увидим его только на похоронах. А теперь давай пойдем отсюда, пока нас кто-нибудь не увидел.

Крыса поднял чемодан, который держал в левой руке, по всей видимости демонстрируя, что он тоже справился со своей частью миссии. Тайлер сглотнул, видя, насколько же беззаботно улыбался его друг, глядя на мертвое тело Томаса. Блэйк не понимал, как было возможно вообще все то, что происходило в тот момент в «Белом Лебеде». Он отказывался верить в это.

Тайлер вдруг понял, что для него все закончилось. Он надел свою маску и уже начал выступление. Немой вышел на сцену и принялся петь, параллельно играя на скрипке музыку смерти. И для Немого представление только началось. Заканчивать арию было поздно в тот самый момент, когда певец только-только открыл рот.

Шоу началось и теперь просто обязано было продолжаться.

Немой завел руки за спину и, гордо выпрямив спину, пошел к двери вперед своего напарника.

Запись восемьдесят вторая

«Запись восемьдесят вторая. Дневник пятый.

Итак, сегодня мне исполнилось тридцать восемь. Тридцать восемь! Я никогда бы не подумал, что могу быть таким старым и что когда-нибудь у меня вообще будут седые волосы на голове. Не сказал бы, что их очень много. По крайней мере под шляпой Немого их не видно точно.

Ах, какой же замечательный сегодня день! Сегодня светит солнце и, мне так кажется, что меня поздравляет все вокруг. Сегодня так спокойно и тихо, будто все, что было до этого было для меня лишь плохим сном. Пожалуйста, Всевидящий, пусть он никогда не заканчивается! Ну или хотя бы длится подольше.»

Осень выдалась дождливая. И если первые пару недели были терпимы, то очень скоро начался сезон ужасных ливней и через чур часто выпадающего града. Это мало мешало Немому и Тайлеру выполнять свою работу. Блэйк ездил в ресторан на трамвае, но, чтобы не промокнуть по дороге, порой ему приходилось закрывать голову футляром собственной скрипки. Новый владелец ресторана Джейкоб Ларсен был намного понятливее покойного Томаса Нэша. Он не наказывал за опоздания и не штрафовал, если знал, что его работник опаздывал по уважительной причине. А с погодными условиями города G дождь был весьма уважительной причиной. Для Немого ливни и плохая погода же напротив были даже на руку. Из-за пелены дождя и стен воды он мог практически свободно перемещаться по городу, не боясь быть замеченным. Широкие поля цилиндра спасали темные очки от влаги, а потому Блэйк лишний раз убеждался, что костюм он выбрал идеальный.

Однако в тот день было солнечно. Впервые за долгое время серые каменные дома заливал свет белого солнца. Даже в маленькой квартире Тайлера и Карли было на удивление светло в то утро, от чего Блэйк тут же отвернулся к стене, получше закутавшись в свое покрывало. Однако очень скоро Тайлер окончательно проснулся. Он привык просыпаться в определенное время, а потому даже в свой выходной без труда смог разлепить глаза и сесть на скрипучей раскладушке. Та снова недовольно закряхтела подобно старухе, когда ее владелец сладко потянулся и зевнул.

Блэйк оглядел комнату. Карли по всей видимости куда-то ушла еще до того, как Блэйк проснулся. Нотки волнения промелькнули у него в голове лишь на секунду, но потом он все же взял себя в руки. Ему было не привыкать, что его сестра уже год как могла позволить себе куда-то уйти без предупреждения. Как правило, в таком случае она задерживалась не дольше получаса, так как обычно ходила за продуктами или же за какими-то материалами для своих работ. С тринадцати лет она просто страшно увлеклась тем, что делала различные механические игрушки и побрякушки. Заводная мышка, которую она собрала, до сих пор стояла на письменном столике и иногда радовала скучающих брата и сестру, носясь по всей квартире на крохотных колесиках. Тайлер про себя подметил, что Карли через чур быстро выросла, ему даже казалось, что не она, а он сам не успел насладится ее детством. Он даже не успел оглянуться, как она пошла в колледж, чтобы учиться на механика.

Тайлер поднялся с постели и надел рубашку, после чего подошел к окну и довольно прищурился, будто кот. С их стороны дома не было видно солнца, но по чистому серовато-голубому небу стало ясно, что погода была прекрасная. Блэйк улыбнулся и кивнул собственным мыслям, после чего пошел в ванную, где быстро умылся и привел в порядок, точнее попытался привести в порядок свои волосы. Он даже удивился своему прекрасному настроению, но лишь когда пошел готовить завтрак вспомнил, что как раз-таки тридцать восемь лет назад он, Тайлер Блэйк, родился на свет. Его немного расстроил тот факт, что он был уже не так молод, как ему, наверное, хотелось бы, но солнечная погода, которая бывала в их городе крайне редко, очень быстро развеивала эту печаль. Блэйк отметил про себя, что раз уж само небо в тот день улыбалось ему, то он просто не имеет права унывать. Это должен был быть отличный день, и Тайлер знал это!

Так что все утро Тайлер пребывал в приподнятом настроении. Даже готовил завтрак он. Насвистывая какую-то жизнерадостную мелодию себе под нос.

Казалось, будто даже у Немого было хорошее настроение в тот день, хотя он и не привык выражать никаких эмоций и вовсе. Он пугал Тайлера, как порой его пугала собственная тень, но тогда Блэйк и думать забыл о своей черной безмолвной маске.

Немой же за то небольшое время, что провел в Подвалах Грина и в G смог завоевать довольно-таки большую славу среди преступников и простых горожан. Полиция всеми силами пыталась найти хотя бы зацепку о том, кем был тот таинственный человек в очках и во фраке, то им не удавалось найти абсолютно ничего. Даже сам портрет наемного убийцы им удалось получить лишь по том простой причине, что какой-то мимо проходивший простофиля увидел, как странный мужчина в цилиндре убивает некого Клайда Филдса. Тем не менее, таких портретных данных как у Немого в городе ни у кого не было. Немого пытались искать, но никто не мог найти, зная, что киллер работает исключительно ночью, а в ночное время суток из-за него некоторые и вовсе боялись выходить на улицу. Даже полицейские. Да, роль Тайлера была хороша. Слишком хороша, чтобы не породить в городе самые жуткие и невероятные теории и легенды.

Очень скоро, как раз через полчаса, вернулась Карли. И вернулась она не с пустыми руками, а с каким–то небольшим пакетом. Тайлер изумленно посмотрел на нее, когда она с гордым и в то же время радостным видом поставила свой пакет на стол. В глазах его застыл немой вопрос, на который его сестра ответила просто и ясно:

– С Днем Рождения, братик!

Блэйк пару раз моргнул и, отставив свой кофе в сторону, открыл пакет. И там он увидел то, что видел лишь один раз в детстве и на двух Днях Рождения Карли. Там был торт. Самый настоящий торт, который семья Блэйков была, как правило, не в состоянии себе позволить даже на праздники. Сладкое в городе G вообще было в большом дефиците, а здесь Блэйк видел перед собой огромный торт размером едва ли не с голову лошади, как ему показалось. Тайлер никогда не видел лошадей, а потому мог лишь предположить, что лошадиная голова была чуть больше человеческой.

Тайлер с неверием смотрел на шоколадный торт, который принесла Карли, а после открыл рот и невнятно что-то промямлил.

– Я взяла их своих денег, – улыбнулась Карли. – Я продавала некоторые свои игрушки и накопила специально, чтобы купить тебе торт. Я хотела купить его в прошлом году, но тогда…

Однако договорить ей не дали. Тайлер притянул к себе свою сестренку и крепко обнял ее, уткнувшись носом ей в плечо и зажмурив вдруг заслезившиеся глаза. Он вдруг почувствовал что-то теплое где-то в груди, что-то обжигающее, но жутко приятное, словно услышал самую прекрасную в своей жизни сонату. Он прижимал к себе свою сестру, переполняемый эмоциями: любовью и гордостью, которые солеными и горячими слезами обожгли ему щеки.

– Ох, К… К-карли, – пробормотал Тайлер.

Карли засмеялась и крепко обняла Блэйка, а после поцеловала его в макушку.

– Ну-ну, Тайли, милый, не плачь, – мягким голосом сказала она и чуть позже отпустила брата. – Давай, садись за стол, и выпьем, наконец, чаю. Ощущение, будто лет сто не пила его!

На той ноте и начался их день. Для Тайлера хватило одного лишь такого очаровательного завтрака, чтобы понять, что это, возможно, лучший день в его жизни. Он никогда не ел таких сладких тортов, что и говорить он вообще редко ел сладости, а потому тот шоколад показался ему самым сладким и самым ароматным на всем свете.

Тайлер был в самом лучшем настроении, в каком только мог бы пребывать в последние шестнадцать лет. Он и сам поражался тому, что может так много смеяться и улыбаться просто лишь из-за того, что у него был День Рождения.

Ближе к обеду Карли предложила пойти на улицу и немного прогуляться.

– Потом мы сможем позвать дядю Альберта! Он будет так рад поздравить тебя, я уверена! Но сначала…

Карли улыбнулась и села на кровать рядом со своим старшим братом, который читал в газете одну из очередных статей, про Немого. Тайлер взглянул на свою сестренку, которая искала что-то в кармане своих темных брюк. Спустя столько лет она сильно изменилась: у нее были длинные черные волосы, выразительные голубые глаза, великолепная и изящная фигура и аккуратное лицо. Ей было всего шестнадцать, а она уже была так красива, словно ангел, спустившийся с небес. Для Тайлера она всегда была ангелом. Маленьким и невинным ангелом. Все тем же резвым ребенком, которому нужно было петь колыбельные на ночь. И пусть колыбельных Тайлер больше не пел, но он помнил их наизусть и про себя всегда вспоминал их слова и мотивы, когда целовал свою спящую сестру, когда по ночам возвращался из Подвалов Грина.

Наконец, Карли извлекла что-то из своего кармана и, немного подумав, спрятала кулаки за спину. Лишь после этого вытянула их перед Блэйком и улыбнулась, будто бы молча говоря, что Тайлеру предстоит разгадать эту детскую и старую загадку. Блэйк почесал в затылке и посмотрел сначала на свою сестренку, после чего – на ее руки. Они у нее хоть и были небольшие, аккуратные от природы, но Карли совершенно не любила за ними ухаживать, от чего костяшки у нее были вечно разодранными, а сами ладони с обеих сторон порой грязными. Чего еще можно было ожидать от человека, который учится на механика?

– Хм… В п-правой.

– Угадал, –девушка раскрыла ладонь, протягивая Блэйку серебристый кулон на цепочке. – Держи! Это подарок.

– Оу, – Тайлер залился краской, аккуратно принимая в руки крохотный кулон, который протягивала ему его сестра. – Это… Это не… Мне… Слишком много п-подарков…

– Обратно не приму, – улыбнулась Карли и придвинулась ближе к брату, уложив ему голову на плечо и широко улыбнувшись.

Тайлер поднес кулон поближе к лицу, чтобы внимательно рассмотреть его. Несмотря на столь хорошее выполнение и ровные линии было видно, что это была ручная работа. И работа это была одна из самых тонких и профессиональных, какую только видел Тайлер. И, конечно, же он быстро догадался, чьих рук это было дело, а потому просто не мог не вознаградить чудесного ювелира и механика, сидящего рядом, поцелуем в макушку. Карли тихо захихикала и снова кивнула на кулон, прося открыть его. Внутри кулона была маленькая черно-белая фотография с ним и Карли.

На той фотографии был последний школьный день Карли и их тогда сфотографировал Альберт. Карли тогда расплакалась, прощаясь со школьными друзьями, но Тайлер всеми силами старался ободрить ее тем, что в колледже она встретит еще множество ребят, которые, наверняка, понравятся ей даже больше, чем те, с кем она училась в школе. И это сработало, потому что тогда уже спустя четверть часа сестра Тайлера снова звонко смеялась и обнимала своего старшего брата. И именно тот радостный момент, когда оба Блэйка улыбались, приобняв друг друга за плечи, и был запечатлен на той фотографии.

Скрипач улыбнулся и захлопнул крышечку, только после чего заметил, что на одной стороне кулона по кругу мелким шрифтом были аккуратно выведены слова: «самому любимому брату». И те слова пронзили Блэйка насквозь в самое сердце. Он вдруг понял, насколько же была бесконечна его любовь к его сестре и как же сильно любила его она. Он чувствовал в том кулоне ее душу, он знал, что она вложила ее в него, когда работала и от того даже такая маленькая, казалось бы, незначительная вещь стала для Блэйка подарком намного лучше, чем тот торт, который она принесла утром.

– С-спасибо, это… лучший подарок, к… ко-торый я… когда-либо… п-получал, – тихо пробормотал Тайлер, все еще не в силах оторвать взгляд от кулона.

– Я рада, что он тебе нравится.

Тайлер сжал в руке кулон, а после снова повернулся к Карли и крепко обнял ее. Взгляд его на секунду пал на разрисованные много лет назад обои. На рисунке был тот самый смешной человечек и маленькая девочка. И именно воспоминания о том, как он впервые увидел этот рисунок, в тот момент поглотили его. Он готов был расплакаться, как маленький ребенок и едва сдерживался. Он с трудом осознавал, что ему исполнилось далеко не двадцать лет, но в тот момент он снова чувствовал себя мальчишкой, которому подарили самую лучшую в мире вещь, о которой он так давно мечтал.

В тот день Карли потащила Тайлера гулять в парке. Они смотрели на рыбок в искусственном пруду и любовались замечательно выполненной работой тех людей, которые ухаживали за деревьями и растениями в парке. Блэйку было плевать даже на то, что все это было ненастоящим и что в шелесте листвы городских деревьев не было той самой музыки, которую он слышал в лесу. В городских парках не было птиц. Однако день был настолько солнечным, что Тайлеру было плевать.

Альберт явился к Блэйкам без приглашения именно в тот момент, когда Тайлер потянулся к телефону, чтобы позвонить ему. Он подарил Блэйку несколько новых галстуков, которые Блэйка просто никак не могли порадовать. Конечно, сам Улам морщился от одного только их вида, но все же он не мог отказать вкусам Тайлера, а потому подарил ему совершенно нелепые для нормальных людей галстуки: с абсолютно несуразными и цветастыми узорами. Но Блэйку они нравились. Он терпеть не мог простые черные удавки и не с самым большим удовольствием носил даже черный галстук-бабочку, который был одним из составляющих костюма Немого.

Так что это был, пожалуй, лучший день для Тайлера. И от самого утра до самого того момента, когда он лег на подушку, он улыбался. Он улыбался и смеялся в тот день, совершенно забыв обо всех проблемах. И пусть этот день был лишь небольшой маленькой утопией среди всех окружающих его проблем, но именно этой будто бы приснившейся идиллии ему всегда не хватало. Жаль только, что хорошие сны не длятся вечно.

Запись восемьдесят восьмая

«Запись восемьдесят восьмая. Дневник пятый.

Моя роль в этой опере полнейшего безумия становится все более и более интересной. Эта иллюзия счастья нравится мне куда больше, чем эти хмурые лица на улицах G. Я не Немой, но каждый раз меня все чаще и чаще посещает мысль, что когда-нибудь я стану им. Что если мы с ним действительно один и тот же человек? Что если, сняв с себя маску, я увижу, что в зеркале мое отражение не изменится?

Это страшно. Это очень страшно, но в то же время этот ужас меня отчего-то восхищает не меньше, чем та музыка, которую я услышал в лесу. Похоже, сейчас это одна из моих лучших арий. Я просто не могу упустить тот момент, когда услышу овации. Я бы хотел, чтобы Карли тоже похлопала мне, но я не хочу, чтобы она знала о том, кого я играю.

Поэтому я просто надеюсь, что ты уже аплодируешь мне, Всевидящий. Аплодируешь, стоя.»

Лили Далтон и ее сестра Эмили Браун были найдены в их загородном доме, повешенными на проводах от лампочек под потолком. Их безмолвные и застывшие тела висели над полом без единой царапины. По их мирным и бледным лицам не было видно даже того, что они сопротивлялись, когда кто-то убил их и аккуратно перевязал их шеи проводами. Энтони Челберс, старый полицейский в отставке, был приколот кухонными ножами из своего набора к стене в собственной квартире, а Аманду Кортфуз находили по кусочкам по всей многоэтажке, где она жила: правую руку нашли на лестничной клетке, ноги – на крыше, а голову с дырой от пули во лбу – в подвале, нижняя часть туловища женщины была в подарочной коробке, которую под своей дверью нашел любовник Аманды. И это было лишь четверо из всех известных, кого, казалось, почти невозможно пересчитать, кто был убит незнакомцем во фраке и в очках. Немного, как его прозвали даже в городе, видели на местах преступления многие, но никому так и не удалось поймать его. Он был словно призрак, который появлялся лишь на мгновение, а потом исчезал.

Так что уже очень скоро Немой пользовался дурной славой не только среди тех, кто по ночам проводил время в Подвала Грина, но и среди простых горожан G. Он был еще жив, но он уже стал легендой. Не было ни единого взрослого человека или ребенка в городе, кто не знал бы этого «имени». Для людей стало самым страшным ночным кошмаром проснуться посреди ночи и увидеть в своем доме высокого человека в черном фраке, очках, цилиндре и галстуке-бабочке. Слухи об этом молчаливом призраке облетели весь город всего за пару месяцев с первого его убийства. С убийства Томаса Нэша. Было очень сложно найти хотя бы один такой квартал, где не было развешано множества листовок с черно-белым портретом того, чьего имени полиция даже не могла выяснить. Страшная городская легенда уносила за собой жизни, не испытывая жалости ни к кому: ни к старикам, ни к маленьким детям. Настолько страшным и будоражащим сознание стал миф о Немом, что некоторые предполагали, что это сама Смерть или же Дьявол приходит за душами грешников.

На самом деле даже сам Немой не знал, кого и за что он убивает. Мистер Маклоу давал ему задание, Немой – выполнял. Он не задавал вопросов и всегда молча принимал бумаги, которые ему передавали от Маклоу, или же лично выслушивал своего босса, который по сути был посредником между убийцей и тем, кто нанимал его. И у немого была достаточно большая клиентура, чтобы ему стать самым известным в городе убийцей. И ведь никто даже подумать не мог на простого музыканта-заику.

В Подвалах Кристофера Грина Немого уважали и боялись почти все без исключения. Однако помимо почитателей мужчина в очках смог нажить себе и врагов. По большей части то были дружки Крэйга, а в особенности его шайка, с которой он постоянно находился рядом. Крэйг был грабителем и известен тем, что устраивал самые различные разбои, а его друзья под его надзором до смерти забивали тех, кто ему было нужно. Именно из-за этого Крэйг пользовался наибольшим авторитетом в преступном городе. Его боялись. До появления Немого, конечно же. Все те, кто пребывали в катакомбах и имели честь «пообщаться» с Немым лично, были о нем довольно хорошего мнения. Немой без труда мог постоять за себя, за пару секунд убить любого, даже самого сильного бугая. Он был профессионалом своего дела и именно этот профессионализм и этот холодный настрой вызывали у многих дрожь, когда он проходил мимо. Однако еще ни разу никто не видел такого, чтобы Немой в «мирное время», когда он был не на задании, не протянул руку тому, кто упал, или не помог бы с тяжелой ношей. Он делал все молча и никогда не ждал благодарностей, но порой некоторые все же пытались завязать с ним разговор. Конечно, как правило, это было больше похоже на монолог, ведь говорить что-то немому человеку – это то же самое, что разговаривать со столбом, если ты не знаешь языка жестов. Однако Немой не пользовался даже им, поэтому те, кто думали, что смогут привлечь его внимание этим, были очень разочарованы. Для ночных жителей Подвалов было самой не менее интересной загадкой, чьи глаза скрываются за темными линзами, не меньше, чем для полицейских.

Крэйг же хоть и обходил Немого стороной, но всегда наступал ему на пятки. Он и его дружки всегда старались насолить своему молчаливому врагу или же тем, кто чаще всего имел дело с ним. Бывало не раз, что Крэйг пытался сорвать задания Немого, но все было бесполезно. Со временем стало создаваться впечатление, что Немой является призраком даже среди преступников.

Та ночь начиналась, как и все другие. Немой не без помощи Уолтера Шеррмана спустился в катакомбы и пошел в сторону кабинета Маклоу, чтобы взять у него бумаги для нового задания. Местные уже тем временем во всю суетились. Все были заняты своими делами: кто-то придумывал со своими напарниками или шайками новые планы для очередного грабежа или убийства, а кто-то обсуждал со своими друзьями и знакомыми уже исполненные в течение этих суток преступления. Немой заметил боковым зрением Крэйга, что шел в сопровождении своих друзей по всей видимости к одному из выходов, и недовольно покосился на мужчину в цилиндре. Однако Немого это никак не побеспокоило. Он все так же молча шел дальше, сложив руки за спиной и гордо вскинув вверх голову. Ему было не привыкать к этому, а потому он просто предпочел пойти дальше.

Мистер Маклоу, когда Немой пришел к нему в кабинет, даже предложил ему выпить с ним, но наемник отказался, отрицательно покачав головой. Он вообще старался не задерживаться долго в кабинете босса. Очень уж он ему не нравился. Маклоу в последнее время слишком часто задавал вопросы и сам пытался выяснить, кто прячется под маской, но каждый раз не мог. А применить к Немому грубую силу Маклоу не позволял себе. Он понимал, что даже если натравит на него телохранителей, то на вряд ли сможет снять с него шляпу. Он сам боялся Немого и пули в лоб, да и от наемника был хороший доход. Очень хороший, учитывая количество его клиентов.

Немой быстро покинул кабинет, на месте изучив бумаги, где прочитал адрес новых жертв: семьи Парксов, а после отправился на одну из площадей, которая была наиболее освещенной по сравнению с темными коридорами Подвалов. Немого поприветствовал Крыса, а также Линда и Биби. Обе девушки, завидев его подошли к нему и стали рассказывать ему последние новости. Линда, что была повыше и с длинным хвостом, больше молчала, а вот Биби, девушка совсем не высокая с миндалевидными глазами и растрепанными волосами, тараторила, словно радио. Как выяснилось, на этот раз Крыса согласился взять их с собой на задание, чтобы они помогли ему украсть деньги у одного ювелира. Немой на самом деле не раз слышал от них, как они уговаривали его друга взять с собой на задание. Две воровки, юркие и ловкие, они и сами неплохо справлялись, но по всей видимости одной из них очень уж нравился Улам.

На самом деле Немой помнил этих девушек с куда более давних пор, чем до их «знакомства» лицом к лицу. Он быстро узнал Биби, которая не могла дотащить сумку с украденными деньгами, когда они с ней встретились в Подвалах. Немой тогда молча взял у нее эту сумку и кивком дал понять, что пойдет за ней. И пока она вела его к Маклоу, на которого тоже работала, он прокручивал в голове воспоминание о двух милых девушках, которые зашли в пустой трамвайный вагон посреди ночи.

Немой недолго бродил по площадке, слушая разговоры, а после все же отправился к выходу из Подвалов, что находился ближе всего к дому Парксов.

***

Интересно, кому пришло в голову вырезать целое семейство и даже двух их собак? На самом деле Немого это мало беспокоило, но порой у него просыпалось любопытство в отношении тех, кого он убивает. Ведь порой это были не только разъяренные мужья, которые мстили изменившим им женам, порой в городе G плелись действительно интересные интриги. Жаль только, полиция о них не знала. Их мало волновало то, что происходило между людьми, а вот посредников вроде наемных убийц они как раз и пытались поймать.

Дом Парксов находился на окраине города. Это был небольшой домик в два этажа, такой же и мало отличающийся в плане архитектуры от других строений в радиусе тридцати-сорока километров. Отчасти Немой даже расстроился, ведь задание было через чур простым для него. Никакой интриги, всего пара выстрелов и никакой изощренности от него не требовалось. Заказчик по словам мистера Маклоу потребовал, чтобы все было быстро и четко и никому из соседей не пришлось искать кусочки тел Парксов по всему их заднему двору. Потребовал, значит потребовал.

Немой присел перед дверью, едва касаясь коленом крыльца, и извлек из одного из внутренних карманов отмычку. Немного возни с замком и раздался тихий щелчок, который свидетельствовал о том, что дверь можно было беспрепятственно отворить. Немой осторожно зашел в дом, стараясь ступать как можно тише, чтобы ни одна досочка дорогого паркета под его весом не посмела скрипнуть, и так же тихо закрыл дверь. Лишний шум здесь был не нужен. Все-таки музыка, которую представляла из себя эта зловещая тишина, была прекрасна без посторонних инструментов и нот.

Немой застыл, увидев огромного мохнатого пса, который лежал у входа в гостиную и мирно спал. Ну, по крайней мере до того момента пока не учуял постороннего человека в доме. Нос мохнатого чуть дернулся, улавливая новый запах. Но, увы, барбос не успел и проснуться толком, как ему уже прострелили голову. Послышался негромкий хлопок от выстрела, но не более. Глушитель был отличным изобретением, как казалось Немому, а потому он часто пользовался им на заданиях, когда действовать нужно было особенно тихо.

Со второй псиной пришлось чуть тяжелее. Маленький шпиц почти успел поднять тревогу и даже тихо тявкнуть, но его постигла та же участь, что и большого пса.

Без своей маски Немой всегда боялся собак. Он боялся их ужасных клыков, укусов этих тварей, но сейчас его страшило нечто посерьезнее – услышали ли спящие на втором этаже хозяева то, что их маленький питомец успел гавкнуть перед тем, как попрощаться с жизнью? Или что если они услышали выстрелы? При выполнении такой работы, когда клиентов было несколько и все они находились в разных помещениях, всегда было трудно знать наверняка, кто мог заметить убийцу, а кто не придал шуму никакого значения. Немой хоть и был призраком для жителей города G, но ходить или видеть сквозь стены он не умел.

Немой на пару секунд остановился рядом с трупом маленькой собачки и прислушался. В доме было тихо. При том до такой степени, что Немому показалось, будто он слышит помимо тиканья часов еще и дыхание спящих людей сверху. Это значило, что никто не проснулся и Немой мог спокойно продолжить играть свою роль, сценарий к которой писала сама Смерть. Но смерть всегда граничила с жизнью и, даже совершая контрольный выстрел, Немой не смел забывать об этом. Кто мог знать, вдруг он действительно убивал того, кто, оставшись в живых, мог бы стать еще более страшным и опасным преступником и головорезом, чем он сам?

Немой осторожно перешагнул трупик собачки и пошел к лестнице. На втором этаже его ждала картина, которая мало чем отличалась от того, что он видел на первой: красные ковровые дорожки, белоснежные обои и двери. Подобный интерьер был модным у людей среднего звена, но бедняк мог бы только мечтать о чем-то подобном.

Мистер и миссис Паркс спали в первой же от лестницы комнате. Немой бесшумно открыл дверь и после этого притворил ее. Супруги спали в кровати, обняв друг друга и мирно дышали в такт друг другу. По всей видимости начало ночи у них было довольно-таки бурное. Как жаль, что они больше никогда не смогут вот так прижаться друг к другу и почувствовать тепло собственных тел. Но раз уж они дали клятву, что разлучит их только смерть, то смерть пришла за ними именно в ту ночь. Именно тогда, когда они мирно спали. Немой приставил дуло револьвера первым же делом к виску мужа и без лишних колебаний нажал на спусковой крючок. Все-таки женщинам нужно было уступать, а миссис Паркс, вполне возможно, была бы не против пожить на пару секунд дольше своего возлюбленного. Она, как ни странно, тут же проснулась, но не успела она ничего толком понять – сон это был или реальность, как тоже получила свою порцию свинца в голову.

Немой смотрел на то, как белые подушки быстро пропитываются кровью, с холодным, подобным лезвию ножа равнодушием. Еще теплые трупы лежали все так же не, отпуская друг друга и Немому показалось вполне уместным пошутить мысленно о том, что, наверное, они до сих пор наслаждаются тем теплом, что испытывали, прижавшись друг к другу, когда всего пару секунд назад были живы.

После недолгого любования мертвыми супругами Немой вышел из их спальной и, повернулся в коридоре на каблуках, чтобы отправиться к последней жертве, но та уже сама ждала, когда ей споют на ночь последнюю колыбельную. Маленький мальчик лет семи-восьми в голубенькой полосатой пижаме прижимал к себе своего плюшевого мишку и перепуганными глазами смотрел на Немого. Тот в свою очередь остановил взор на младшем члене семьи Парксов и на секунду замер. Казалось бы, у любого человека в тот момент должно было сжаться от жалости сердце, но в случае Немого этого не случилось. Маленький мальчик смотрел в свое отражение в больших круглых очках мужчины во фраке и не двигался. По щекам мальчишка потекли слезы, а сам он задрожал, глядя на городскую легенду, которая стояла перед ним во плоти и смотрела, возможно, в тот момент не менее перепуганными глазами на него. Но глаз Немого он не видел.

Последнее, что видел тот несчастный ребенок, как по лицу Немого медленно растянулась широкая улыбка, а после этот безжалостный палач приставил указательный палец к губам, словно призывал своего крошечного зрителя к еще большей тишине. Мальчик всхлипнул, зажмурился и крепче обнял своего плюшевого мишку. Как раз на этого плюшевого медведя и упало его остывающее тело.

Запись девяносто вторая

«Запись девяносто вторая. Дневник пятый.

Как играть роль без маски? Как петь арию, если напрочь забываешь все слова? Дневник, скажи мне. Может быть, ты знаешь? Потому что Всевидящий явно ненавидит меня. Впрочем, иногда мне кажется это взаимно. Ненависть в моем деле порой бывает необходима.»

На улице моросил мелкий дождик, от чего Тайлер по дороге к ресторану громогласно чихнул, когда капельки дождя стали попадать ему на нос. Блэйк с самого утра чувствовал себя совершенно не важно и даже подумывал не ходить на работу, но утром его в очередной раз посетила мысль о том, что ему просто необходимо работать, чтобы добыть денег. Все-таки часы тикали, Карли стало все чаще клонить в сон и таблетки порой ей не помогали, а от того Блэйк боялся, что Ловец снов ее все же поймает. Болезнь славилась тем, что люди при ней умирали во сне и операция была единственным ключом к спасению. Поэтому Тайлер просто не мог позволить себе слишком долгого отдыха.

Впрочем, в такую холодную погоду и слякоть Тайлер бы отдал все лишь бы он оказался хотя бы на день в теле другого человека и смог закутаться в плед и сыграть со своими родственниками в карты. Ему было слишком холодно и неуютно в тот день. Он не знал, от чего волновался больше: за то, что может окончательно простудится и из-за этого пропустить работу, или же за то, что с Карли могло что-то случится, пока его нет дома.

Однако в ресторане Джейкоб Ларсен, когда увидел, в каком состоянии был Блэйк попросил Альберта, чтобы тот играл один, а Блэйку приказал отправляться домой и «выпить горячего чаю». Директор «Белого Лебедя» пообещал Тайлеру, что не будет списывать этот день из зарплаты, и Блэйк поверил ему на слово. Он в последнее время даже проникся к мистеру Ларсену каким-то уважением. Все-таки он был куда более понимающим, чем Нэш. Тот, будучи в не лучшем расположении духа, наверняка бы накричал на Тайлера и оштрафовал лишь за то, что Блэйк случайно чихнул на рабочем месте.

Так что Блэйк направился к трамвайной остановке. Он вовсе не горел желанием идти обратно пешком, чтобы не заболеть еще больше, а потому предпочел доехать до дома. Все-таки теперь Тайлер точно знал, что он не заснет в сиденье, потому что мог уйти со своей названной работы из Подвалов Грина в любое время. Его негласный трудовой контракт вполне позволял ему сделать это. И потому Тайлер отмечал, что Немой действительно одна из самых лучших ролей, какую ему только приходилось играть в театре. Вот только его единственным зрителем был Всевидящий, а театром – ночной город. Блэйк сел в трамвай с легким чувством волнения. Ему казалось, будто он ехал за тридевять земель, а от того сердце его сжималось. Он долго не понимал, откуда было это непонятное для него ощущение, пока не решил по пути домой сделать короткую запись в своем дневнике. Однако тут до Блэйка дошло, что дневника при нем не было ни во внутренних карманах пиджака, ни даже в футляре для скрипки. А значит он был дома.

Тайлер сглотнул и посмотрел в окно. До дома было еще два квартала, но от тревоги это не избавляло. Тайлеру было неуютно, если при нем не было этой маленькой записной книжки, в которую он записывал свои мысли и откровения. Он всегда обращался к ней в самые трудные или в самые радостные минуты, а потому всегда носил с собой в случае необходимости поделиться с кем-то чем-то сокровенным, выговориться или, как говорится, поплакаться в жилетку. Наверное, если бы все пять дневников, что были у Блэйка за всю жизнь, были бы людьми, они, скорее всего, были бы его лучшими друзьями ничуть не менее близкими, чем тот же Альберт. Утешала лишь мысль о том, что дневник Тайлер оставил дома, а не оборонил на улице где-нибудь в подворотне, когда был на очередном задании Маклоу. Он знал это просто по той простой причине, что буквально после того, как вернулся той ночью из Подвалов, написал уже девяносто первую свою запись в книжке. Так что не было сомнения, что она лежит в ящичке в столе.

На своей остановке Тайлер вышел и быстрым шагом направился в сторону многоэтажки, в которой они с Карли жили. Он сутулился сильнее, чем обычно, то ли от того, что так переживал за свой дневник, то ли от того, что ему едва ли не каждые десять минут приходилось чихать.

Когда Тайлер вернулся домой и снова чихнул, из кухни послышался голос Карли: «Будь здоров», – но не более. В тот раз его сестра не стала встречать его у порога и, возможно, правильно сделала. Тайлеру совсем не хотелось бы, чтобы его милая сестренка еще и подхватила от него что-нибудь. Блэйк разулся и тут же пошел к письменному столику, что стоял в комнате, но ни на нем, ни в ящичке дневника Блэйк не нашел. Не нашлось его и на раскладушке, а потому оставался только один и самый худший вариант. Вариант намного хуже того, что он мог бы уронить дневник в каком-нибудь темном закоулке…

– Ты вот это забыл?

Блэйк вздрогнул и сжался. Карли так холодно отчеканила свой вопрос, что Тайлер довольно быстро вернулся к воспоминаниям о ночи, когда под утро случайно забыл дневник в открытом виде на столе и уснул. И, конечно же, он тихо проклял свою память и любопытство Карли. До Блэйка вмиг дошло, что тон его сестры означал – она прочитала дневник и прочитала там далеко не то, что ей стоило бы читать. Тайлер про себя понял, что вести дневники с его жизнью – это вообще не лучшая идея.

Дрожь прошлась по всему телу и подкосила колени, но Тайлер все же нашел в себе силы и медленно обернулся.

Карли стояла у входа на кухню, опершись плечом о стену и хмуро смотрела на своего старшего брата. Ее глаза были прищурены, от чего Тайлеру казалось, словно это были две острые и холодные льдинки, пронзающие его в самое сердце. Карли никогда не смотрела на него так злобно. Она никогда не разговаривала с ним таким тоном, а потому Тайлер уже не сомневался, что тот, кого он меньше всего хотел видеть в зрительном зале все же невольно получил билет на представление. И этим билетом была записная книжка. Маленькая записная книжка в красном мягком переплете с неаккуратной наклейкой, на которой было написано: «Пятый дневник Тайлера Блэйка». И эта книжка была у этого самого зрителя в правой руке.

– Т-ты… Почему… ты не… не в колледже? – проговорил Блэйк и сделал шаг вперед, попытавшись взять себя в руки и избежать неприятного разговора.

Карли еще сильнее нахмурилась и бросила, едва ли не швырнула, в Тайлера его записную книжку. Блэйк попытался поймать ее, но та в полете раскрылась и упала на пол. Блэйк тут же бросился к своему дневнику, схватил его в руки и принялся подбирать с пола выпавшие из него закладки и вкладыши. Тайлер дрожащими руками собирал оборвавшиеся листочки, каждую записку, каждый фантик и закладочку, которые хранил в своем дневнике. В его глазах все расплывалось от подступившись слез, а из-за кома в горле он не мог сказать ничего и от того казался действительно немым. Он чувствовал на себе ледяной и режущий душу взгляд своей младшей сестры и не знал, что хуже всего: то, что она теперь знала всю правду, или же то, как она в тот момент смотрела на него.

– У меня к тебе есть более серьезные вопросы, Тайли! Или мне теперь называть тебя Немой? А может быть, лучше Чертов лжец?

Тайлер прижал к груди свой дневник и испуганными глазами полными слез посмотрел на Карли. В тот момент ему ужасно хотелось закашляться или шмыгнуть носом – простуда давала о себе знать, но он боялся даже дышать. Ему было так страшно, что сердце готово было вырваться из его груди. Но в глазах Карли не было ни капли жалости. Она смотрела на Тайлера с такой злобой, что Тайлеру казалось, что это было в тысячу раз более жестоко, чем то, как Немой расправлялся со своими жертвами едва ли не каждую ночь. В ту минуту Тайлер оглох и совершенно забыл думать о том, что был в опере. Он был в тот момент не в здании Музыкальной Академии, он был у себя дома. Он не играл роль, он действительно в тот момент стоял на колени перед своей младшей сестрой и заливался слезами от страха, от немого ужаса, сковавшего ему тело и голосовые связки.

И когда голос у Тайлера все же прорезался, он все равно не смог договорить:

– К-когда… я тебе… л… лга…

– Когда?! Когда ты мне лгал?! – взвилась Карли. – Ты лгал мне каждый чертов день! Каждый день или ты думала я не увижу это? Думал, что я не найду это?!

Карли ткнула едва ли не в лицо Тайлеру справку о ее здоровье, вместе с которой держала в той же руке одну из вырванных страниц из дневника. Это был отрывок из тридцать шестой записи, которую Блэйк нещадно вырвал из дневника в приступе ярости. Он прекрасно помнил, как едва сдерживал слезы, сминая тот листок, который позже все-таки вложил между других страниц дневника.

– «…Она больна! Больна и я на вряд ли смогу спасти ее. Это выше моих сил! Всевидящий, почему ты отвернулся от меня? Почему ты отвернулся от нас?» – прочитала Карли и, скомкав листок бумаги, бросила его в лицо Блэйку. Тот склонил голову, от чего бумажка ударилась о его затылок, а сам он только еще сильнее разрыдался.

Тайлер прекрасно знал, что она когда-нибудь узнает правду о своей болезни, но он никак не ожидал, что это случится именно так. Тайлер прекрасно понимал, как жалок был он в тот момент, но Карли не могла успокоится, как и Тайлер не мог спорить с ней.

– Ты лгал! Ты лгал мне всю жизнь! Ты врал мне восемь лет… Ты просто… Просто играл свою дурацкую роль и ждал каких-то оваций! Чего ты ждал от меня, Тайлер?! Чего ты от меня ждал?! Того, что я обниму тебя и поблагодарю за то, что ты скрыл от меня то, что я медленно умираю?! ЧЕГО ТЫ ОЖИДАЛ?!

Тайлер покачал головой, закрыв лицо рукой. Он не хотел слушать этот голос. Он любил этот голос больше любой музыки, но он не мог слушать этот тон. Ему было чертовки больно. Но он не мог ответить в тот момент. Он мог просто беззвучно рыдать и про себя молить Всевидящего забрать его к себе. Он мог только надеяться, что пол провалится под ним и он упадет вниз. Вниз, в бесконечную и темную пропасть.

– Или, может быть, ты ждал, что я похлопаю в ладоши, когда узнаю, какую роль ты решил сыграть? Думаешь, было узнать, что о моем брате пишут в газетах не как о великом музыканте, а как о самом жестоком убийце за всю историю города?! Знаешь, Тайлер! Ты знаешь! Я… Я ненавижу тебя! Ты лжец! Ты лжец и ничтожный трус, а не мой брат!

На мгновение Тайлеру действительно показалось, что пол под ним провалился. «Я ненавижу тебя». Насколько же могла быть страшной всего одна единственная фраза. Фраза, брошенная лишь в порыве эмоций. Кому-то она могла показаться не серьезной, но Блэйк после услышанного чувствовал, как кровь пульсирует в его голове. Он стоял на коленях, склонившись перед Карли и плакал от боли и унижения. До него смутно доходил смысл сказанных ею дальнейших слов, он просто ждал, когда над его головой сверкнет топор палача, а он умрет. Он осознал, что умер в тот момент и что в его прекрасной скрипке, которую он когда-то называл жизнью, лопнула струна.

Он смутно представлял себе картину того, что он действительно никогда бы не был братом Карли. Он представил себя таким же бесчувственным зомби без цели и смысла, как и все жители города G. Тайлер с недавних пор стал сомневаться есть ли у него душа, но в тот момент он понимал, что не будь ее у него, он бы не чувствовал такой острой боли в груди.

Его будто бы связали и потянули веревку вниз. Он почувствовал, как до того его скрюченное тело постепенно стало вытягиваться еще ниже к полу от этого давления. И, вот, он уже падает в объятия темноты, которая спешила утешить его.

Но на сей раз из приятного и кратковременного сна Тайлера выдернула пощечина. Блэйк открыл глаза и тут же поморщился, от того, что в них ударил свет, а их до сих пор жгло из-за недавно пролитых слез. Да и щеки болели.

Тайлер лежал на спине и смотрел на Карли, которая склонившись над ним, пыталась привести его в чувство. Она была такая кроха. Она была маленькой и испуганной девочкой, которая словно бы впервые увидела, как ее брат теряет сознание и будто бы впервые в жизни пыталась сделать хоть что-то, чтобы привести его в чувство. Глаза ее были красными от слез, ее глаза были полны беспокойства и той любви, которую Тайлер больше никогда не видел. Он прекрасно знал, что больше никогда не увидит. Он потерял ее любовь в тот самый момент, когда забыл свой дневник на столе. Он потерял ее доверие в тот же самый момент, когда впервые надел маску перед ней. Маску, которая была ничуть не лучше тех, которые носили жители города G изо дня в день.

– Тайлер?

Блэйк слабо улыбнулся своей сестренке. Он смутно вспомнил, как всего-то пять лет назад на этом самом месте, на этом полу, учил ее танцевать. А что теперь? Теперь он лежал с больной головой, потерявший всякое уважение и доверие к себе и смотрел на свою милую Карли, которая осторожно гладила его растрепанные волосы и ждала, когда он очнется.

– Ох, Тайлер, – Карли, увидев, что Блэйк открыл глаза, осторожно опустилась рядом с ним и крепко обняла его, прижавшись щекой к его груди. – Бедный-бедный мой Тайлер, – тихо прошептала она.

– Я… не…

– Тихо, – мягко и ласково сказала Карли. – Прости меня, Тайлер. Прости меня, пожалуйста. Просто ты… И я подумала… Я так испугалась, Тайли!

Блэйк улыбнулся краешком губ и прижал к себе Карли, уткнувшись носом в ее волосы. Он усталым и в то же время своим привычно напуганным взглядом уставился куда-то в сторону окна, поглаживая сестренку по спине и тихо напевая какой-то успокаивающий мотив, кой обычно напевал Карли в детстве, когда она не могла уснуть. Тайлер и сам не знал, для кого в тот момент звучала его колыбельная. То ли он пытался успокоить Карли, то ли самого себя.

Тайлер все же смутно осознавал, что себя он уже никогда не сможет успокоить. Он понял, что теперь не мог доверять даже собственному дневнику.

Запись сотая

«Запись сотая. Дневник пятый.

Фальшь! Фальшь! Всюду фальшь! Всевидящий, ты ненавидишь меня, да? Ты ненавидишь мою грешную душу, потому что насквозь видишь меня?

Есть ли хоть кто-то теперь в этом мире, кто полюбит меня? Есть ли у меня хоть малейшая надежда на покаяние? Может быть, я уже умер? Может быть, я зря стараюсь? Все не может так закончится! Все не может так закончится, Всевидящий!

Все рассыпается, ускользает из рук, как нотные листы, которые я так часто ронял в детстве. У меня трясутся руки. Всевидящий, спаси меня от моей маски. Спаси меня от этих укоризненных взглядов слушателей. Я сорвал голос.»

Город G окутала ночная мгла. Улицы стихли, а свет в окнах погас. Никто не смел высовываться из своих маленьких и уютных укрытий. Многие даже из-под одеяла боялись выглядывать. Именно такими были ночи в городе уже на протяжении нескольких лет. Все затихало и замирало в свете мутно-желтой луны. Лишь где-то в закоулках мелькали тени бродячих котов и крыс, ищущих пропитание. Ночь в этом безумном сером театре была своеобразным антрактом между действиями спектакля, а уже днем можно было наблюдать яркую и подвижную картину суеты. Кто-то обнаруживал, что с его счета в банке пропали все деньги, кто-то приезжал в больницу с тяжелыми травмами, а кто-то находил труп своего лучшего друга, части которого расфасовали по баночкам и поставили в холодильник. Такие способы убийства всегда забавляли, ведь они были намного интереснее, чем просто прострелить кому-то череп. Однако именно последнее было наиболее частым заказом. Мало кто любил красивые и изощренные казни, всем нужно было все делать быстро и без души. На самом деле для города G отсутствие души даже в таком деле, как смерть было нормальным.

Немой надеялся, что у него есть душа. Ему очень хотелось быть художником для этого города, ему хотелось быть хорошим музыкантом, чтобы люди во время его сольного концерта не засыпали, а вздрагивали каждый раз, когда он берет высокую ноту. Его скрипка всегда была при нем. И в этой скрипке всегда был хотя бы один свинцовый патрон. Так что Немой в любой момент мог без труда сыграть пару нот на костях своих клиентов.

С крыши девятиэтажного жилого здания открывался чудеснейший вид на ночной город. Было трудно, стоя на краю, не засмотреться на то, как в грязно-серых облаках, больше похожих на дым, проплывают по воздуху дирижабли, или на то, как спал безлюдных город. Даже такое мрачное и жуткое место как тюрьма, огражденная колючей проволокой, не казалась с крыши такой уж страшной. Даже там все замерло в ожидании утра. И даже там уже утром должны были обнаружить, что через одно из окон был застрелен заключенный. Николос Джейн по сути заслужил этого. Наверняка, любой родитель бы отдал все за то, чтобы чокнутый педофил скончался в своей одиночной камере с одним единственным окошком, защищенным от него же самого прочной металлической решеткой. Немому же было совсем нетрудно одолжить у одного своего хорошего «знакомого» из Подвалов Грина винтовку, чтобы пронести ее на крышу. А попасть в этого больного извращенца, собирающегося лечь спать и того проще. Утром разве что полицейские развели панику и в то же время были в самом настоящем недоумении, как кто-то мог обладать такой точностью.

Но Немого все эти беды совершенно не касались. Он просто сидел на противоположном краю крыши, чтобы со стороны тюрьмы его никто не заметил, и смотрел на луну сквозь черные линзы своих очков. Он чувствовал, как породнился с этой туманной и темной атмосферой ночного города. И он готов был сидеть в таком положении до самого утра, до той самой поры, пока ему не придет время сбросить свою карнавальную маску, чтобы показать солнцу свой истинный облик.

Однако даже такой мелочью как лунным светом Немой не мог наслаждаться долго. Его место было в тени, под землей, там, где были те, кто не посмеет даже пытаться сорвать с него шляпу или очки. Даже ночные жители подземного города были через чур трусливы для такого риска, а потому давно перестали интересоваться загадочной личностью человека во фраке. Некоторые из них, как и жители самого G, уже начинали верить в то, что Немой – это лишь их собственная галлюцинация или призрак. Но лучшее определение ему дала в свое время Линда, общаясь со своей подружкой Биби:

– Он не знает Всевидящего, Биби. Им управляет смерть. Он – Ангел Смерти!

И Немому отчасти даже нравилось подобное сравнение. Ему было приятно осознавать, что даже те, кто порой сами неплохо обращаются к нему и искренне улыбаются ему, все равно его боятся.

Когда Немой спустился в Подвалы, к нему тут же подбежал Уолтер Шеррман. Он остановился на расстоянии полутора метра от Немого и виновато и в то же время восхищенно уставился на него. Он пару секунд в буквальном смысле пялился на наемника в очках, но после все же встрепенулся, будто бы вспомнил что-то очень важное, и выпрямился.

– Тебя хочет видеть Крыса, – Уолтер дрожащей рукой протянул Немому записку. Тот кивнул, и Шеррман, едва ли на раскланявшись, ушел.

В записке, свернутой в маленький треугольник, как всегда это делал Альберт, было написано, что Улам ждет Немого в одном из коридоров Подвалов для «важного разговора и обсуждения одного общего дела». Записка была написана неаккуратным почерком, что свидетельствовало о том, что по всей видимости Крыса очень торопился. Немой даже подумал о вероятности того, что Маклоу совсем слетел с катушек, раз так срочно вызывал своего вора на задание, да еще и в напарниках с киллером. По крайней мере, это была первая и самая разумная мысль, ведь Альберту было совершенно не присуще писать так криво. Уж что-что, а за своим почерком он следил всегда ничуть не хуже, чем за тем, чтобы у него был идеально выглажен его черный галстук.

Немой кивнул собственным мыслям, что ему было просто необходимо поспешить к Крысе, ведь, судя по всему, дуло было серьезное. На сей раз Немой даже не обратил внимание на двух подравшихся мальчишек, которых он зачастую разнимал, когда проходил мимо них. Он просто быстрым шагом, почти бегом, отправился в тот самый коридор, который указал в своей записке Альберт. Немой подметил про себя, что в этой части Подвалов Кристофера Грина он еще никогда не бывал. Судя во виду, там на вряд ли вообще кто-то бывал за последние несколько лет: всюду было темно, сыро, о том, что здесь могли бы быть когда-то люди говорили лишь некоторые лампочки под потолками, которые часто мигали, будто бы вот-вот могли погаснуть. Впрочем, одна из них перегорела как раз именно в тот момент, когда мимо нее прошел Немой. Он оглянулся на секунду и тихо хмыкнул. Уж что-что, а сырые и покрытые слоем плесени места он не особо любил.

– Альберт?

В конце коридора был тупик и непроглядная темнота. Немой даже хотел на секунду снять очки, чтобы осмотреться получше, но вскоре приметил человеческую фигуру в углу. Там, скрывшись в тени, сидел Альберт, повернув голову к Немому, и ждал его. Странно, возможно, что именно в таком отвратительном месте, но конкретно от Улама можно было ожидать чего угодно. Немой покачал головой и, поправив шляпу, сделал пару шагов в сторону Альберта, чтобы увидеть его. И как раз в тот момент загорелась одна из лампочек неподалеку, от чего немного света пало и на двух лучших друзей.

Когда Немой вошел в тень он понял, почему Крыса так и не отозвался ему. Он понял, почему Крыса «звал» его туда не лично, а направил к нему посланца. И в тот же миг для Немого и Тайлера, для них обоих, оборвалась еще одна струна их жизни. Воистину ужасное зрелище, которое для Немого было обычным делом, для Блэйка стало одним и самых страшных и отвратительных на всем белом свете. От вида Альберта, застывшего в сидячем положении без глаз, Тайлер почувствовал рвотные позывы в горле. Настолько отвратительным показался для него этот труп, от которого по иронии судьбы отбежала серая крыса, когда к нему подошел Немой.

Тайлер вмиг похолодел. Капелька холодного пота прокатилась по его побелевшему лицу цвета полотна. Как? Почему?

Даже для человека, который не раз убивал, который видел мертвецов намного ужаснее, который мог убить намного более изощренным и искусным способом, чем просто выколоть глаза и застрелить, видеть мертвое тело близкого ему человека было невыносимо. Невыносимо было не от осознания присутствия Смерти рядом и не от вида крови. Было невыносимо от того понимания, что он потерял своего друга. Друга, который поддерживал его, который был вторым ярким и не бесцветным лучом в этой серой жизни в туманном городе. И тогда Тайлер понял, что часть себя в тот момент он потерял. Часть, которую не восстановит ни одна музыкальная симфония, ни одна соната и ни одна песня. Даже самая прекрасная мелодия не способна загладить ту боль, которую испытывал в тот момент Тайлер. Ни одна нота не способна была заполнить пустоту в его душе и после этого.

Тайлер, дрожа, смотрел на тело своего мертвого друга, после чего медленно опустился рядом с ним на колени, шепотом повторяя его имя.

– Эй! Кажется, я слышу чей-то певчий голосок!

Блэйк услышал за своей спиной скрипучий и мерзкий смех. По неприятному звучанию очень легко было определить, что голос принадлежал Крэйгу. Наверное, это было даже ожидаемо. Кто еще мог поступить так? Кто еще мог пытаться так сделать Немому и Тайлеру? Внутри у Тайлера все сжалось, а сам он окончательно растерялся. Он не знал, что с ним будет. Он был напуган слишком сильно, чтобы вспомнить даже собственное имя. Но он все же оглянулся и увидел, как за ним стоял Крэйг, потирая костлявые скрюченные руки, и тихо посмеивался, озлобленными маленькими глазками глядя на Блэйка. Ну а уже за спиной его стояли его дружки. На сей раз четверо.

Тайлер был в ступоре. Ему было слишком сложно представить себе, что кто-то был способен нарушить негласное правило подземного города о том, чтобы не убивать никого не за пределами катакомб. Ему было сложно просто представить и принять, что убили не кого-то, а Альберта. Так что он просто застыл подобно статуе, уставившись через очки на Крэйга и его шайку. Злость и отчаяние переполняли грудь, но они были даже вместе несравнимы с тем страхом, который чувствовал Блэйк. Он был зажат в угол. Он был зажат в угол за кулисами сцены и вот-вот мог потерять маску. Он уже чувствовал, как она соскальзывала с его лица.

– Ну что? Эй! Что? Я ведь обещал, что ты мне заплатишь! – Крэйг снова рассмеялся.

Однако только он открыл рот, как один из его парней тут же упал назем после короткого выстрела. Тайлер нахмурился и наставил оружие на затихшего Крэйга. Но тот явно оказался подготовлен, а потому из рук Блэйка был очень уж быстро выбит револьвер одним из парней Крэйга, а сам Тайлер прижат к стене двумя другими. Он пытался сопротивляться, хотя и понимал, что это бесполезно. Находясь в тупике, зажатым теми, кто намного сильнее тебя физически и кто спланировал эту неприятную встречу, было почти бесполезно что-то делать. Однако Тайлер пытался, но его брыкания привели лишь к тому, что из его кармана выпал крошечный пузырек с таблетками, который и схватил Крэйг. Блэйк под громкий и оглушительный смех своего врага снова стал пытаться вырваться, но тот лишь усмехнулся и показал пузырек с успокоительным своим дружкам.

– Эй! Смотрите, да наш молчун на таблетках сидит! Наш великий и ужасный лишь утка!

Тайлер сглотнул. Он был настолько растерян, что даже не дрожал и не плакал. Он просто превратился в неживую куклу, с которой собирались глупые дети сделать самые ужасные вещи. Его маска раскалывалась на тысячи частиц, его главный герой оперы терпел фиаско, а прекрасную арию заглушил отвратительный смех.

Блэйк уже даже не пытался сопротивляться, когда один из тех, кто держал, его извлекал из его нагрудного кармана книжку и передавал Крэйгу. Тот ухмыльнулся и на глазах Тайлера стал листать страницы дневника, совершенно не волнуясь о том, сколько же вкладышей и нотных строк он выронил из записной книжки. И он смеялся. Он продолжал непрерывно смеяться. Этот смех резал слух Блэйку и заставлял еще сильнее вжаться в стену. Тайлер проклинал в тот момент все: Крэйга, себя, город, дневник и даже Всевидящего, что смотрел на это и не предпринимал ничего, чтобы помочь своему сыну.

– Ну что? Ответишь мне, Тайлер Блэйк? – ухмыльнулся Крэйг, небрежно бросив дневник Блэйка ему под ноги. – Я хочу еще раз услышать, как у Немого прорежется голос! Давай! Давай, покажи мне, кто ты такой!

– Я… я… не…

– Эй! А ведь действительно заикается! – Крэйг расхохотался, его приспешники тоже громко загоготали.

Крэйг жестом руки дал понять парням, чтобы те притихли, и вновь обратился к Тайлеру. Он подошел к перепуганному Блэйку и посмотрел на свое отражение в черных очках. По, и без того перекошенному, лицу Крэйга расплылась злорадная улыбка. Он прожигал взглядом Тайлера, но не притронулся ни к очкам, ни к шляпе. Он уже понял, кто перед ним и теперь он беспрепятственно мог смотреть ему в глаза.

– Я не могу убить тебя, Немой, лишь по той простой причине, что не хочу лишать тебя возможности красиво уйти со сцены. Даже я люблю театр, – прошипел Крэйг, оголяя гнилые желтые зубы. – Но это не значит, что я не расправлюсь с твоей маленькой сестренкой, если ты не забудешь навсегда о подвалах Грина, – он ухмыльнулся и, отпрянув от Тайлера, кивнул своим парням, чтобы те отпустили Блэйка.

Когда Тайлера отпустили, он продолжил жаться к стене, глядя вслед удаляющимся из коридора Крэйгу и его приспешникам. Крэйг после этого обернулся лишь один раз, чтобы напоследок бросить перепуганному до смерти Блэйку:

– Эй, Тайлер! Я думаю, что мы с тобой поняли друг друга!

Когда все четверо скрылись, Тайлер глянул на труп бугая, которого застрелил, а после на мертвого Альберта. И все что он смог сделать тогда – это по стене сползти на пол и, сжавшись в этом темном уголке рядом со своим лучшим другом, тихо заплакать. Тихо и беззвучно, будто он действительно в один миг онемел.

Запись сто двадцатая

«Запись сто двадцатая. Дневник пятый.

Я не могу поверить, что все закончилось так быстро. Слишком сложно принять, что я не доиграл свою роль и меня вот так вот выгнали со сцены. Теперь от меня отвернулся даже Всевидящий. Но хотя бы тебе, дневник, я все еще могу высказаться. Я могу признаться тебе без единых опасений.

Я опускаю руки.»

Погода была поганой. С самого утра было просто ужасно холодно, весь город поглотил белоснежный и густой туман. Из-за этой облачной серой пелены не было видно из окна даже зданий, находящихся напротив дома. Тайлер уже около получаса просто смотрел в окно и всматривался в туман, дрожа от холода. Но он не видел ничего кроме мглы ни на улице, ни внутри себя. Он не видел в будущем ни единого проблеска света. Темный коридор жизни Блэйка мгновенно перестал вести к тому заветному выходу, а единственная оставшаяся гореть свечка могла вот-вот погаснуть. Единственная уцелевшая струна скрипки стала фальшивить и могла в любую секунду лопнуть.

Тайлер потерял надежду. Он потерял все. Альберт был мертв, ария Немого была прервана на самом неподходящем моменте, а Карли совсем перестала доверять Блэйку. Любовь исчезла, и осталась лишь та фальшь, тот обман, которого так боялся Тайлер всю свою жизнь. Единственное, что он все еще с трудом держал в руках – это смысл. Смысл его жизни, то и он казался все более призрачным с каждым днем, приближавшим двадцатилетие Карли. Ей только пару дней назад исполнилось девятнадцать лет и Блэйк понял, что теперь он уже опоздал. Его смысл жизни должен был исчезнуть и забыться уже через год. И это лишь в лучшем случае.

Младшая сестра Тайлера уже давно ушла в колледж, а он сам до сих пор оставался стоять в комнате и смотреть в окно. Тайлер, вспоминая то, как Альберт в свое время учил его математике, теперь просто в уме высчитывал цену своей проблемы. Учитывая то, сколько он уже смог собрать, работая на Маклоу, то осталось совсем мало. Но учитывая жалование скрипача в ресторане, осталось слишком много, чтобы собрать столько за один лишь год. Да и Карли в последние года три все больше и больше жаловалась на сильные боли в голове, пила антибиотики. Но даже если Тайлеру удастся за год собрать нужную сумму сможет ли она дождаться операции? Голова Блэйка раскалывалась от множества вопросов, на которые он, конечно же, знал ответ. Он лишь не хотел его говорить. Он всей душой не хотел принимать неизбежное, но мысленно он уже все понял. Он уже опустил руки и готов был прощаться со своей сестрой в любой день. Он уже знал, что ему придется похоронить ее, и уже представлял себе, что в ее гробу обязательно будут лежать розы. Красные розы с самыми колючими шипами, какие только сможет найти Тайлер. Именно эти цветы прекрасно подходили под описание их любви: она была прекрасна, но без лепестков, без этой красивой маски, это был лишь колючий стебель, который не нес ничего кроме боли.

Тайлер старался не смотреть в глаза Карли и стал уже сам избегать ее внимания. Она даже не знала, что каждую ночь он сидел рядом с ее кроватью и плакал. Он горько плакал об утрате, которую уже заранее ждал. Он плакал о том, что вся его жизнь, которая заключалась в том, чтобы уберечь этого прекрасного ангела, этого ребенка, была напрасна. Быть может, Тайлер бы даже покончил с собой. Он бы с радостью повесился, не будь он таким трусливым и жалким.

На работе Тайлер уже не впервые услышал от Джейкоба, что тот списывает штраф с него. Ларсен даже не понимал, что Блэйк переживает уже не о смерти Альберта, а о своей умирающей сестре. Максимум, что он мог сказать: «Мне очень жаль, Тайлер, но ты должен работать». И все. Но ему не было жаль. Ему не было жаль, потому что он совершенно не знал, о чем он говорит и что на самом деле переживал Блэйк. Однако Тайлер за год уже настолько привык к этому, что даже не придал значения словам директора. Не так уж и много он теряет, учитывая масштабы того, сколько ему действительно нужно собрать.

Тайлер подошел к тому месту, где они с Альбертом обычно играли. Фортепиано Улама стояло, как и раньше, теперь только оно было покрыто слоем пыли. Альберт очень не любил, когда кто-то посторонний трогал его инструмент и потому следил за ним всегда сам. Теперь же это фортепиано казалось обыкновенным декором. Создавалось такое впечатление, будто его и вовсе там не было. Будто никогда не было Альберта и никогда в ресторане до этого не звучала та замечательная музыка, которую он играл. Тайлер лишь потом осознал, каким хорошим музыкантом был его друг. И теперь о том, что он когда-то был здесь, в «Белом Лебеде, напоминал лишь его инструмент и инструмент Тайлера. Его лучшая скрипка. И эта скрипка была ничуть не хуже той, на которой когда-то играл Немой. Однако он умер в тот же день, когда скончался и Улам.

Тайлер достал свою скрипку из футляра и, взяв смычок, встал на свое законное место. Скрипач поудобнее взял свой инструмент и в последний раз украдкой взглянул на клавишный инструмент, словно ожидал, что бывший его хозяин вновь кивнет ему и первым начнет играть мелодию. Только после этого музыкант прикрыл глаза и принялся играть на скрипке.

Блэйк стал играть свою сонату номер три. Он написал ее, когда ему было двадцать лет и после того, как впервые сыграл ее на публике, он редко вспоминал те ноты. Но не так давно это стала любимая его композиция. Любимая лишь от того, что он мог излить в ней душу. Он мог сыграть это, возможно, самое грустное свое произведение и выразить без слов всю ту гложущую его боль. И его мало волновало, кто и как реагировал на эту игру. Он просто слушал музыку, создаваемую тесным и верным союзом смычка и струн. Слушал, как его собственная душа плачет и утопает в бесконечной тоске. И ему отчасти было безумно, безумно жаль, что никто не мог услышать всего того крика отчаяния, который раздавался в каждой ноте, сыгранной Тайлером. Никто не хотел слышать его музыку. Никто не хотел слышать его душу. Этому городу душа была ни к чему и Тайлер прекрасно убедился в этом на собственном опыте.

От игры Блэйка отвлекло то, что кто-то вдруг подошел к нему. Кто-то стоял рядом с ним и пристально наблюдал за тем, как он играет. Тайлер открыл глаза и случайно задел смычком не те струны, от чего послышался неприятный скрип, после чего только прекратил играть, даже не поморщившись, как обычно делал, когда слышал неприятные ему звуки. Перед скрипачом стоял мужчина среднего роста с поседевшими прядями волос. Незнакомец буквально пожирал его взглядом своих измученных темных глаз. Он с интересом и в то же время каким-то болезненным спокойствием смотрел на музыканта.

– Тайлер Блэйк, я так полагаю? – вдруг спросил некто и поправил очки-половинки.

– Д-да, – Тайлер кивнул. – Я… Я Вас… Вас знаю?

Незнакомец улыбнулся. Его улыбка была абсолютно искренней, будто он пытался ею показать, что услышал Тайлера. Он будто пытался без слов сказать ему. Что понял каждое слово, изложенное Блэйком в его сонате.

– Мое имя Клод Ричард. Не думаю, что Вы меня знаете. Но Вас знаю я. Я не раз слышал, как вы играете в Большом зале Музыкальной Академии, – говорил он.

Клод окинул взглядом зал ресторана, где по-прежнему сидели гости, которые, казалось бы, даже не замечали ни его, ни музыканта. После этого мистер Ричард вновь посмотрел на Тайлера. Блэйк судорожно вздохнул и прижал к себе скрипку, ожидая последующих слов Клода. Отчего-то Тайлеру безумно хотелось снова услышать его успокаивающий голос. Ему чертовски хотелось узнать, чего хотел от него этот спокойный и дружелюбный незнакомец.

– Вы не будете против присесть за мой стол? Я давно искал возможность побеседовать с вами, мистер Блэйк. Так что не откажите мне в том, чтобы поговорить.

Тайлер сглотнул. Блэйк почувствовал, как сердце его нещадно забилось в груди, словно бы намереваясь переломать ему ребра и выскочить наружу. Тайлер просто не мог отказаться. Он не мог отказать человеку, чей голос его так успокаивал и в чьих глазах он видел, что ему можно доверять. Именно поэтому он закивал и дрожащими руками осторожно убрал в скрипку в футляр и положил его на столик у фортепиано. Он в последний раз взглянул на музыкальный инструмент Альберта и вздохнул.

Клод же проводил Блэйка к дальнему столику и сел напротив него. Тайлер на самом деле никогда до того не сидел за столом в зале ресторана и потому был немного растерян. Он был поражен тому, какими мягкими и удобными в «Белом Лебеде» были стулья и настолько же чистыми были скатерти. Для него, для совершенно бедного человека, который прячет сбережения в скрытой от нежелательных взглядов коробочке на кухне, было непривычно находится в месте, которое было предназначено для людей, кто мог себе это позволить. Мысленно он осознавал, что ему просто необходимо вернуться на свое рабочее место. Хотя он и смутно понимал, зачем. Все-таки, теперь смысла в его работы было столько же, сколько в признаниях в любви среди бездушных людей.

– Мистер Блэйк, – позвал Клод, когда они сели за стол. – Мистер Блэйк, вы в порядке?

– Я… Д-да… Простите, м-мистер… Мистер Ричард, – пролепетал Тайлер и снова посмотрел на Клода.

Ну чего? Чего он хотел? Тайлер чувствовал в груди странную надежду, странный зов и уже совершенно необъяснимую благодарность этому человеку, но он не понимал, от чего это. Он совершенно не мог разобраться в том, что подсказывала ему интуиция.

– Вам не стоит так напрягаться, мистер Блэйк, – кивнул Клод и попросил у официанта налить ему и Блэйку немного выпить, от чего Тайлеру стало еще больше неловко. Он подумал, что столь добрые жесты из всех его знакомых мог бы сделать разве что Альберт (хотя на самом деле Улам совсем не был любителем вина). – Я пришел сюда, чтобы предложить вам работу. Уверен, вы не откажетесь от хорошего гонорара.

Тайлер вздрогнул и чуть не сбил рукой бокал вина, к которому было потянулся. Он снова поднял взгляд на Клода. И именно в тот момент до него дошло, от чего так сильно забилось его сердце в тот момент. Он понял, кто перед ним и что он сделает для него.

– Р-работу? – одними губами пробормотал Тайлер и замер в ожидании того, что так хотел услышать. Впервые в своей жизни он был на сто процентов уверен, что прямо сейчас услышит то, что хочет из уст живого человека. Впервые в жизни он готов был без единых раздумий поверить человеческому голосу ничуть не меньше, чем верил голосу скрипки.

– Видите ли, я порой приезжаю в этот город, чтобы услышать ваши концерты. Вы почти легенда, – ухмыльнулся Клод и потянулся за своим портфелем, из которого достал какие-то бумаги и брошюры. – Дело в том, что я давно вкладываю деньги в оркестр из соседнего городка, и уже через полтора месяца они намерены приехать сюда и выступить в Академии.

Тайлер стал осматривать бумаги, которые дал ему Ричард. Блэйк мало слышал о концертах симфонического оркестра, о котором говорил Клод, но по слухам они всегда собирали полный зал, а билеты на их концерты раскупались заблаговременно до их выступления. На самом деле Тайлер вообще раньше не интересовался тем, что творилось в других городах, а когда начал, то ему было уже далеко не до музыкальной карьеры, ведь все его внимание было сосредоточено на том, чтобы накопить денег на операцию для Карли. Чего он, к сожалению, так и не сделал.

Однако в бумагах, которые он перебирал, он увидел, что один простой музыкант, который выступал с ними, мог получить достаточно. Тайлер на пару секунд потерял дар речи, глядя на цифры. Он просто не мог поверить, что у него будет возможность, что у него появился шанс. Он растерялся и потому смог задать лишь один вопрос:

– Хотите… Хотите, чтобы я… Чтобы я выступил? Я?

Ричард загадочно улыбнулся и все же предложил Блэйку выпить. Тайлер от того лишь сильнее растерялся и поэтому, взяв бокал с вином, отпил немного и поморщился. Блэйк не особенно любил алкоголь, как и Альберт. Ему куда привычнее было пить кофе. Крепкий и горячий кофе. Но в тот момент ему хотелось выпить. Ему действительно хотелось на радостях просто напиться и даже не слушать Клода. Одного лишь факта, что еще не все потеряно, ему хватало, чтобы понять, что Карли он похоронил совершенно зря. Совершенно зря он так просто сдавался и шел прочь со сцены. Всевидящий все еще хотел видеть его игру.

Клод же выждал недолгую паузу, будто давал Тайлеру время на осознание того, что тот только что прочитал и услышал, и продолжил:

– Я бы хотел, чтобы вы написали симфонию и выступили в роли дирижера. И я искренне надеюсь, что вы согласитесь на мое предложение.

Запись сто двадцать третья

«Запись сто двадцать третья. Дневник пятый.

Вот она, финишная прямая. Всевидящий, пожалуйста, повернись ко мне лицом и посмотри на меня. Хочу, чтобы ты видел мой триумф. Я хочу, чтобы ты увидел, как я утру тебе нос и вырву свои овации.

Эта симфония будет лучшей из всех, что я когда-либо писал. И я даже дал ей название. Я назвал ее в честь Карли. Она заслужила, чтобы я посвятил ей свою композицию, как я уже посвятил ей всю свою жизнь. А я заслужил последний выход на сцену.

Очень скоро на сцене сыграет «Жизнь ангела Смерти», и очень скоро ты, Всевидящий, встанешь со своего места, чтобы похлопать мне и понять, как ты ошибался. Ты столько раз ставил мне подножки, но я поднялся. И мне вовсе не нужна маска.»

Тайлер еще не раз возвращался в ресторан «Белый Лебедь», но лишь потому что Клод приглашал его выпить с ним и рассказать немного о новой симфонии. Тайлер и думать забыл о своей работе в ресторане. Он взял отпуск, сказав Джейкобу, что ему просто необходимо написать его композицию. Все-таки она должна была быть лучшей из всего, что он творил, чтобы она смогла поразить весь зрительский зал. Ричард же оказался большим ценителем музыки и в далеком прошлом – музыкальным критиком. Он с большим удовольствием изучал все сочинения Тайлера, и что очень удивило Блэйка, даже из его уст прозвучало слово «гений». Клод, изучив записи Тайлера едва ли не потребовал, чтобы тот максимально постарался и подарил ему свою лучшую симфонию. И Блэйк пообещал это сделать.

Вот только он обещал подарить свою симфонию не Клоду, а Карли. Эта новая композиция должна была быть написана о его сестре. Тайлер вдруг понял, что именно она должна быть решающим пазлом во всей картине. Эта композиция была последней и единственной надеждой на то, чтобы Тайлер смог накопить денег на операцию своей милой сестре.

И, конечно же, Блэйк просто не мог не поделится этой новостью с ней. Когда Тайлер вернулся домой после заключения договора с Клодом, он тут же бросился к своей сестре, которая что-то мастерила, сидя у себя на кровати, и схватил ее на руки. Он прижал ее к себе и счастливо засмеялся не в силах выговорить и слова. Он был так счастлив, как был, когда впервые увидел ее. Как тогда, когда ему вынесли этот маленький новорожденный комочек жизни. Он так бережно взял ее на руки и буквально стал задыхаться от той любви, которая заполнила его до краев. Он был безмерно счастлив от того, что просто любил. Тайлер просто и искренне любил свою маленькую сестренку, как любой отец любит своего ребенка. И именно эту любовь он хотел описать в своей симфонии. Он хотел передать, сказать мелодией, как сильно он влюблен в Карли. Он хотел полностью отдать ей через музыку свою душу и попрощаться с ней. Он хотел попрощаться со своей жизнью, чтобы отдать последние ее лучи Карли. Чтобы она когда-нибудь держала эту свечу и, идя по темному тоннелю, когда увидит свет, улыбнулась и сказала: «Я вижу, что это был ты, Тайлер. Теперь – вижу».

Тайлер полностью окунулся в работу. Он совершенно забыл о том, что должен спать. Он забылся в музыке, в своем сочинении, в симфонии и в той бесконечной любви, которую хотел показать в ней. Он даже стал реже пить кофе, чтобы не ходить в туалет. Он просто писал. Он выписывал на листе ноты, в голове каждый раз прокручивая ту мелодию, которая получалась у него, выбрасывал неудавшиеся работы и продолжал писать. Только писать.

«Жизнь ангела Смерти» должна была получится идеальной! Ему не нужна была бездушная и глупая песенка! Ему была необходима величайшая симфония века! Он хотел слышать овации! Он хотел увидеть в зрительном зале, как его милая Карли встанет и будет громче всех аплодировать ему. Ему было необходимо, чтобы этот подарок был лучшим. Ведь это был подарок ее жизни. Это и была ее жизнь. В композиции Тайлер всеми силами старался передать ее. Он хотел на языке музыки рассказать все то, что ему пришлось пережить, что пришлось пережить им с Карли. В симфонии просто необходимо было показать, как красива и прекрасна была его сестра. В этой композиции должны быть ее горькие слезы и ее прекрасный смех. В этой симфонии просто необходимо показать то, за что так сильно Блэйк любил ее. И он писал. Он писал свою историю любви. И любовь эта была ничуть не менее сильна, чем в тот самый момент, когда Карли только родилась. Она была даже сильнее. Это было самое сильное чувство из всех, что испытывал Тайлер. Оно витало вокруг него, душило своей красотой и ласкало ему все тело. И Тайлер хотел передать в одной лишь симфонии это чувство. Он хотел, чтобы Карли, услышав «Жизнь ангела Смерти» почувствовала все то же самое. Хотел добиться максимального возбуждения во всем зале, показать, что эта любовь – это смысл жизни. Смысл жизни, который должен быть у каждого человека. Тайлер у хотелось, чтобы от нот каждый из находящихся в зале, каждый из тех, кто будет играть эту симфонию, задрожали от того приятного и пронизывающего холода, проползающего вдоль позвоночника. И чтобы именно от этого холода их бросало в жар.

«Жизнь ангела Смерти» должна была стать симфонией самой сильной боли и самой сладкой эйфории. Это должна была быть ария самого Всевидящего и переписать ее под Его диктовку обязан был сам Блэйк. И лишь после того, как он услышит овации, он сможет лично признать себе, что он «гений».

И он писал. Он убивал себя изнутри, выплескивая всего себя и все свои чувства на бумагу. На лист бумаги с нотами, которые должны были превратить этот текст без слов в самую великолепную музыку.

Саму симфонию Тайлер писал целый месяц и еще половину месяца он репетировал ее с оркестром. Он запрещал ее слышать Клоду или Карли. Эту симфонию он доверил лишь самому себе и музыкантом. Ричарда же Блэйк заверил в том, что тот услышит «истинное пение ангелов», когда Тайлер будет руководить оркестром. Тайлер пообещал Клоду самые незабываемые эмоции в его жизни, и он не лгал, он не собирался нарушать своего обещания.

Тайлер был максимально строг к музыкантам, потому что хотел, чтобы концерт прошел идеально. Но и те старались, как могли. Они выкладывались изо всех сил и те из них, кто не просто играли, но и слушали, выходили со сцены на дрожащих ногах. И Тайлер, глядя на них, понимал, что у него получилось. У него вышло именно то, что он хотел, потому что его музыка вызывала тот самый эффект, который был нужен. Она вызывала необходимый ему экстаз и боль в области груди, на которую потом страшно жаловались музыканты после репетиции, когда Тайлер мельком подслушивал их разговоры.

Наконец, настал день концерта. Тайлер смог достать бесплатные билеты для Карли через Клода, так что она сидела в лучшей ложе рядом с Ричардом и его женой. Он хотел, чтобы она слышала и видела, что он создал для нее.

Перед выступлением Блэйк не пил успокоительное, чтобы самому прочувствовать все то, что собирался играть и слушать. Он хотел насладится своим детищем. И вот, он вышел на сцену. Он коротко поклонился зрителям, а после повернулся к музыкантам. Он дождался полной тишины в зале сделал три легких коротких удара кончиком палочки по краю пюпитра, на котором были нотные листы. Тайлер коротко кивнул своим музыкантам, своим верным воинам, как всегда делал это на репетиции и дождался, когда те ответят ему таким же кивком. Вся эта сотня человек кивнула ему совершенно синхронно, как он и заставлял их делать на репетиции. Он хотел, чтобы все было идеально. И начало было идеальным. Он не успел начать работу, а уже вспоминал, как всегда кивал Альберту перед игрой. Но все эти люди, все они никогда не смогли бы заменить ему Улама.

И Тайлер стал дирижировать. Он не смотрел на ноты и делал все практически с закрытыми глазам, полностью погрузившись в симфонию. Он дирижировал, управляя сотней пар рук и погружался в композицию все сильнее. Он чувствовал, как его тело и душа сливаются с мелодией и переплетаются воедино. Его сердце замирало, а из глаз на второй минуте игры начинали сочится слезы. Тайлер Блэйк сгорал в экстазе, который создавал собственными руками, и готов был извиваться прямо на сцене, выгибаться и подаваться вперед к музыке от возбуждения. Ему было плевать на зал. Ему было плевать на зрителей, – он слишком увлекся тем, что слышал. В его голове, в его совершенно потерянном и обезумевшем сознании остались лишь слабо трепещущие мысли о Карли. Он знал, он чувствовал, что она сидит в зале и слышит его. Она слышит громкие стоны и крики его души. И ее душа тоже замирает. Она стонет и извивается от агонии и любви, что переполняет сердце юной девушки. Тайлер знал, что она, Карли, в тот момент чувствовала все то же самое, что чувствовал он, когда создавал эту симфонию для нее.

И в тот день ангел Смерти снял маски со всех, кто слышал историю его жизни. Он буквально сорвал карнавальные костюмы, он сорвал с душ людей ложь, в которой они погрязли, оставляя их обнаженными в зале. Они слушали не музыку. Они слушали откровение. Самое чистое и самое искреннее откровение, которое навечно должно было избавить их от похоти. Которое за счет всей той любви, которая была пожертвована ему, тех жизней, каких стоила эта музыка, оно должно было омыть этих людей от серости.

Это был триумф Тайлера Блэйка, величайшего гения музыки в этом чертовом сером мире, и фиаско великого Всевидящего, единого отца всего этого мира.

Музыка долго разливалась по всему залу со сцены, но, когда слушатели стали задыхаться от того, как глубоко они уже погрузились в эту мелодию и насколько сильно поглотила их вся та любовь, все то безграничное чувство, которое все эти годы испытывал Блэйк, музыка умолкла. Тайлер опустил палочку и красными от слез глазами посмотрел на музыкантов.

Все затихло.

Весь зал застыл в гробовой тишине. Все умерло в тот самый момент, когда перестала играть музыка. Когда «Жизнь ангела Смерти» закончилась и несчастное крылатое существо, потеряв свои крылья, стало падать вниз. Вниз, в серый и ужасный мир. Все было мертво, и теперь Тайлеру оставалось лишь выждать момент, чтобы повернуться лицом к своему миру, родившемуся заново. Он не знал, что он увидит, а потому несколько секунд стоял спиной к залу, застыв с затаенным дыханием. Его коленки задрожали от страха. Тайлер боялся обернуться и увидеть пустой зал. Он боялся, что его не слушали, не услышали и что он опозорился хуже, чем, когда бы то ни было. Он боялся, что не заметил, как отвернулась от него Карли, пока разум его был полностью поглощен собственным возбуждением и музыкой. Тайлеру показалось, что даже фрак, который был на нем в тот момент, начал душить его. И все это длилось пару секунд. Пару секунд тишины, которые превратились в вечность для перерождения.

И Тайлер Блэйк обернулся. Он обернулся и увидел полный зал людей, лица которых были полны самых различных эмоций: боли, радости, восхищения, но лишь одно было общим у всех – это был шок. Тайлер чувствовал, как люди смотрели на него в страхе, словно увидели свой самый страшный и самый прекрасный ночной кошмар. Но взгляд главного слушателя Тайлер запомнил навсегда: Карли сидела в своей ложе рядом с ошарашенным Клодом, закрыв нижнюю часть лица своими прекрасными ручками, и вся в слезах смотрела на своего брата. Знала ли она тогда, что только что услышала? Наверное, да.

Внезапно весь зал и все музыканты вскочили со своих мест. Тайлер дернулся и поначалу не понял, что происходит, но тут случилось, то, чего он ждал услышать здоровым сознанием, но никак не опьяневшим сердцем. Весь зал буквально взорвался овациями. Тайлера оглушили аплодисменты, и он весь в слезах замер на сцене, едва улавливая своим затуманившимся взором, как на сцену падают цветы. Его засыпали цветами и громкими овациями. «Браво!» – раздавалось по всему залу с самых разных его концов и даже со стороны музыкантов. Это был триумф!

Это была победа! Это была мечта!

Тайлер стоял в Большом зале. Тайлеру аплодировал сам Всевидящий, встав со своего места и глядя на него во все глаза. Даже сам Всевидящий ошеломлен и восхищен услышанным. А Блэйк стоял на сцене не в силах пошевелится. Он сыграл свою лучшую симфонию. Он убил ангела Смерти, поставив в его жизни резкую точку, и теперь стоял в зале, оплакивая его и свое сознание, которое полностью отдал музыке.

Тайлер развел руки в стороны, выронив палочку, и согнулся в резком и низком поклоне едва ли не до самого пола. Он кланялся в благодарность заполненному залу и Клоду за то, что те подарили жизнь его сестре, а своей сестре – за то, что та сделала эту жизнь его смыслом.

И лишь после этого Тайлер смог выпрямиться и упасть вниз, потерявшись в своем опустошенном сознании, в своей темноте. Умереть, чтобы переродится снова.

Запись сто двадцать седьмая

«Запись сто двадцать седьмая. Дневник пятый.

Все хорошо, дневник. Все замечательно. Всевидящий, похоже, оценил мою игру и теперь аплодирует. Я подарил ему прекрасное выступление, а он наградил меня прекрасной жизнью моей сестры.

Мне просто не верится, что у меня все получилось.»

Тайлер не без радости в душе и облегчения на сердце предчувствовал скорейший конец своего ужасного спектакля. Почти сразу после того, как Блэйк получил деньги за концерт, он отправил Карли в больницу. Его не смущало даже то, что он упал в обморок прямо на сцене. Его никак не могло волновать это, потому что он тогда упал победителем. Он упал, услышав овации, и он готов был упасть снова. На сей раз ради Карли. Он готов был упасть ей в ноги и после крепко обнять ее. Ведь он уже отдал ей все. И теперь ему оставалось ждать, когда это все она получит лично в руки. Пока же та жизнь, которую отдал ей Блэйк зависела лишь от хирургов. Но если верить Арчибальду, то Карли будут оперировать лучшие доктора, а значит она будет жить! Она будет жить! И эта мысль согревала Тайлера сильнее, чем какая-либо другая.

Когда Карли положили в больницу, осмотр ее длился два дня, а потому Блэйк не мог навестить ее. Он два дня не видел свою милую Карли и ему было уже паршиво от этого расставания. Однако очень скоро ему все же позволили прийти в больницу, чтобы увидеть сестру. Тайлер примчал туда так быстро, как только смог.

Тайлеру казалось, будто он летел. Ему было наплевать на все на свете. Он забыл даже о словах Клода, что он убедился в том, что Блэйк был гением. Блэйку в тот момент просто хотелось видеть Карли. Он хотел оказаться с ней рядом как можно скорее и как можно скорее умереть в ее объятиях.

В больнице Тайлер встретил Арчибальда Клауса, который взялся проводить его до палаты. Доктор был в замечательном настроении и, по всей видимости, был очень рад видеть Тайлера.

– М-мистер… Клаус, – Тайлер подошел к Арчибальду и пожал ему руку в знак приветствия.

– Доброе утро, мистер Блэйк, – улыбнулся доктор. – Вас ждали.

Тайлер вопросительно посмотрел на доктора, ожидая пояснения.

– Ваша сестра, – сказал Арчибальд и поправил очки-половинки. – Должен сказать, вы молодец. Вы смогли поразить не только меня, но и весь город. Все только и говорят о вашем гениальном выступлении.

Блэйк немного смутился, но предпочел промолчать. Когда Арчибальд кивнул ему, Тайлер пошел с ним по больничному коридору. Тайлеру пришлось по дороге выслушивать слова восхищения и похвалу от Клауса. По его словам, он до последнего не верил, что Блэйк сможет в срок накопить нужную сумму денег. А его восторг по поводу «Жизни ангела Смерти» был просто неописуем. Арчибальд рассказывал, что ходил туда с женой и своим младшим сыном. И Тайлер был мало удивлен, услышав, что вся семья Клаусов после выступления заливалась слезами. Тайлер слушал это не только от Арчибальда, но и от других своих знакомых. Он через музыку рассказал им свою историю, и, хотя большинство из них не поняло ни единого слова, все они смогли проникнуться этим откровением. И все они почувствовали, как потрескалась от этих звуков их маска. Не нужно было иметь высочайший голос, чтобы разбить стекло. Было вполне достаточно уметь говорить нотами, не прибегая к использованию букв и иных символов.

Слушая Арчибальда, Тайлер выпрямился во весь свой немаленький рост и гордо заулыбался. Своим жестом он словно сам хотел доказать сам себе, каким высоким он был по сравнению с доктором и как он вырос даже по сравнению с тем, каким он казался каких-то десять лет назад. Впрочем, об изменениях в Блэйке вполне говорили его темные круги под глазами и седые пряди волос. И был лишь один плюс в этих изъянах, которые добавились к изначальному нелепому облику Блэйка, – это была не маска. Тайлер был живым. И он улыбался искренне, испытывая настоящее, неискусственное счастье!

Карли же теперь была в безопасности. Она должна была быть вот-вот прооперирована, и после этого они с Тайлером заживут по-новому! Тайлер ждал этого, возможно, даже больше, чем его сестра. Ему отчаянно хотелось забыть об этом спектакле, разрушившем его жизнь. Ему хотелось забыть об Альберте, о Немом и о Крэйге, который теперь уже никогда не посмеет и пальцем тронуть его и его любимую сестру.

Никто не посмеет ее тронуть.

– Тайлер! – увидев своего старшего брата, Карли вскочила с койки и крепко обняла его.

Блэйк охнул и прижал к себе сестренку, проведя руками по теперь уже коротким черным волосам.

– Т… Твои волосы…

– Перед операцией их было необходимо обрезать, – засмеялась девушка и поцеловала Блэйка в щеку, от чего тот мгновенно залился краской. Действительно, что ему эти глупые волосы? Зачем ему ее волосы, когда она могла вот так поцеловать его, и Тайлер мог почувствовать тепло ее нежных и мягких губ? Она была прекрасна любой.

Тайлер знал, что таких девушек в мире больше нет. Для него Карли была самой лучшей и самой искренней. Он знал, что не сможет полюбить никого больше, чем ее, а потому даже если бы она кардинально изменилась внешне, он знал, что душой она всегда будет самым близким для него человеком. Он любил ее душу. Он любил ее просто за то, что она была рядом и он мог вот так прижаться к ней, уткнувшись носом в ее узкое плечико и закрыв глаза.

– Т-ты как? – негромко спросил Тайлер, не отпуская свою сестру.

– Не знаю, – Карли отпустила Блэйка и села на свою кровать, окинув взглядом палату. Там стояло еще три кровати, но все они были пусты. – Тут со мной еще три девочки, но с ними так скучно. Одна из них сейчас как раз на операции, а две другие куда-то ушли. Тайлер, – Карли посмотрела на Блэйка, – здесь так тоскливо! Я хочу поскорее вернуться с тобой обратно домой!

Тайлер сел рядом с Карли и заулыбался, положив ей руку на плечо.

– Мы… не вернемся домой, К-карли.

– Что? – Карли вытянулась и изумленно посмотрела на своего брата. В ее глазах заблестели нотки испуга, а сама она растерялась, будто бы не поняла, что только что услышала. – О чем ты? Что значит «мы не вернемся»?

– Мы… уедем, – тихо сказал Блэйк, взяв сестру за руку и поцеловав ее ладонь. – М-мы… Мы уедем… И забудем обо всем… этом.

Карли крепко сжала ладонь Тайлера и посмотрела ему в глаза. Блэйк замер, когда его сестра взяла его ладонь второй рукой и пристально стала смотреть ему прямо в глаза. Ах, ее прекрасные глаза! Ее глаза были самыми красивыми из всех тех, какие когда-либо видел Блэйк. Они были нежно голубыми, живыми и, казалось, будто в них отражалось небо. Небо, какого в городе G, увы, никогда не было.

– Уедем? Мы уедем отсюда? – выдохнула Карли, не отрывая взгляд от Тайлера.

– Д-да, – кивнул Тайлер, тоже взяв крохотные ручки Карли уже в обе руки. – Я… Покажу тебе… Одно место, – начал Тайлер. – Я покажу тебе… лес. Ах, Карли… Там… Там так красиво! Там всюду… Звучит музыка! Карли, ты… Я никогда не слышал такой музыки! Она самая… самая красивая из всех!

Карли изумленно смотрела на своего брата, словно слышала самую глупую шутку в своей жизни. Но Тайлер не лгал и не шутил. Он давно пообещал себе, что покажет Карли лес и даст ей услышать пение птиц. Ей должно было понравится. Ей не могло не понравится в лесу, ведь это место было прекрасно. Оно было не менее прекрасно, чем сама Карли, а музыка листвы должна была удивить ее ничуть не меньше, чем самая гениальная симфония Тайлера, которую она слышала тогда в зале. Да, он не умел использовать такие же ноты, какие использовала природа, но он старался хотя бы попытаться быть близок к тем великолепным ариям леса.

– Лес? Ты серьезно? – с недоверием спросила Карли и Тайлер кивнул ей.

– Д-да. Да, мне его… показал Альберт, – прошептал Блэйк, опуская голову и касаясь лбом их переплетенных с Карли рук. – А потом… Потом мы уедем отсюда… Навсегда.

Карли какие-то время еще молчала, пытаясь понять, правдой ли было то, что она услышала, но судя по тому, что на лице ее очень скоро появилась улыбка, она верила. Она вдруг вырвала руки из рук старшего брата и крепко обняла его.

– Тайлер! Тайлер, ты даже не представляешь себе, как я хочу уехать! Я хочу забыть всю эту дрянь, – внезапно расплакалась Карли. – Я хочу забыться. Забыться навсегда, как когда услышала твоего «Ангела»!

Тайлер улыбнулся и крепко прижал к себе Карли. Да, он уедет! Он улетит с Карли на первом же корабле после того, как покажет ей тот чудесный вид, скрытый за каменными стенами города. И они будут счастливы.

Тайлер и Карли Блэйк станут самыми счастливыми людьми на свете, а в особенности Тайлер. Он увидит, как его сестра будет жить и радоваться той самой жизни, которую он создал для нее. Она будет благодарна ему, и он, Тайлер, никогда не забудет того, как она хлопала ему в тот день, когда он сыграл свою лучшую композицию. Он будет слышать эти аплодисменты каждый раз, когда будет смотреть в ее счастливые глаза и понимать: это его заслуга.

Запись сто двадцать девятая

«Запись сто двадцать девятая. Дневник пятый.

Операция будет уже завтра. Всевидящий, я знаю, что ты смотришь! Я держу пальцы скрещенными и молюсь.

Завтра все, наконец-то закончится. Мы с Карли уедем уже через две недели. Мы будем счастливы и нас больше никто и никогда не достанет. Ох, Всевидящий! Спасибо! Наконец-то все кончено! Наконец-то мы покинем этот чертов город и сможем забыть весь этот кошмар. Я смогу забыть.»

С самого утра было пасмурно. Все небо затянули серые тучи, сквозь которые не пробивалось и малейшего лучика света. Но все это было лишь мелочью по сравнению с тем, как взволнован был Тайлер. Он с самого начала дня был на ногах и раздумывал о том, как на следующий день он придет в больницу к полудню и увидит Карли. Он представлял, как обнимет ее, как он скажет ей, как сильно любит ее и как он счастлив, что все закончилось. Он уже был счастлив, осознавая, что те годы, что он потратил на то, чтобы операция состоялась, он уже пережил.

Арчибальд пообещал Тайлеру, что Карли будут оперировать лучшие нейрохирурги. Подумать только, а ведь это было так страшно! Так страшно, наверное, было видеть буквально каждый человеческий нерв, знать его строение в малейших деталях, как хороших музыкант знал строение своей скрипки. И хоть Тайлер прекрасно понимал, что его сестра никакая не скрипка, но он прекрасно понимал, что те, кто лечили ее, обязательно спасут ей жизнь. Все-таки он собрал нужную сумму за год до ее двадцатилетия, а значит он не опоздал. Он успел, и он от того был уже почти на седьмом небе.

Блэйку отчасти было смешно за самого себя, ведь он, казалось, волновался из-за того, что должно было произойти даже больше, чем его сестренка. Но, тем не менее, Тайлер уже предвкушал, как после операции свозит свою сестру в лес. Он знал, что лес и его музыка должны были понравится ей.

– Уже… завтра… – прошептал Тайлер, глядя на себя в зеркало.

Тайлер уже слышал, как в его душе играет кода всей той ужасной симфонии, что он слушал и играл десять лет. Он даже улыбнулся от осознания того, что ему больше не придется носить маску, ему больше не придется выходить на сцену и лгать всем, кто его окружает. Все будет великолепно – Блэйк знал это. Блэйк не без слез счастья на глазах уже видел перед собой все то, что ему и Карли предстояло: он видел, как они будут путешествовать, как она станет замечательным механиком, видел, как она когда-нибудь выйдет замуж, а он, Тайлер, будет возится уже со своими племянниками, такими же милыми и замечательными, как и его сестра. Блэйк даже не жалел, что за все это время так и не обзавелся собственной семьей. Он понимал, что он был лишь посредником между его матерью и Карли. И он был бесконечно рад, что он пронес это бремя и что теперь с Карли все будет хорошо. Тайлер пожертвовал собой ради того, чтобы его сестра была счастлива; он пожертвовал своей свободой и своим настоящим лицом, играя жуткую роль, ради того, чтобы Карли никогда не пришлось надевать маску; он отказался ото всего, что мог позволить себе в течение всех этих лет, но лишь ради того, чтобы все это потом было у его возлюбленной сестры. И это было не напрасно! Тайлер впервые в жизни ни на йоту не сомневался теперь, что все это было не зря.

Тайлер заварил себе крепчайшего кофе и сел за свой письменный столик, чтобы написать в дневнике новую запись, после чего закрыл записную книжку и отодвинул ее в сторону, а сам отпил немного из своей чашки. Тайлер просто не мог оторвать от себя мысли о том, что уже завтра он будет, возможно, счастливейшим человеком на свете, а уже через пару лет он увидит, как самой счастливой девушкой становится его милая Карли.

Тайлер заглянул в ящичек стола, где лежала его новая записная книжка. Теперь он начнет жизнь с чистого листа. Он отложит чертов пятый дневник куда подальше и сможет начать новый. Он и Карли. Все маски были сняты. Все роли отыграны, а арии спеты. Теперь для них звучала лишь кода, сулившая своим собственным окончанием лишь счастье, полное самой искренней и душевной музыки. Немой остался легендой, как и Кристофер Грин. Без сомнения, теперь Тайлер мог не вспоминать о них и обо всем этом дьявольском карнавале.

Телефонный звонок раздался, когда Тайлер уже допивал кофе и был уже намерен пойти на кухню, чтобы убрать чашку. Блэйк отставил кофе в сторону и поднялся со стула. Звонок посреди дня? Как правило Тайлеру в такое время без единой на то причины мог позвонить только Альберт. И Тайлер действительно подумал о нем. Он подумал на секунду, что возьмет трубку и услышит низкий басистый голос своего лучшего друга, который, наверняка, обеспокоен тем, почему Тайлер не на работе и на кой черт он соврал Нэшу, что болен. В этом был весь Улам. Был. Но теперь не было ни Альберта, ни даже того же Томаса. Они оба были лишь отголосками прошлого. Они теперь были сыгранными нотами на перевернутом листе. Они отыграли свои роли и ушли со сцены. Особенно не вовремя ушел Альберт. Тайлер бы очень хотел, чтобы ему звонил именно он. Чтобы он поддержал его и Карли. Чтобы он снова сказал ему, что все будет отлично и сообщил по телефону, что им нужно встретится. Тогда бы он обязательно рассказал Тайлеру о новой придуманной им авантюре, как это всегда бывало в их детстве.

Но ничего этого Тайлер уже никогда не услышит.

Блэйк подошел к телефону, в очередной раз мысленно задавшись себе вопросом, кто мог бы звонить ему. Тайлер чуть помедлил, решив поскорее выяснить это, и снял телефонную трубку. Он поднес ее к уху и своим привычно дрожащим голосом спросил, кто тревожит его в такой час.

Сначала он услышал фамилию, а потом уже стал слушать то, как ему что-то говорили. Тайлер слышал слова прерывисто и неотчетливо, потому что он не хотел их слышать. Он не слушал, он просто держал трубку у своего уха и смотрел в сторону окна. Он замер, почувствовав, как пол уходит у него из-под ног, а дом мгновенно рушится, обращается в пыль, в прах. И он падал. Он падал вниз, в бездонную пропасть, в холодную и безмолвную пустоту, которая затягивала его все ниже и ниже, заставляя полностью тонуть в этой темноте. Тайлер боялся темноты.

В комнате раздался глухой удар об пол, и телефонная трубка упала рядом с лицом Тайлера, а из нее продолжали доносится приглушенные слова:

– Мистер Блэйк? Мистер Блэйк, Вы меня слышите?

***

Тайлер и раньше проваливался вот так в свой темный мирок, где никого не было и где он чувствовал лишь теплые объятия своих иллюзий и тихую почти беззвучную музыку. Ему всегда отчасти даже нравилось нырять в эту пропасть с головой. Она всегда казалась ему такой манящей и такой уютной, что ему не хотелось вылезать оттуда, но, как правило, его вырывал оттуда жутчайших запах нашатыря. Но на этот раз рядом не было доброго доктора Клауса или его лучшего друга Альберта. На этот раз Тайлер лежал на полу так долго, что пустота для него стала вмиг холодной и негостеприимной. Она выталкивала его из своих объятий в то время как он искал у нее спасения и приюта. Она всем своим поведением показывала, что Тайлер больше не нужен ей, что она больше никогда не обнимет и не приласкает его, как было раньше. Она жестоко ударила его в самое сердце и оттолкнула от себя в реальный и уродливый мир. А в реальном мире за окном уже бушевала гроза и ливень, который играл по крыше свою бездушную сонату.

Блэйк лежал посреди темной комнаты, глядя на телефонную трубку, из которой раздавались короткие гудки. Он лежал и чувствовал, что он до сих пор был в темноте. В непроглядной тьме, из которой не было выхода. Он дошел до конца коридора, где, как ему казалось, горел свет, но его не было. Впереди была лишь тьма и даже единственная свеча, свет которой сопровождал Тайлера, погасла. Погасла навсегда. Погасло все: погасли фонари, прожектора над сценой, лампы и даже солнце. Тайлер чувствовал, как сама жизнь его разума медленно угасает и ускользает из его рук. Все закончилось.

Голова Тайлера вмиг опустела, а душа унеслась куда-то прочь, за пределы реальности, будто ее никогда и не было. Все вокруг стало серым и холодным. Все вокруг Тайлера покрылось гнилью и плесенью. И Блэйк лежал в этой грязи не в силах пошевелится. Он упал в лужу и ноги отказывались поднимать его. Все его тело было разорвано жестокой реальностью, растоптано и брошено в воду. Тайлер не умел даже плавать. Он погружался на глубину, захлебываясь и теряя кислород. Он разрывался на части и терял последние капли крови, мучительно умирая и потеряв всякую надежду на спасение. Но надежды не было с самого начала.

Тайлер лежал. Он просто лежал и, как ему казалось, умирал.

Но он был жив.

Из груди внезапно вырвался вой отчаяния. Тайлер взвыл, закричал, взревел от боли и скорчился на полу, свернувшись в комок сырости и грязи, схватившись за волосы. Тайлер нещадно вырывал со своей головы черные волосы, вперемешку с теми седыми прядями, что у него были. Он пытался разорвать свое лицо, он рвал себя на части и кричал от боли. Он бился головой о пол и орал, пытаясь избавить себя от сковавшей его агонии. Он выл, бился в истерике и пытался снова потерять сознание, но по собственной воле у него не выходило ничего. У него не выходило снова схватить скрипку и заиграть музыку. Он кулаками разбивал маску на тысячи осколков и вгрызался в нее зубами до крови. Тайлер заливался слезами, глотая кровь, сочившуюся из прокушенной губы.

Истошный вопль заглушил разве что раскат грома. Голос у Блэйка хоть и был сильным, но в ту минуту он был будто бы раздроблен на части, которые короткими порциями вырывались из уст, словно рвота. Сам Тайлер чувствовал себя оголенным, чувствовал себя освобожденным от ярких и красивых иллюзий. Он упал в реальность и теперь не мог сдержать крик. Все лицо его жгли горькие слезы, которые он не мог вытереть, измазывался ими, не в силах остановить бесконечный их поток. Они сами лились у него из глаз, он просто не в силах был сдерживать их. Он не в силах был сдерживать даже собственный стон.

Тайлер снова разошелся в душераздирающем крике и медленно поднялся на колени, после чего вновь закрыл лицо руками.

Он опоздал. Он так увлекся своей чертовой ролью в пьесе, что опоздал и совсем забыл о том, что есть жизнь за пределами оперы. Ему не играла никакая музыка. И вовсе не было никакой симфонии. Не было никакой любви. Не было никакой музыки. Не было ничего, это все было сном. Это все было чертовски страшным и повторяющимся изо дня в день кошмаром. Все это время была только смерть.

Блэйка не окружало ничего кроме смерти. Он так забылся в своем сне, так полюбил лживую и нелепую песенку жизни, что совсем забыл, что жизни у него никогда не было. Никогда не было. Ни у него, ни у Карли. Не было даже Карли. Теперь не было.

– Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! ТЫ… СЛЫШИШЬ?! – Тайлер вскочил на ноги и, вскинув голову вверх закричал куда-то в потолок, обращаясь, казалось бы, к трещине в потолке. – Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!

Внезапно Блэйка захлестнула ярость. Он почувствовал самую откровенную и похотливую ненависть не только к Всевидящему, но и к своей сестре. Гнев, что все это время он сдерживал, вырвался наружу. Тайлер без какой-либо пощады к своей тесной сцене внезапно решил станцевать. И в партнеры ему попадались несчастная раскладушка, дверца шкафа, стул, постельное белье – все, что он, Блэйк, мог без труда разбить, разломать, разорвать. Он готов был разорвать даже этот отвратительный мир, это серое и никчемное полотно, если бы только у него была такая возможность. Но ничего кроме своей опустевшей и безжизненной теперь уже навсегда комнаты он не мог.

Раскладушка была разломана напополам, у шкафа была вырвана дверца, а у кровати – спинка. И если дверца шкафа была просто отброшена в сторону, то неширокая спинка кровати, как и постельное белье отправились в окно. По полу посыпались осколки стекла, но Тайлеру было плевать. Его ногти раздирали обои на стенах, руки крушили все, что только попадалось под них. Тяжелый раскат грома и крики сливались воедино, а Тайлер продолжал крушить и крушить всю комнату. От вида рисунка на стене он снова залился слезами, снова закричал от боли и стал рвать этот никчемный кусочек обоев.

– Ты мне… больше… не нужна! Мне больше… никто не… нужен! Никто! Никогда!

Тайлер задыхался от собственной злости и не мог остановить поток того гнева, что буквально вырывался из его сердца. Блэйк схватил скрипку, что вылетела из футляра, когда вместе с ним упала со шкафа, и стал молотить ей о стену. Ему больше не нужна была эта скрипка. Он больше не хотел даже вспоминать об Альберте или Карли. Он больше не хотел играть эту глупую музыку. Музыка была лишь обманом. Вся его жизнь была лишь обманом и вечным карнавалом лжи и грязи.

Блэйк сорвал со своей шеи кулон и замахнулся, чтобы бросить его за пелену дождя, но его остановил громкий стук. Тайлер замер на месте, слушая, как кто-то из соседей ломился в его дверь, по всей видимости услышав крики и шум. Но он не спешил открывать. Он не спешил тронуться с места и вообще пошевелиться. Тайлер замер, подняв руку с зажатым в кулаке кулоном. Тайлер беззвучно ревел, как маленький обиженный ребенок и невидящим взглядом смотрел в окно.

Стук не прерывался около минуты, но вдруг стих, а перед глазами у Тайлера сверкнула яркая молния. Синхронно с новым раскатом грома Тайлер упал на колени и заплакал. Просто заплакал, согнувшись и прижав к обрывающемуся сердцу кулон. Он плакал и, дрожа, смеялся.

– П-прости меня… П-прости меня, Карли… Я… Я не успел… Мы… Мы не увидим… Ле-леса, – хихикал Блэйк, всхлипывая. Он посмотрел на кулон и на выгравированный текст на нем.

«Любимому брату». Любимому и никчемному брату.

Тайлер расхохотался и вновь забился в истерике. Он снова заплакал от боли и на этот раз уже не пытался остановить этого. Он больше не пытался утешить себя тем, чтобы крушить все вокруг. Он просто лежал на полу и плакал. Он плакал и смеялся над собственной ничтожностью.

Да, пожалуй, время уходить. Я заканчиваю этот дневник и в то же время навсегда покидаю этот серый город. Заканчиваю эту жизнь. Жизнь, в которой мне не место.

Все закончилось. Смысл потерян.

Начать искать новый или хотя бы исчезнуть в небытие окончательно.

Конец записи.

От автора

«Пятый дневник Тайлера Блэйка», пожалуй, действительно довольно короткая история, и многие ее детали остались скрыты за кадром. Тем не менее, мне бы хотелось поставить на ней точку.

Некоторые истории просто должны быть недосказанными, чтобы читатели могли сами проникнуться ими, подумать над тем, что же было с персонажами дальше? Ведь мы все-таки так и не узнаем дальнейшую судьбу Тайлера. Возможно, он погиб, возможно, он обрел свое счастье? На этот вопрос, к сожалению, не могу дать ответ даже я. Быть может, у Вас получится? Все-таки именно короткие и недосказанные фразы дают нам наибольший простор для нашей фантазии.

В любом случае мне бы хотелось сердечно поблагодарить в первую очередь Вас, мой уважаемый читатель! Ведь какой бы ни была история, а без тех, кому она хоть немного интересна, она не сможет прожить долго.

Не меньшую благодарность стоит выразить и таким людям, как Александра Бондарь, Анастасия Агафоновой, а также моим замечательным родителям: Алексею и Диане Сазоновым! Без этих людей «Пятого дневника» бы никогда не появилось. Они долгое время вдохновляли меня, помогали и не позволяли опускать руки.

Огромное спасибо им и, конечно же, Вам!

Именно благодаря Вам Тайлер Блэйк смог дождаться своих оваций и достойно уйти со своей сцены!

В. Л.

Content

Алексеевна Вероника Сазонова (Ли) Пятый дневник Тайлера Блэйка

xxx

Дневник

Запись первая

Запись третья

Запись двадцать пятая

Запись тридцатая

Запись тридцать шестая

Запись пятидесятая

Запись пятьдесят первая

Запись пятьдесят девятая

Запись шестьдесят первая

Запись шестьдесят вторая

Запись восемьдесят вторая

Запись восемьдесят восьмая

Запись девяносто вторая

Запись сотая

Запись сто двадцатая

Запись сто двадцать третья

Запись сто двадцать седьмая

Запись сто двадцать девятая

От автора