Александр Ковалевский

Опасная командировка

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

© Кобизский А. В., 2016

© DepositPhotos.com / photographee.eu, kanzefar, zabelin, Baranov_Evgenii обложка, 2017

© Книжный клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2017

© Книжный клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2017

* * *

Все персонажи и произошедшие с ними события в этой книге – вымышленные. Любые совпадения имен или фактов из жизни реально существующих людей – случайны.

Автор

Судьба – это не дело случая, а результат выбора; судьбу не ожидают, ее создают

Уильям Дж. Брайант

Комета Галлея, появляющаяся на земном небосклоне каждые семьдесят шесть лет, с древнейших времен вызывала у людей суеверный ужас и считалась предвестницей несчастий. Когда весной 1910 года ожидали очередной ее визит, газеты и вовсе пугали всех концом света. Будто бы комета Галлея своим хвостом, который может простираться на полнеба, отравит земную атмосферу ядовитым газом и земной род прекратит свое существование. Но земная атмосфера оказалась непроницаемой для разреженных кометных газов, и проход Земли через хвост зловещей кометы никаких глобальных катастроф не вызвал.

К следующему визиту небесной гостьи в 1986 году земляне подготовились заранее и выслали ей навстречу целую космическую флотилию, которая прошла в девяти тысячах километрах от летящего ядра кометы, и астрономам удалось рассмотреть его в облаках космической пыли. Фотографии кометы опубликовали издания всего мира. Говорили, что комета похожа на рыбью голову с красным глазом.

О дурных предзнаменованиях, связанных с появлением кометы Галлея, никто уже не вспоминал. Наоборот, на 1986-й человечество возлагало большие надежды. Год начался с мировой сенсации – по взаимной договоренности лидеры двух ядерных супердержав Рейган и Горбачев обратились с новогодними поздравлениями к народам США и СССР. Американский президент впервые в истории поздравил граждан СССР с Новым годом, а Генеральный секретарь ЦК КПСС – американцев. Пятиминутное поздравление Рейгана советского народа показывали в программе «Время»: «Добрый вечер! Я – Рональд Рейган, президент Соединенных Штатов. Я очень рад, что могу обратиться к вам по случаю Нового года». Рейган говорил как проповедник. Нашим телезрителям такое было в новинку. «Для нас священная истина, – сказал он, – что каждый человек – это единственное в своем роде творенье Божье с его особыми талантами и надеждами». Горбачев в своем обращении к американскому народу тоже говорил о надежде. Перефразировав название романа Стейнбека «Зима тревоги нашей», он заменил «тревогу» на «надежду».

Спецкор Агентства печати «Новости» (АПН) Илья Ладогин встречал 1986 год в ожидании предстоящей ему длительной загранкомандировки в Афганистан, где уже шестой год шла необъявленная война. В афганское бюро АПН его отправляли на целых два года, и столь длительная командировка в застрявшую в Средневековье азиатскую страну, где женщины ходили в парандже[1], а по их календарю должен был наступить только 1365 год, не вызывала у Ильи особого энтузиазма, но отказаться было нельзя. Нужно было сменить их спецкора в Кабуле, и, когда редактор международного отдела АПН пожаловался ему, что никто туда ехать не хочет, Илью черт дернул за язык сказать, что он мог бы поехать. Уже на следующий день его вызвали к главному редактору. Главный, крепко пожав ему руку, поздравил с предстоящей командировкой в Афганистан, мол, для Ильи как журналиста-международника это очень перспективно, если его там не убьют, конечно.

Илья и сам понимал, что загранкомандировка в Афганистан была для него шансом, поскольку получить назначение собственным корреспондентом в Лондон, побывать в котором он, как всякий уважающий себя битломан, мечтал, было практически невозможно. Илья «заболел» битломанией еще школьником, даже не зная тогда, что покорившие его мелодии – это «Битлз». Это было летом 1974-го, когда после окончания восьмого класса всех, кто перешел в девятый, на месяц отправили из Харькова на сельхозработы в село Хотомля. По вечерам на организованной между берез и сосен дискотеке все танцевали под магнитофон. Самыми любимыми медляками у Ильи были надрывно-пронзительная «Oh! Darling please believe me. I’ll never do you no harm» и несколько мрачноватая «I want you. I want you so bad…», звучавшая так, будто исходила из самого сердца. Завершалась эта почти восьмиминутная рок-композиция неустанными гитарными переборами под стон и шипение синтезатора. Под эти многократно повторенные гитарные риффы[2] Илья по уши влюбился в девчонку из параллельного класса, прижимавшуюся к нему всем телом во время этого завораживающего медляка.

Вернувшись домой, Илья почти год безуспешно пытался выяснить, кто автор этой запавшей ему в душу композиции. Только к концу девятого класса он случайно услышал запомнившиеся ему гитарные переборы на магнитофоне одноклассника и от него же узнал, что это «Abbey Road» – последний записанный «Битлз» альбом, ставший их лебединой песней.

Своего магнитофона, чтобы переписать себе этот альбом, у Ильи тогда еще не было, но товарищ дал ему послушать пластинку со знаменитой битловской песней «Girl»: «Is the anybody going to listen to my story all about the girl who came to stay…» На советской пластинке эта песня была представлена как английская народная песня «Девушка» квартета «Битлз». «Гёрл» Джона Леннона покорила Илью окончательно. Теперь он просто бредил «Битлз», и, чтобы понимать, о чем поют в своих песнях англоязычные битлы, он даже подналег на английский, который стоило выучить только за то, что на нем разговаривал Леннон. В десятом классе Илья создал свой вокально-инструментальный ансамбль, и их визитной карточкой стала битловская «Girl». Но его мечте – взять афтограф у Джона Леннона – увы, не суждено было осуществиться.

Общественный статус Агентства печати «Новости», нацеленного в основном на внешнеполитическую пропаганду, позволял обмениваться информацией с представителями зарубежной прессы. Как всякое учреждение, связанное с заграницей, АПН работало в тесном контакте с «конторой», вплоть до того, что должность зампреда «Новостей» была закреплена за представителем КГБ. Подбором кадров в АПН занимались соответствующие отделы КГБ и студентов международного отделения журфака вели с первого курса, приглядываясь и оценивая их. Илья же еще в студенческие годы стал «невыездным» из-за своего участия в несанкционированном митинге, посвященном памяти Джона Леннона в декабре 1980-го, на котором он в шутку предложил переименовать Ленинские горы в «Леннонские». Спасло его тогда от отчисления с журфака МГУ лишь то, что к тому времени Джон Леннон считался в СССР «прогрессивным деятелем», чуть ли не коммунистом, ведь Джон, как и тогдашний генсек Брежнев, выступал «за мир во всем мире». Песня Джона Леннона «Give Peace a Chance» («Дай миру шанс») стала гимном всех протестующих против военных действий США во Вьетнаме, а сам Джон в знак протеста против поддержки Великобританией американской войны во Вьетнаме вернул королеве свой орден Британской Империи.

За выходку с «Леннонскими горами» КГБ взяло будущего международника под особый контроль, и ему очень повезло, что по окончании журфака его взяли в Агентство печати «Новости». Это была большая удача – со студенческой скамьи попасть в элиту отечественной журналистики, поскольку любая ошибка в студенческие годы навсегда закрывала путь в АПН, но там работали умные интеллигентные редакторы, которые честно отбирали людей талантливых. Редакция АПН была ориентирована прежде всего на западные страны, и, чтобы соперничать с мировыми новостными агентствами, КГБ давал ее сотрудникам определенную творческую свободу, потому что это была совершенно другая журналистика, где корреспонденту не нужно было ссылаться на решения последнего пленума ЦК КПСС. Фирменным стилем АПН был неказенный слог и своя позиция по любым вопросам. В агентстве, безусловно, присутствовали какие-то идеологические установки, которых нужно было придерживаться, но список запрещенных тем в АПН был гораздо короче, чем в любой иной советской журналистской структуре. Корреспонденты АПН должны были руководствоваться теми же принципами, что и свободная зарубежная пресса. Само агентство служило «крышей» для сотрудников внешней разведки КГБ, работавших под журналистским прикрытием, и в зарубежных корпунктах им полагалось фиксированное количество мест.

После разговора с главным редактором Илья направился в управление кадров АПН, где ему выдали для заполнения многостраничную анкету для выезда за границу, в которой нужно было указать национальность, партийность, владение иностранными языками, бывал ли он ранее за границей, имеются ли родственники за границей, где, с какого времени и чем занимаются, был ли он или его родственники судимы, в плену или интернированы. Тщательно заполненной анкеты для получения разрешения на выезд за границу было недостаточно. К ней прилагались еще характеристики с необходимыми печатями и подписями, которые должны были засвидетельствовать его политическую и моральную устойчивость, активную комсомольскую деятельность. Если бы кадровики затребовали все его характеристики, начиная со школьной скамьи, у Ильи могли бы возникнуть большие проблемы с выездом в Афганистан, поскольку по окончании средней школы в 1976 году он вместо путевки в жизнь фактически получил «волчий билет». Так своеобразно «отблагодарила» его директор школы Инна Сергеевна Рубанец за то, что он со своим другом Сашей Винником организовал школьный вокально-инструментальный ансамбль (ВИА). В начале учебного года ученики десятого выпускного класса Ладогин и Винник узнали, что на летних каникулах ученики их школы заработали в колхозе более двух тысяч безналичных рублей. Они заявились к директору школы с предложением потратить эти деньги (сам Илья с Сашей ни в какой колхоз не ездили) на закупку музыкальных инструментов.

В середине семидесятых был настоящий бум на школьные ВИА – почти в каждой школе старшеклассники организовывали свои группы, официально проводились общегородские смотры школьных ансамблей. Илья с Сашей на удивление легко получили добро от директора школы и приобрели по безналу три электрогитары, стереофонический усилитель «Электрон» с колонками, два малых барабана, «чарлик»[3] и тарелку. На полноценную ударную установку с бас-барабаном выделенных им денег не хватило, но их барабанщик Валик Шапошников умудрялся и на двух барабанах играть не хуже Ринго Стара. Дополнительным самодельным усилителем обеспечил их бас-гитарист Ренат Лапшин из параллельного класса, а микрофоны они взяли от своих магнитофонов.

Уже через пару недель после покупки аппаратуры состоялось их первое выступление на школьной сцене. Успех по школьным меркам был оглушительным в прямом смысле слова. Актовый зал не мог вместить всех желающих попасть на танцевальный вечер, вызвавший такой небывалый ажиотаж, что директору школы пришлось вызвать наряд милиции. Физрук, трудовик и военрук, дежурившие в тот вечер на входе, уже не могли сдержать своими силами наплыв молодежи со всего микрорайона, осаждавшей школу. Когда с помощью милиции парадный вход удалось наконец заблокировать, непрошеные гости зашли с тыла – выбили стекла в мастерской и через нее проникли в школу.

Тем временем в зале творилось что-то невообразимое. Первый школьный ВИА на трех электрогитарах, двух барабанах с «чарликом» и тарелкой зажигал так, что публика заходилась в экстазе. Прямо как на концертах «Битлз» на пике поразившей тогда мир битломании.

Дабы прекратить это вопиющее безобразие, директор школы вместе с завучем по воспитательной работе выскочили на сцену и начали выдергивать шнуры из розеток. Появление директрисы с завучем на сцене поклонники школьного ВИА «приветствовали» недовольным гулом. От возмущения они принялись топать так, что сотрясались стены актового зала.

Главными виновниками битломании районного масштаба Инна Сергеевна считала зачинщиков ВИА – Ладогина и Винника. Но особенно их возненавидели военрук с трудовиком. Военрук за то, что ребята носили неуставные прически, трудовик – за выбитые их фанатами окна в мастерских.

Весной 1976 года школьный ВИА, который они назвали «Крона», стал лауреатом городского конкурса художественной самодеятельности. Перед выступлением на большой сцене Ладогина с Винником вызвали к директору школы на инструктаж и строго-настрого предупредили, чтобы на конкурсе они исполняли только идеологически правильные песни. В качестве надзирателя к ним прикрепили учителя пения.

Учитель пел таким противным баритоном, что уши вяли, но Инна Сергеевна, невзирая на возмущение Ильи, была непреклонна – учитель пения будет выступать с ними. Своим беспокойным подопечным она совершенно не доверяла и уже триста раз пожалела о том, что разрешила им организовать школьный ВИА.

Утвержденные районо военно-патриотические песни ребята добросовестно отрепетировали. Прослушав их, директриса осталась вполне удовлетворенной исполнением. Звучание было в духе советских ВИА тех лет (ребят заставили даже немного постричься). Вид у Ильи был смиренный, и Инна Сергеевна, не заметив лукавых чертиков в его глазах, с легким сердцем отправила ансамбль под присмотром учителя пения на конкурс. По жребию «Крона» выступала последней. Когда ребята вышли на сцену, утомленные члены жюри, ожидавшие очередной перепевки песни «У деревни Крюково», которую через одного исполняли их предшественники, смотрели на них с невыразимой скукой. Возглавляющий группу учитель пения держался очень уверенно и всячески старался произвести на жюри правильное впечатление. В общем, ничего неожиданного от этой заурядной «Кроны» не ожидали.

Когда прозвучали первые гитарные аккорды, зал заметно оживился. На лицах же членов жюри выразилось явное недоумение. Но больше всех изумился обладатель баритона. Он добросовестно открывал рот, стремясь попасть в такт, однако микрофон выдавал совсем не то, о чем он пытался петь, точнее, вообще ничего не выдавал, так как его отключили в последний момент. Из всех колонок лился только голос Ильи. В утвержденном высокими инстанциями репертуаре не было и быть не могло песни «Yesterday» из репертуара «Битлз», которую Илья спел на русском языке. Его слушали, затаив дыхание, и, когда смолкли последние аккорды, зал взорвался аплодисментами.

Мнение жюри было единодушным – «Крона» заняла первое место. Это несколько смягчило гнев директрисы и уберегло Илью от расправы: обиженный учитель пения предлагал выгнать всех участников ансамбля из комсомола, однако педсовет его не поддержал. Наоборот, учителя стали делать Илье всяческие поблажки, и вскоре все его тройки волшебным образом превратились в четверки, а за исполнение на школьном вечере битловской «Girl» на английском языке расчувствовавшаяся «англичанка» даже поставила ему в аттестат «отлично».

Победа на городском смотре школьных ВИА частично реабилитировала ребят в глазах директрисы. Но длилось это недолго. Следующей их провинностью, возмутившей Инну Сергеевну до глубины души, стал танцевальный вечер, который они отыграли в соседней школе по просьбе ее учеников. Согласовывать же с ней это выступление никто и не подумал, поэтому Инна Сергеевна вменила им в вину незаконный вынос из школы музыкальной аппаратуры (то, что, отыграв концерт, они вернули все в целости и сохранности, во внимание не принималось). Выгребать от директора за самоуправство пришлось Илье с Сашей Винником. На других участников коллектива – бас-гитариста Рената Лапшина и ударника Валика Шапошникова – гнев Инны Сергеевны, как правило, не распространялся. В отличие от Ладогина и Винника, Лапшин и Шапошников были прилежными учениками (Шапошников вообще шел на золотую медаль как круглый отличник). Но самым главным для Инны Сергеевны было то, что Лапшин и Шапошников были подстрижены, как подобает советским школьникам.

Ладогин же с Винником одним своим видом доводили ее до белого каления. В разгар устроенного им разноса за несанкционированный концерт в соседней школе ей вдруг позвонил директор той самой школы и рассыпался в благодарностях за их замечательное выступление. От Инны Сергеевны благодарности они, понятное дело, не дождались.

Весь учебный год директриса, которую Илья прозвал «ефрейтор в юбке», тщетно боролась с длинными прическами новоявленных школьных «битлов», вплоть до того, что выгоняла их с уроков. А однажды даже дала им на стрижку свои личные деньги – целых сорок копеек. В 1976 году этих денег хватило бы на две мужские стрижки «полубокс». Илья с Сашей потратили их на пиво.

В том году как раз вышел на большие экраны фильм «Розыгрыш» – о таком же, как у них, школьном ВИА. В этом фильме (с Дмитрием Харатьяном в главной роли) у московских школьников волосы были намного длиннее, чем у Ильи с Сашей, но «ефрейтор в юбке» была непреклонна и с упорством, достойным лучшего применения, терроризировала их за «битловские» прически.

Что характерно, многие учителя, включая их классного руководителя Веру Марковну Нейменко, явно симпатизировали этим возмутителям спокойствия. Если утром директриса стояла на пороге школы в пикете по проверке внешнего вида, то Илья с Сашей просто пропускали первый урок, а учителя их, как правило, покрывали.

Считая, что последнее слово непременно должно остаться за ней, Инна Сергеевна не пустила Ладогина и Винника на выпускной вечер, который в том году проводился для всех школ их района в ДК ХЭМЗ. Это было ее личной местью за то, что они, видимо, решили, что директор школы для них не указ. Когда она потребовала, чтобы они подстриглись на выпускной, Илья с Сашей даже слушать ее не стали и как ни в чем не бывало продолжили репетировать. В принципе, они и сами не особо рвались на столь официальное мероприятие, но неприятный осадок, конечно, остался – все-таки выпускной вечер бывает раз в жизни. Выгнать строптивых Ладогина и Винника с вручения аттестатов зрелости было уже не во власти директора школы. Для отказа выдать им аттестаты, как и всем, в торжественной обстановке, нужно было бы придумать более серьезные основания, чем неугодные прически. Аттестаты «ефрейтор в юбке» тогда вручила, но приказала их классному руководителю переписать характеристики, «чтобы их не то что в ВУЗ, в тюрьму бы не приняли».

Вера Марковна Нейменко приказ выполнила. Однако тайком от директрисы сохранила положительную характеристику Ильи. Но тот из гордости отказался ее взять и вступил во взрослую жизнь с «волчьим билетом».

После окончания школы Илья со своим закадычным другом Винникошей, вместо того чтобы готовиться к вступительным экзаменам в вуз, отправились с палаткой и гитарами в турне по Крыму. Остановились они в Симеизе у подножия скалы Лебединое Крыло. Днем ловили мидий и загорали, а с наступлением сумерек играли на гитарах при свете костра. В один из таких вечеров, когда Илья пел под гитару одну из своих самых любимых песен Джорджа Харрисона «While my guitar gently weeps» («Пока моя гитара нежно плачет»), к ним подошла ослепительной красоты девушка с длинными темно-каштановыми волосами, радужной волной ниспадавшими на ее загорелые плечи. Присев на камень, она зачарованно слушала, как он поет. От взгляда ее карих с зелеными искорками глаз у Ильи перехватило дыхание. Закончив петь, он отложил гитару и подошел к девушке познакомиться.

Через полчаса, уединившись на опустевшем пляже, они уже самозабвенно целовались. Девушку звали Анастасия. Илья так вскружил ей голову, что она потеряла счет времени и забыла, что обещала отцу вернуться в пансионат до десяти вечера. Было уже два часа ночи, когда появился разъяренный отец девушки. Не пожелав слушать ничьих оправданий, он схватил ее за руку и силой потащил прочь. На прощанье Настя успела лишь крикнуть Илье, что завтра утром улетает домой в Москву. Больше ей отец не дал и слова сказать. Илье ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в свою палатку, но до утра он так и не смог заснуть. Образ Насти стоял перед глазами, и все его мысли были только о ней.

С утра пораньше Илья отправился на автовокзал, надеясь перехватить ее там. Первый автобус в аэропорт Симферополя отправлялся в 6: 30 утра. Насти с отцом среди пассажиров не было. Не пришли они ни к рейсу в 9: 30, ни в 12: 00. Кассирша сказала ему, что, возможно, его девушка уехала в аэропорт на санаторском автобусе. В каком санатории Настя с отцом отдыхали и когда у них вылет, Илья не знал. Море без Насти было не в радость, и на следующий день он уехал домой.

Вернувшись в Харьков, Илья заявил родителям, что будет поступать в МГУ на журфак, поэтому завтра же выезжает в Москву. Намерение сына подать документы в МГУ стало для родителей полной неожиданностью. Отец преподавал в ХГУ высшую математику, а мать была доцентом факультета иностранных языков. Они могли бы замолвить за своего сына словечко, чтобы выданная ему в школе негативная характеристика не помешала ему поступить на любой факультет харьковского госуниверситета. Отговаривать сына от поездки в Москву родители не стали. О своем мимолетном знакомстве с девушкой по имени Настя, из-за которой он решил покорять столицу, Илья не сказал – тогда бы ему пришлось признаться, что поступление – лишь предлог.

Илья прекрасно понимал, насколько мизерны его шансы найти Настю в многомиллионной Москве, ведь он даже не знал ее фамилии. Все, что было ему о ней известно, – это то, что в этом году Настя, как и он, окончила десятый класс и мечтает поступить в мединститут.

Среди абитуриентов московского мединститута он Настю не нашел. На журфак, где был самый большой конкурс, не поступил, поэтому весной следующего года его призвали в армию.

Служить Илье довелось за Полярным кругом в отдельном полку морской пехоты Северного флота. Илья считал, что морпехи круче «голубых беретов» и форма у них самая красивая в армии. Он сам напросился в морскую пехоту, хотя в военкомате его предупредили, что есть такая армейская поговорка: «Чем красивее форма, тем тяжелее служба». Но Илья твердо решил: если служить, то в самых элитных войсках, благо к восемнадцати годам он вымахал под метр восемьдесят и при весе в семьдесят пять килограмм легко мог подтянуться тридцать раз, что даже для спецназа было более чем достаточно. Слухи о царящей в армии дедовщине его тоже не очень-то пугали. Улица, на которой он вырос, признавала только тех, кто способен был постоять за себя. Едва ему исполнилось двенадцать лет, Илья записался в секцию бокса, чтобы научиться классно драться.

Параллельно с боксом Илья занимался спортивным ориентированием. Каждые выходные команда юных ориентировщиков Дворца пионеров во главе с тренером протискивалась в переполненный вагон пригородной электрички и выезжала на природу. Там они бегали по лесу с картой и компасом.

На одном из таких стартов Илья свернул не в ту просеку и заблудился. Уставший, продрогший и голодный, он выбрался из леса только под утро. После дневной оттепели ночью ударил нешуточный мороз, и он, чтобы не замерзнуть, бегал всю ночь, как заведенный. Самое удивительное, что он даже не простудился и на следующий день пошел в школу как ни в чем не бывало.

В боксе особых спортивных успехов Илья не достиг, зато закалил характер и больше не замирал от страха, встречая по дороге в школу уличных хулиганов, повадившихся вытряхивать из малышни мелочь, которую родители выдали на школьные завтраки. Противостоять наглой уличной шпане он еще, конечно, не мог, но как-то само собой сложилось, что к нему перестали задираться. Он не слыл драчуном, наоборот, старался всячески избегать уличных потасовок, соблюдая наставления тренера о кодексе чести боксера, но та спокойная решимость, с которой он теперь смотрел в глаза даже самым отпетым сявкам, вызывала у них невольное уважение.

После полугода занятий в секции бокса с тренировками пришлось распрощаться. Однажды на школьной переменке ему пришлось выяснять отношения с самым сильным пацаном в их классе. Тот занимался самбо и повредил Илье руку в первую же минуту их неравного поединка. У Ильи от пронзившей его дикой боли на миг потемнело в глазах, лоб покрылся испариной, но он сцепил зубы и досидел все уроки до конца, не проронив ни звука. Родители узнали о драке только на следующий день, когда, собираясь в школу, он не смог самостоятельно одеться. Левая рука распухла и почти не действовала, но он продолжал упрямиться: мол, ничего страшного, скоро все само собой пройдет. Как показал рентген, «ничего страшного» – это перелом обеих лучевых костей предплечья, к счастью, без смещения, и гипс сняли уже через месяц. На этом, правда, его злоключения не закончились.

Бросив бокс, Илья увлекся велоспортом. В тринадцать лет родители купили ему спортивный велосипед «Спорт» за восемьдесят шесть рублей. Для их семьи это была очень дорогая покупка, велосипед приобрели в магазине «Динамо» в кредит. Сначала ему хотели купить дорожный велосипед «Украина». По сравнению с ним легкий восьмискоростной «Спорт» был для Ильи пределом мечтаний. Тем более что раньше у него вообще никакого велика не было.

В первый же день он умудрился врезаться на нем в столб, да так, что погнул раму и переднюю вилку. Хуже ездить от этого его любимый «Спорт» не стал, поэтому встреча со столбом, который непонятно как «перебежал» ему дорогу, не сильно омрачила радость Ильи.

В детской секции велоспорта при ДК ХЭМЗ, куда он вскоре записался, начинающие ездили на таких же велосипедах «Спорт», как у него. И только тем, кого тренеры считали перспективными гонщиками, выдавали велосипеды более высокого класса – «Старт-шоссе» на трубках, причем в личное пользование. Илья мечтал пересесть на «Старт-шоссе», но для этого надо было выиграть хотя бы одну гонку.

На отборочных соревнованиях тренер выдал ему велосипед перед самым стартом, забыв затянуть барашки на колесе. В тот день Илья был на подъеме и уверенно лидировал девять кругов подряд, претендуя на призовое место. Он очень хотел выиграть и рвался к финишу как одержимый. От победы его отделял всего один круг. Илья изо всех сил поднажал на педали, но тут вдруг у «Спорта» отвалилось переднее колесо. Кувыркнувшись через руль, он получил множественные ушибы, но в сравнении с тем, что он запросто мог сломать себе шею, это были сущие пустяки.

Смирившись с тем, что выдающегося спортсмена из него не получилось, Илья в восьмом классе записался в секцию юных геологов при Дворце пионеров. Профессия геолога представлялась ему очень романтичной – походы, гитара у костра. По окончании школы он твердо решил поступать в университет на геофак. На зимние каникулы он вместе с товарищами по секции отправился в лыжный поход по карпатским горам. Поход завершился зимним восхождением на самую высокую вершину Карпат – Говерлу. Илья оказался самым выносливым в группе своих сверстников – в промокших насквозь брезентовых бахилах он взошел на занесенную снегом вершину одним из первых.

Поверив в свои силы, он научился добиваться поставленной перед собой цели. «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» – девиз героев книги Вениамина Каверина «Два капитана» стал и его девизом. Он хуже всех в классе подтягивается – не беда, через год упорных тренировок он стал чемпионом школы с результатом тридцать раз, причем без рывков и раскачиваний. Так что предстоящая служба в морской пехоте его не пугала.

Поначалу да, было очень тяжело – особенно изматывали многокилометровые марш-броски с полной выкладкой. Но, пройдя учебку, Илья приноровился к суровому армейскому режиму, привык переносить физические нагрузки, а занятия по рукопашному бою даже доставляли удовольствие. Где бы он еще научился так профессионально драться, как не в морской пехоте, которую готовили по программе спецназа. Они постоянно бегали десятикилометровые кроссы, бесконечно подтягивались на турниках и отжимались на брусьях, стреляли из всех видов стрелкового оружия и оттачивали приемы ножевого боя на чучелах из гофрированного картона, имитирующих тело человека. Плюс к этому десантно-штурмовые подразделения морской пехоты Северного флота выполняли парашютные прыжки по программе воздушно-десантной подготовки летного состава ВВС.

К концу первого года службы приказом Главкома ВМФ Илье присвоили звание сержанта, и он стал командиром отделения десантно-штурмового взвода. Главным же событием для него стала публикация его заметки о солдатских буднях морской пехоты в газете Северного флота «На страже Заполярья». Оказалось, это так здорово – быть автором пусть даже коротенького сообщения в газете! Небольшая заметка, под которой стояла его фамилия, вызвала у Ильи бурю эмоций.

Через некоторое время он написал во флотскую газету еще одну заметку, и ее тоже опубликовали! Так еще во время службы в морской пехоте он стал сотрудничать с редакцией газеты «На страже Заполярья», которая и рекомендовала его на учебу в МГУ. Ни о каких других факультетах, кроме журфака, Илья теперь и слышать не хотел. Демобилизовавшись, он все силы бросил на подготовку к поступлению. Теперь у него были для этого все возможности – публикации в прессе, отличные характеристики от штаба командования Северного флота и редакции газеты «На страже Заполярья». Не поступить с такими козырями на журфак Илья не мог.

Приемная комиссия журфака находилась на Моховой, напротив Манежа, – именно здесь был заложен Московский университет, основанный Ломоносовым. Комплекс зданий университета принадлежал факультету журналистики и институту восточных языков. Перед входом на факультет возвышался памятник Ломоносову. Затем, пройдя десяток ступеней, вы попадаете в фойе здания журфака, увенчанного громадным стеклянным куполом, откуда льется мягкий свет, маня каждого, входящего в храм науки.

Вступительные экзамены Илья сдал более чем успешно, умудрившись написать сочинение на «отлично». Это была единственная «пятерка» на весь их поток. Для поступающих на журфак или филфак сочинение – это главный и наиболее ответственный экзамен, поэтому он и идет первым. «Пятерки» за остальные экзамены Илье выставляли уже с оглядкой на его оценки по русскому языку и литературе. Состояние эйфории, которое он испытал, когда ему пришло письмо из деканата о зачислении его на первый курс международного отделения журфака, не передать словами! Сам факт поступления в Московский государственный университет был для него большой победой. Дух захватывало от высоты, которую ему удалось взять.

Атмосфера знаменитого факультета завораживала. Однако в конце августа вместо лекций студентов-международников на целый месяц послали на картошку в Можайский район, и к учебе они приступили лишь первого октября.

Утром студенты поднимались по мраморной лестнице, а после занятий часто собирались у памятника Ломоносову, смотрели на огни Кремля.

Учиться на журфаке Илье было интересно, но главным его увлечением стал альпинизм. На первом курсе он записался в секцию альпинизма МГУ, которая была одной из сильнейших вузовских секций в стране. У него появилось много новых друзей-альпинистов, а на однокурснице-скалолазке – длинноногой блондинке Оксане Шевелевой – он чуть было не женился. Девушка сама затащила его к себе в постель. Родители Оксаны категорически возражали против их неравного, как они считали, брака. Их доченьке, коренной москвичке, Илья совсем не пара. Таких, как он, москвичи презрительно называли «лимита́». Терпеть унижения от ее родителей Илья не собирался и пожелал Оксане найти себе достойного жениха с московской пропиской. На том их отношения и закончились. Да и не любил он ее так, как Настю, которая до сих пор снилась ему «как мимолетное виденье, как гений чистой красоты», и щемило сердце, когда звучала песня Юрия Антонова «Анастасия».

О своих товарищах по школьному ВИА Илья не забывал, но собраться всем вместе, как в старые добрые времена, все как-то не получалось. Лучший друг Саша Винник организовал свою группу, с которой играл на танцах и в кабаках. Их замечательный ударник Валик Шапошников, с первого раза поступивший в медицинский институт, стучал на барабанах в вокально-инструментальном ансамбле ХМИ. От Валика Илья узнал, что у Рената Лапшина погибли родители – в гололед они разбились на семейном «Москвиче-412». По версии ГАИ отец Рената не справился с управлением и вылетел на встречную полосу прямо под колеса КамАЗа. Шансов выжить после такой автокатастрофы у отца с матерью не было.

О самом Ренате Илья знал только то, что тот поступил в харьковский политех. Илья несколько раз звонил ему по межгороду из Москвы, чтобы выразить свои соболезнования, но домашний телефон друга не отвечал. Каково же было удивление Ильи, когда в апреле 1982 года он встретил Рената в Ялте на чемпионате ЦС «Буревестник» по скалолазанию! Оказалось, что Ренат выступает за команду ХПИ. По жребию им выпало соревноваться друг с другом в парных гонках. Илья выиграл у Рената на обеих трассах, но до чемпионов им обоим было еще далеко.

Следующая встреча Ильи с Ренатом произошла спустя год в горах.

Новый 1983 год для альпинистов МГУ начался трагически. Вечером 28 января при возвращении с акклиматизационного выхода на «Приют-11» на склоне гостиницы Азау почти весь состав альпсекции попал в лавину. Большинству альпинистов, и Илье в том числе, удалось быстро выбраться из-под снега, но четверо их товарищей погибли.

После этого ЧП вышел приказ проректора МГУ, запрещающий альпсекции проводить любые самостоятельные мероприятия. Работа секции фактически была парализована. Для Ильи это было ударом ниже пояса. Альпинизм для него был не просто спортом, а образом жизни. В этом году он планировал выполнить нормы первого разряда по альпинизму. И когда Ренат предложил ему поехать в горы с альпсекцией ХПИ, а в этом сезоне у них планировалось целых две высокогорных экспедиции на Кавказе и Памире, Илья согласился не раздумывая.

На скальном массиве Ярыдага он в связке с Ренатом совершил два восхождения категории сложности 5А, но срыв на первом участке маршрута пятой сложности стал для него «первым звоночком». Проблемы на этой «пятерке» начались с самого начала восхождения. Ночью в горах выпал снег, а когда он начал таять, весь их маршрут оказался под водопадом, из-за чего Илье пришлось взять правее, где скалы были круче, зато абсолютно сухими. Фактически это был «первопроход», поскольку никто до него здесь не ходил. Не подозревая, какие сложности ожидают его наверху, Илья перед прохождением несложного карниза на всякий случай забил два крюка, которые и спасли ему потом жизнь. Одолев карниз, он оказался на узенькой полочке шириной не более пяти сантиметров. Илья понял, что переоценил свои силы. Над ним нависали двадцать метров идеально гладкой стены без единой трещины. Чтобы пройти их, нужны были шлямбурные крючья, а они остались у Рената в рюкзаке. Путь назад ему отрезал карниз. Илья решил лезть вверх, неизвестно, на что надеясь. Балансируя на грани срыва, он из последних сил цеплялся за малейшие выступы на стене, метр за метром набирал высоту, усугубляя свое и без того катастрофическое положение. Чем выше он уходил от последнего пункта страховки, тем на большую глубину ему предстояло падать. Илья это прекрасно понимал, но надежда выкарабкаться из ловушки, в которую поймала его коварная гора, не покидала его. Просто так сдаваться он не привык: если есть хоть минимальный шанс на спасение, он его использует, каких бы усилий это ему ни стоило. Отчаянно хотелось жить. Уже не держали на мизерных зацепках пальцы, стали предательски дрожать ноги, но он упрямо отвоевывал у скалы метр за метром. Без единого промежуточного крюка он прошел свободным лазаньем около десяти метров, осталось еще столько же. Дальше уже хорошо просматривалась довольно широкая полка, на которой можно было перевести дыхание и организовать страховку. Что такое десять метров на асфальте? Так, всего несколько шагов. Но те же десять метров по отвесной скале стали на его пути непреодолимой преградой.

Ситуация давила своей безысходностью. Он уже пять минут висел на стене, удерживаясь лишь на кончиках онемевших от усталости пальцев. Илья понимал, что еще чуть-чуть – и они разогнутся сами. Тут он разглядел едва заметную трещинку метрах в пяти над собой. Ему показалось, что это и есть тот шанс, который судьба иногда дарит нам в последнюю секунду.

И он решился. Проявляя чудеса скалолазной техники, Илья, используя мельчайшие зацепки, пролез зеркально гладкий отвесный участок и судорожно вцепился в призрачную, как мираж, опору. Увы, заветная трещина на поверку оказалась забитой грязью сантиметровой полочкой, забить крюк в которую было невозможно. Крутизна стены была такой, что, даже окажись глухая полочка удобной для крючьев трещиной, бросить хоть одну руку, чтобы снять с обвязки карабин с крюком, было невозможно. На одной руке ему не удержаться. И все же надежда не покидала его. «Вот, чуть левее, еле заметный выступ, а за ним скала уже чуть выхолаживается», – подумал Илья и попытался до него дотянуться. Ему это удалось, но казавшийся надежным выступ неожиданно обломился, и, не успев крикнуть традиционное «держи!», он камнем рухнул вниз.

Спасло его то, что к моменту срыва Ренат успел выбрать пару лишних метров веревки, иначе Илья, пролетев в свободном полете почти двадцать метров, ударился бы о полку, с которой его страховали. Понимая, что он не разбился насмерть только благодаря Ренату, Илья тем не менее продолжил восхождение. Особого страха перед горой он не испытывал. Вот только срываться ему больше не хотелось, поэтому он стал бить крючья намного чаще, чем до срыва.

Сознание человека обычно блокирует мысли о возможности собственной смерти. Все знают, что, появившись на этот свет, мы обречены когда-нибудь уйти туда, откуда уже нет возврата, но стараются не думать об этом. Для альпинистов, которые сознательно рискуют жизнью ради удовольствия насладиться красотой гор и победой над неприступными для простых смертных вершинами, мысли о вечности не так уж редки, но, вдыхая разреженный горный воздух – воздух абсолютной свободы, они, невзирая на подстерегающие их опасности, стремятся в горы – в этот уникальный храм природы с куполом во все открытое небо.

После восхождения на вторую зачетную 5А Илья вдруг слег с высокой температурой, но ни один доктор не смог поставить ему правильный диагноз. Ну, печень чуть увеличена, а так вроде все в норме. Илью это остановить не могло. Он рвался в памирские горы (как же это сборы пройдут без него?) и отнесся к невесть откуда взявшейся неизвестной болезни как к временному недомоганию. Экспедиционный врач подозревал пневмонию, но Илья принес справку из физдиспансера, что никакого воспаления легких у него нет. Вместе со всеми он поехал на Памир, не подозревая, что у него началась первая стадия «желтухи» – вирусного гепатита. Ударной дозой антибиотиков ему удалось сбить высокую температуру, но самочувствие от этого не очень-то улучшилось.

Перелет в Душанбе он перенес тяжело. У него опять поднялась температура, но не привыкший жаловаться Илья старался держаться бодро и рвался носить грузы в базовый лагерь, разбитый на высоте 4200 метров, наравне со всеми.

Пик Энгельса был первым в жизни Ильи шеститысячником. Восхождение на него не заладилось с самого начала. Руководитель и главный тренер экспедиции Григорий Артеменко включил в их группу Катерину Кузнецову, скалолазку из сборной города. Катерина хоть и неоднократно выигрывала чемпионат города по скалолазанию, но альпинисткой была слабой.

Илья вообще был убежденным противником того, чтобы брать женщин на восхождения выше третьей категории сложности, поэтому он сразу заартачился, протестуя против участия Катерины. Однако Артеменко был непреклонен. Илье пришлось подчиниться и пойти на восхождение с Кузнецовой, которую он воспринимал как обузу. Его мрачные предчувствия не замедлили подтвердиться: Катерина выдохлась еще на подходе.

Группа с первых же часов стала выбиваться из графика, пройдя ледник не за один световой день, как планировалось, а за два. Пять альпинистов – Илья в связке с Ренатом, Юрий Борисенко с Всеволодом Грищенко и Катериной Кузнецовой – ползли, еле переставляя ноги. Юрий Борисенко, тридцатишестилетний кандидат в мастера спорта по альпинизму, руководил группой. Илья с Ренатом были самыми молодыми ее участниками.

На второй ночевке Илья поставил перед капитаном команды вопрос ребром: группа к восхождению не готова, нужно поворачивать назад. Понимая, что Илья прав, Борисенко, который чувствовал себя далеко не лучшим образом (высота авантюризма не терпит), колебался… Но тут подала свой заморенный голос Катерина:

– Че вы, мужики, сачкуете, над вами же весь лагерь смеяться будет! Вы идите, а я вернусь в лагерь сама…

– Юра, ты в своем уме?! – настаивал на своем Илья. – Как можно бабу одну отпустить на ледник?

Борисенко, явно не годившийся на роль лидера, сник. С одной стороны, ему очень хотелось заполучить в книжку альпиниста запись о руководстве восхождением категории сложности 5А (выше шести тысяч метров меньше категории не бывает, высота сама по себе уже сложность, и группа вскоре в этом жестоко убедится). С другой стороны, он вынужден был признать, что, бесспорно, Илья прав. Катерине нужно бы кого-то выделить в сопровождение. Но тогда группа разваливается, ведь по правилам советского альпинизма группе, в составе которой меньше четырех человек, на высотное восхождение идти нельзя.

Борисенко уже было согласился с Ильей, что надо отказаться от восхождения и всем возвращаться в базовый лагерь, но тут к ним подошел Волченков, проверяющий от федерации альпинизма СССР из Москвы. Он сам предложил отвести Катерину вниз.

От бабы, которая на корабле, как известно, к несчастью, избавились, и теперь, казалось, ничто не помешает им взойти на пик Энгельса. Но у природы свои законы, и они явно были не на стороне команды. Мало того что Артеменко отправил на высотное восхождение группу без каких-либо средств связи (все радиостанции забыли в Харькове), так еще и не было четко оговорено контрольное время возвращения их группы в базовый лагерь. Четверка альпинистов шла на свой страх и риск, и, случись что, помощь в лучшем случае могла подойти только дня через три.

Илья, испытывая дикую головную боль, плелся наравне со всеми, пять шагов вверх – минута отдыха, еще пять шагов – и снова отдых… Шесть тысяч – высота коварная, сказывалось отсутствие нормальной акклиматизации. На предвершинный гребень вышли, когда уже окончательно стемнело. На пронизывающем ветру кое-как поставили палатку. Беспокойная ночь прошла почти без сна. Практически ничего не ели. Организм не принимал даже такой проверенный на высоте продукт, как сало. Открытая банка сгущенки вызывала лишь приступ тошноты, и весь их ужин в ночь перед выходом на вершину состоял из разделенной на четверых таранки да по глотку бледно заваренного чая из талой воды.

Ночью в продуваемой всеми ветрами палатке было очень холодно, поэтому рассвет альпинисты встретили с облегчением. Солнце – это жизнь… Но… Почему так странно ведет себя капитан?

– Юра, что с тобой? – спросил Илья, забыв о собственном недомогании.

– Все нормально… – с трудом разлепив губы, прошептал Борисенко.

– Какой на фиг нормально, если ты самостоятельно повернуться не можешь! – не на шутку встревожился Илья.

– Ничего… Наверное, с желудком что-то…

Ренат с Севой, натягивая на ноги промерзшие за ночь вибрамы, беспокойно посмотрели на капитана.

– Юр, ну это… ты потерпи маленько, вершина же вот, триста метров отсюда – рукой подать! Мы быстренько сбегаем, поменяем записку – и обратно. Когда еще сюда попадем? – начал уговаривать капитана Сева Грищенко. Ему очень нужно было это восхождение, а тут из-за болезни старшего группы перспектива получить долгожданный первый разряд по альпинизму таяла на глазах.

– Вы что, совсем охренели – вдвоем идти! – возмутился Илья.

– Почему вдвоем, а ты? – недоуменно спросил Ренат.

– Я останусь с ним! – Илья кивнул в сторону Борисенко, который в этот момент отключился.

– Э, Юр, ты это чего? – тормошил капитана Сева.

Борисенко очнулся и затуманенным взором посмотрел на Севу.

– Мы же не на Эвересте! – Сева принялся горячо убеждать плохо соображавшего капитана Борисенко. – Вон, Бершов с Туркевичем оставили на восьми тысячах обмороженного Мысловского с Балыбердиным и ночью на Эверест шустро сбегали, теперь герои на весь мир, а у нас только утро и вершина всего-то шесть пятьсот!

– Хорошо, идите… – прохрипел Борисенко и закрыл глаза.

– Илья, в общем, мы туда и обратно. – Сева решительно взял руководство на себя. – А ты присмотри за Юрой, – тоном наставника произнес он.

– Ладно, мужики, только не рассиживайтесь там, мне очень не нравится его состояние, – проворчал Илья, кивнув в сторону поникшего капитана.

– Да мы мигом! – бодро заверил его Сева, забирая остатки продуктов и аптечку.

Илья с тревогой смотрел вслед медленно удаляющейся двойке. Самочувствие Борисенко не улучшалось. Вроде (с его слов) у него ничего не болит, но почему тогда полностью утрачена координация движений? Юра не смог без его помощи даже застегнуть спальник, не говоря уже о том, чтобы вылезти из палатки.

Бесконечно стали тянуться часы, но передовая связка и не думала возвращаться. «Спят они там, что ли?» – метался по гребню Илья, начиная понимать, что, не прими он экстренных мер, все их восхождение может закончиться трагически. Борисенко уже впал в беспамятство и временами нес какой-то бред.

Аптечки нет, осталась только небольшая фляжка спирта. Илье единственной спичкой (Грищенко, как человек курящий, прихватил спички) удалось разжечь примус. Он растопил снег и добавил в подогретую талую воду спирт. Этой смесью Илья стал с ложки поить Борисенко.

Высота тем временем пожирала силы, Борисенко угасал на глазах. Однако к вечеру немного пришел в себя. Спирт не дал замерзнуть, чуть лучше стал прощупываться пульс, который до этого был нитевидный.

– Где ребята? – была первая фраза очнувшегося капитана.

– Придут, Юра, обязательно придут! – заверял его Илья, недоумевая, как можно двенадцать часов идти триста метров. Он напряженно всматривался в черноту азиатской ночи и уже совсем было отчаялся, когда наконец послышались голоса.

– Вашу мать, где вы бродили! – воскликнул он, когда Сева ввалился в палатку.

– Да оказалось как-то далековато… – вяло стал оправдываться тот.

Главное, что Илья понял: ребята измождены до предела и ни о каком немедленном спуске не может быть и речи.

– Быстро аптечку! Сердечные, шприц! – скомандовал Илья, держа руку на пульсе Борисенко.

Пульс угасал с каждой секундой.

– Здесь все стерильно, – буркнул Илья, вонзая иглу в бедро Борисенко прямо сквозь брезентовые штаны. – Что у нас еще там есть? Кофеин? Сойдет!

Разломав стеклянную ампулу, он влил ее содержимое в рот Борисенко. Минут через пять тот подал признаки жизни.

– Ренат, его нужно немедленно вниз! – Илья стал тормошить засыпающего товарища.

– Тащить по гребню у нас не хватит сил, нужно вызывать спасотряд… – обескураженно пробормотал Ренат.

– Сам знаю, а как? Ни ракетниц, ни радиостанции! Нас кинутся искать только через неделю, нужно идти вниз за помощью, другого выхода нет! – Илья испытующе посмотрел на Рената.

– Я не дойду… – заныл тот. – Сил нет…

Илья его не осуждал, прекрасно понимая его состояние. Из всей группы только он один уверенно держится на ногах. Если ему не удастся спуститься ночью с шеститысячника за спасотрядом, Борисенко обречен…

– Проводи меня хотя бы по гребню, там я свяжу обе веревки и постараюсь спуститься на плато, – попросил он.

Ренат согласился.

Через час блужданий по гребню Илья нашел более или менее пригодное место для спуска.

– Продержитесь до утра. Чего бы это мне ни стоило, я приведу помощь, – заверил друга Илья.

Закрепив за выступ веревку, он начал спуск. Что ждет его на конце второй веревки – неизвестно. Темень была такая, что, пройдя метров десять, он потерял Рената из виду.

Как он и опасался, до ледникового плато двух веревок не хватило. Сколько оставалось до засыпанного снегом ледника, он точно определить не мог – может, пять, а может и десять метров. Нужно было прыгать, рискуя сломать себе ноги. Собравшись с духом, Илья выпустил из спускового устройства свободный конец веревки и начал падать в чернеющую бездну.

Илью спасло то, что, пролетев метров пятнадцать, он заскользил по крутому снежному склону и выехал на плато целым и невредимым.

Оказавшись на относительно пологом и, главное, безветренном участке, он наконец-то согрелся. Его неудержимо клонило в сон. Но он хорошо помнил прочитанный еще в детстве рассказ о том, как попавший в буран полярник уснул в снегу и замерз насмерть, не дойдя всего ста метров до спасительного домика. Собрав волю в кулак, Илья заставил себя идти, шаг за шагом приближая спасение Борисенко.

Небо было ясное, но безлунное. Тьму рассеивал лишь свет далеких звезд. Если бы не они, то коварно прикрытые снегом трещины не выделялись бы подозрительной синевой на фоне погруженного во мрак ледника. Наконец далеко внизу показались палатки наблюдателей грузинской сборной по альпинизму. Илья остановился. Спускаться в почти кромешной тьме по сорокаметровой ледовой стене – слишком рискованно. Что же делать? Попытаться докричаться до спящих в палатках альпинистов? Илья размышлял недолго.

– Люди!.. – во всю глотку заорал он. В ответ – тишина… Надсадно болело горло, но Илья, набрав полные легкие воздуха, завопил так, что грузины (как они потом признались) не на шутку струхнули: спросонья им почудилось, что это кричал «снежный человек». Из лагеря альпинистов принялись шарить лучом фонарика по склону и были немало удивлены, увидев на леднике одинокую фигуру. При свете фонарика Илья быстро спустился на передних зубьях кошек. Объяснив, как ночью попал на ледник, он попросил грузин срочно вызвать по радио спасотряд.

Не дожидаясь рассвета, Илья вместе с грузинскими альпинистами поспешил на помощь. Когда они подошли к склону пика Энгельса, Ренат, Сева и Юра Борисенко уже ждали в том месте, где ночью дюльфернул[4] Илья. Капитана удалось благополучно спустить на плато. Ренат с Севой остались на гребне собирать палатку, а Илья с грузинскими ребятами понесли Борисенко вниз на импровизированных носилках. К тому моменту как они доставили больного в палаточный лагерь грузинской команды, подошел и спасотряд с врачом. Медицинская помощь подоспела вовремя. Еще час – и Борисенко мог бы умереть от острой сердечно-легочной недостаточности – такой диагноз поставил врач команды Геннадий Селивра.

Когда Борисенко немного ожил после капельницы, спасотряд потащил его в базовый лагерь, а руководивший спасателями заслуженный мастер спорта по альпинизму Алексей Москальцов оставил Илью под перевалом дожидаться Севу и Рената, которые на тот момент еще не спустились с гребня пика Энгельса. Илья отдал спасателям свою пуховку – на случай, если им придется заночевать с Борисенко на леднике, – и стал ждать своих товарищей.

Ренат с Севой появились только к вечеру. Что они целый день делали на гребне, Илья допытываться не стал. Спустившись наконец с пика Энгельса, альпинисты еле стояли на ногах. Они так устали, что не смогли спуститься по ледовой стеночке с рюкзаками, а просто сбросили их вниз. О том, чтобы на ночь глядя догонять спасотряд, они и слышать не хотели. Ближе к ночи, когда они пили чай, появился Волченков, который рассказал, что встретил по дороге сюда спасотряд. Он заночевал с ними в их палатке.

Когда же на следующий день Илья, Ренат и Сева спустились в базовый лагерь, они узнали, что представителя федерации возмутил тот факт, что, вместо того чтобы отправиться вслед за отрядом Алексея Москальцова, они гоняли чаи. Там, в их палатке, он им ни слова не сказал, но, как только добрался до рации, отправил в федерацию альпинизма СССР радиосообщение о чрезвычайном происшествии на пике Энгельса. Волченков потребовал созвать ущельскую комиссию для расследования восхождения харьковских альпинистов на пик Энгельса. Поначалу никто всерьез его инициативу не воспринял, и это подстегнуло его еще больше. Он повторно связался с Москвой и сообщил, что в экспедиции творится полное безобразие.

Руководство дало Волченкову полномочия разобраться в ситуации. Спешно организованную им комиссию из представителей других команд (в ущелье стояло еще с десяток экспедиций) Гриша Артеменко сгоряча обозвал «козлиной». С этого момента бюрократическая машина советского альпинизма закрутилась в полную силу. Волченков решил устроить над провинившимися альпинистами показательный суд.

Судилище в ущелье состоялось без участников восхождения, то есть у них не было возможности сказать слово в свою защиту. Это позволило Артеменко задним числом внести в их маршрутный лист радиостанцию, которой на самом деле не было. В результате этого подлога больше всех под раздачу попал Илья за то, что он бросил свою группу на предвершинном гребне и ночью в одиночку спустился с горы. О том, что благодаря решительным действиям Ильи была спасена жизнь Юры Борисенко, при «разборе полетов» Артеменко предпочел умолчать. Действительно, с чего бы это Илье вздумалось спускаться ночью с шеститысячной высоты, если у него была радиостанция? Одним словом, налицо грубейшие нарушения правил советского альпинизма, категорически запрещающие передвигаться по закрытому леднику в одиночку, да еще ночью! Закончилось ущельское судилище тем, что за проявленную активность при проведении спасательных работ Илью «раздели» со второго разряда по альпинизму, понизив до значка «Альпинист СССР» с правом хождения в этом сезоне. Вроде как благодарность получил.

Несправедливый приговор Илья воспринял как какое-то недоразумение. Тогда он еще не знал, что, выгораживая себя как руководителя экспедиции, Гриша Артеменко при разборе «дела» утаил, что у их группы не было никаких средств связи. Радиостанций в этой экспедиции вообще не было ни одной – их просто забыли в Харькове. И, когда проверяющий улетел в Москву, харьковские альпинисты продолжили ходить на восхождения без радиостанций, а в качестве средств связи у них был фонарик (подавать сигналы в темноте) и зеркальце (днем пускать солнечных зайчиков, если базовый лагерь попадал в зону прямой видимости). Такой вот цирк, но только уже без участия Ильи. Для него сезон 1983 года закончился. Новоиспеченному «значкисту» нечего было делать в горном районе, где ниже 4Б не было ни одной вершины.

Пока с ЧП на пике Энгельса разбиралась «ущельская комиссия», у Юры Борисенко развилось двухстороннее воспаление легких. Гриша Артеменко отправил Илью сопровождать больного в Душанбе. Помимо доставки Борисенко в больницу, Артеменко поручил ему выкупить забронированные билеты в Москву и заказать для всей экспедиции спецрейс (самолет или вертолет) из Хорога в Душанбе и дал ему на все эти расходы 4200 рублей.

Вниз до поселка Зонг Илью с заболевшим Борисенко сопроводил врач команды Селивра, после чего тут же ушел обратно в базовый лагерь, оставив Илье для Юры какие-то таблетки. Заночевать им пришлось в Зонге. Всю ночь Юра провел сидя, так как лежа он задыхался. Местные таджики выделили им комнату (взять с них деньги за постой хозяева тамошней гостиницы барачного типа категорически отказались) и вечером пришли к ним в гости со своим чайником. Илья выставил к чаю сгущенку, шоколад, и они вместе пили из пиал зеленый чай. Как только чай заканчивался, мальчишка-таджик убегал и тут же возвращался с полным чайником. Так повторялось несколько раз. Аксакал пояснил Илье, что мальчонка будет приносить им чай до тех пор, пока они не положат пустые пиалы на стол дном вверх, показывая тем самым, что больше они чаю не хотят. А пока посуда не перевернута, по законам восточного гостеприимства хозяин не может допустить, чтобы пиалы гостей опустели.

Утром Илья с еле передвигающим ноги Борисенко попытались сесть в переполненный рейсовый автобус. Им это не удалось, а Юра между тем загибался на глазах. Экспедиционный врач ему даже антибиотики на дорожку не проколол.

Чтобы добраться из Зонге до Ишкашима, Илья стал ловить попутку. Остановился какой-то грузовик, но водитель-таджик сказал, что у него нет бензина. Тогда Илья сбегал к пограничникам в Ленгар и раздобыл ведро бензина (денег за бензин пограничники с него не взяли). В кабине «ЗИЛа» Илья привез Юру Борисенко в аэропорт Ишкашима, где выяснилось: все билеты на рейс до Душанбе проданы на два месяца вперед. Оставив Юру в аэропорту, Илья побежал в поселок искать начальника аэропорта. Нашел его в каком-то магазинчике, и тот пообещал помочь посадить заболевшего альпиниста на ближайший рейс. Когда Илья с начальником вернулся в аэропорт, возле Юры стоял наряд милиции: Борисенко был настолько плох, что люди решили, будто он умер, и вызвали милицию.

Юра Борисенко чудом выдержал полет на постоянно проваливающемся в воздушные ямы Ан-2. В аэропорту Душанбе Илья вызвал скорую, которая доставила Борисенко в больницу. Илье же пришлось срочно вернуться в Зонг за списком участников экспедиции с их паспортными данными. Без этого списка в кассе аэропорта отказывались продавать заранее забронированные билеты в Москву. Причем времени, чтобы выкупить билеты, у него было ровно сутки. Благо, что у Ильи в знакомых были уже и начальник аэропорта Ишкашима, и Душанбе, и его без всяких билетов (за 20 «рэ» пилоту) сажали на рейс как своего, чтобы он смотался в базовый лагерь за этим списком.

Обратно в Ишкашим Илья прилетел в полдень. Поселок словно вымер, и добраться до Зонга было не на чем. Встретившийся Илье местный житель поинтересовался, чем он может ему помочь. Илья описал ему ситуацию, в которую попал с авиабилетами для их экспедиции. Выслушав, таджик сказал, что вообще-то в Зонг не собирался, но, если надо помочь альпинистам, он готов отвезти туда Илью на своих «жигулях».

– Только можно я свою дочку с собой возьму? – попросил он.

Илья, конечно же, не возражал. Таджик пригласил его в свой дом подкрепиться перед дальней дорогой (более 100 км по горному серпантину). Большая семья хозяина дома принимала Илью как самого дорогого гостя. Только от чая с молоком, в который для сытности накрошили лаваш, он деликатно отказался, объяснив, что у него на Украине принято пить чай без молока.

После чаепития таджик посадил свою младшую дочь в «жигули» на заднее сиденье, и они отправились в путь. Дорога была ужасная, из-под колес летел гравий и бил в днище машины. Когда они приехали в Зонг, водитель не только отказался взять деньги за поездку, да еще и поинтересовался, когда заехать за Ильей, чтобы отвезти его обратно в Ишкашим. Чтобы оплатить хотя бы бензин, Илье пришлось упрашивать его взять деньги. После долгих уговоров гостеприимный таджик согласился взять у него всего пять рублей.

Под вечер Илья поднялся в базовый лагерь. Увидев его, Григорий Артеменко очень удивился, ведь только вчера Илья с больным Борисенко отправился в Душанбе. Узнав, в чем проблема, Артеменко сработал весьма оперативно – дал команду всем найти свои паспорта, что было непросто, так как многие разбежались на восхождения, раздобыл у соседей по ущелью из команды САВО печатную машинку и на чистом фирменном бланке с печатью харьковского горсовета отпечатал нужный список. Вернувшись на рейсовом Ан-2 в Душанбе, Илья успел выкупить билеты за полчаса до закрытия кассы.

Чтобы не опоздать к вылету из Душанбе, Илья арендовал за полторы тысячи рублей спецрейс. Як-40 должен был прилететь из Душанбе в Хорог и забрать там команду харьковских альпинистов. С этим рейсом случился еще тот цирк.

Чтобы не гонять самолет в Хорог порожняком, с согласия Ильи его загрузили почтой. Проводив спецрейс в Хорог, Илья сообщил номер борта срочной телеграммой в Хорог на имя Артеменко, а сам тем временем отправился забирать Борисенко из больницы. Каково же было его изумление, когда оплаченным им спецрейсом прибыли не альпинисты, а местные жители. До вылета в Москву оставалось всего шесть часов. Куда пропала экспедиция, пришлось выяснять с помощью начальника аэропорта Душанбе.

История вышла почти криминальная. Ушлый начальник аэропорта Хорога умудрился продать левые билеты на заказной спецрейс. Наши же альпинисты встретили присланный за ними Як-40, помогли разгрузить почту и, пока самолет дозаправляли, решили попить чайку в местной чайхане.

Тем временем начальник аэропорта посадил своих левых пассажиров и фактически угнал самолет. Когда при Илье начальник аэропорта Душанбе разбирался с начальником аэропорта Хорога, мат стоял трехэтажный, но за три часа до вылета в Москву всю команду альпинистов таки доставили внеочередным рейсом из Хорога.

В общем, приключений на голову Ильи в тот сезон выпало выше крыши. В том же году он еще и тяжелой формой «желтухи» переболел. Приятного во всем этом было мало.

О том, что через год, в августе 1984-го, вместе с командой альпинистов погиб Ренат, Илья узнал из вечерних новостей. Сообщалось, что пятеро альпинистов совершали восхождение в горах Горно-Бадахшанской автономной области и уже перед самым выходом на вершину их сорвала со стены лавина. Тела четырех альпинистов были обнаружены у подножья горы. А вот Рената Лапшина поисково-спасательному отряду найти так и не удалось. Всех погибших альпинистов похоронили на одном кладбище. На общем памятнике высекли пять имен, включая имя Рената, хотя в его могилу опустили пустой гроб.

Илья же после дисквалификации охладел к альпинизму. В 1984 году он вообще в горы не поехал. Начав сотрудничать с «Новостями» еще студентом, он легко влился в их сплоченный коллектив. Стиль отношений в АПН был непринужденный и дружеский, даже с высоким начальством. Коммуникабельный от природы Илья всегда легко находил общий язык с людьми, и, наверное, поэтому в агентстве ему поручили работу, связанную с приемом журналистов из зарубежных стран. Он организовывал встречи, интервью, поездки иностранных акул пера, чтобы по возвращении к себе на Родину они писали о Советском Союзе исключительно позитивные материалы, хотя бы в силу того, что с ними по-дружески общались, выпивали, гуляли, водили их в театры и музеи. Как правило, после столь радушного приема мало у кого поднималась рука написать какую-нибудь гадость о принимающей стороне.

Знания английского позволяли молодому сотруднику АПН обходиться без переводчика. Контактному и доброжелательному Илье удавалось без проблем налаживать хорошие отношения с иностранными коллегами. Хотя такой уж легкой он свою миссию не назвал бы, особенно когда приходилось иметь дело с представительницами прекрасного пола.

С одной такой взбалмошной особой – американкой Джессикой Фоули – он познакомился в последних числах декабря 1985 года. Джессика была фрилансером – фоторепортером на вольных хлебах. В Москве журналистка хотела сделать репортаж об «офонаревшем» Арбате, который СМИ называли «витриной перестройки». В 1985 году в Москве открыли первую пешеходную улицу Арбат. Проект заключал в себе три идеи: благоустройство улицы для прогулок, отдыха и торговли, реставрацию исторических мест и создание пушкинского заповедника. Невиданная свобода – улицу, по которой можно ходить вдоль и поперек, заполнили уличные музыканты и актеры, художники, фотографы и лоточники, самодеятельные поэты и ораторы.

Открытая в бывших коммуналках квартира-музей Пушкина на Арбате была попыткой властей города компенсировать снос московского дома, в котором Пушкин родился. Реконструкция старого Арбата, длившаяся почти два года, была затеяна в основном ради того, чтобы проложить коммуникации к новому зданию Генерального штаба на Арбатской площади. Дабы обезопасить эти стратегические коммуникации от внешних сотрясений, Арбат сделали пешеходным. В результате единственным, что сделали на совесть, была мостовая. Выкрашенные в яркие цвета здания внутри так и остались в аварийном состоянии. Шарики-фонарики в два ряда совсем не подходили к декорациям купеческой Москвы. После этой реконструкции появилась фраза «Арбат офонарел», которую приписывали Булату Окуджаве, воспевшему старый Арбат.

Посетив Арбат, Джессика Фоули пришла в восторг от царившей там праздничной предновогодней атмосферы. Билет на самолет в Нью-Йорк у нее был на утренний десятичасовой рейс второго января, поэтому главред уговорил Илью, который собирался на Новый год съездить к родителям в Харьков, выполнить свою миссию до конца – развлекать их американскую коллегу, пока та не улетит в свою Америку. Нельзя сказать, что общество чертовски обаятельной американки Илье было в тягость. Джессика оказалась очень интересным собеседником, и хотя она была не намного его старше – ей было где-то под тридцать, а ему месяц назад исполнилось двадцать шесть лет, – она много чего успела повидать в этом мире, в отличие от Ильи, ни разу еще не побывавшего за границей.

Джессика впервые в своей жизни встречала Новый год в СССР, в номере гостиницы «Космос». Новогоднее поздравление Рейгана, показанное по советскому телевидению, было настоящим сюрпризом, и от телевизора ее в новогоднюю ночь было не оторвать.

Под бой кремлевских курантов они выпили по бокалу «Советского шампанского». Потом вместе смотрели «Голубой огонек». Илье пришлось переводить Джессике не только реплики артистов, но и слова песен, дабы американка, ни слова не понимавшая по-русски, хоть примерно себе представляла, о чем там поют наши певцы.

Прошедший 1985 год был годом горбачевской борьбы с пьянством, которая велась самыми что ни на есть идиотскими способами. Многолетние виноградники подверглись массовой вырубке, рестораны и кафе принуждали становиться безалкогольными. Повсеместно устраивались показушные комсомольские безалкогольные свадьбы. Продажа спиртного разрешалась только с двух дня и только в специализированных отделах. Цензурой удалялись застольные сцены из театральных постановок и фильмов. В кинотеатрах же снова стали крутить старую ленту «Лимонадный Джо» – чешскую пародию на американские вестерны, а самого генсека Горбачева в народе прозвали «минеральный секретарь».

Безграничная дурость идейных вдохновителей антиалкогольной кампании и ее не в меру ретивых «опричников» вызывала праведный гнев у народа, которого цена на водку волновала куда больше, чем строительство коммунизма. Причем кляли «минерального секретаря» и вовсе не пьющие граждане. Какой же Новый год без шампанского?

Верхом чиновничьего идиотизма был запрет полюбившегося всем фильма Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром», который традиционно показывали по телевизору в новогоднюю ночь. Из-за того, что начинался этот фильм со сцены веселой попойки четверых друзей в бане, советские телезрители в эту новогоднюю ночь «Иронию судьбы» так и не дождались. И если год назад «Голубой огонек» начинался с хлопка вылетевшей пробки от шампанского и разлития пенящегося напитка по стоящим на столе бокалам, то «Голубой огонек» 1986 года вышел абсолютно безалкогольным. В новогоднюю ночь телезрителям показали антиалкогольную интермедию «Виноградный сок» в клоунском исполнении артистов театра имени Вахтангова. В финале зрителю демонстрировали этикетку виноградного сока на пустой винной бутылке, сопровождая это репликой «Всякое вино – яд».

Илье настолько противно было смотреть кривляния этих ряженых, что переводить эту дурацкую интермедию он вообще не стал. Зато Джессике, зараженной «горбиманией», как она называла свою симпатию к моложаво выглядевшему Горбачеву, просмотр «Голубого огонька» в компании Ильи очень даже понравился. От «Советского шампанского» ее слегка развезло, и настроение у нее в эту новогоднюю ночь было превосходным. В благодарность за чудесно проведенное время Джессика пригласила Илью составить ей компанию – в конце января она собиралась на мыс Канаверал снять репортаж о запуске космического челнока «Челленджер».

Для Ильи ее предложение было настолько неожиданным, что он не сразу нашелся, что ей ответить. Это Джессика могла свободно путешествовать по всему миру и делать репортажи, о чем ей заблагорассудится, а советскому журналисту просто так выехать за границу было невозможно. Дабы не вдаваться в объяснения, что в СССР проще в космос слетать, чем оформить разрешительные документы на выезд за границу, тем более в капстрану, Илья посетовал, что, к сожалению, он не может принять ее приглашение, поскольку буквально на днях отправляется в командировку в Афганистан. К его удивлению, Джессика его отговорке очень даже обрадовалась. Оказалось, что она сама давно собиралась побывать в Афганистане, и она пообещала прилететь в Кабул сразу после репортажа о «Челленджере». Договорившись встретиться с ним на вилле АПН в Кабуле, Джессика улетела к себе в США, а Илья потом еще четыре месяца ждал, пока ему дадут добро на выезд в загранкомандировку.

О катастрофе «Челленджера», который взорвался на высоте пятнадцати километров через семьдесят три секунды после старта, Илья узнал 28 января 1986 года из новостей. Старт «Челленджера» показали в прямом эфире, и трагедию увидел весь мир. Вначале все шло в штатном режиме. Комментатор отсчитал последние секунды, и «Челленджер» устремился ввысь под аплодисменты присутствующих на космодроме зрителей, среди которых наверняка была и Джессика. И вдруг в совершенно безоблачном небе под спокойный голос комментатора космический челнок в одно мгновение превратился в огненное облако. Это было настолько неожиданно, что первое время многочисленные очевидцы не поняли, что произошло. Многие аплодировали, думая, что это отсоединились ускорители челнока. На борту «Челленджера» было семь человек, в том числе две женщины. Джудит Резник, вторая американка в космосе, и Криста Маколифф, первый участник проекта «Учитель в космосе». Эта школьная учительница из Бостона выиграла среди одиннадцати тысяч своих коллег в общенациональном конкурсе за право быть зачисленной в экипаж. Она готовилась вести из космоса телеуроки – демонстрировать физические опыты в условиях невесомости ученикам школ в эфире одного из телеканалов. И вот из-за какой-то технической неполадки весь экипаж погиб.

А спустя три месяца после гибели «Челленджера» ночью 26 апреля 1986 года в один час двадцать четыре минуты рванул атомный реактор четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС. В ту роковую ночь оперативный персонал станции проводил испытания выбега ротора в режиме максимальной проектной аварии – с отключенными защитами реактора в режиме полного обесточивания оборудования атомной станции. Суть эксперимента заключалась в том, что если АЭС вдруг окажется обесточенной, то остановятся все насосы, прокачивающие охлаждающую воду через активную зону атомного реактора, что приведет к ее расплавлению. В такой аварийной ситуации должно и нужно было задействовать любые резервные источники электроэнергии, в том числе и выбег ротора турбогенератора. Ведь, пока он будет вращаться по инерции, будет вырабатываться и электроэнергия.

Эксперимент в режиме максимальной проектной аварии уже по определению был крайне рискованным, но атомный реактор воспринимался эксплуатационниками как тульский самовар, может, чуть посложнее. «Атомный маршал» – академик Александров – тогда всех убеждал, что его детище – это самое безопасное в мире устройство и его можно ставить хоть на Красной площади, как самовар. Подобная самонадеянность привела к тому, что экспериментаторы, думавшие неизвестно каким местом, специально отключили систему аварийного охлаждения атомного реактора, заблокировав при этом всю аварийную защиту. И произошло то, что произошло.

Вначале работники станции услышали серию глухих взрывов и фундамент станции начал угрожающе вибрировать, а затем последовал страшный взрыв с ослепляющим выбросом пламени и фейерверком из кусков ядерного топлива и графита – это взорвался атомный реактор. Черный огненный шар взвился над крышей машинного отделения и стал подниматься в небо. Многотонную плиту верхней биозащиты чудовищной силы взрывом подбросило и развернуло в воздухе, и она рухнула обратно на шахту реактора, накрыв его в наклонном положении. Из зияющей дыры поднялся багрово-голубой с кровавыми оттенками километровый столб пламени, насыщенный плавящимися радиоактивными частицами.

Часть раскаленных кусков ядерного топлива упала на крышу машинного зала и вызвала пожар кровли. К пяти часам утра пожар удалось погасить, но жуткое малиновое свечение над четвертым энергоблоком оставалось еще долго – это светилось разбросанное всюду ядерное топливо. Произошла крупнейшая в истории человечества техногенная катастрофа.

Комета Галлея, появление которой земляне ожидали в этом году без былых страхов и предрассудков, подтвердила свою дурную репутацию предвестницы несчастий и катаклизмов…

* * *

Вылететь в Кабул спецкору АПН Илье Ладогину удалось только после первомайских праздников. Заверяя Джессику, что он чуть ли не завтра отправляется «за речку», Илья, конечно, знал, что оформление загранкомандировки – дело не одного дня, но никак не ожидал, что все затянется аж на четыре месяца. Ожидая свой рейс в международном аэропорту «Шереметьево», Илья испытывал неловкость перед провожавшими его коллегами за то, что он напросился в командировку в Афганистан, а не в Чернобыль, к которому в эти дни было приковано внимание всех мировых СМИ. На фоне дышащего нестерпимым ядерным жаром реактора, взорвавшегося на Чернобыльской АЭС, Афганистан был не такой уж и горячей точкой. Сам себя ведь не обманешь, и Илья честно признался себе, что он не готов к такому самопожертвованию, какое проявил его коллега – киевский фотокорреспондент АПН Игорь Костин, который первым сделал фотоснимки эпицентра взрыва. Всего через четырнадцать часов после случившейся ночью аварии на четвертом блоке АЭС он облетел на вертолете полностью разрушенный блок, из руин которого поднимался тонкий прозрачный дым, а из-под завалов пробивался зловещий красноватый свет.

Игорь, не осознавая до конца степени опасности, открыл иллюминатор вертолета, как он всегда делал при фотографировании во избежание бликов. Внезапно наступила какая-то гробовая тишина. Он ужаснулся, настолько зловещей была картина, представшая его взору с борта вертолета. Под ним, словно открытая могила, зияла черная дыра. Игорь Костин успел сделать несколько снимков, и через минуту его камера выключилась. Он не понимал почему. Он думал, что разрядились аккумуляторы. Попробовал еще, но тщетно он давил на кнопку – камеру заклинило намертво. Не имея возможности снимать, вертолет повели на посадку. Вернувшись в Киев, он обнаружил, что почти вся пленка засвечена и только первый кадр уцелел. Провозившись с пленкой, Костин отправил приемлемые копии для Москвы в АПН, но опубликовать их тогда никто не решился, а вся поступающая в Москву информация по Чернобылю утаивалась.

Первое официальное сообщение об аварии на Чернобыльской атомной электростанции в советских СМИ появилось только вечером 28 апреля 1986 года в программе «Время». Это сообщение состояло всего из пяти предложений: «На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Поврежден один из атомных реакторов. Принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия для расследования происшедшего». Это краткое информационное сообщение было сделано под давлением международного сообщества, потребовавшего от СССР объяснить повышение уровня радиации на территории других стран Европы. Но поскольку близилось Первое мая, то первые полосы советских газет были посвящены празднику международной солидарности трудящихся. В Киеве, который находился всего в ста километрах от Чернобыля, и других городах Украины и Белоруссии прошли праздничные демонстрации и массовые гуляния по случаю Первомая.

А в Чернобыле в эти дни было не до гуляний. Из недр разрушенной активной зоны атомного реактора просвечивала мерцающая голубизна, как от космических звезд, – продолжала гореть раскаленная добела масса. Огромное количество радиоактивного газа и пыли выбрасывалось в атмосферу. Чтобы как можно быстрее загасить дышащий радиацией реактор, было принято решение забросать его мешками с песком. Причем сделать это можно было только с вертолетов, зависая прямо над жерлом развороченного взрывом реактора. Для такого «бомбометания» пришлось привлекать самых опытных летчиков не только со всего Союза, но и отзывать вертолетные экипажи из Афганистана, ибо не было сейчас задачи важнее, чем ликвидация последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Поэтому Илья, улетая в Афганистан, ничего геройского в своей миссии не видел. Да, там идет война и, как на всякой войне, там гибнут люди, но ведь он не воевать туда едет. Завотделом прессы ЦК КПСС, лично инструктировавший его перед отъездом в Афганистан, настоятельно рекомендовал ему поменьше писать о войне и побольше о мирной жизни афганского народа, воплощающего в жизнь завоевания Апрельской революции.

Рейс в Кабул был с пересадкой в Ташкенте. Когда борт, на котором Илья прилетел из Москвы, приземлился в ташкентском аэропорту, там стояла сорокаградусная жара. Взлета на Кабул пришлось около часа ожидать в салоне Ил-76, оборудованного под перевозку пассажиров с минимальными удобствами. Кондиционеры не работали, и в салоне самолета было душно и жарко, как в сауне. Наконец взревели двигатели, заработали кондиционеры, и их самолет оторвался от земли и взял курс на Кабул. Где-то на сороковой минуте полета Илью, задремавшего под монотонный гул турбин, разбудил пронзительно громкий звонок, и командир корабля сообщил пассажирам о пересечении государственной границы СССР, после чего сразу было выключено все освещение салона и бортовые огни. С этого момента никто уже не спал. Притихшие пассажиры, прислушиваясь к ровному гулу двигателей, напряженно вглядывались в черные глазницы иллюминаторов, а там, в распростершейся под ними чужой и явно недружелюбной стране, полный мрак – ни огонька внизу.

Чтобы пассажирам не так страшно было сидеть в кромешной тьме, на подлете к Кабулу командир корабля включил громкую связь в салоне, благодаря чему они могли слышать радиообмен между экипажем и диспетчером кабульского аэропорта, давшего разрешение на снижение. В свою очередь командир корабля сообщил диспетчеру, что шасси и механизация выпущены, отстрел АСО[5] включен.

Аэродром Кабула находился в окружении гор на высоте около двух тысяч метров над уровнем моря. Заход на посадку был возможен только с одного направления и требовал от экипажа высочайшего мастерства. Самолет подлетал к аэродрому на высоте десяти тысяч метров и, выпустив шасси, спойлеры[6] и механизацию крыла, не позволявшие увеличить скорость выше допустимой, круто начинал снижаться кругами по спирали, едва не срываясь в штопор. Это был «афганский заход на посадку», ранее в транспортной авиации никогда не применявшийся. От такого стремительного пикирования – почти падения, когда Ил-76, завалившись на левое крыло, резко проваливался вниз, пассажиры, испуганно наблюдавшие в иллюминаторы яркие вспышки от вылетавших из-под брюха самолета тепловых ловушек, зависали в невесомости, как космонавты. Сосед Ильи – подполковник в союзной форме – смертельно побледнел от таких кульбитов. Илья, с трудом поборовший приступ тошноты, тоже чувствовал себя не лучшим образом.

За несколько секунд до посадки пилоты успели выровнять пикировавший носом вниз самолет в предпосадочное положение. И в следующее мгновение огромный лайнер ударился колесами о бетонку так, что просел на переднюю стойку и понесся по полосе аэродрома. Взревели турбины на реверсе, пробежка, торможение, разворот – все, можно наконец перевести дух и поздравить себя с благополучным приземлением, хотя мягкой такую посадку не назовешь.

После захода на посадку по-афгански пассажиры выходили из самолета, пошатываясь, как пьяные. Восхищенный мастерством экипажа, для которого такие крутые виражи на тяжелом транспортнике – обычные трудовые будни, Илья решил, что его первый репортаж в Афганистане будет о военных летчиках.

В аэропорту его встретил водитель АПН на белом «мерседесе» и с комфортом отвез Илью на виллу, где проживали его коллеги. Ехать пришлось довольно долго вдоль каких-то полуразрушенных кишлаков, по каким-то тесным глиняным улочкам и переулкам. Не выдержав, Илья поинтересовался у водителя: «Далеко ли еще до Кабула?» Оказалось, что они едут по городу уже минут тридцать! Несмотря на столь ранний час, купола мечетей Кабула уже позолотили первые лучи солнца.

На вилле АПН Илью ждал заведующий бюро Владимир Иванович Иванов.

– О, наконец-то! С прибытием, – обрадованно приветствовал он Илью. – Тут одна американская дамочка тобой очень активно интересовалась. Все расспрашивала, когда же ты приедешь.

– Ее, случайно, не Джессика зовут? – на всякий случай уточнил Илья, знавший только одну американку, которая могла о нем спрашивать в Кабуле.

– Она самая, – подтвердил Иванов. – Говорит, что познакомилась с тобой в Москве и вы, мол, договорились встретиться с ней на нашей вилле, вот она и осаждает нас, считай, с февраля.

– Да, был такой разговор. Я же не знал тогда, что задержусь на четыре месяца, – посетовал Илья.

– Ну, не от тебя это зависело, – сказал Иванов. – А что касается этой американки, то твои личные контакты с ней я могу только приветствовать! К сожалению, не все наши западные коллеги настроены столь дружественно к Советскому Союзу, как Джессика.

– Да я просто сопровождал ее в Москве по заданию редакции, вот, собственно, и все мои личные с ней контакты, – пожал плечами Илья.

– Я в курсе, – показал свою осведомленность Иванов. – А то, что после ваших московских прогулок Джессика к тебе неровно дышит, видно и слепому. И это очень хорошо. Особенно сейчас, когда на нас ополчилась вся западная пресса, в один голос поднявшая вой о небывалых зверствах русских – якобы советские солдаты разбрасывают по Афганистану детские игрушки-мины. Ребенок поднимает медвежонка, и тот взрывается у него в руках. И эта ложь распространяется западными газетами миллионными тиражами с подачи одного американского журналиста, который выдумал, будто это мы начиняем игрушки взрывчаткой.

В ответ на эту провокацию мы срочно опубликовали в наших газетах снимок одной такой «игрушки» с комментариями, что эта заминированная кукла изготовлена в Пакистане. Ее обнаружили на одной из улиц Кабула сотрудники царандоя[7]. По нашей информации, игрушки со взрывчаткой привез в Афганистан некий Билли Стоун. Применить их он, правда, не успел. Наш спецназ при поддержке царандоя разгромил его группу в Панджшере, а сам Стоун куда-то пропал. Безусловно, одной фотографией завезенной им куклы мы никому ничего не докажем. А вот если бы твоя Джессика рассказала правду, откуда на самом деле поступают эти мины-игрушки, – это другое дело. Американской журналистке на Западе поверят больше, чем нам.

– Джессике – поверят, – уверенно сказал Илья.

– Вот и отлично. Неизвестно, правда, когда эта Джессика у нас опять объявится. Она же фрилансер – репортер на вольных хлебах. Один Аллах ведает, где ее сейчас черти носят. Да и на одной Джессике свет клином не сошелся. К тому же особым авторитетом в своей профессиональной среде, как ее коллеги, штатные репортеры из того же «Нью-Йорк Таймс», твоя Джессика не пользуется. Посему было бы неплохо нам наладить дружеские отношения и с другими иностранными журналистами, представляющими в Афганистане ведущие мировые СМИ. А поскольку наши западные коллеги предпочитают жить в отеле «Интерконтиненталь», для тебя в этом роскошном отеле забронирован одноместный номер. Ну, чтоб ты, как спецкор АПН, мог на равных общаться с этими акулами пера. Так что держи марку! – напутствовал его Иванов.

Новость, что он будет жить в самом престижном международном отеле Кабула, Илью не могла не порадовать. От виллы АПН до отеля «Интерконтиненталь» он добирался на редакционном «мерседесе» с водителем больше часа. На дорогах царил невообразимый хаос: мешанина из непрерывно гудящих клаксонами машин, в основном всякого старья со всех концов света, а еще военной техники, верблюдов, коров, двухколесных повозок, запряженных ишаками, и ни одного работающего светофора. Иногда встречались отчаянно машущие жезлами регулировщики в огромных белых перчатках с раструбами. Непонятно, зачем они были здесь поставлены, поскольку на их попытки регулировать движение никто не обращал внимания. Как понял Илья, правила дорожного движения здесь никто не соблюдает. Со слов водителя, здесь у кого машина больше и клаксон погромче, тот и прав.

– Местные водилы стараются держаться правой стороны, но если надо, то прут по встречной и поперечной. На первый взгляд, езда по Кабулу кажется броуновским движением, но никто ни с кем не сталкивается. В общем, восток дело тонкое, – философски заключил водитель АПН.

Просторный номер в отеле «Интерконтиненталь», в котором поселился Илья, действительно оказался роскошным. В Москве он и мечтать не мог о таком комфорте. Пока учился в МГУ, жил в студенческой общаге, а потом снимал комнату в коммуналке с общей кухней. Когда он освоился в своих новых апартаментах, его посетило ощущение какой-то приподнятости. Казалось, война где-то совсем далеко, и Илья умиротворенно подумал, что здесь ему должно хорошо работаться. Афганистан всегда был дружественной для СССР страной.

Отель «Интерконтиненталь» возвышался над городом, и Илья из окна своего номера мог разглядывать панораму Кабула, выстроенного в долине в окружении гор. Открывшаяся ему картина была безрадостной – сплошное нагромождение невысоких глинобитных строений и домиков, над которыми вознеслись купола множества мечетей, немного скрашивающих суровый городской пейзаж, а на окраине города за последними домами, приютившимися на склонах лысых холмов, уже начиналась пустыня.

Отоспавшись после длительного перелета, Илья решил прогуляться по городу, когда солнце уже стояло в зените. В путеводителе он прочитал, что сердцем Кабула является торговая площадь на проспекте Майванд, где сосредоточены все основные базары города. Илья поехал туда из отеля на кабульском такси – юркой бело-желтой «Тойоте» с правым рулем. Водитель-таджик, неплохо говоривший по-русски, охотно показал ему все достопримечательности города, встретившиеся им по дороге. Кабул был городом контрастов: фешенебельные отели, мечети и дворцы соседствуют с убогими глиняными лачугами; два типовых советских квартала, застроенных пятиэтажными «хрущевками», а в стороне тихий, чистый квартал роскошных вилл.

Расплатившись с разговорчивым таксистом чеками Внешпосылторга – эта эрзац-валюта была у афганцев самым популярным платежным средством, – Илья очутился в лабиринте узких улочек и переулков, на которых все чем-то торговали, что-то вязали, ковали, чистили. Повсюду были большие контейнеры, разнообразные лавки с продуктами, витал запах специй. Бесконечные ряды магазинов – дуканов и лотков, заваленных всевозможными товарами, – вызывали удивление. Дефицитные в Союзе японские магнитофоны, стереосистемы, кассеты с поп-музыкой, фирменные джинсы и кроссовки, ковры, дубленки здесь можно было купить в любом дукане совершенно свободно без давки и очередей.

На выданный ему в бюро АПН аванс, правда, особо не разгуляешься. Илья прикинул, что двухкассетный стереофонический магнитофон «SHARP» – мечта меломана – будет стоить ему две зарплаты в чеках Внешпосылторга. Дабы не уходить из магазина с пустыми руками, он взял на пробу консервированную датскую ветчину в жестяной банке и три банки шипучего голландского лимонада «SiSi», которые ему положили в красивый пластиковый пакет. На выходе из магазина его вдруг окликнул женский голос, показавшийся ему до боли знакомым. Илья изумленно оглянулся и обомлел:

– Настя?! Ты? Не может быть!

– Узнал! Узнал! – обрадованно воскликнула она. – А я тебя не сразу признала. Мы же виделись с тобой один-единственный раз! Ты был тогда еще безусым мальчишкой, а сейчас повзрослел, раздался в плечах, возмужал, – радостно щебетала Настя, прямо светившаяся от счастья.

– Настя, поверить не могу, что это ты, – взяв ее ладони в свои руки, взволнованно произнес Илья. – Я же тебя искал потом по всей Москве и, можно сказать, благодаря тебе поступил на журфак МГУ. Сейчас я спецкор АПН в Афганистане. Но ты как здесь оказалась?

Настя рассказала, что после окончания мединститута работала хирургом-травматологом. В декабре прошлого года ее, как лейтенанта запаса медицинской службы, вызвали в военкомат и предложили ей как несемейной поехать на стажировку по военной травме в Афганистан. Настя, конечно же, согласилась. И вот она уже здесь третий месяц работает оперирующим хирургом-травматологом в медроте Кандагарской мотострелковой бригады. В Кабул же она прилетела вчера ночью – сопровождала в кабульский госпиталь тяжелораненого бойца с черепно-мозговой травмой, и завтра должна улететь обратно.

Из ее сбивчивого рассказа Илья уяснил главное – Настя не замужем и у них есть целая ночь впереди. Все остальное для него не имело значения. По ее сияющим глазам он понял, что она думает о том же, что и он. Бывают моменты, когда слова не нужны. Когда рядом тот самый, без которого ты не можешь жить и дышать. Встретиться здесь, в далекой стране, – это было знаком судьбы. С молчаливого согласия Насти Илья поймал такси, и они поехали в отель «Интерконтиненталь». Закрывшись в его уютном номере с двуспальной кроватью, они начали с того, на чем оборвалось их первое романтическое свидание у моря, – с проникновенного поцелуя, от которого у Насти, как и десять лет назад, закружилась голова.

* * *

Говоря о том, что фрилансер Джессика Фоули далеко не самая авторитетная на Западе журналистка, заведующий афганским бюро АПН недооценивал возможности свободной журналистики, наиболее яркой представительницей которой как раз и была Джессика. Да, репортеры на вольных хлебах, как она, относятся к низшей касте пишущей братии. Им не дают интервью президенты, на них свысока посматривают штатные акулы пера. Зато фрилансеры вольны сами выбирать себе тему для репортажей и сами определяют, как и что им писать. По большому счету, фриланс – это и есть высшая степень свободы для тех, кто избрал своей профессией охоту за новостями. Поэтому нередко случается так, что вездесущий фрилансер оказывается в центре событий раньше всех, и если его материал попадает «в десятку», тогда его репортажи становятся мировой сенсацией и производят эффект разорвавшейся бомбы. Если бы Иванов знал, какой резонанс в мире могут вызвать подготовленные Джессикой материалы, которые та собрала, побывав в гостях у моджахедов, он сделал бы все возможное и невозможное, чтобы Илья Ладогин как можно быстрее прилетел к ней в Кабул.

О причинах задержки Ильи в Москве Иванов был проинформирован – в КГБ не были до конца уверены в благонадежности Ладогина. Компетентные органы не могло не настораживать его увлечение западной поп-музыкой (сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст), к тому же Илья Ладогин не был членом КПСС и особого желания вступить в партию не проявлял, хотя еще во время службы в армии ему предлагали стать кандидатом в члены КПСС. Во второй раз предложение пополнить ряды коммунистов он получил уже работая в АПН, но отказался, сославшись на то, что он-де еще не вышел из комсомольского возраста. Вступить в КПСС можно было с восемнадцати лет, а Илье на тот момент уже исполнилось двадцать пять, так что отговорка его была несерьезной. Тот факт, что Илья Ладогин явно уклонялся от членства в партии, не мог не настораживать, и поэтому инстанции, от которых зависело, получит ли он разрешение на выезд за границу, перестраховывались и тянули до последнего. В конечном итоге судьбу его загранкомандировки решил завотделом прессы ЦК КПСС, лично проинструктировавший Илью, которого американская журналистка, обивавшая пороги виллы АПН в Кабуле с февраля месяца, так и не дождалась.

Неугомонная Джессика, за свои деньги прилетевшая в Афганистан из США, не могла позволить себе такую роскошь, как отель «Интерконтиненталь», где проживали все ее западные коллеги, а сняла самый дешевый номер с обшарпанными обоями в старой гостинице «Кабул». За окном шумела улица: афганский грузовик, «барбухайка», в ярких наклейках с тюками застрял на перекрестке, и пытающиеся проехать водители непрерывно гудели ему во все клаксоны. Огибая застрявшую «барбухайку», толкали свои двуколки изможденные хазарейцы[8] в истрепанных одеждах. На одной такой двуколке величественно восседал укутанный в одеяла седобородый старичок в белой чалме, невозмутимо взиравший на снующих вокруг него людей. Развевались разноцветные одеяния, раздавались крики разносчиков сигарет, торопились куда-то женщины в грязных чадрах с грудными детьми на руках.

«Должно быть, это и есть настоящий Афганистан», – подумала Джессика, наблюдая из окна своего номера кишащий внизу людской муравейник.

Щелкая затвором своего «Никона», она за неделю пешком исходила Кабул вдоль и поперек. Некоторые снимки получились весьма выразительными. Объектив ее фотоаппарата бесстрастно запечатлел царившую вокруг обескураживающую нищету – обмотанные в какие-то лоскуты люди, помойки с тучами мух, играющие среди гор мусора чумазые детишки и везде клубы желтой пыли, поднимающиеся от любого дуновения ветерка.

Джессике же нужно было сделать такой репортаж, чтобы он шел нарасхват, тогда окупились бы ее затраты на эту поездку. И такой случай ей вскоре подвернулся. Ее похитили среди бела дня прямо в центре города, когда она пыталась поймать такси. Вместо такси возле нее остановился ярко раскрашенный автобус – такой себе цирк на колесах. Из распахнувшихся дверей автобуса, разбитые окна которого были завешаны грязными одеялами, выскочили двое бородатых мужчин в чалмах. Обступив Джессику с двух сторон, они подхватили ее под руки и на глазах у всех бесцеремонно затолкали в салон автобуса. На ее отчаянные крики о помощи: «Help! Me to kidnap!»[9] никто из прохожих не обратил никакого внимания – все спешили по своим неотложным делам. Как только за ней захлопнулись двери автобуса, бородач тут же двинул ее кулаком под дых. От такого удара у Джессики перехватило дыхание. Понимая, что взывать о помощи в ее положении бесполезно, она попыталась объяснить своим похитителям, что она журналистка, подданная США, и потому с ней так обращаться нельзя, но ее заявление не произвело на них ни малейшего впечатления – очевидно, смуглые бородачи не понимали по-английски. Несмотря на ее протесты, они бесцеремонно отобрали у нее фотоаппарат, а чтобы она не царапалась и не брыкалась, связали ее по рукам и ногам, да еще напялили на нее паранджу, полностью закрывавшую лицо. В таком виде ее вывезли из Кабула и повезли куда-то в горы.

После изнурительной, изматывающей дороги по головокружительному серпантину они наконец приехали в какой-то полуразрушенный кишлак. Их разноцветный автобус тут же облепила стайка босоногих и невероятно чумазых детишек, протягивающих свои ручонки ладошками вверх. Пока водитель автобуса раздавал бачатам[10] конфеты, бородатые похитители развязали Джессику и отвели ее в какой-то двор за высокими глинобитными стенами, где позволили ей снять паранджу. Вскоре из дома к ней вышли трое таких же смуглых бородачей, как и те, что привезли ее сюда, только на их головах были не громоздкие чалмы, а паколи – двухуровневые шерстяные береты с закатанными в обруч краями. Джессика уже была немного знакома с местной спецификой и знала, что такие легкие головные уборы носили в основном моджахеды – афганские повстанцы Панджшерского ущелья, которыми командовал легендарный Ахмад Шах Масуд, известный также под прозвищем Панджшерский Лев. Масуд по-арабски означало «счастливый». Паколь, ставший в западной прессе своеобразным символом борьбы афганской вооруженной оппозиции с советскими оккупационными войсками, Панджшерский Лев носил постоянно.

Обрадовавшись, что она попала к моджахедам Панджшерского Льва, Джессика буквально на пальцах им объяснила, что она американская журналистка и мечтает взять интервью у знаменитого полевого командира Ахмад Шаха. Моджахеды поначалу отнеслись к ней настороженно, но искренность, с которой Джессика с ними говорила (в основном на языке жестов, поскольку те ни черта не понимали по-английски), быстро рассеяла их недоверие. Ей вернули отобранный у нее в Кабуле «Никон». Затем суровые повстанцы, ни на секунду не выпускавшие из рук автоматы Калашникова, охотно сфотографировались с ней на память. Познакомившись с ними поближе, Джессика увидела, что моджахеды, которых афганская власть называла душманами, что дословно переводилось как «враги», очень открытые, очень гордые и очень свободолюбивые люди. Никто и никогда не должен советовать им, как надо жить и как поступать. Еще моджахеды, что буквально переводилось как «борцы за веру», были фанатично религиозными. Можно было понять их стремление защитить свою землю от вторгшихся к ним чужеземцев.

В этом затерянном в горах ауле люди, отродясь не знавшие никаких благ цивилизации, казалось, жили вне времени, вне истории, даже не задумываясь над тем, какой сейчас год, какое тысячелетие. Снимая своим «Никоном» их убогие примитивные жилища из глины и камней, с жестяными печками, топливом для которых служила верблюжья колючка, собранная на близлежащем склоне, Джессика подумала, что в их бесхитростной жизни есть некий первобытный смысл. И не нужно было этим детям гор никакого «светлого будущего» от правящего в Кабуле просоветского режима.

Лагерь Масуда, встречу с которым пообещали ей устроить моджахеды, был спрятан где-то высоко в горах Панджшерского ущелья. Джессику не очень-то пугали трудности предстоявшего ей многодневного горного похода. Ее бурная молодость прошла в долине Йосемити на неприступных скалах Эль-Капитан. А пять лет назад она даже попыталась взобраться на Эверест, правда, неудачно. Ее с проводником-шерпом ураганный ветер застиг на склоне, когда они поднялись на высоту чуть более восьми тысяч метров. Это уже была «зона смерти», и о продолжении восхождения в таких погодных условиях не могло быть и речи. Порывисто-шквальный ветер, норовивший сбросить их с гребня, закрутил в бешеном хороводе густо поваливший снег. Видимость упала до десяти-пятнадцати метров, поэтому спускались они почти вслепую.

Надрывный вой ветра переходил в свист – рассвирепевший буран неистовствовал все больше и больше. Шквальный ветер валил их с ног, заряды жесткого, колючего снега наотмашь били в лицо, и через каждые два-три шага вниз им приходилось останавливаться, чтобы пережидать очередной порыв беснующейся пурги. И то, что Джессике удалось тогда спуститься с Эвереста живой и невредимой, она считала самой большой удачей в своей жизни. Вспоминая потом эту ужасную бурю, Джессика не сказала бы, что ей тогда было так уж страшно. Настоящий же ужас ей пришлось пережить не на Эвересте, а здесь, в Афганистане.

Случилось это на рассвете во время утреннего намаза. Шесть истребителей-бомбардировщиков с красными звездами на крыльях появились внезапно с первыми лучами солнца. Джессика в это время уже проснулась и терпеливо ожидала во дворе, пока ее спутники завершат молитву, после чего они должны были отправиться в путь по горам Панджшерского ущелья.

Аул начали нещадно бомбить. От дикого рева пикирующих прямо на нее реактивных самолетов Джессику охватил такой животный ужас, что ее просто парализовало от страха. Не зная, куда бежать и где прятаться, она забилась под деревья и вся сжалась в комочек, стараясь стать как можно незаметней.

Истребители-бомбардировщики, похожие на хищных птиц, атаковали парами. Они сбрасывали бомбы и пристраивались в конец адской карусели для повторного захода. Совершенно ошалевшая и оглушенная взрывами Джессика уже ничего больше не осознавала, кроме сверкания и грохота от падения бомб, сопровождавшегося огромными столбами дыма и пыли. Расширенными от ужаса глазами она смотрела на происходящее и молила Бога – если бомба упадет на нее, то чтобы умереть сразу, без мучений. И в то же время она безумно хотела выжить, ибо погибнуть от советской бомбы значило бы исчезнуть без следа. Джессика же поклялась себе, что если выживет, то она сделает все, чтобы весь мир узнал об этой чудовищной по своей жестокости бомбардировке мирного кишлака, в котором проживали в основном женщины, беспомощные старики и малые дети. В тот момент Джессика не могла поверить в то, что советские летчики способны сравнять с землей целый кишлак из-за нескольких моджахедов, с которыми она намеревалась сегодня утром уйти в горы к Ахмад Шаху.

Вжимаясь от панического страха в землю, Джессика всякий раз прощалась с жизнью, когда слышала резкий свист падающей бомбы. После того как краснозвездные ястребы улетели, она еще долго лежала, пригвожденная к земле.

Наступившая тишина была для нее не менее страшной, чем пережитый только что авианалет. Все дворы и улицы разбомбленного кишлака были усеяны телами убитых людей и домашних животных, а дома превратились в груды камней. Сфотографировать трупы, среди которых было много разорванных в клочья детей, у Джессики просто не хватило духу.

Торопясь как можно быстрее покинуть разбомбленный кишлак, Джессика поднималась по гребню с единственным выжившим в кромешном аду моджахедом по имени Усман. Когда они остановились немного передохнуть, откуда-то из ущелья до них донесся нарастающий рокот вертолетных лопастей – это на их многострадальный кишлак заходила пара поджарых, похожих на кровожадных крокодилов ударных вертолетов Ми-24. Не сговариваясь, Джессика с Усманом бросились к ближайшему валуну и, укрывшись за ним, с ужасом наблюдали второй акт трагедии, разворачивающейся прямо у них на глазах.

Под крыльями зависшей над кишлаком первой пары «крокодилов» разомкнулись замки подвесной системы, и вниз полетели какие-то необычные авиабомбы с округлыми торцами, как у бочек из-под керосина. Одна упала посреди двора, где стоял привязанный к дереву ишак, а другая плюхнулась на дорогу прямо под ноги копошащимся в придорожной пыли бачатам. От удара о землю оболочки бомб мгновенно разрушились, и из них, как джин из бутылки, вырвалось наружу тяжелое вязкое облако, вмиг окутавшее весь кишлак густым желтым туманом. Распыленная маслянистая субстанция зловеще искрила и мерцала в лучах стоящего в зените солнца. Вторая пара пятнистых «крокодилов» всадила в колыхавшееся, как огромная медуза, аэрозольное облако несколько ракет, что вызвало его воспламенение.

Лихорадочно щелкая затвором своего фотоаппарата, Джессика поймала момент, когда произошел подрыв накрывшего кишлак желтого облака. Через видоискатель «Никона» она увидела вспышку и огненный шар, клубившийся внизу, как от взорвавшейся атомной бомбы. Раскаленные газы объемного взрыва огненным ударом накрыли лабиринты дувалов, и так изрядно пострадавших от утренней бомбежки. Когда дым немного рассеялся, с неба посыпалась сажа, а в воздухе еще долго стоял запах бензина и резинового клея. На месте же кишлака теперь были сплошные руины. Земля стала похожа на лунную поверхность с раскиданными по ней обгоревшими трупами. Так Джессика стала свидетелем применения «вакуумной бомбы», о которой она раньше слышала по «Голосу Америки», будто русские испытывают ее в Афганистане на живых людях. Называлась эта бомба ОДАБ-500 – объемно-детонирующая авиабомба – боеприпас с содержимым из жидкого взрывчатого вещества, требующего целой системы зарядов для рассеивания и подрыва детонирующего облака. В том, что «Голос Америки» не солгал, теперь она убедилась воочию, да еще и успела все сфотографировать.

До лагеря моджахедов в Панджшере Джессика с Усманом добрались только на третий день. Джессика чувствовала себя комфортнее в снежную бурю на Эвересте, чем на здешних высокогорных тропах, где ей приходилось идти за своим проводником след в след. Все тропы и тропинки в долине были усеяны минами, которыми советская авиация щедро осыпала чужие для них горы. Как происходило минирование с воздуха, Джессика вскоре увидела сама. Уже знакомые ей пятнистые «крокодилы» парой летели вдоль цепочки темных следов, оставленных на леднике прошедшим там караваном, и методично отстреливали кассеты мин, аккуратно устилая ими всю караванную тропу. Противопехотные мины в форме лепестка вылетали из кассет и забуривались в фирн, поднимая фонтанчики снега. По этой только что заминированной на их глазах тропе предстояло пройти и Джессике с Усманом – другого пути через перевал не было. Заминированная вертолетчиками тропа сначала петляла по краю ледника, а потом постепенно уходила вниз и тянулась вдоль хребта по крутому склону, над которым угрюмо нависали отвесные скалы. Тропа вилась у подножия этих скал, и местами приходилось пробираться по таким узким полкам, что Джессике оставалось только удивляться смелости караван-баши, которые отваживались водить здесь нагруженные караваны, ведь любой неосторожный шаг грозил срывом в пропасть. Не бояться высоты Джессика научилась еще на Эль-Капитане, преодолев этот невероятно гладкий гранитный монолит по юго-западной стене в связке со своим бойфрендом Майком. Тогда их главным врагом была не устрашающая высота, а невероятная жара, от которой плавились скалы, но сейчас бы Джессика предпочла вновь оказаться на раскаленной как сковородка стене Эль-Капа и умирать от жажды, чем идти по заминированной горной тропе. Опасаясь случайно наступить на мину, она шла предельно внимательно, не отвлекаясь на любование красотой хребтов Гиндукуша.

В лагерь они пришли, когда солнце уже скрылось за горным хребтом. Усман завел ее во двор небольшого дома, где было много вооруженных людей. Увидев Джессику, они с удивлением ее рассматривали, будто она прилетела с какой-то другой планеты. Усман провел ее мимо этой группы моджахедов, и она увидела мужчину лет тридцати среднего роста в светлой одежде полувоенного покроя, идущего к ней навстречу. Джессике показалось, что от этого человека исходило какое-то внутреннее сияние, и по тому, как преданно на него смотрели остальные моджахеды, она поняла, что это и есть Ахмад Шах Масуд – самый влиятельный полевой командир афганских повстанцев.

Первое впечатление не обмануло – Масуд, свободно говоривший по-французски и неплохо знавший английский язык, оказался очень приятным и интересным собеседником, и Джессика с первых минут общения с ним была покорена его скромностью и природным обаянием.

«Не зря, – подумала она, – Ахмад Шах пользуется такой популярностью у своего народа, а марионеточный кабульский режим считает его своим злейшим врагом».

Ставленник Кремля Бабрак Кармаль по всем статьям проигрывал умному и волевому Ахмад Шаху. Именно таким, как Масуд, она и представляла себе настоящего исламского борца за веру.

В своем интервью Ахмад Шах сказал ей, что его моджахеды ведут борьбу за освобождение мирного населения от советских захватчиков и афганских коммунистов, пытающихся разрушить многовековые мусульманские традиции. Сам же он строго соблюдает мусульманский образ жизни и в быту всегда довольствуется малым. Еще Ахмад Шах рассказал, что, когда он начинал свою борьбу против советского вторжения, под его командованием находилось всего двадцать моджахедов, имевших всего шесть старых английских винтовок и девять пистолетов. По дороге в Панджшер они купили два автомата Калашникова. После первого боя, когда они захватили центр уезда, им досталось около тридцати автоматов Калашникова. С таким арсеналом Ахмад Шах начинал джихад[11] в Панджшерской долине.

На вопрос Джессики, откуда сейчас он берет вооружение для своих отрядов, Масуд ответил, что большую часть оружия и боеприпасов они добывают, разоружая подразделения афганской армии и совершая нападения на колонны на перевале Саланг.

– Я слышала, что вы получаете ракеты от американцев. Это действительно так? – поинтересовалась она.

– Ну что вы! Мы не получаем напрямую ни от кого военной помощи, в том числе и от американцев. Эта помощь поступает нам от исламских партий, где они ее взяли, мне неизвестно, – дипломатично ответил он.

С особой горечью говорил Ахмад Шах о катастрофическом положении беженцев, лишившихся крова из-за карательных акций советских войск в Панджшерском ущелье.

– Рядом со мной, – сказал он, – находятся сотни больных, большинство из которых – моджахеды. Столь бедственное положение усугубляется отсутствием у них теплой одежды и обуви, без которой не выжить в этих горах. Большинство моджахедов отдают свою обувь и одежду тем, кто меняет их на боевых позициях. Бесчеловечный враг не дает нам передышки, боевые действия не прекращаются ни на сутки. При этом дети и женщины вынуждены с рассветом уходить и скрываться в горах, а возвращаться к родному очагу только с наступлением ночи.

Насчет бесчеловечности Джессика была с ним полностью согласна и в свою очередь поведала Ахмад Шаху, как на ее глазах краснозвездная авиация стерла с лица земли целый кишлак.

– Чтобы положить конец их безнаказанным бомбардировкам, нам нужны ваши «Стингеры», которых у меня, к сожалению, пока нет, – посетовал он. – Несмотря на то что мы, можно сказать, главная сила вооруженной оппозиции в Афганистане, поскольку контролируем основную часть территории, военная помощь распределяется неравномерно – мы получаем остатки, и то в последнюю очередь.

– Как вы думаете, с чем связано распределение помощи вам по остаточному принципу, хотя вы больше всех подвергаетесь атакам советских войск?

– Очевидно, не всем нашим западным друзьям по нраву то, что я отстаиваю независимость своей страны от любого иностранного вмешательства.

– Может быть, и так, – согласилась Джессика. – Масуд, а вы ничего не слышали о моем коллеге – американском репортере газеты «Аризона Рипаблик» Чарльзе Торнтоне? Советские газеты в прошлом году писали, что он якобы привез в Афганистан самонаводящиеся ракеты «Стингер» и погиб, угодив в перестрелку двух враждующих между собой банд. А самого несчастного Чарльза из-за этой мутной истории журналисты окрестили «душманом из Аризоны» и «учителем терроризма» и привели в качестве доказательства фотографии, на которых он собственноручно грузит эти ракеты в грузовик моджахедов.

– Я не был знаком с этим журналистом. Насколько мне известно, он к Гульбеддину Хекматияру тогда приезжал, так что о Чарльзе Торнтоне вам лучше у него расспросить. Но и без Хекматияра я могу вам точно сказать, что ваш журналист «Стингеры» в Афганистан не привозил.

– Почему вы так в этом уверены?

– Да потому что ни в прошлом, ни в этом году «Стингеры» нам не поступали, иначе мы бы их давно уже применили по назначению. А то, что ваш Чарльз сфотографировался с ними для своей газеты, еще вовсе не означает, что он их сюда доставил. Скорее всего, его убили сами шурави, а чтобы не было международного скандала из-за убийства американского журналиста, свалили все на местные группировки. Вдобавок ко всему советские газеты еще и сделали из него террориста.

– Если это так, то это ужасно вдвойне! – возмущенно воскликнула Джессика. – Сами же убили, а посмертно еще оболгали его перед всем миром. Не ожидала от русских такого коварства!

– Амин, приглашая советские войска в Афганистан, тоже никакого коварства от них не ожидал, хотя сам был очень коварным человеком. По его тайному приказу был задушен подушкой его предшественник Тараки, который ему доверял как родному сыну, а сам Амин называл Тараки своим отцом. Вот уж Амин удивился, когда приглашенные им советские войска в первую же ночь своего пребывания на афганской земле взяли штурмом его президентский дворец, а его самого пристрелили, как бешеную собаку. Согласитесь, поучительная вышла, однако, история, – с усмешкой заметил Масуд.

– А как вы вообще могли бы охарактеризовать советскую манеру ведения боевых действий? – спросила Джессика.

– Русские солдаты – бесстрашные воины, и я это признаю, – сказал он. – Но главная их ошибка в том, что они воюют за режим, отвергаемый большинством населения Афганистана, и при этом шурави уверены в том, что они исполняют некий интернациональный долг. Что же касается структуры их вооруженных сил, тактики ведения боя, использования оружия, я считаю, что Советская армия не готова к партизанской войне в наших горах.

– А как вы оцениваете боеспособность афганской правительственной армии?

– В отношении правительственной армии говорить о какой-то ее боеспособности вообще не приходится. Вся беда армии Кармаля в том, что она связана с иностранцами и на иностранцев опирается. Пока в Афганистане находятся русские солдаты, у этой армии нет своего лица. Она ничего из себя не представляет. Набирается их армия методом облав. То есть проводится облава и хватают всех, кого поймают. Служил – не служил, какая разница. Загнали в казарму, переодели в форму, дали автомат, а завтра он стреляет в тех, кто дал ему этот автомат. Потому что такой солдат прекрасно понимает: даже если он выживет на этой войне, его уволят из армии, когда он отслужит свой срок, он вернется в этот кишлак, и, если он воевал активно против своих, его тут же убьют. И это хорошо, что они понимают: нельзя воевать против своего народа, поэтому и переходят на нашу сторону при первой же возможности порой целыми подразделениями. Так прямым маршем прямо с парада в полном составе и со всем вооружением дезертировал батальон царандоя. Когда они переходили на нашу сторону, они ощущали себя личностями, настоящими афганцами. Они чувствовали себя свободными и знали, что теперь они защищают свою родину. Для нас, афганцев, ближе родство по крови, по национальному признаку, по религии, и у солдат правительственной армии никакой идеологической близости с Советской армией быть не может. По этой причине нам в первые же месяцы советского вторжения удалось повернуть практически все население Афганистана против оккупантов, которые топтали наши посевы, разрушали наши дома, убивали мирных жителей, наших стариков, женщин и детей. Поэтому за годы этой войны из правительственной армии дезертировало около двухсот тысяч человек. Сколько их в армию призывают, столько их и дезертирует. О какой боеготовности тут можно говорить?

– Понятно. Масуд, мне известно, что советские спецслужбы охотятся за вами, но впустую, за что у нас в Америке вас прозвали Неуловимым Джо. Как вам удается перехитрить КГБ?

– Просто у меня везде есть свои люди, в том числе и в КГБ. Я, например, заранее знал о многих планах, которые готовились против меня. Информация мне поступает регулярно, и информаторы работают исправно. Так, о планах очередного штурма Панджшерского ущелья мне стало известно за месяц, и информация об этой операции поступила ко мне из Генерального штаба советских войск.

– И как же вы вербуете русских генералов? За деньги?

– Те, кто работает в КГБ и Советской армии, помогают нам не за большие деньги. Они просто поняли, эти русские, что Бабрак Кармаль обманул и русских, и афганцев, и дальнейшая война просто бессмысленна. А что касается среднего офицерского звена, то многим из них приходится хорошо платить не только деньгами, но и драгоценными камнями – наше ущелье богато на изумруды, среди которых попадаются камни изумительной красоты. Но мне для такого дела никаких изумрудов не жалко. Главное, чтобы эти люди вовремя продавали мне свои военные секреты и тем спасали жизни афганцам, которых я смогу заблаговременно вывести из-под ударов советских войск. Но есть и такие, кто помогает нам потому, что втайне симпатизирует нашей борьбе за исламский Афганистан без коммунистов. Я сам мусульманин-суннит, по национальности таджик. В Советской армии тоже есть и таджики, и узбеки, исповедующие нашу мусульманскую религию и готовые помогать нам в борьбе за нашу общую веру из идейных соображений.

– Я видела в вашем окружении человека славянской внешности. Это русский?

– Да. Он принял ислам и получил афганское имя Хайрулла. Он доказал нам свою преданность и уважает наши законы. Это все, что я могу вам про него рассказать.

– А как Хайрулла у вас оказался? Он бывший советский солдат и попал к вам в плен? – предположила Джессика.

– Нет, в Советской армии он не служил. А как он оказался у нас, пусть лучше Хайрулла вам сам расскажет. А сейчас извините, у нас время молитвы, – сказал Масуд, завершив на том свое интервью.

После молитвы Хайрулла сам подошел к Джессике, но особо откровенничать с ней не стал. Лишь сказал, что он советский альпинист, зовут его Ренат и оказался он в Афганистане случайно – заблудился в горах и спустился по другую сторону Ваханского хребта. Против своих он не воюет. Мол, он волонтер и помогает местному населению, чем может. Из-за войны многие афганцы вынуждены были уехать на заработки в Иран и Пакистан, и на заработанные там деньги они вскладчину снаряжают небольшие караваны для своих оставшихся в Афганистане родственников. Ренат, как опытный альпинист, проводит эти караваны через горные перевалы. Любопытство Джессики было удовлетворено. Волонтер и волонтер.

* * *

Ренат рассказал американской журналистке только то, что велел ему сказать Масуд. То, чем Ренат-Хайрулла на самом деле занимался в Афганистане, было военной тайной, в которую был посвящен только он и Ахмад Шах. У Масуда действительно, как он сказал в своем интервью Джессике Фоули, везде были свои люди, но сам он с этими людьми лично никогда не встречался. Связь со своей агентурой среди советского и афганского командования Ахмад Шах поддерживал через своего связного Хайруллу, которого на Родине все считали погибшим и появление которого в Кабуле под видом афганского торговца не вызывало ни у кого подозрений. Вероятность того, что он встретит там кого-нибудь из своих бывших знакомых, конечно, существовала, но вряд ли они узнали бы Рената в афганской национальной одежде. А свою историю, как он оказался в Афганистане, Ренат рассказал только одному человеку – медсестре по имени Зухра, которая выходила его в полевом госпитале моджахедов, в который он попал в бессознательном состоянии. Сейчас Зухра уже никому ничего не могла рассказать – ее застрелил советский десантник два года тому назад. Для Рената воспоминания о том, что с ними тогда случилось, были очень тягостными. А начались все его беды с восхождения на горную вершину в приграничном с Афганистаном районе.

Ренат шел пятым участником в команде альпинистов по маршруту высшей категории сложности по северной стене пика Безымянный. На пятый день восхождения, когда до вершины оставалась всего пара веревок и казалось, что самые сложные участки уже позади, альпинисты решили обойти предвершинный бастион слева по снежному кулуару.

Первым на снежный склон вышел Ренат, остальные остались за перегибом стены. Лишь только раздались первые звуки змеиного шипения набирающей силу лавины, Ренат, успев сбросить с плеч громоздкий рюкзак, всем телом навалился на ледоруб, поглубже загнав его в снег, и в тот же момент ощутил несильный рывок за прикрепленную к страховочному поясу веревку. Лавина прошелестела над головой, залепила глаза, уши, снег засыпался за шиворот. Оказавшись по грудь в снежном месиве, он еле выкарабкался из него. Отплевался, вытряхнул снег из-за ворота и ошалело огляделся: склон был девственно чист. Набрав в легкие разреженный морозный воздух, он пронзительно закричал. В ответ – молчание. Он подергал уходящую за перегиб веревку. Она подозрительно легко поддалась, и Ренат стал энергично ее выбирать. Вскоре он с изумлением обнаружил, что вся она у его ног. Конец сорокапятиметровой веревки был оплавлен и маркирован.

«Значит, – отметил он, – обрыва нет. Мало того что чуть не сорвали меня, так еще, оказывается, и не страховали», – возмутился он и крепко выругался в адрес отвязавшихся от веревки товарищей. Перворазрядник Ренат Лапшин не раз подмечал, как шедшие с ним в связке мастера спорта по альпинизму, среди которых даже один заслуженный, открыто пренебрегают страховкой на относительно безопасных участках, но сделать им замечание не решался. Он был самым молодым членом команды и опасался, что его разумную осторожность мастера расценят как проявление трусости. Сейчас он намеревался им высказать все, что думал об их отношении к взаимной страховке на маршруте.

Но прошла минута, пять, десять, а из-за перегиба никто так и не появился. «Заснули они там, что ли?» – начал заводить себя Ренат. Мало надеясь на то, что его услышат, он прокричал: «Давайте там, пошевеливайтесь!» На высоте в горле у него постоянно першило, и громко крикнуть не получилось. Тогда, закрепив на ледорубе конец веревки, он, придерживаясь за нее, стал осторожно спускаться по склону. Он не очень удивился, никого не обнаружив за перегибом. След от недавно сошедшей лавины вел к скальному сбросу. Ни на что уже не надеясь, Ренат подошел к самому краю обрыва. Глянул вниз – никого. Ни звука, ни движения. Мела пурга, и рассмотреть что-либо было невозможно. Внезапно в спину ударил тугой порыв ветра, и Ренат, пошатнувшись, едва удержался на ватных от холода ногах. Неутихающий ветер нагнал на вершину молочно-кисельное облако, и без того почти нулевая видимость сократилась теперь до расстояния вытянутой руки.

«Меня даже искать не будут», – отрешенно подумал он. Наблюдатели вряд ли могли рассмотреть, сколько человек было сбито лавиной, тем более что его ярко-красный рюкзак вполне можно было принять за падающее тело.

Высота притупляет чувства, все кажется далеким и нереальным. Ренат даже не заметил, что разговаривает сам с собой. Куда идти? Неизвестно. Растерянность полная. Путь спуска, понадеявшись на более опытных участников восхождения, он не изучил. Думал, пройти бы стену, взойти на вершину, а как спускаться – расскажут. Не мог же он предположить, что окажется в такой ситуации.

Осознав, что он абсолютно один на этом каменно-ледовом пике, он впал в тоскливое состояние. На такой высоте, где рядом нет ни одного живого организма, подумалось о том, что творца, который управлял бы несовершенным миром и заботился о каждом в отдельности, не существует. Ренат не мог убедить себя в том, что он не одинок на белом свете, не брошен. Прогнать гнетущее чувство одиночества можно было только активными действиями. Нужно было куда-то двигаться. Что-то предпринимать для своего спасения. Спуститься по маршруту подъема было невозможно, и он обреченно полез вверх. Десять-пятнадцать шагов – остановка. Перевел дыхание, немного восстановил силы, и опять упорный набор высоты.

Эти тяжело дающиеся шаги стали для него мерилом времени. Отсутствие надежды на чью-то помощь заставило до предела мобилизовать собственные силы. Подъемы, остановки, вдохи-выдохи целиком захватили его, стали его бытием. Он продвигался все выше и выше, не пытаясь оценить, сколько пройдено, сколько осталось. Пропало и ощущение времени. Движения стали автоматическими. Ноги погружались в снег с особенным звуком, и порой ему казалось, что кто-то идет за ним. При этом он полностью отдавал себе отчет, что это его собственная фантазия раздувает страх перед одиночеством до галлюцинаций. Как же все-таки трудно идти одному, когда никого нет с тобой рядом, кто мог бы морально тебя поддержать…

Занятый этими мыслями, он дошел почти до самой вершины. Бросив взгляд на подпиравшую небо скальную башню, подумал: «А зачем мне эта вершина?» И словно в ответ на его немой вопрос из-под ног неторопливо стала уходить снежная доска. Вогнав в снег клюв ледоруба, он сумел удержаться на склоне. В голове упрямо вертелась одна мысль: «Лучше бы той доске уйти вместе со мной. Чтоб не мучиться». Но одновременно это его и отрезвило.

Порывы ветра усилились. Только сейчас до него стало доходить, какое жестокое испытание уготовила ему судьба. Вместе с командой лавина унесла и все снаряжение: радиостанцию, продукты, палатки, примус, его рюкзак, в котором в пропасть улетела и пуховая куртка. Выжить в одном свитере, спортивных шерстяных брюках, поверх которых был лишь тонкий ветрозащитный костюм, в двадцатиградусный мороз на шеститысячной высоте удавалось немногим.

Собрав остатки мужества, Ренат порылся в карманах. Обнаружив горсть сухофруктов, он с жадностью проглотил скудный сухпаек, зажевав его снегом. Оставаться на продуваемой всеми ветрами вершине было нельзя: быстро темнело, и нужно было срочно как-то устраиваться на ночлег. Ренат спустился метров на тридцать и начал рыть, вернее, вытаптывать яму в снегу, поскольку руки совершенно окоченели. Сжимая и разжимая ладони, чтобы вернуть им чувствительность, он вытоптал себе убежище почти по грудь. Уложив на дно снежной ямы бухту веревки, он сел на нее, подобрав под себя мерзнувшие колени. Укрывшись в яме от ледяного ветра, Ренат отметил, что стало немного теплее. Чтобы не окоченеть до утра, он всю ночь не позволял себе уснуть. Вставал, разминался, растирал руки, шевелил пальцами ног, обутых, по счастью, в двойные высокогорные ботинки. Мысленно прощаясь с этим миром, думал о том, как неправильно он жил и как будет жить, если ему все же удастся спастись. Когда наконец начало светать, мысли о смерти отступили.

Солнца еще не было видно, но уже можно было начинать спуск. Выбравшись из ямы, которая едва не стала ему могилой, Ренат заметил тянущийся от вершины длинный гребень. На него он и решил держать курс.

Перед выходом на гребень он задержался у возвышающегося среди серой гряды скал отполированного ветром каменного столба. «Нужно, пожалуй, оставить о себе записку», – подумал он. Найдя в кармане огрызок карандаша и клочок бумаги, он кратко изложил, что с ним стряслось, после чего проставил дату, время и подписался: «Ренат Лапшин». Завернув записку в целлофан из-под сухофруктов, он положил ее на каменный столб и привалил сверху камнями. Получился контрольный тур, который должны были заметить.

Поднявшись на гребень, Ренат, не зная, в какую сторону идти, понадеялся на интуицию и повернул навстречу восходящему солнцу. Траверсируя гребень, он вышел к крутому снежному кулуару, по которому, как он надеялся, удастся спуститься в показавшуюся в разрывах облаков долину. Чтобы обеспечить себе хотя бы видимость страховки, он прищелкнул конец веревки к грудной обвязке и сбросил ее вниз в надежде на то, что в случае срыва она может где-то захлестнуться на камне, застрять в трещине и удержать его. Так он спустился метров на сто пятьдесят и перестал контролировать веревку. Ее заклинило где-то наверху, и, для того чтобы освободить ее, нужно было опять подниматься. Сил на это у Рената не было. Он посмотрел вниз – казалось, что до конца снежного желоба осталось не так уж и много. Он отщелкнул веревку, пожевал в раздумье сосульку и продолжил головокружительный спуск.

Дойдя до относительно пологого снежного конуса, он решил съехать по нему на пятой точке, но не проехал и пяти метров, как верхняя часть конуса сорвалась и устремилась вниз, затягивая его внутрь снежного потока. Он попытался удержаться на поверхности, делая плавательные движения, как советуют попавшим в лавину учебники по альпинизму, но не тут-то было. Его крутило и ломало так, что, если бы он не сгруппировался и не прижал голову к коленям, ее, наверное, оторвало бы. Сколько метров он так пролетел, определить было невозможно, но через несколько секунд лавина вдруг остановилась. Ренат открыл глаза. Свет вроде бы слева, значит, он лежит на правом боку. Он покрутил головой, «нашел себя», но не решался пошевелить ни рукой, ни ногой – если что-то сломано, можно вызвать болевой шок. «Тогда точно навсегда тут останусь», – подумал он. И вдруг мелькнула мысль: если сойдет повторная лавина – он будет похоронен заживо. Ренат сразу забыл об опасности шока и выбрался на поверхность лавинного выноса. Солнце уже пригревало вовсю. У него пересохло в горле, но живительных сосулек поблизости не было. Тогда он набил полный рот снега, но жажду не утолил. Он знал, что единственная для него возможность выжить – это не останавливаясь идти вниз.

Сбросив за восемь часов непрерывного движения приличную высоту, он вымотался до предела. Каждый шаг отдавался теперь нестерпимо пульсирующей болью в висках. Ренат все чаще спотыкался. Бороться с желанием упасть на промерзшие камни и заснуть было все труднее и труднее, но, собрав остатки сил и преодолев коварную слабость, он упрямо шел к намеченной цели, имя которой жизнь. В каждом земном существе заложен инстинкт самосохранения, и благодаря этому инстинкту Ренат, бредя на «автопилоте», не сорвался в пропасть.

Когда он вышел на ледник, над горами уже раскинула свои крылья черная азиатская ночь. На небосклоне отчетливо проступили мириады мерцающих звезд, но долгожданной луны не было. Передвигаться ночью по испещренному трещинами закрытому леднику было равносильно самоубийству, но Ренат отчетливо понимал, что остановка для него означает верную смерть. Стоит ему прекратить движение, и исходящий от ледника могильный холод скует суставы, заморозит текущую в жилах кровь и он прямиком отправится в царство мертвых. Сдаваться после всего, что ему уже пришлось вынести, Ренат не собирался. Бесконечно далекие звезды немного подсвечивали ему путь: открытые трещины зияли черными провалами, там, где их забило снегом, они отличались подозрительной синевой, и, когда неожиданно под ним рухнул снежный мостик, Ренат, несмотря на усталость, был готов к этому. Почувствовав, как опора уходит из-под его ног, он бросил свое тело вперед и успел воткнуть клюв ледоруба перед самым краем бездонной трещины. Выкарабкавшись из этой смертельной ловушки, он продолжил спуск при свете звезд. Он шел как заведенный всю ночь, и наконец-то коварный ледник сменился каменистой осыпью. Невидимый из-за сплошной горной гряды рассвет позолотил вершины, но у Рената хватило сил только дойти до высокогорного озера. Напившись вдосталь, он расположился у прогретого солнцем большого камня. Он тут же уснул мертвецким сном и не слышал, как к нему подкрался пожилой дехканин с автоматом Калашникова. Он начал с опаской разглядывать лежащего под камнем необычно одетого мужчину. Как только странный незнакомец зашевелился во сне, дехканин тут же оглушил его ударом приклада по голове.

Очнулся Ренат на земляном полу в каком-то глиняном сарае, связанный по рукам и ногам. Мысли ураганом пронеслись в раскалывающейся от боли голове, но как Ренат ни напрягался, вспомнить, как он сюда попал, не смог. Бесполезными оказались и его попытки избавиться от пут: затянутые веревки только сильнее врезались в плоть. Он взвыл от отчаяния и предпринял еще одну попытку освободить связанные за спиной руки, но тут двери со скрипом отворились и в глаза ему ударил яркий солнечный свет. В сарай, оживленно гомоня, ввалились вооруженные автоматами Калашникова бородатые горцы в засаленных ватных халатах и чалмах.

Активно жестикулируя, вошедшие о чем-то оживленно спорили. Изумлению Рената не было предела, когда один из горцев бесцеремонно раскрыл ему рот и продемонстрировал остальным его зубы. Бородачи одобрительно закивали головами. Договорившись о цене, один горец передал другому тугую пачку денег, после чего Рената схватили за ноги и волоком потащили к выходу. Он начал отчаянно брыкаться, но тут же получил кованым ботинком по ребрам. Сопротивляться в его положении было бесполезно, и он сделал вид, что смирился со своей участью. Убедившись, что пленник перестал дергаться, дикие обитатели гор освободили его ноги от пут и, держа под прицелом, пинками погнали к стоящему напротив сарая грузовику. Открыв борт, его, словно баранью тушу, забросили в грязный кузов. Двое бородачей устроились рядом его охранять, а двое полезли в кабину. Автомобиль, пару раз чихнув, натужно взревел и пополз по узкой горной дороге.

«Что ж это происходит? – лихорадочно соображал Ренат. – На пастухов эти подозрительные горцы явно не похожи! Откуда, черт возьми, у мирных советских чабанов могут быть автоматы Калашникова?»

Грузовик основательно подпрыгнул и отчаянно завизжал тормозами, едва вписавшись в очередной крутой поворот. Дикая тряска на дороге привела Рената в чувство. Как ни странно, головная боль утихла, и мозг лихорадочно анализировал ситуацию. Район Памира, в котором его команда совершала восхождение, граничил с Афганистаном, и, заблудившись в тумане, он вполне мог оказаться по ту сторону Ваханского горного хребта.

Собираясь в горы, он готовил себя к любым экстремальным испытаниям, но никак не к плену. О средневековых зверствах афганских душманов над советскими военнопленными он был наслышан.

Глянув исподлобья на восседавших в кузове чумазых похитителей, Ренат заворочался. Худощавый афганец, не сводивший с него черных как уголь глаз, тут же ткнул его автоматом в пах. Скорчившись от пронзившей его боли, Ренат надолго затих. Где-то часа через три головокружительной езды по горным дорогам из радиатора грузовика повалил пар и его надсадно воющий двигатель заглох. Горцы, разразившись бурными проклятиями, полезли из кузова. Столпившись у открытого капота, они возбужденно затараторили, перебивая друг друга. Посовещавшись, они выволокли пленника из кузова, развязали ему занемевшие руки и дали ведро. Ренат был сама покорность. Взяв ведро, он под присмотром худощавого душмана начал спускаться к ревущей на дне ущелья речке. Афганец неотступно следовал сзади и раздраженно понукал его в спину автоматом.

Горная река встретила их стремительным потоком. Ренат, пытаясь зачерпнуть из нее мутную воду, чуть было не утопил ведро. Ледниковый пронзительно-холодный дух реки окончательно взбодрил его, и он, легко подхватив наполненное до краев ведро, стал резво подниматься по крутой тропе. Душман, не ожидавший от пленника такой прыти, сразу отстал и через пару минут энергичного подъема заметно выдохся. Стараясь перекрыть шум оставшейся за спиной реки, он что-то истошно завопил, и Ренат послушно остановился, напряженно наблюдая за приближающимся абреком. Тот, тяжело дыша, быстро сокращал расстояние. Автомат теперь небрежно висел у него на плече. Ренат, выждав, когда расстояние между ними сократится до метра, круто развернулся и окатил из ведра своего конвоира с ног до головы. Ошеломленный обрушившимся на него ледяным водопадом горец не смог противостоять бросившемуся на него пленнику. Ренат сбил тщедушного азиата с ног и, отобрав у него автомат, с размаха ударил его прикладом в лицо. Удар пришелся прямо над левой бровью. Металлическое основание приклада вспороло кожу, и из открытой раны хлынула кровь, заливая поверженному врагу глаз. Афганец дернул головой, как бы пытаясь стряхнуть кровь, и в ту же секунду на него обрушился второй страшный удар, перебивший переносицу. Зажав грязными ладонями сломанный нос, он тщетно пытался увернуться от новых ударов – Ренат, войдя в раж, заехал ему прикладом в зубы, превратив рот в кровавую кашу, и продолжал наносить сокрушительные удары, пока не размозжил своему недавнему мучителю череп.

Покончив с одним врагом, Ренат, передернув затвор, стал подбираться к остальным.

Солнце еще палило вовсю, и развалившиеся в тени небольшой скалы моджахеды представляли теперь для него отличную групповую мишень. Его неожиданное появление застигло их врасплох, и не успели они вскинуть оружие, как автоматная очередь вспорола накаленный воздух. Сразив всех троих короткой очередью, Ренат продолжал прицельно вбивать в них пулю за пулей, пока их тела не превратились в бесформенную кучу окровавленного тряпья.

Убедившись, что все душманы мертвы, он проворно забрался в кабину и повернул ключ зажигания. Вода в радиаторе уже успела немного остыть, и грузовик завелся с полуоборота. Вцепившись в руль, он резко нажал педаль газа: мотор взревел на высоких оборотах, раздался визг покрышек, выбивающих гравий из дороги, но, дернувшись с места, грузовик застыл как вкопанный. Ренат выругался, но упрямая машина больше заводиться не желала. Стартер, пока аккумулятор не сел окончательно, лишь издавал жалобный скрежет, а потом и вовсе затих, не подавая ни малейших признаков жизни. С досады Ренат чуть не сломал руль, как вдруг отчетливо услышал нарастающий рокот. Он испуганно выглянул из кабины и увидел поднимающийся из ущелья вертолет. На борту темно-зеленой крылатой машины ясно виднелись красные звезды. Ренат с победным воплем выскочил из кабины и принялся радостно размахивать зажатым в руке автоматом. В ответ вертолет приветливо, как ему показалось, качнул крыльями, затем круто развернулся, и в следующую секунду оглушительный взрыв потряс ущелье. Чудовищная сила швырнула Рената на острые скалы. Ослепительное солнце на его глазах рассыпалось на миллиарды звезд, которые сразу погасли, и он погрузился в непроницаемый мрак вечной ночи…

Как он оказался в полевом госпитале афганских моджахедов, Ренат не помнил. В мозг лишь врезалась вспышка от выпущенной с советского вертолета ракеты. С тяжелейшим ранением в голову он месяц провалялся на больничной койке, и первым, кого он осознанно увидел, была девчушка-санитар. Красавица таджичка из Хорога по имени Зухра самоотверженно ухаживала за ним, и взорванная ракетой память по капле к нему возвращалась. Узнав, в какой переплет он угодил, Зухра хоть и сочувствовала Ренату, но наотрез отказалась помочь ему сбежать к своим. Для нее советские войска в Афганистане давно уже перестали быть своими.

Окончив в Душанбе медицинское училище, Зухра сама напросилась в Афган выхаживать раненых советских солдат, но оказалось, что там от нее требовались услуги совсем иного рода, и теперь все, что было связано с Советской армией, она вспоминала с отвращением. Зухре стыдно было признаться Ренату в том, как ее грязно домогался жирный подполковник – начальник политотдела бригады Акиев, и ни один советский офицер не посмел тогда за нее заступиться.

Положение Зухры было ужасным: к ним в бригаду ее прислали специально для начпо. Дело было в том, что первичный отбор всех прибывших из Союза девушек осуществлялся в штабе армии. Самых красивых оставляли для штабного начальства, а страшненьких сплавляли куда подальше. Подполковник Акиев же лично договорился через знакомого кадровика в штабе армии, чтобы ему в бригаду прислали не очередную дурнушку, а настоящую красавицу. Так Зухра оказалась в его бригаде, и теперь Акиев считал, что имеет на нее какие-то особые права.

Не успела Зухра Шалимова распаковать чемоданы, как к ней в модуль заявился помощник начальника политотдела бригады по комсомольской работе капитан Щекин. Главный комсомолец бригады начал издалека. Мол, Зухра, как комсомолка, ты должна с первого же дня активно включаться в комсомольскую жизнь подразделения. Ну, там, выполнять разные поручения, принимать участие в выпуске стенной газеты, а то ведь грядет «Ленинский зачет» и, чтобы его получить, надо успеть как-то проявить себя на общественной ниве.

Зухра попробовала было возразить, что она вообще-то приехала сюда людей лечить, а не стенгазетой заниматься, на что Щекин ей прямо сказал, что в Кандагарской медроте она оказалась неслучайно. По распределению ее должны были отправить в такое ужасное место, где за полгода молодые женщины превращаются в беззубых старух. Ведь там грязь, пыль, жара, а вода только привозная, и как следствие – брюшной тиф, дизентерия, малярия и, конечно же, вирусный гепатит, то бишь «желтуха», которой там переболел почти весь медперсонал. А спас ее от этого сущего ада начальник политотдела Руслан Хасанович Акиев, по личному ходатайству которого ее направили к ним в бригаду. И вот теперь Руслан Хасанович как бы берет над ней шефство.

– Понимаешь, – растолковывал ей Щекин, – здесь, на Востоке, женщины не могут быть сами по себе. Здесь, по местным традициям, женщина должна находиться при мужчине. И у нас в бригаде каждая женщина пристроена. Начальница нашей столовой Любовь Розанова – с замом по тылу подполковником Хрящиным, заведующая библиотекой Света Глущенко – с особистом майором Проскуриным, ну а ты, значит, будешь с Русланом Хасановичем, раз уж он взял над тобою, так сказать, шефство. Понимаешь, да?

– Да пока что-то не очень…

– Ну, Руслан Хасанович тебе будет здесь всячески покровительствовать, а ты как бы с ним.

– А ты, Щекин, у нас как бы сводник получаешься? – презрительно усмехнувшись, осведомилась Зухра, после чего выставила незадачливого капитана за дверь.

Начальник политотдела Руслан Хасанович Акиев вызвал ее к себе в тот же день на «собеседование». Он принял ее в кабинете. Поинтересовался, как у нее с уплатой членских взносов. Занималась ли она на гражданке какой-то общественной работой, какие у нее были комсомольские поручения. Раздевая ее взглядом, спросил, не желает ли она вступить в партию.

Зухра со смирением восточной женщины отвечала ему, что с членскими взносами у нее все в порядке. Общественной работой, правда, ей, как операционной медсестре, заниматься было особо некогда, и по этой же причине комсомольских поручений в больнице, где она работала, ей не давали. А что касается вступления в партию, то она подумает об этом, когда выйдет из комсомольского возраста. Подполковника ее ответы вполне удовлетворили. Он сказал ей, что у них в бригаде сложилась прекрасная традиция брать шефство над комсомолками. И он лично будет следить за тем, чтобы у нее были все условия для плодотворной работы, после чего пригласил ее к себе домой на ужин, но дожидался он Зухру в этот вечер напрасно. Убедившись, что ему ничего не обломится, начпо, дабы отомстить ей, велел своему помощнику по комсомолу Щекину пустить по гарнизону слух, что новенькая медсестра дает всем, но только за большие деньги.

Когда эти слухи достигли ее ушей, мусульманка Зухра от такого позора убежала в горы к своим единоверцам. У моджахедов тоже был свой госпиталь, в котором она увидела афганских детей с оторванными руками. Когда ей сказали, что этих детей покалечили мины, сброшенные с советских вертолетов, Зухра поняла, почему моджахеды объявили джихад воинам-интернационалистам, которых послали в Афганистан помочь афганскому народу строить светлое социалистическое будущее, а на деле получилось, что они принесли сюда смерть, разруху и нищету. Особенно ужасающими были тяготы быта повстанцев в их полевых госпиталях, где Зухре предстояло выхаживать покалеченных детей и раненых повстанцев. Воду для раненых медперсоналу приходилось брать из грязных канав. Больничные койки не имели белья. В палатках из-за отсутствия вентиляции было удушливо и жарко и стоял невыносимый смрад от гноившихся ран.

Кошмарная антисанитария – это было еще не самое страшное в работе полевого госпиталя моджахедов. Как только правительственные войска узнавали об их местонахождении, госпиталь сразу становился целью для «МиГов» афганских ВВС, из-за чего госпиталь приходилось каждый месяц переносить в другое место. Зухра не могла понять, что заставляло их бомбить госпитали. Свой интернациональный долг она видела теперь в том, чтобы помогать моджахедам. Ее родной таджикский язык был близок к афганскому дари, и Зухра легко его освоила и хотела и Рената научить говорить на дари.

Ради того чтобы завоевать ее руку и сердце Ренат готов был выучить хоть китайский, но Зухра согласилась выйти за него замуж при условии, что он примет ислам. Никаких официальных ритуалов с приглашением свидетелей и хождением в мечеть для этого не требовалось, и Ренат принял ислам прямо в полевом госпитале. Было достаточно просто произнести: «Я свидетельствую, признаю и верю, что нет никого и ничего, достойного поклонения, кроме одного-единственного Бога – Аллаха, и я также свидетельствую, признаю и верю, что Мухаммад – Пророк и Посланник Аллаха, посланный Им ко всем творениям с истинной религией как милость для всего сотворенного». Затем Ренату дали афганское имя Хайрулла, и Зухра наконец-то согласилась стать его законной женой. Но для того, чтобы сыграть мусульманскую свадьбу с соблюдением всех традиций, им нужно было еще получить благословение ее родителей, которые остались в Хороге.

Просто так вернуться в СССР Зухра с Ренатом теперь не могли. И если Зухра свое исчезновение из гарнизона могла объяснить тем, что ее похитили душманы, то у Рената были все основания опасаться преследования со стороны родных компетентных органов за то, что он не вернулся с восхождения в базовый лагерь, а оказался в Афганистане. Кто ему поверит, что он просто заблудился в горах, а не намеренно сбежал за границу? Тем более что он не давал о себе знать почти полгода. В СССР бегство за границу или невозвращение из-за границы на Родину считалось особо опасным преступлением против государства. Наравне с переходом на сторону врага и шпионажем оно квалифицировалось как измена Родине, за что предусматривалось наказание в виде лишения свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества или смертная казнь.

Перспектива попасть в тюрьму за свое невольное путешествие в Афганистан Рената, понятное дело, не радовала. Еще в экспедиции он как-то разговорился с одним пограничником из Ишкашимского пограничного отряда, и тот сказал ему, что зимой река Пяндж, по которой проходит советско-афганская граница, замерзает и жители приграничных кишлаков, разделенных лишь замерзшей горной речкой, почти свободно ходят друг к другу в гости, они ведь там все родственники, поэтому пограничники смотрят на это сквозь пальцы.

Вспомнив этот разговор, Ренат подумал, а что если и ему с Зухрой под видом местных жителей перейти по льду Пяндж? Тогда на вопрос, где он пропадал все эти полгода, он мог сослаться на потерю памяти. Он действительно терял память, что подтвердит любая медицинская экспертиза. Зухре, во всяком случае, его версия казалась вполне правдоподобной. Мол, на спуске с вершины, где погибли все его товарищи, он сорвался, ударился головой о скалу, потерял сознание, и в таком бессознательном состоянии его подобрали местные пастухи, с которыми он кочевал по горам, пока к нему не вернулась память.

Чтобы дойти до этого приграничного кишлака, им предстояло пересечь почти всю страну с юга на север. Ренат с Зухрой отправились в путь с большим и хорошо охранявшимся караваном, который вез отрядам Ахмад Шаха стрелковое оружие и снаряды для безоткатных орудий и минометов, прикрытых на верблюжьих боках дровами и утварью. Передвигался караван по ночам и в предрассветные часы. Вперед высылался двойной дозор караванного пути. Первым на тропе появлялся одинокий наездник на ишаке. Он был без оружия и внимательно осматривался по сторонам – нет ли засады или противопехотных мин, которые Советская армия рассыпала с вертолетов, усеивая ими караванные тропы. Вслед за разведчиком, который оставлял в случае опасности условный знак, двигался передовой отряд всадников. Если обстановка на дороге не вызывала у дозора опасений, караван шел дальше по пустыне и «зеленке», продвигаясь по перевалочным базам моджахедов. Полевые командиры проводили под охраной караван с оружием по своей территории и передавали его дальше на север другим полевым командирам. Несколько дней караван брел по безлюдным скальным тропам, преодолевая снежные заносы и осыпи.

Советский вертолет обнаружил их передовой отряд из двух десятков вооруженных всадников, когда караван заходил в Панджшерское ущелье, разделявшее Афганистан на южную и северную части, где действовали отряды Ахмад Шаха Масуда. Заметив летающую «шайтан-арбу», всадники по сигналу старшего дозора придержали коней и с тревогой наблюдали за вертолетом, но к их радости пятнистая винтокрылая машина взмыла вверх и улетела за перевал.

Проводив торжествующим взглядом улетевший вертолет, старший дозора разрешил каравану продолжить путь.

Тем временем Ми-24, преодолев высокогорный перевал, снизился в долину и быстро заминировал тропу на несколько километров впереди каравана. Отстреляв все кассеты с минами, командир экипажа принял решение вернуться на базу – горючее было на исходе, а обнаруженный ими караван уничтожат и без них. База сообщила, что в их квадрат уже вылетели два звена «крокодилов» и звено Ми-8 с десантниками.

Первая атака на караван была с воздуха. Извергая смертоносный огонь, «крокодилы» стремительно пронеслись над растянувшейся на все ущелье вереницей навьюченных верблюдов, ишаков и лошадей. Застигнутые врасплох моджахеды из охранения каравана беспорядочно палили по атаковавшим их вертолетам из всего, что могло стрелять, – винтовок, автоматов, ручных пулеметов и гранатометов. Горное эхо многократно повторяло взрывы неуправляемых реактивных ракет и грохот скорострельных пушек. Весь этот грохот смешался с надрывным ржанием коней, утробным ревом раненых верблюдов и отчаянными криками обреченных на смерть людей.

Ренат с Зухрой, шедшие в самом хвосте каравана, успели укрыться от огня «крокодилов» под навесом ближайшей скалы. Сбросив бомбы и отстреляв по каравану все ракеты, ударные вертолеты из четырехствольных крупнокалиберных пулеметов подавили последние очаги сопротивления, после чего десантникам осталось только добить раненых людей и животных. Увидев из своего укрытия, что советские солдаты никого в живых не оставляют, Ренату с Зухрой ничего не оставалось, как попробовать спуститься на дно ущелья по каменным уступам головокружительной тропы, местами проходившей по отвесным скалам, где их никто не смог бы достать. Расчет Рената на то, что десантники не станут рисковать своей шкурой на такой крутой тропе, где из-за одного неосторожного шага можно было улететь в пропасть, оправдался. Десантники вряд ли могли похвастать такой альпинистской подготовкой, как у него, к тому же у них не было веревок, а без страховки спуститься по этой тропе может решиться только самоубийца. А вот Ренат, отправляясь с Зухрой по горам и перевалам вместе с караваном, веревку с собой предусмотрительно взял, и сейчас она ему очень пригодилась. Сделав из свободного конца веревки обвязку для Зухры, он спускал ее вниз по тропе на верхней страховке, после чего осторожно спускался сам.

Шальная пуля настигла Зухру, когда они уже были внизу. Ренат вначале подумал, что она просто споткнулась. Когда он бросился к ней, Зухра была еще жива: ее широко распахнутые глаза смотрели с укором. Она чуть приоткрыла поблекшие губы, чтобы что-то сказать, но вместо слов изо рта у нее хлынула кровь, взор затуманился, голова безвольно поникла, и, так и не проронив ни звука, Зухра умерла у него на руках.

Ренат похоронил ее там же, среди камней.

* * *

«С любимыми не расставайтесь», – эту строку из «Баллады о прокуренном вагоне» Александра Кочеткова, впервые прозвучавшей в кинофильме «Ирония судьбы, или С легким паром», Илья повторял про себя все утро. После безумной ночи любви Настя еще сладко спала, прижавшись к нему горячим плечом, и он твердо решил, что летит в Кандагар вместе с ней, лейтенантом медицинской службы Анастасией Ворониной. По уговору с главным редактором АПН, темы для своих репортажей Илья мог выбирать себе сам, придерживаясь, разумеется, данных ему рекомендаций завотделом прессы ЦК КПСС, так что никаких особых разрешений на вылет в Кандагар ему не требовалось. Достаточно было уведомить о своих планах заведующего афганского бюро по телефону, что Илья и сделал, не выходя из своего номера.

Настя к тому времени уже проснулась. Из его разговора по телефону она узнала, что Илья собрался сделать репортаж о военных медиках Кандагарской медроты. Понятно, что все это он затеял только ради нее. Новость о том, что Илья летит в Кандагар вместе с ней, должна была Настю обрадовать, однако Илья не мог не заметить, что вид у нее какой-то растерянный. На его вопрос, чем она так смущена, Настя лишь пожала плечами, мол, все это так неожиданно. Ведь у нее нет там даже своей комнаты, а только койка в женском модуле – щитовом фанерном общежитии. Но это была лишь отговорка.

Настоящая же причина ее растерянности была в том (и об этом в бригаде все знали), что на нее положил глаз сам начальник политотдела подполковник Акиев. И хотя Насте пока удавалось отбиваться от его притязаний, это только еще больше распаляло подполковника, и он буквально не давал проходу лейтенанту медицинской службы Ворониной. За глаза ее даже стали называть ППЖ (походно-полевой женой) начпо. И сейчас Настю бросило в жар от одной мысли, что Илье могут невесть что про нее в бригаде наговорить. А в том, что злые языки найдутся, сомневаться не приходилось. С первого дня ее появления в медроте на нее с плохо скрытой завистью пялились все бабы гарнизона. Как же! Не успела приехать, как на нее сразу запал сам начальник политотдела бригады. А она, видишь ли, еще кочевряжится, цену себе набивает!

Настя же относилась к этому мужлану как к неизбежному злу. В их гарнизоне Акиев обладал практически неограниченной властью, поэтому лейтенанту медицинской службы Ворониной жаловаться на домогавшегося ее подполковника было некому. Всемогущего начпо побаивался даже замполит бригады. Замполиты батальонов и рот в Афгане были боевыми офицерами, участвовали в операциях и командовали в бою подразделениями. Офицеры же политотдела в основном лекции на политзанятиях читали и на «боевые» не выезжали, но гонору у них было хоть отбавляй. И если замполит бригады во всем подчинялся комбригу и был рядовым коммунистом, то начпо бригады – это номенклатура Главного политического управления Вооруженных Сил СССР, и его указания были обязательны для всех членов КПСС, включая и командира бригады. В пресловутой шестой статье брежневской конституции 1977 года была законодательно закреплена руководящая и направляющая роль КПСС, так что начальник политотдела Акиев законно руководил комбригом по партийной линии.

Свое превосходство Акиев обычно демонстрировал на общем построении бригады. Когда комбриг подполковник Шатров уже минут десять выступал перед личным составом, вдалеке возникала фигура Акиева. Пока он шествовал к трибуне нарочито неспешным шагом, вся бригада следила за этим «явлением начпо народу». Его лицо всегда выражало недовольство и пренебрежение к окружающим. В подразделениях его видели редко, однако благодаря своим стукачам-информаторам он знал о каждом офицере и солдате все, что его интересовало, в основном – негатив.

Политработников батальонного и ротного уровня, по должности непосредственно подчиненных ему, Акиев держал в абсолютном страхе. Его тяжелого взгляда боялись почти все, он смотрел на них как удав на кроликов. Особенно те офицеры, кто планировал поступать в академию или мечтал замениться в престижный округ, ведь начальник политотдела мог исковеркать судьбу любому. Поэтому люди не шли со своими проблемами к такому «отцу-командиру», а подчиненные ему политработники обращались к нему только в крайнем случае. Начпо держался со всеми высокомерно, был неразговорчив и скрытен. Никто не смел ему перечить.

Самым обидным было то, что за Настю совершенно некому было заступиться. В бригаде начальник политотдела был бог и царь, никто и пикнуть против него не мог.

«Илья, конечно, другое дело», – подумала Настя и отговаривать его от поездки с ней не стала.

До аэропорта они доехали на желто-белом такси без особых приключений. Настя провела Илью к стоявшему под погрузкой большому вертолету Ми-6, на котором она прилетела вчера утром из Кандагара. Неподалеку готовилась к вылету железная птичка поменьше – вертолет сопровождения Ми-8. Со знакомым командиром экипажа Ми-6 Настя без проблем договорилась насчет Ильи. Тот в это время помогал солдатам перегружать из кузова «КамАЗа» в салон Ми-6 какие-то ящики и коробки. Спустя полчаса погрузка был закончена. «КамАЗ» тут же укатил, а все, кто принимал участие в погрузке, и Настя, единственная дама в их компании, укрылись от жары в тени от вертолета.

Вскоре к ним подошел бортовой техник и сказал, что вылет задерживают по погодным условиям, пояснив это тем, что в зоне полета начинается песчаная буря – «афганец».

Илья про этот «афганец» был наслышан – среди ясного неба вдруг налетает сильный ветер, и небо затягивается тучами красно-коричневой пыли, которая засоряет глаза и скрипит на зубах. Эти песчаные бури были настоящим бичом для авиации, и собравшимся в тени Ми-6 пассажирам ничего не оставалось делать, как ждать, пока им дадут «добро» на вылет.

Через пару часов к соседнему Ми-8 подъехала на БТР группа из десяти человек в полной экипировке, а спустя еще полчаса подошли экипажи обоих «вертушек». Разрешение на вылет наконец было получено. Все пассажиры Ми-6, а их было человек двадцать, вошли в его огромный салон и расселись на скамейках у иллюминаторов. К ним из кабины летчиков вышел бортовой техник. Он проверил крепление грузов и сообщил пассажирам, что борт меняет маршрут – зайти на Кандагар с севера не получится, там продолжает дуть «афганец», поэтому им придется сделать большой крюк, дабы облететь песчаную бурю с юга.

Когда вертолет поднялся в воздух и начал набирать высоту, в иллюминатор было видно и сопровождавший их Ми-8, который летел параллельным курсом на той же высоте, отстреливая тепловые ловушки, будто салютуя им. Насмотревшись на этот салют, припавшие к иллюминаторам пассажиры начали подремывать – шум от винтов все равно не давал спокойно поговорить. При крейсерской скорости Ми-6 двести километров в час пассажирам на его борту казалось, что вертолет просто завис на месте, настолько медленно проплывала под ними земля, расчерченная на небольшие квадратики полей, садов и виноградников.

Илья же с интересом разглядывал в иллюминатор незнакомые ему афганские пейзажи. Смотреть, правда, было особенно не на что – кругом горные вершины и пустыня, посреди которой можно было кое-где разглядеть тянущуюся вдоль рек «зеленку» – полосу плодородной земли в предгорьях Гиндукуша, орошаемой горными потоками через систему арыков. Вот они выбрались из окружения гор, и вертолетная пара, отбрасывая на землю две скользящие тени, пошла над кишлаками, сверху похожими на лабиринты из плоских крыш домов, окруженных глинобитными заборами. «Вертушка» сопровождения шла словно привязанная, в точности повторяя их траекторию движения. Затем опять пошли горы. Вертолеты мирно парили в воздухе, кружа над вершинами и погружаясь в ущелья, над которыми рваными клочьями поднимался мокрый туман.

Где-то на пятидесятой минуте полета, когда они пролетали над горной грядой красно-бурых скал, Илья заметил, как на одной из вершин вдруг ярко заискрила «сварка». Это по ним стреляли из ДШК – крупнокалиберного пулемета Дегтярева-Шпагина, прозванного в Афганистане «королем гор». Это его Илья сверху принял за работающий сварочный аппарат.

Вертолет сопровождения дал залп по «сварке» неуправляемыми реактивными снарядами (НУРС), но промазал и теперь стремительно набирал высоту для захода на второй круг. Илья насчитал внизу уже две пульсирующих точки. Вскоре заговорил бортовой пулемет их десантно-транспортного Ми-6. Всем его пассажирам теперь было не до сна. Настя крепко обхватила сидящего рядом Илью, будто он мог ее в этой ситуации как-то защитить. Чтобы успокоить пассажиров, из кабины летчиков в салон вышел бортовой техник, и в этот момент что-то застучало по днищу вертолета, будто кто-то бил по нему кувалдой. Схватившись за ногу, борттехник упал как подкошенный. Вопя от боли, он стал кататься по полу, а по его брючине расползалось кровавое пятно.

Настя первой бросилась к раненому технику, а вслед за ней кинулся к нему и Илья. Вдвоем они стали удерживать кричащего раненого.

– Да у него артерия перебита! Илья, быстро возьми у летчиков аптечку, там должен быть жгут! – скомандовала Настя, пытаясь руками зажать сквозную рану, из которой толчками вырывалась алая кровь.

Илья бросился в кабину и через минуту вернулся с аптечкой. Настя сноровисто наложила жгут выше места ранения и остановила кровотечение, а чтобы облегчить раненому страдания, вколола ему из шприц-тюбика промедол, который подействовал довольно быстро, и борттехник наконец перестал кричать. Разрезав ножом из аптечки его штанину, Настя осмотрела рану и ужаснулась – крупнокалиберная пуля раздробила бедро чуть выше колена правой ноги, и из зияющей раны торчали обломки костей. Она поспешно накрыла рану стерильной салфеткой и туго перебинтовала ногу, а под жгут вложила записку, указав время, когда он был наложен.

Вертолет тем временем начал крутиться вокруг своей оси и терять высоту. Тем не менее экипажу удалось немного выровнять винтокрылую машину, и она полетела какими-то зигзагами. Главное, что им удалось вырваться из зоны обстрела. Тут в салон вбежал один из летчиков и предупредил пассажиров, чтобы те берегли свои головы, так как они идут на вынужденную жесткую посадку, поскольку пуля повредила главный редуктор.

Потеряв устойчивость, «железная стрекоза» завалилась на бок и, оставляя за собой дымный шлейф, неумолимо приближалась к земле, все сильнее и сильнее зарываясь носом вперед. Илья одной рукой удерживал впавшего в забытье раненого борттехника, а другой изо всех сил вцепился в металлическую скамью. Настя и остальные пассажиры тоже ухватились кто за что смог.

Проявляя чудеса летного мастерства, пилоты делали все возможное и невозможное, чтобы избежать крушения. Надсадно ревя двигателями, Ми-6 со свистом рассекал лопастями воздух, пытаясь хоть немного замедлить падение. Перед ними вздымалась гора, в которую они непременно врезались бы, если бы в последние секунды им на помощь вдруг не пришел поднимавшийся из долины воздушный поток. Поймав восходящий поток, вертолетчики каким-то чудом смогли в последний момент набрать высоту и пролететь над горой, едва не задевая днищем острые скальные выступы.

Командир экипажа с тревогой посмотрел на приборы. Авиагоризонт показывал правый крен около пятидесяти градусов, а стрелка высотомера стремилась к нулю. Место для вынужденной посадки выбирать было особо не из чего. Вокруг простиралась горно-пустынная местность, впереди была более-менее подходящая терраса. Отчаянно стараясь замедлить падение, летчики смогли вывести подбитый вертолет на спасительную террасу. Посадка была настолько жесткой, что не выдержала и подломилась передняя опора шасси, и огромная «стрекоза», ломая лопасти, с жутким скрежетом пошла юзом. Пропахав носом широкую борозду в выжженной солнцем земле, шеститонная махина замерла в нескольких метрах от обрыва.

Чудовищный удар о землю сорвал с мест всех, кто был в салоне. Ударяясь о борта и сталкиваясь друг с другом, пассажиры покатились по полу, как сбитые кегли, а сверху на них сыпались коробки с грузом, травмируя и калеча людей. Как ни старался Илья уберечь раненого борттехника, тот ударился головой о какой-то ящик и потерял сознание. Сам же Илья рассек себе лоб о выступ скамейки, за которую держался. Кровь мгновенно залила ему глаза. Ему тут же пришла на помощь Настя, зажав рану своим носовым платком.

– Ты сама-то как? – заботливо спросил у нее Илья.

– Да все нормально, – небрежно отмахнулась она. – А вот нашему борттехнику повезло меньше, – сокрушенно произнесла она, осматривая разбитую голову раненого, который пока так и не пришел в сознание.

Остальные пассажиры в салоне тоже получили травмы различной степени тяжести – у кого-то была сломана рука, кто-то ногу подвернул, кто-то сильно ударился головой, но главное, все были живы! Из членов экипажа, находившихся в момент жесткой посадки в кабине – два летчика, штурман и радист, – никто вообще не пострадал.

Настя тем временем перевязала голову борттехнику, который благодаря ее стараниям наконец пришел в себя, и стала оказывать медицинскую помощь другим пассажирам. Экипаж же занялся осмотром своей подбитой машины. Выводы были неутешительными – их «вертушка» нуждалась в серьезном ремонте, который они вряд ли могли провести в полевых условиях. К тому же не было связи с вертолетом сопровождения, так как рация вышла из строя.

Пришедшие в себя после пережитого стресса пассажиры выбрались из салона и растерянно оглядывались. Высоко в небе над ними кружил вертолет сопровождения. Ми-8 подавил НУРСами огневые точки душманов и… скрылся за горной грядой. Командир экипажа Ми-6 успокоил недоумевающих пассажиров, пояснив, что вертолет сопровождения скоро за ними вернется. Как только высадит боевую группу на ближайшем блокпосту, чтобы освободить место на борту. Действительно, минут через двадцать Ми-8, подняв своими винтами кучи пыли, завис над ними на небольшой высоте. Сначала на борт погрузили раненого борттехника, затем стали подниматься остальные пассажиры, в первую очередь те, кто наиболее пострадал. Настя, как врач, тоже должна была улететь этим рейсом, и Илья помог ей забраться в салон. Самому же ему пришлось остаться с теми, кому не хватило мест в Ми-8. Экипаж поврежденного Ми-6 тоже остался возле своей разбитой машины.

Пока ожидали спасателей, Илья разговорился с пилотами, и те охотно поделились с ним своими историями, но главной, конечно, была их сегодняшняя посадка. Еще не остыв от полета, летчики в таких подробностях рассказали, каким чудом им удалось посадить машину, что до Ильи только сейчас дошло, что все они погибли бы, если бы не случайный воздушный поток, спасший их всех от неминуемой катастрофы.

Командир экипажа майор Миронович сказал, что они просто падали на скалы и запас по мощности у них был практически исчерпан.

– Ручка «шаг-газ» была у меня уже под мышкой. И за всю свою летную практику я впервые тогда услышал такой жуткий вой двигателей своего вертолета, будто стая из тысячи волков выла на Луну, а в наушниках пронзительным женским голосом завопила «Зойка»: «Пожар! Пожар! Нарушена гидросистема! Нарушена подача масла! Падают обороты двигателей!» «Зойка» – это мы так прозвали бортовой речевой информатор, – увидев недоумение на лице Ильи, пояснил майор. – И пока мы падаем, – продолжил он, – «Зойка» дотошно перечисляет все постигшие нас неприятности: «Отказал правый генератор постоянного тока, отказал левый генератор постоянного тока». Это означало, что оборотов винта у нас уже не было и мы держались в воздухе лишь на остатках тяги несущего винта. Из-за прекращения электропитания отключился автопилот, хоть как-то помогавший нам удерживать машину в воздухе, а у меня в эти секунды была только одна мысль: «Главное перед ударом успеть выключить двигатели, чтобы они не взорвались и мы не сгорели!» Успел, как видишь! И отдельное спасибо надо сказать разработчикам этой замечательной машины, заложившим в нее такой запас прочности, – кивнул майор Миронович в сторону беспомощно лежащего на брюхе вертолета. – Наша рабочая лошадка все выдержала. Не развалилась и не взорвалась.

– Командир, к нам гости! – встревоженно произнес подошедший к ним штурман Василий Ус. – Вот, посмотри! – он протянул бинокль Мироновичу.

Тот припал к окулярам. Окружающая местность резко приблизилась, и он увидел, как с соседней горки к ним спускается большой отряд душманов, одетых в черную униформу, с черными чалмами на головах и все в черных солнцезащитных очках. Это были «Черные аисты» – элитное подразделение исламских фанатиков, собранное из отборных головорезов Гульбеддина Хекматияра – одного из самых влиятельных полевых командиров моджахедов, прозванного за свою звериную жестокость «кровавым мясником». Из всех афганских полевых командиров только Ахмат Шах воевал по правилам – пленных не пытал и не продавал в рабство, наркоторговле не потворствовал. Дав слово противнику, Масуд всегда его держал. Хекматияр же прославился тем, что самолично сдирал кожу с пленных, так что лучше было сразу застрелиться, чем попасть к нему в плен.

Излюбленной казнью душманов из отрядов Хекматияра было надрезать кожу пленного по окружности пониже пупка и, завернув ее чулком, завязать над головой вместе с руками, а потом оставить кричащего от невыносимой боли и ужаса солдатика умирать на солнце внутри кровавого мешка из его собственной кожи. Соревнуясь друг с другом в изуверствах и жестокости, непримиримые «борцы за веру» снимали скальпы, отрезали уши и отрубали пальцы на руках и ногах, насаживали пленных на колья и изощренно истязали, а потом подбрасывали к воинским частям фотографии изуродованных тел советских солдат для устрашения.

Рассматривая в бинокль приближавшийся к ним отряд «Черных аистов», майор Миронович насчитал с полсотни вооруженных до зубов головорезов. Расстояние до них было километра три.

– Похоже, это «Черные аисты» слетелись по нашу душу. Их там с полсотни, не меньше, а нас всего чертова дюжина, и мы практически безоружны против них, – обреченно констатировал он.

На их Ми-6 был установлен ПКТ – танковый вариант пулемета Калашникова, весивший без боекомплекта десять килограмм. Оружие можно было снять с борта и отстреливаться, но, поскольку у этого пулемета не было прицельных приспособлений, метко стрелять, удерживая его в руках, было весьма проблематично. Экипаж же был вооружен табельными пистолетами, из которых в такой ситуации можно было лишь застрелиться. Кроме пистолетов Макарова, у каждого члена экипажа были еще короткоствольные автоматы Калашникова – АКС74-У – с прицельной дальностью до пятисот метров. У двоих пассажиров – у сопровождавших груз прапорщика и капитана из военторга – были длинноствольные автоматы АК-74. Но, так как вся их служба в Афганистане проходила на продуктовом складе, вояки из них были еще те. Остальные и вовсе были сугубо гражданскими людьми – журналист и пятеро специалистов, прибывших из Союза строить мукомольный комбинат.

– А кто такие эти «Черные аисты»? – спросил Илья.

– «Черные аисты» – это душманский спецназ, прошедший подготовку в Пакистане у американских инструкторов. Долго против них мы не продержимся и вызвать подмогу не можем. А отступать нам некуда – ну разве что спрыгнуть в пропасть. Так что готовься к худшему, корреспондент, – угрюмо заключил майор.

– Я не всегда был корреспондентом, – ответил ему Илья. – И стрелять умею не хуже каких-то там «Черных аистов». Боекомплект к пулемету, надеюсь, вы не весь расстреляли?

– У нас две коробки с лентами по двести пятьдесят патронов осталось, – обрадовал его Миронович.

– Тогда чего мы ждем с моря погоды? Быстро снимаем пулемет и готовимся к бою! – предложил Илья, в голосе которого сразу прорезались командирские нотки.

На то, чтобы отсоединить кабель электроспуска и снять с ползунов 7,62-мм ПКТ, у них ушло несколько минут. У этого пулемета не только отсутствовал прицел, но и не было приклада, поскольку он был предназначен для установки внутри башенной пулеметной системы. Стрелять из него можно было только стоя, если левой рукой удерживать за верхнюю рукоятку, а правой жать на гашетку. Зато убойная сила пуль из ПКТ сохранялась до четырех километров.

Пока Илья с Мироновичем возились с пулеметом, расстояние между ними и растянувшимися в цепь «Черными аистами» сократилось до двух километров. Первую короткую очередь из ПКТ Илья дал для пристрелки. Пули легли намного ниже накатывающейся на них волны душманов. Илья взял повыше – и тоже мимо. В ответ «Черные аисты» открыли по ним шквальный огонь из своих автоматов, при этом все орали, как недорезанные.

– На психику давят, гады, – прокомментировал их беспорядочную стрельбу Миронович, подававший Илье ленту с патронами.

Прицельная дальность у китайских автоматов «Калашникова», которыми были вооружены душманы, около восьмисот метров. Илья же из своего ПКТ сейчас мог легко достать «Черных аистов», шедших на них в полный рост. После того как он сразил точной очередью с десяток душманов, остальные залегли за камнями, но стоило пулемету Ильи на секунду замолчать, как они снова ринулись в атаку, паля из всех стволов. Главное сейчас было не дать им приблизиться на расстояние автоматного выстрела, но душманы упорно перли вперед, не считаясь ни с какими потерями. Сделав очередной бросок, они мгновенно падали на землю, полностью сливаясь с каменистой почвой. «Духи» накатывали на них волнами. Пока одна группа бросалась вперед, вторая прикрывала их огнем. Потом они менялись ролями, при этом их автоматы не умолкали ни на секунду.

Илья в таких условиях мог вести из ПКТ в основном только сдерживающий огонь, который не очень-то «Черных аистов» и сдерживал. Фанатики ислама смерти не боялись, ведь умереть в бою для них – это прямой путь в рай, а Илья, в свою очередь, старался как можно больше врагов отправить к Аллаху. Никаких терзаний из-за того, что он кого-то там убил, Илья в пылу боя не испытывал. Наступающая цепочка душманов была все ближе и ближе, и фонтанчики пыли от их пуль стали возникать уже перед его позицией. Расстреляв из ПКТ, в основном мимо, последнюю ленту, Илья укрылся вместе со всеми за фюзеляжем Ми-6. Вместо пулемета майор Миронович выдал ему короткоствольный автомат борттехника.

На каждый автомат у них было всего по два рожка патронов. Подпустив «Черных аистов» метров на двести, они дружно ударили короткими очередями, скосив первую цепь атакующих, после чего душманы просто осатанели и обрушили на обороняющихся «шурави» такой плотный огонь, что фюзеляж Ми-6 за минуту превратился в дуршлаг. Несколько человек, включая и гражданских специалистов, были ранены, а у тех, кто способен был держать в руках оружие, осталось по одному рожку. Зацепило и Илью – душманская пуля обожгла ему висок, оставив на коже глубокую царапину, из которой сочилась кровь.

Илью всего трясло от нервного напряжения. Взяв на прицел очередного душмана, передвигавшегося короткими перебежками, он нажал на спусковой крючок. Еще один подстреленный им моджахед упал замертво. Сколько еще они смогут продержаться? Пять минут, десять? О том, что будет, когда у них закончатся патроны, даже подумать было страшно. Такие же гнетущие мысли, очевидно, одолевали всех, кто держал сейчас с ним оборону, отстреливаясь от наседавших «Черных аистов».

– Эй, пресса! Нашему брату в плен к «духам» нельзя, так что ты последний-то патрон прибереги для себя! – прокричал залегший рядом с ним прапорщик.

– Я знаю, – ответил Илья.

– А еще лучше – сразу подорвать себя гранатой, – продолжил стращать его прапорщик. – Бабах! И ты уже на том свете без боли и мучений. После подрыва гранатой никто еще живым не оставался. А чтоб наверняка, надо гранату к горлу прижать – разворотит так, что «духи» над твоим телом уже не надругаются. Эх, жаль, что гранат у нас нет! – посетовал он.

– Да, гранаты сейчас нам пригодились бы, – согласился Илья.

И хотя он уже был немало наслышан о зверствах по отношению к нашими пленным, с которых «духи» живыми сдирали кожу – эта изощренная казнь называлась у них «красный тюльпан», – он скорее готов был сойтись с «Черными аистами» в рукопашной, чем пустить себе пулю в лоб.

Когда у Ильи оставалось в рожке всего несколько патронов, со стороны солнца на максимальной скорости к ним на выручку уже неслась пара «крокодилов» Ми-24 и поисково-спасательный Ми-8.

Грозно ощетинившиеся стволами и подвесками «вертушки» сразу открыли огонь по душманам, превратив их позиции в сплошное облако дыма и огня. Пока боевые Ми-24 утюжили врага, расстреливая из пулеметов недобитых душманов, Ми-8 забрал всех своих.

Каково же было удивление Ильи, когда он увидел в Ми-8 Настю, развернувшую на его борту мини-госпиталь. Весь полет до Кандагара она занималась перевязкой раненых. У Ильи рана на виске нестерпимо саднила и отдавала пульсирующей болью в правую часть головы, но обращаться к Насте за медпомощью он постеснялся. Подумаешь – царапина!

Через час их вертолет приземлился рядом со зданием аэропорта. Раненых забрал подъехавший санитарный автомобиль, а за Ильей с Настей прибыл БТР. Это начальник политотдела Акиев, узнав о том, что к ним в бригаду направляется журналист из Москвы, прислал за ним своего помощника по комсомолу капитана Щекина на бэтээре.

В штабе армии его предупредили, чтобы он не ударил перед корреспондентом АПН в грязь лицом и встретил его как положено, и начпо сразу же развернул бурную деятельность.

О боевых действиях и героических подвигах наших войск рассказывать заезжему журналисту не следовало. Поскольку официально война не была объявлена, советским газетам запрещено было писать о боях с участием ограниченного контингента советских войск в Афганистане, словно и не лилась нигде кровь, не умирали, не становились калеками наши солдаты и офицеры. Если верить тем же газетам, советские солдаты занимались здесь в основном тем, что строили дома и сажали деревья, а воевали исключительно солдаты афганской армии с мелкими бандами душманов.

В Союзе на повестке дня была антиалкогольная кампания – вот на этой ниве Акиев и решил отличиться перед московским корреспондентом. Чтобы встретить гостя как положено, первым делом нужно было «накрыть поляну». В армии подобные мероприятия немыслимы без спиртного, но для журналиста нужно было устроить показуху типа безалкогольной комсомольской свадьбы, поэтому Акиев распорядился, чтобы на столах стояла исключительно минеральная вода и голландская шипучка «Си-Си». А дабы корреспондент все правильно понял, Акиев преподнесет этот безалкогольный сабантуй как наглядный пример правильно организованной политработы по борьбе с «зеленым змеем». Когда еще выпадет случай показать себя с лучшей стороны? Начпо, как армейскому политработнику, просто необходимо было отличиться в антиалкогольной кампании, и он надеялся, что наверху оценят его рвение как пример высокой политической сознательности и достойного исполнения интернационального долга.

Чтобы принять корреспондента АПН по высшему разряду, дабы тот остался доволен пребыванием в их бригаде, а потом выдал в печать самые лестные отзывы о своей поездке, надо было и стол накрыть на должном уровне. А как это сделать, когда на складе одна тушенка да килька в томатном соусе, а из деликатесов только сгущенка? Для ограниченного контингента все продукты завозились из Союза. Командование даже хвасталось по этому поводу, что «ничего не берет у афганской стороны, кроме воздуха». В дуканах же можно было приобрести к праздничному столу любые деликатесы, и начпо обратился за помощью к своему афганскому коллеге – начальнику отдела агитации местного царандоя Гуляму Таруну.

Гулям встретил его как родного. А когда узнал, что Акиеву срочно нужны взаймы афганские деньги, дал сумму в два раза большую, чем тот просил.

– Бери-бери, Руслан Хасанович, не стесняйся! Вернешь эти бумажки, когда сможешь. – Радушно улыбаясь, Гулям протянул ему тугую пачку купюр.

– Понимаешь, дружище Гулям, к нам корреспондент прилетает из самой Москвы. Надо же чем-то угостить такого важного гостя, – торопливо пряча деньги в карман, пробормотал Акиев.

– Не беспокойся, мой русский друг, я все прекрасно понимаю! – всплеснул руками Гулям. – К нам ведь тоже большое начальство приезжает. Их уважить надо, и «бакшиш» дать надо. Так что, если тебе деньги еще нужны будут, ты обращайся, дорогой, всегда рад буду помочь своему боевому товарищу!

– Хочешь, Гулям, я попрошу корреспондента, чтобы он сфотографировал нас с тобой для своей газеты? Как пример, так сказать, интернациональной дружбы между советским и афганским народами.

– Нет. Фотографироваться я не люблю. Просто познакомь меня с этим корреспондентом, а деньги, что я тебе дал, будем считать моим посильным вкладом в укрепление интернациональной дружбы. Договорились?

– Ну как я могу отказать такому замечательному человеку, как ты, Гулям! При первой же возможности я обязательно тебя с ним познакомлю, – пообещал Акиев, чрезвычайно довольный, что деньги Гулям ему, считай, подарил.

Устроившись внутри бэтээра, Настя первым делом старательно обработала рану на голове Ильи. Он сказал ей, что просто оцарапался о какой-то выступ. Внимательно осмотрев эту «царапину», Настя решительно заявила, что это касательное пулевое ранение. Пришлось Илье рассказать ей, как все было на самом деле.

– В таких случаях говорят – в рубашке родился, – заметила она. – Возьми душман чуть в сторону – и все…

– Мы все сегодня чудом спаслись. Так что жить мы с тобой будем долго и счастливо, – заверил он.

– Хотелось бы, – вздохнула она.

– Со мной? – уточнил он.

– С тобой, конечно! – отозвалась она.

Капитан Щекин, внимательно прислушивавшийся к их разговору, решил пока не докладывать начпо о том, что лейтенант Воронина закрутила военно-полевой роман с приезжим журналистом (и когда только успела!). За такую новость Акиев ему же первому голову оторвет, и тогда не видать ему ни ордена, ни замены в престижный военный округ. Капитан Щекин из расположения бригады выезжал редко и получить боевой орден мог только за верную службу своему непосредственному начальнику, у которого он был вроде денщика – выполнял личные просьбы начпо, зачастую не имевшие ничего общего со служебными делами. Один раз, правда, капитан все же попал под обстрел.

Начпо отправил его тогда с боевым агитационно-пропагандистским отрядом (БАПО) провести митинг советско-афганской дружбы в соседнем кишлаке. На обратной дороге их агитколонну обстреляли засевшие в «зеленке» душманы. Щекин ехал в кабине «ГАЗ-66» автокинопередвижки и, как только раздались первые выстрелы, спрятал голову под приборную панель и так просидел весь бой, сжавшись в трясущийся от страха комок. Водителю «ГАЗ-66» пуля разворотила челюсть, и от болевого шока тот сразу потерял сознание. Щекин же потом всем рассказывал, как он буквально на себе вынес раненого водителя из-под душманского огня.

Впоследствии он столь красочно описал этой геройский эпизод в своем наградном листе, что получил за него первую в своей жизни боевую медаль «За отвагу». А теперь он хотел себе еще и орден.

За разговорами Илья с Настей даже не заметили, как оказались в расположении бригады. У штаба их лично встретил начальник политотдела. Подполковник Акиев никак не ожидал, что корреспондентом АПН окажется какой-то длинноволосый парень в потертых джинсах, больше походивший на героя американских вестернов, чем на журналиста-международника из солидного информационного агентства. Организовывать показательное антиалкогольное офицерское застолье ради какого-то залетного ковбоя начпо не собирался.

Настя, предпочитавшая держаться от Акиева подальше, сразу же ушла в медсанбат, а Илье пришлось задержаться в штабе, где начальник политического отдела представил его командиру бригады подполковнику Шатрову. Комбригу несколько минут назад позвонил комполка вертолетчиков и рассказал, как этот корреспондент вместе с экипажем подбитого Ми-6 сдерживал атаку «Черных аистов». Поэтому Шатров первым делом поинтересовался у Ильи, есть ли у того разрешение на участие в боевых операциях.

– Есть, – уверенно соврал Илья, еще не остывший после боя с душманами.

– Тогда перейдем сразу к делу, – сказал комбриг. – У нас есть оперативная информация, что в зону ответственности нашей бригады прибыл американский военный советник. Вы понимаете, что это значит?

– Понимаю, – кивнул Илья.

– Наш разведбат выдвигается в этот район завтра рано утром. Вы хотите принять участие в этом рейде? – спросил комбриг.

– Да, конечно, – с готовностью подтвердил Илья.

– Правильно! Как журналист напишет про захват американца, если он в нем не участвовал? Только постарайся не лезть на рожон. И запомни, главный принцип у нас – своих не бросать! Все должны вернуться на базу – и живые, и мертвые, – предупредил комбриг, после чего достал откуда-то из-под стола автомат Калашникова и передал его Илье.

Присутствовавший при этом разговоре начальник политотдела и сам готов был отправиться в такой рейд. Акиев знал, что генштабом поставлена задача захватить на территории Афганистана американского гражданина, действующего в отряде контрреволюционеров, после чего планировалось организовать в Кабуле пресс-конференцию о вмешательстве США во внутренние дела Демократической Республики Афганистан. Поэтому на иностранных военных специалистов и журналистов, нелегально проникших в Афганистан со стороны «линии Дюранда»[12], шла настоящая охота.

СССР нужны были «убедительные доказательства прямого участия американского империализма в необъявленной войне против ДРА». За захват иностранного военного советника на территории Афганистана командованием были обещаны самые высокие награды. Но для начальника политотдела места в боевых порядках не предусмотрено. Интернациональный долг для подполковника Акиева состоял в агитационно-пропагандистской работе с местным населением. Политработники его отдела проводили митинги, политбеседы, в том числе с муллами, распространяли среди мирных дехкан агитационные листовки, демонстрировали им советские кинофильмы, участвовали в совместных субботниках по высадке деревьев. О боевых действиях, которые вела их бригада, начпо знал только по тактическим картам и донесениям.

Куда больше его интересовала работа военторга, который он, возглавляя общественный контроль за торговлей, фактически прибрал к рукам. Без его ведома никто не мог заниматься реализацией товаров. Начпо лично снабжал дорогими подарками вышестоящее начальство и проверяющих, за что его очень ценили наверху и на его кителе уже красовался первый боевой орден «Красного Знамени». Начпо же мечтал о «Золотой Звезде» Героя Советского Союза, но этой высшей награды удостаивали только за совершение геройского подвига или выдающиеся заслуги во время боевых действий. В Афганистане Героями Советского Союза становились чаще всего посмертно, и в Союзе уже привыкли, что герои возвращались из Афгана обычно в виде «груза 200».

Стать героем посмертно в планы Акиева не входило, поэтому на боевые операции он еще ни разу не выезжал. «Приезжий журналист, видно, еще не понял, куда он попал, раз с такой легкостью согласился поучаствовать в рейде разведбата», – подумал начпо. Сам он предпочитал поднимать моральный дух воинов-интернационалистов и вдохновлять их на воинские подвиги не на личном примере в бою, а с партийной трибуны.

На складе Илье выдали маскировочный комбинезон «Березка», спальник, бушлат и РД – рюкзак десантника. Инструктировал его перед выходом командир разведывательного батальона майор Лященко, а разведчики продемонстрировали приемы ведения боя при прямом огневом контакте – они кувыркались, падали из любого положения, плашмя, на бок, на спину с перекатом через голову.

– Когда прокрадываешься к позиции «духов», – комментировал показательное выступление своих бойцов комбат, – патрон должен быть уже загнан в патронник, но автомат стоять на предохранителе, чтобы случайно не нажать на спусковой крючок, когда ползешь по камням. Приблизившись к противнику, снять автомат с предохранителя нужно бесшумно, без характерного металлического щелчка. Для этого переводчик огня оттягиваем за ушко от корпуса и мягко опускаем на автоматический режим. – Лященко цепко ухватил пальцами переводчик режима огня за ушко и показал, как это делается. – При внезапной же стрельбе по тебе, – наставлял он, – тут же падай с перекатом с одновременной изготовкой к бою. Перекатом ты мгновенно уходишь от прицельного огня по тебе. При этом успеваешь снять автомат с предохранителя и передернуть затвор. А будешь залегать, надо постоянно менять позицию таким же перекатом. И еще запомни! – продолжил комбат. – Тот, кто увидел брошенную гранату первым, обязан предупредить о ней товарищей. Если рядом с тобой упала граната, залегай головой к ней. Если нет каски, закрой голову руками крест-накрест. Даже в метре от разрыва гранаты есть мертвые зоны для разлета осколков, и они уйдут чуть выше над твоей головой, только рот разевай как можно шире, дабы не оглохнуть.

– Понял, – кивнул Илья.

Многое из того, что сейчас показали и рассказали, ему было известно. В свое время как-никак он прошел в морской пехоте спецназовскую подготовку, но разведчики имели реальный боевой опыт в условиях Афганистана, и этот опыт был бесценен.

– Это хорошо, что ты схватываешь все налету, – похвалил его комбат.

– Вообще-то я срочную в морской пехоте отслужил – Северный флот, командир отделения десантно-штурмового взвода, – признался Илья.

– Морпех – он, конечно, и в Афгане морпех, но, думаю, тебе есть чему у наших ребят поучиться, – заметил комбат.

– Конечно есть! – охотно согласился Илья.

– Тогда продолжим наши игры и забавы, – сказал комбат. – Специфика боевых действий здесь такова, что твоим противником может оказаться любой местный житель. Поэтому тебе, как журналисту, общаться с местным населением одному без оружия не рекомендую. Восток – страна чудес: зашел в кишлак и исчез. Днем он – мирный дехканин, ночью – душман! И поди разберись, кто тут мирный, а кто враг, когда кругом все чужое, и кто-то по тебе откуда-то постоянно стреляет. Как определить, «духи» ли бородачи в грязных чалмах, смиренно сидящие на корточках у дувалов, или нет? Вошли мы в кишлак – они спрятали свои «буры» и автоматы и прикинулись простыми крестьянами, а потом достанут из своих тайников оружие и стреляют нам в спину. А «духи» почти всегда именно так, исподтишка, и действуют – выскочили, обстреляли и ушли. Это их земля, их горы – попробуй сунься к ним, у них там сообщающиеся тоннели: душман нырнул в него здесь, а вылез где-нибудь километра за три. А эта проклятая «зеленка»! Сколько через нее ни ходили, постоянно попадали под обстрел. «Зеленка» – это километры дорог, окруженных зарослями виноградника. Скрываясь в «зеленке», «духи» могут незаметно подойти к дороге на расстояние броска ручной гранаты. Заросли виноградника для них лучше любой крепости. В «зеленке» есть множество проходов, соединяющихся между собою, благодаря чему душманы могут быстро менять свои огневые позиции, и выкурить их оттуда просто невозможно. Так что, когда проходим «зеленку», всегда надо смотреть в оба.

– А как у «духов» с рукопашкой? – поинтересовался Илья.

– Исходя из собственного опыта, могу сказать, что в рукопашном бою один на один «духи», как правило, трусливы, если они не смертники, конечно. Но, с каким бы противником тебе ни пришлось здесь схлестнуться, обязательно надо добить его ударом ножа, причем бить надо только в голову – в затылок или в висок, чтоб наверняка.

– Жестко…

– А по-другому с ними нельзя, – пожал плечами комбат. – Когда сталкиваешься лицом к лицу с врагом, приходится убивать, ведь если не ты – то тебя. И афганцы знают, что, если прозвучит хоть один выстрел в нашу сторону, их кишлак будет стерт с лица земли. У нас есть приказ командующего беречь своих солдат и на каждый выстрел отвечать залпом. Так и делаем – на каждый выстрел – артналет, на каждый фугас – карательная операция, на каждое нападение – ковровая бомбардировка. Вот так мы исполняем здесь свой интернациональный долг. Только с каждым разрушенным домом, с каждым сожженным кишлаком на сторону душманов переходит все больше и больше афганцев. А воюют они от мала до велика. Война порождает войну, такой вот заколдованный круг получается. Но это еще не все, что я хотел тебе перед нашим выходом сказать. Находясь на задании – в горах или пустыне, в отрыве от основных сил, – мы не можем допустить, чтобы наше местонахождение было раскрыто. Случайный путник, будь-то мальчонка-пастух или сборщик хвороста, заметивший нашу стоянку или засаду, может сообщить о нас душманам. Поэтому у нас есть железный закон: кто группу увидел, тот не жилец. Понимай это как хочешь, но, когда ставкой наша жизнь и выполнение задания, мы не можем себе позволить играть в гуманизм. А еще часто перед нами ставят боевую задачу зачистить какой-нибудь кишлак, в котором могут скрываться душманы. Это у нас называется «зачисткой». Тактика действий тут такая: прежде чем войти за дувал или куда угодно, обязательно бросаешь гранату – РГД или лучше «эфку».

– Но там же могут быть женщины и дети, – заметил Илья.

– Могут, – не отрицал комбат. – И все равно – сначала граната, затем стреляем веером во все стороны, и только после этого смотрим, кто же там находился в помещении. Всех мужчин и даже подростков расстреливаем на месте. Только так мы можем избежать потерь среди своих солдат и офицеров. Я понимаю, что для тебя все это дико, но такова правда этой войны, и те, кто этого не понял, погибают здесь первыми. Месяц назад я так потерял своего замполита капитана Ивана Кудряшева. Мы преследовали афганского мальца лет десяти, которого мы застукали при установке мины. Настигли его в наполовину разрушенном глинобитном доме на окраине кишлака. Забившись в угол, малец затравленно смотрел на нас взглядом раненого зверька. Видел бы ты, сколько ненависти было в тех детских глазенках, но замполит пожалел афганского мальчонку. Он достал из своего рюкзака индивидуальный перевязочный пакет, чтобы перевязать его разбитую ручонку, и оставил этому юному партизану весь свой сухпаек, после чего молча кивнул мне на дверь. Я сам был растроган этой сценой, и мы пошли с ним на выход, но, едва переступили порог, нам вслед прогремел выстрел и замполит упал замертво. Малец, о котором он так заботился, застрелил его из какого-то ржавого «нагана» с гравировкой на стволе «Санкт-Петербург – 1861 г.» Поэтому никакой жалости к ним быть не должно, и на каждый их выстрел мы отвечаем шквалом свинца. Душманы нас точно жалеть не будут, и в плен к ним лучше не попадать. Только у нас в спецназе последний патрон для себя никто не бережет. Для себя мы оставляем последнюю гранату – это гораздо надежнее, и еще нескольких «духов» с собой на тот свет забрать можно. Вот так-то. Ну что, пресса, не передумал еще идти с нами в рейд?

– Нет, не передумал.

– Тогда готовься – мы выступаем в пять утра налегке. Ни касок, ни бронежилетов на операцию брать не будем. У нас считается, что разведчику стыдно напяливать на себя всю эту амуницию. Продуктов тоже берем с собой по минимуму, поскольку планируем вернуться засветло. Вопросы есть?

– Никак нет, – по-военному ответил Илья.

Рассказ комбата о юном афганском партизане произвел на него гнетущее впечатление. Да, этот замполит, возможно, был очень хорошим человеком, и прискорбно, что он погиб от руки того, с кем он так гуманно поступил. Но еще больше Илье было жаль малолетнего афганца, ведь этот пацан защищал свой дом от пришедших зачистить их кишлак чужеземцев, значит, правда была на его стороне. С первых дней своего пребывания на афганской земле Илья понял одно – афганцы не нуждались ни в нашей помощи, ни в нашей защите, которую наши пропагандисты называли интернациональным долгом. Мы без спроса вторглись в их средневековый мир, разрушили их кишлаки и мечети, попутно агитируя их за утопические идеи коммунизма, в которые и сами-то никогда не верили, и афганцы вправе защищать с оружием в руках свои устои, свою религию и свой уклад жизни.

После откровений комбата никаких иллюзий насчет пресловутого интернационального долга у него уже не оставалось. И правильнее было бы ему отказаться от этого рейда, и никто бы его за это не осудил – по женевской конвенции он, как представитель прессы, вообще не имеет права брать в руки оружие. Но не хотел он прослыть в глазах Насти трусом. В отличие от него, гражданского человека, лейтенант медицинской службы Анастасия Воронина исполняла свой воинский долг и не могла послать эту никому не нужную войну куда подальше и уехать в Кабул, чтобы жить с ним в фешенебельной гостинице «Интерконтиненталь». В кандагарском гарнизоне о таком комфорте нельзя было и мечтать.

Настя проживала в женском модуле с двумя медсестрами в узкой, по домашнему обустроенной комнатушке – палас на полу, на стенке коврик, столик со скатертью, кухня за фанерной перегородкой. Илью же поселили в офицерском модуле. В комнате с кондиционером он оказался один – вторая кровать пустовала, но Насте сейчас было не до любовных утех. Во второй половине дня в медсанбат поступило много раненых, и до утра она вряд ли могла освободиться. Ближе к вечеру Илья наведался к ней, но пообщаться им толком не удалось – Настю срочно вызвали в операционную, из которой санитары время от времени выносили в эмалированных ведрах ампутированные ноги и руки.

Вскоре к приемному отделению подвезли новую партию раненых на двух бэтээрах и медицинском гусеничном тягаче «таблетке». На этом же тягаче доставили и шестерых погибших. Сопровождавший их врач батальона доложил дежурному врачу медроты о раненых: трое тяжелых – один в голову осколочный и два пулевых в живот. Им нужна была срочная операция. У остальных бойцов были ранения средней степени тяжести и легкие – в основном осколочные в конечности. Дежурный врач распорядился выгружать всех. Илья не мог не помочь водителям и фельдшеру выносить лежачих, которых они размещали под навесом. Погибших тоже надо было выгрузить, только в другом месте – возле устроенного на окраине медсанбата морга, небольшого барака в окружении нескольких палаток. Как только они подъехали к моргу, Илью обдало нестерпимой вонью. Помогая выносить из тягача завернутые в брезент тела, он весь перепачкался кровью.

– Надо замыть пятна, пока свежие, а то джинсы свои потом не отстираешь, – посоветовал ему солдат в резиновом фартуке, вышедший из морга перекурить.

Когда Илья, морщась от невыносимого трупного запаха, от которого у него сразу начали слезиться глаза, зашел в помещение морга, чтобы замыть пятна на джинсах, он увидел зрелище не для слабонервных. Посреди барака на металлическом столе лежал труп, который фельдшер морга омывал из шланга, а в углу барака два пьяных в стельку солдата разбирали сваленные в кучу окровавленные ошметки. Еще один прикатил тележку с цинковым ящиком. Солдаты заполнили этот ящик фрагментами тел и отвезли его в сторону, чтобы приварить крышку.

– Это все, что осталось от попавших в засаду разведчиков. Душманы порубили их в капусту, а останки побросали в захваченный «УРАЛ» и приказали привезти их нам «в подарок», – пояснил подошедший к Илье начальник морга – старший лейтенант с засаленными волосами и мутными глазами, такой же пьяный, как и его подчиненные.

Насмотревшись на все это, Илья вышел из морга в полуобморочном состоянии. По дороге в офицерский модуль он, надеясь еще раз сегодня увидеть Настю, заглянул в медсанбат. Судя по потоку раненых, поступавших на два операционных стола, за одним из которых работала лейтенант медицинской службы Воронина, мотострелковая бригада понесла серьезные потери.

Как только бесчувственных раненых вносили в операционную, санитары большими ножницами распарывали им одежду и кидали ее в угол. Настя в красных от крови хирургических перчатках извлекала из их тел осколки и пули. Илья, разжившийся у дежурного врача белым халатом и марлевой повязкой, стоял в сторонке и заставлял себя смотреть, как она роется в распоротом животе солдата, пытаясь добраться до засевшей где-то в кишках пули. Ему надо было это увидеть. Он невольно примерил увиденное на себя и внутренне содрогнулся: нет, это не про него. Все это не может иметь к нему никакого отношения. Наконец Настя подцепила пулю пинцетом и выхватила ее из липких внутренностей. Посмотрев на свет сплющенный кусочек металла, она кинула его в эмалированный таз, заполненный окровавленными бинтами и тампонами.

На соседнем операционном столе хирург отпиливал хромированной ножовкой перебитую ниже колена волосатую ногу, державшуюся на обвисших сухожилиях и остатках костей. Поборов приступ тошноты, Илья поспешно вышел из операционной на свежий воздух. Решив, что на сегодня ему достаточно впечатлений, он ушел к себе. В комнате благодаря работающему кондиционеру было градусов восемнадцать. Желанная прохлада подействовала на него как наркоз, и он, выставив будильник на своих ручных электронных часах на четыре тридцать утра, чтобы проснуться за полчаса до выхода разведбата, заснул как убитый.

* * *

Гульбеддин Хекматияр, гордо заявлявший, что его «Черные аисты» ни разу не терпели поражения от советских войск, пришел в бешенство, узнав о разгроме своего отборного отряда, которым командовал Усама бен Ладен, на чьи деньги был обучен этот элитный отряд моджахедов. Усама получил в наследство тридцать миллионов долларов от своего отца – саудовского миллиардера Мухаммеда бен Авада бен Ладена, погибшего в авиакатастрофе, – и теперь тратил свое состояние на помощь афганским моджахедам. В начале года ему удалось доставить в Афганистан тяжелую строительную технику, с помощью которой он построил в афганских горах хорошо укрепленные тренировочные лагеря для моджахедов и даже провел к ним дороги. Организовав тренировочные лагеря, в которых будущих «воинов Аллаха» обучали инструкторы из США и Пакистана, Усама и сам иногда принимал участие в сражениях.

Экипаж подбитого транспортного Ми-6 казался легкой добычей. Усама со своими «Черными аистами» никак не ожидал получить от летчиков достойный отпор. Он недооценил противника и нарвался на шквальный пулеметный огонь. В самом начале боя Усама получил пулевое ранение в ногу, благодаря чему, собственно, и выжил, отсидевшись за камнем. Когда его «аисты» ринулись в атаку, они попали под ракетно-пушечный удар звена «крокодилов», подоспевших на помощь отчаянно оборонявшимся «шурави». Вооруженные автоматами Калашникова китайского производства «Черные аисты» ничего не могли противопоставить многоцелевым ударным вертолетам Ми-24. Элементы конструкции «крокодилов», а также стекла герметичных кабин, сиденья экипажа, были бронированными и для стрелкового оружия неуязвимы.

Для эффективной борьбы с «летающими танками» нужны были американские «Стингеры», разрешение на поставку которых уже одобрили в Конгрессе и в Белом доме. Во всяком случае, так Хекматияру говорил Милтон Бирден – американский куратор афганских моджахедов, пообещавший с помощью «Стингеров» ликвидировать господство советской авиации в афганском небе. В начале года директор ЦРУ вызвал к себе Милтона Бирдена и сказал ему: «Я хочу, чтобы ты поехал в Афганистан и победил». Для победы над Советами ему дали ракеты «Стингер» и миллиард долларов! Со слов Бирдена, новейшие американские ПЗРК «Стингер» с инфракрасной системой наведения уже доставлены в Пакистан из США морским путем в лагеря подготовки моджахедов, но в Афганистан они отправятся только после обучения боевых расчетов.

Гульбеддин Хекматияр хотел бы получить эти переносные зенитно-ракетные комплексы раньше Ахмад Шаха Масуда. Последний самонадеянно заявил, что, если он станет лидером страны, мир в Афганистане наступит в течение полугода. О военной доблести Масуда в народе уже начали слагать легенды, а Хекматияр ни любовью народа, ни особыми победами похвастать не мог. Зато он пользовался большой поддержкой ЦРУ, щедро снабжавшего его деньгами и оружием. Благодаря помощи Запада и некоторых арабских стран война стала для моджахедов выгодной. Защищая свои земли и свою веру, они открыли для себя возможность еще и зарабатывать на этом деньги. Всем моджахедам платили за боевые действия, за выполнение конкретного задания, и платили хорошо – заработок «борца за веру» сравним с заработком среднего торговца. За убитого советского солдата – пять тысяч афгани, за офицера – тридцать тысяч, а за сбитый самолет или «вертушку» – целый миллион! Для Афганистана это были огромные деньги. Миллиона афгани «воину ислама» на все хватит: на калым за невесту, на покупку дома и земли. Столько афгани простой дехканин и за год не мог заработать, трудись он в поле от рассвета до заката.

Столь щедро платить моджахедам Хекматияр мог только благодаря «Ассоциации американской помощи афганским беженцам», деятельность которой контролировалась ЦРУ. И хотя основными силами вооруженной оппозиции командовал «Панджшерский Лев» Ахмад Шах, резидент ЦРУ в Афганистане Милтон Бирден отдавал предпочтение «кровавому мяснику» Гульбеддину Хекматияру – лидеру повстанческой группировки «Хизб-е-ислами»[13], которая зачастую нападала на другие группировки моджахедов и не одержала ни одной значительной победы в бою. Связано это было с тем, что со слов самого Ахмад Шаха Масуда, заключавшего в начале войны перемирие с советским командованием, в отношении Советского Союза и советских людей у него не было враждебности. Масуд лишь говорил, что ему очень жаль, что произошло вторжение советских войск в Афганистан, и обвинял в этом руководителей обеих стран, допустивших, по его мнению, грубейшую ошибку, которую можно классифицировать как преступление перед афганским и советским народами. Также Ахмад Шах выражал надежду, что после войны СССР и Афганистан останутся добрыми соседями.

Неудивительно, что с такими взглядами Ахмад Шах стал непопулярен среди американских политиков, и ЦРУ сделало ставку на лидера «Хизб-е-ислами» Гульбеддина Хекматияра. Милтон Бирден считал, что этот приверженец радикального ислама способен нанести максимально большой ущерб Советам и вынудить их уйти из Афганистана. Ради достижения этой главной цели ЦРУ закрывало глаза на то, что Хекматияр контролировал разведение опиумного мака, контрабандным путем переправляя большую часть опиума с высоким содержанием морфина за границу.

Милтон Бирден задействовал возможности контрабандистов Хекматияра для доставки больших партий оружия афганским мятежникам. Контрабандисты вывозили в Пакистан опиум, а обратно караванными путями и горными тропами везли в Афганистан оружие, боеприпасы и военное снаряжение для повстанцев. Многие из этих караванов так и не дошли до места назначения и были разграблены и уничтожены советскими «охотниками за караванами», не оставлявшими после разгрома каравана в живых никого.

Доставлять «Стингеры» караванными путями было крайне рискованно, но других вариантов не было. Милтон Бирден, отвечавший за секретную программу ЦРУ по поддержке афганского сопротивления, решил лично доставить новое оружие моджахедам в Афганистан. В таких делах доверять можно было только себе. Города, где нашли себе убежище лидеры афганской оппозиции, были наводнены советскими шпионами и агентами ХАД, которые выслеживали иностранцев, помогавших моджахедам, а полученная информация об отправке караванов с оружием сразу передавалась в советские разведцентры.

Советы начали охотиться за «Стингерами» с 1985 года, когда Милтон Бирден только начинал проталкивать в Конгрессе США разрешение на их поставки моджахедам. Виной тому была поднятая в советских газетах шумиха вокруг погибшего в Афганистане репортера газеты «Аризона Рипаблик» Чарльза Торнтона, у которого были найдены фотографии, как он якобы грузит эти «Стингеры» в грузовик моджахедов. Но Бирден-то знал, что Чарльз Торнтон не имел никакого отношения к поставкам «Стингеров» в Афганистан. Это был простой журналист, писавший в основном на медицинские темы. Он отправился в Афганистан собрать материалы для своей газеты о состоянии медицинского обслуживания в отрядах моджахедов. В советской же прессе его представили чуть ли не «зеленым беретом». Мол, он и наемник, и инструктор, военный советник и террорист в одном лице.

В начале августа 1985 года Чарльз Торнтон вместе со шведскими врачами Джаддом Йенсеном и Джоном Моугэном вылетели в Пакистан. Они приземлились в Пешаваре и поселились в отеле «Гринз». В окрестностях Пешавара размещались лагеря афганских беженцев и учебные центры подготовки моджахедов, Чарльз Торнтон встречался с полевыми командирами и беженцами. Сам он записал 12 августа в своем ежедневнике: «За чаем мы с Джоном и Джаддом обсуждали предстоящую переброску в Афганистан, но весьма завуалированно. Слишком много посторонних ушей. Вынуждены общаться, передавая друг другу записки». Впоследствии эта запись была расценена КГБ как свидетельство «секретности миссии Торнтона и его принадлежности к ЦРУ». Милтон Бирден долго смеялся, прочитав подобную чепуху. Разведчик, ведущий дневник, в котором открытым текстом пишет о предстоящей переброске в Афганистан? Пусть эти сказки Советы своим домохозяйкам рассказывают!

В начале сентября 1985 года Торнтон, Йенсен и Моугэн в сопровождении полевого командира Мухаммада Гауза пересекли «линию Дюранда» и прибыли в лагерь муллы Маланга, в отряде которого Торнтон провел пару недель, фотографируя нападение моджахедов на советские автоколонны и посты царандоя, после чего собирался вернуться домой. Но не судьба. На обратном пути пикап «Симург», на котором он ехал с Йенсеном и Моугэном, попал в засаду. Они ехали ночью с включенными фарами без сопровождения, и салон их пикапа подсвечивался голубоватым светом, что позволяло различить силуэты его пассажиров. Это очень удивило советских спецназовцев, которые в своей практике еще не встречали такой демаскировки. Они понятия не имели, что это за машина и кто в ней едет, но раздумывать было некогда. Группа ударила залпом. Огонь вели из автоматов и АГСа – автоматического гранатомета. Пикап загорелся, выскочил на обочину, разворачиваясь в обратную сторону, и остановился. Все, кто был вместе с Чарльзом Торнтоном в машине, погибли. Вот так этот репортер стал «международным террористом», под руководством которого (по версии советской пропаганды) был сбит пассажирский самолет в районе Кандагара.

В ЦРУ никак не отреагировали на поднятую в советской прессе волну «разоблачений» Чарльза Торнтона как «агента ЦРУ», доставившего в Афганистан «Стингеры». Милтону Бирдену это было даже на руку. Желание захватить «Стингеры» любой ценой и развившийся на этой почве охотничий азарт притупляли осторожность охотников за «Стингерами», и нередко охотники превращались в жертв, попадая в засады моджахедов. И пока Советы гонялись за призраком «Стингеров», любое упоминание о которых действовало на советское командование, как запах валерьянки на котов, у Бирдена было время найти наиболее надежные пути их доставки моджахедам, чтобы ни один «Стингер» не попал к русским.

Американский переносной зенитно-ракетный комплекс второго поколения FIM-92 «Stinger» («Жалящий»), предназначенный для поражения низколетящих воздушных целей, был новейшей секретной разработкой военно-промышленного комплекса США, и за поставку этих секретных ракет в Афганистан Бирден отвечал своей головой.

Правду о Чарльзе Торнтоне резидент ЦРУ рассказал только через полгода после его гибели американской журналистке Джессике Фоули. Эта бесстрашная американка с проводником Хайруллой проделала нелегкий путь из Панджшерской долины в знойную провинцию Кандагар ради того, чтобы узнать все обстоятельства гибели Торнтона. Милтон Бирден, встретивший ее в лагере Хекматияра, охотно разоблачил ложь советских СМИ. В качестве доказательства Милтон показал Джессике цветную фотографию, на которой был сфотографирован стенд в классе боевой подготовки кандагарского отряда специального назначения. Там красными чернилами по белому было написано следующее: «В сентябре 1985 года в результате одной из засад разведгруппа уничтожила американского советника и журналиста Чарльза Торнтона. Захвачены его дневники, фотопленки, стрелковое оружие». На стенде была приведена точная схема организации засады, с указанием местонахождения пикапа «Симург», в котором ехал журналист, и подробное описание действий разведгруппы спецназа.

На вопрос Джессики, откуда у него эта фотография, Милтон Бирден ответил, что этот снимок сделал своим полароидом высокопоставленный офицер царандоя, так что в его подлинности она может не сомневаться. Джессика показала Милтону несколько фотографий, сделанных ею в кишлаке, от которого практически ничего не осталось после налета советской авиации, но опубликовать свои материалы она собиралась только после того, как побывает в расположении Советской армии, воюющей на стороне правительственных войск Афганистана. Согласно каноничным нормам журналистики, репортер должен быть над схваткой, объективно и беспристрастно освещать события по обе стороны линии фронта. Джессика всегда придерживалась этих принципов, поскольку журналист, готовый принимать во внимание доводы лишь одной из воюющих сторон, превращается в пропагандиста, что для нее неприемлемо.

– Джессика, я знаю, что вы успели побывать во многих горячих точках планеты, и ваш профессиональный подход к делу достоин восхищения. Кстати, здесь, в лагере, вы можете пообщаться с бывшим советским десантником Николаем. Он принял ислам, и зовут его теперь Мохамадулла. Он перешел на сторону моджахедов после того, как стал свидетелем расстрела мирных жителей своими сослуживцами. В Советской армии вам о подобных фактах никто никогда не расскажет, – заметил Милтон.

Цэрэушник рассчитывал на то, что собранные Джессикой материалы станут настоящей «бомбой» в информационной войне против СССР, победа в которой была для него не менее важна, чем поставки моджахедам «Стингеров».

Как только Советы вторглись в Афганистан, в ЦРУ выдумали историю, что СССР применяет против афганцев химическое оружие, и журналисты западных СМИ тут же подхватили эту утку и раздули ее на весь мир. Но предметом особой гордости Милтона в этой информационной войне было придуманное им слово «тойбамы» («той» – игрушка, «бамы» – бомбы), то есть игрушки, начиненные взрывчаткой. С подачи ЦРУ американские акулы пера шокировали мир сенсационной новостью о том, что советские войска разбрасывают в Афганистане игрушки-мины, дабы афганским детям отрывало ручки и ножки. И тогда весь мир в один голос заговорил, какие изверги эти советские оккупанты, а международные СМИ еще долго муссировали эту тему. Милтон Бирден очень гордился тем, что это он все придумал, и восторгался, какими прекрасными заголовками о «тойбамах» пестрят газеты.

Репортажи же Джессики были ценны максимально возможной документальностью, потому как беспристрастному репортеру с непредвзятой позицией документалиста аудитория поверит больше, чем его выдумке с «тойбамами».

Для Джессики как репортера-документалиста свидетельства Николая-Мохамадуллы стали настоящей находкой. Разговорить этого «советского моджахеда» было непросто, тем более что общаться с ним Джессика могла только с помощью переводчика, в роли которого выступил ее проводник Ренат-Хайрулла, оказавшийся земляком Николая. Пока они общались между собой на русском, Джессика не понимала ни слова. Зато потом Ренату удалось уговорить своего земляка рассказать американской журналистке, почему тот воюет на стороне моджахедов против своих. Николая словно прорвало, и Джессике оставалось только записывать его рассказ в переводе Рената, который сам был не очень силен в английском, поэтому, не очень-то доверяя его переводу, она все записывала на диктофон. Джессика надеялась, что Илья уже прилетел в Кабул, и при первой же возможности собиралась дать ему прослушать эту запись. Так что особой точности перевода с русского на английский от Рената и не требовалось. Все равно она не станет публиковать свои материалы до тех пор, пока не обсудит их с Ильей, который по ее московским наблюдениям сам был весьма критично настроен к последним политическим веяниям в своей стране. Во всяком случае, особых восторгов по поводу их нового генсека, которым Джессика тогда в Москве открыто восхищалась, он при ней не выказывал. У самой Джессики ее увлечение Горбачевым прошло после первой же сброшенной ей на голову советской авиабомбы.

Вооруженную афганскую оппозицию, против которой воевали войска кабульского режима и Советская армия, Джессика тоже не склонна была идеализировать. Вспоминая, как моджахеды похитили ее в Кабуле и напялили на нее паранджу, она сама хотела их поубивать за такое отношение к женщине. И как женщина Джессика больше симпатизировала правительству Демократической Республики Афганистан, освободившему женщин от обязательного ношения той же паранджи, чем «воинам Аллаха», как называли себя моджахеды. После Саурской революции женщины в Афганистане получили равные права с мужчинами, и сейчас они работали в различных госучреждениях и в сфере обслуживания, принимали участие в международных форумах и конгрессах, а их фотографии печатались на страницах газет и журналов, что еще несколько лет назад считалось совершенно недопустимым.

При этом Джессика не совсем понимала, почему ее родная страна, которую она считала флагманом борьбы за демократию и права человека в мире, поддерживает в Афганистане не демократическое правительство, а их противников, состоявших в основном из радикальных исламистов типа того же Гульбеддина Хекматияра. Еще в студенческие годы Гульбеддин прославился тем, что обливал кислотой школьниц и студенток, снявших чадру. Так боролись за сохранение чистоты ислама Хекматияр и другие члены организации «Мусульманская молодежь», во главе которой стоял профессор богословского факультета Бурхануддин Раббани, а Гульбеддин входил в ее Высший совет как один из учредителей этой террористической по своей сути организации.

«Должны же в Белом доме понимать, – недоумевала Джессика, – что в случае прихода к власти таких борцов за веру те первым делом заставят всех женщин надеть паранджу, а за супружескую неверность начнут по законам шариата забивать их камнями?»

Из всего, что наговорил на диктофон Николай-Мохамадулла, больше всего поразили Джессику его рассказы о нравах, царящих в Советской армии. Если верить бывшему десантнику, старослужащие только тем и занимались, что изощренно издевались над молодыми солдатами, всячески унижая и порой избивая до смерти. Называлось это дедовщиной, когда военнослужащий старшего призыва, прослуживший на несколько месяцев больше своего сослуживца, пытается им командовать, не имея на то никаких прав. Джессике оставалось только поверить Николаю на слово, что в их части, номер которой он ей не назвал, практиковалось, например, такое: чтобы проучить молодого бойца за непослушание, «дед» подходил после отбоя к спящему и бил его кулаком в область сердца. От такого удара происходила остановка сердца. Второй удар – запуск. А если не удавалось, утром находили умершего во сне от внезапной остановки сердца солдата, и «дедам» это сходило с рук. А еще «деды» любили бить солдат молодого призыва в кость голени, ударом сапога разбивая им ногу в кровь почти до кости, причем били так неоднократно, не давая зажить гноившейся ране.

Офицеры и прапорщики знали об этих избиениях, как и знали о том, что солдаты старшего призыва отбирают пищу у молодых, но, как правило, не вмешивались во взаимоотношения военнослужащих срочной службы. Борьбу с дедовщиной офицеры считали нерациональной и в большинстве своем поддерживали старослужащих, державших в страхе и беспрекословном подчинении вверенный им личный состав. И, пока «деды» унижениями и побоями учили уму-разуму молодых, их отцы-командиры отдыхали в своем офицерском модуле от служебных забот.

Николай не мог припомнить ни одного случая, чтобы офицер поделился своим пайком с голодающими молодыми солдатами. Сами же офицеры питались в отдельной столовой, и еда у них была более вкусная, питательная и разнообразная, чем у солдат, которых кормили такими помоями, что они называли свою солдатскую кашу «парашей». И если в баланде, подаваемой солдатам на обед, попадалось хоть какое-нибудь мясо, оно доставалось только дембелям. По блатным законам дедовщины, молодым солдатам не полагался ни сахар, ни компот, ни белый хлеб, ни кружок масла. Хорошо, если на обед у молодого была перловая каша на воде и кусок черного хлеба, потому как из-за ненасытных «дедов» и дембелей молодой солдат мог остаться без завтрака и ужина.

Зато у командира их полка был личный повар и личный официант. Этот отец-командир всегда жрал от пуза, но со своего стола никого не подкармливал. Он сыт, напоен, при деньгах и любовнице, а голодный воин-интернационалист и так на войну пойдет. Да и никто из офицеров полка своих голодающих бойцов не подкармливал. Наверное, самим мало было.

Наслушавшись рассказов об ужасах дедовщины, Джессика так и не поняла, почему молодой солдат должен отдавать старослужащим лучшие куски еды, заправлять им постель, стирать их форму и носки, чистить сапоги. И никак не могла взять в толк, как все это связано с интернациональным долгом, ради выполнения которого их направили в Афганистан.

По мнению Николая-Мохамадуллы, без дедовщины рядовые солдаты давно взбунтовались бы на такой неправедной войне, где они ни за грош погибали под душманскими пулями. Садисты «деды» выполняли в Афгане функцию заградотрядов для более слабых и молодых сослуживцев. Тех, кто пойдет в отказ, «деды» могли как угодно унижать и избивать, лишь бы погнать их на войну. Для этого «дедам» и была дана беспредельная власть над солдатскими душами и телами, конечно же, с молчаливого согласия офицерского состава.

О себе на этой войне Николай рассказывал довольно скупо. После школы поступить в институт не получилось, и его забрали в армию, уклониться от которой было нельзя, потому как за уклонение от призыва на срочную службу ему грозила тюрьма. Ведь в СССР существовала всеобщая воинская повинность, заключавшаяся в насильственном призыве на срочную службу всех пригодных по состоянию здоровья юношей, достигших призывного возраста, то есть восемнадцати лет. Поскольку добровольно служить никто не хочет, отловленные военкоматами призывники стараются закосить еще на призывной комиссии.

Те, кому не повезло с врожденным пороком сердца или еще каким-нибудь хроническим заболеванием, дающим отсрочку от армии, идут на разные ухищрения типа глотания монет (рентген должен показать язву желудка), доверчиво заявляют врачам, что писаются по ночам, и изображают из себя полных даунов. Но редко кому этот обман удается. В Советской армии могут служить практически все! Тот, у кого очки с диоптриями минус шесть, вполне может пойти в подводный флот, стрелять там точно не придется, а рассматривать на подлодке нечего. Проблемы с умственным развитием? Так стирать «дедам» портянки и чистить клозеты может и дурачок. Армии умники ни к чему. От солдата требуется стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы и беспрекословно исполнять приказы, а думать за солдата офицеры поставлены.

Мужчина не должен пасовать перед выпавшими на его долю испытаниями, на то он и мужчина, но восемнадцатилетние мальчишки ведь фактически еще дети! Не зря же в других странах совершеннолетними считаются лица, достигшие двадцати одного года. До этого времени молодежи не разрешается даже пить пиво. В СССР же вчерашних школьников вырывают из семьи и бросают в казармы, где их ждут голод, побои и издевательства старослужащих. И такая служба считается почетным долгом?

К восемнадцати годам только наливаются силой мышцы, формируется характер, в армии же растущему молодому организму предложат концлагерное питание и тупую муштру. Сесть в тюрьму только за то, что ты достиг призывного возраста, не хочет никто, поэтому Николаю пришлось идти в армию. Там его подстригли наголо, повесили на шею автомат и сунули в руки текст присяги. После присяги его принудительно отправили исполнять интернациональный долг в Афган. Права выбора ему никто не давал, потому как у советского солдата прав – ноль, законы в армии – хуже лагерных, нравы извращенные и беспредельно жестокие. В тюрьме и то было бы безопаснее, чем в солдатской казарме, где «деды» в любой день могли его покалечить, а то и убить просто так, от скуки. Вот такую солдатскую правду услышала Джессика от Николая-Мохамадуллы.

Но самыми страшными были его рассказы о карательных операциях, в которых Николаю пришлось участвовать. Такие операции проводились в мятежных кишлаках с целью наведения там «порядка». Происходило это обычно так: в кишлаках уничтожали запасы продовольствия у крестьян и забивали весь их скот, а сколько при этом было расстреляно людей, никто не считал. Десантники могли спокойно расстрелять любого человека, на свою беду повстречавшегося им на пути. Идет дехканин своей дорогой, ведет осла, а из оружия у него только длинная палка, которой он погоняет осла. Мимо него проезжает колонна десантников на БМД (боевой машине десанта), и, не слезая с брони, десантники срезают автоматной очередью дехканина вместе с его ослом просто так, для забавы. Встречавшиеся же на их пути караваны обязательно обыскивали, и если находили оружие, то убивали всех, кто был в караване, не щадя ни людей, ни животных. А если устраивали на караванных тропах засады, то «охотники на караваны» сначала расстреливали всех путников и только потом досматривали, что там вез этот караван, и все ценное забирали себе. У них это называлось «забить караван», как забивают скот на скотобойне.

Николай рассказал Джессике, как один его сослуживец даже восторгался тем, что они убивают всех подряд, а их за это еще и представляют к боевым наградам! Мол, он никогда не думал, что такое возможно! Оказалось, возможно, и лучшими подразделениями в Афгане признавались те роты и батальоны, у которых на боевом счету было больше забитых караванов и убитых «духов».

Однажды их полк получил приказ окружить большой кишлак. За время, пока они стояли в оцеплении, подвезли артиллерию и реактивные установки залпового огня «Град» и по кишлаку был нанесен массированный удар из всех орудий. После первых же залпов «Града» кишлак погрузился в сплошное облако пыли. Спасаясь от артобстрела, жители побежали из кишлака в поле, где их поджидал десантный полк, который начал всех расстреливать из пулеметов, пушек БМД и «Шилки» (самоходная установка с четырехствольной спаренной пушкой). Почти все солдаты их полка стреляли по бегущим людям из своих автоматов, как на учениях стреляли бы по мишеням, кося очередями и женщин, и детей.

Со слов Николая, он был, наверное, единственным, кто по людям не стрелял. Нет, он тоже, как и все, палил из своего автомата длинными очередями, но специально брал выше голов, чтобы его пули никого не зацепили. После артналета его полк зашел в кишлак зачистить всех, кто уцелел, чтобы не осталось ни одного свидетеля этой карательной операции. Когда все закончилось, весь кишлак был усыпан трупами, которых насчитали около двух тысяч.

Никаких доказательств того, что все было так, как он рассказывает, Николай не предъявил. Сказал лишь, что за время своей службы он наслушался столько историй, как десантники убивали мирных жителей просто так, и ни разу не слышал, чтобы они спасли кого-то из афганцев – такой поступок был бы расценен как пособничество душманам. Он не назвал ни одной фамилии своих сослуживцев, ни какой именно кишлак они уничтожили вместе с его жителями, но Джессика поверила каждому его слову, ведь она сама видела, как на ее глазах советская авиация стерла с лица земли такой же кишлак.

Солдаты правительственных войск Афганистана (сарбозы), в помощь которым был направлен ограниченный контингент советских войск, в бою демонстративно поднимали стволы автоматов вверх и стреляли в воздух. Афганцы не хотели и боялись служить в правительственной армии. Когда их насильно мобилизовывали и заставляли воевать против своих же соплеменников, сарбозы, боясь возмездия, уклонялись от боевых действий как могли и при первой же возможности переходили на сторону мятежников целыми подразделениями, что для этой войны стало обычным делом.

Николай тоже однажды участвовал в операции по мобилизации мужского населения в армию ДРА. Их подразделение совместно с афганским царандоем входило в какой-нибудь кишлак и окружало места скопления людей. Царандоевцы тут же подгоняли грузовики с открытыми бортами, пинками и прикладами загоняли всех задержанных мужчин в кузов, после чего вывозили их на окраину кишлака, где устраивали им тщательную проверку и отбор. Если это был душман, на которого указывал местный осведомитель царандоя, его отводили в одну сторону. Если мирный дехканин, то с ним беседовали представители правительственной армии. Мужчин, годных к воинской службе, сажали в кузов и увозили в воинскую часть. Выявленных душманов, которые днем занимались хозяйственными делами, а ночью брались за оружие, допрашивали сотрудники советской и афганской контрразведки. В зависимости от степени участия каждого душмана в борьбе против кабульского режима, одних контрразведчики увозили с собой, других расстреливали на месте. Иногда расстрел поручали десантникам. Называлось это «отправить в Кабул», что означало расстрел, и сослуживцы Николая охотно отправляли на тот свет всех, на кого им укажут контрразведчики.

Для Николая же это все было настолько дико и бесчеловечно, что он не видел для себя другого выхода, кроме как дезертировать из такой армии. Когда советские войска пришли в Афганистан, местные жители поначалу встречали их приветливыми улыбками, жали им руки, верили их речам о том, что советские солдаты пришли на их многострадальную землю сделать жизнь афганцев лучше. Никто из советских солдат и офицеров тогда не думал, что здесь им придется убивать людей. Они не хотели быть завоевателями, оккупантами, им не нужна была чужая земля и чужие богатства, ведь они пришли сюда по просьбе законного афганского правительства оказать афганскому народу помощь в строительстве развитого социализма. Они входили в Афганистан с добрыми намерениями, рассматривая свой интернациональный долг исключительно как помощь афганскому населению, а стали убийцами.

Николай, как и многие из тех, кого после учебки отправили в Афганистан, искренне верил в то, что они едут выполнять «интернациональный долг», воспринимая это как почетную миссию. Лично Николаю этого романтического запала хватило дня на три, до того момента, как он увидел все своими глазами: после освобождения кишлака от душманов афганские солдаты правительственных войск сразу начинали грабить свое же население, причем брали все подряд – одеяла, сундуки, посуду, керосиновые лампы, детские вещи, огородный инвентарь. Мародерствовали и доблестные воины-интернационалисты. Мотострелки и десантники грабили местных жителей, а командиры, как правило, смотрели на это сквозь пальцы, поскольку им перепадала часть навара.

При прочесывании очередного кишлака Николай стал свидетелем того, как десантники из его отделения вывели корову из крестьянского двора, привязали ее за рога к БМД, намереваясь тянуть упирающееся животное за собой. Из своего дома выбежал пожилой дехканин и начал возмущаться открытым грабежом. Недолго раздумывая, десантники его тут же расстреляли. Пока они тащили на привязи корову, та как-то отвязалась и убежала. Николай остался сидеть на броне БМД, а пятеро десантников пешком вернулись за коровой в тот же двор. Они увидели плачущих над трупом дехканина пожилую женщину и их несовершеннолетнюю дочь. Хозяйку они застрелили, а девочку изнасиловали, после чего закололи ее штык-ножом. Обеспокоенный долгим отсутствием боевых товарищей, Николай отправился на их поиски и застал своих сослуживцев со спущенными штанами рядом с истекающей кровью афганской девочкой, с которой была сорвана вся одежда. При виде этой ужасной картины у Николая потемнело от гнева в глазах. Не помня себя от ярости, он передернул затвор и положил всех пятерых насильников одной очередью.

Весть о случившемся мгновенно облетела кишлак, и местные жители помогли ему скрыться в каком-то подземном канале, прорытом, наверное, еще со времен Александра Македонского. В высушенном солнцем знойном Афганистане местное население выживало только за счет грунтовых вод, и поэтому из поколения в поколение афганцы копали кяризы – горизонтальные глиняные штольни, соединяющие место потребления с водоносным слоем, соединяя их между собой подземными ходами. Почти каждый кишлак имеет широко разветвленную сеть кяризов, по которым поступает вода, дающая жизнь их садам и виноградникам. Длина этих подземных водоводов может достигать десятков километров.

Скрываясь от преследования в таком туннеле, Николай не чувствовал себя в безопасности, ибо знал, как его сослуживцы умеют выкуривать «духов» из кяриза. Для этой цели в кяризные колодцы опускаются заряды взрывчатки, а подземные галереи забрасываются дымовыми гранатами и шашками. Но это еще можно было пережить. А вот как спастись, если к скважине подтянут бензовоз, сольют с него в колодец горючее и подожгут его из ракетницы? Так на одной из зачисток они однажды заживо сожгли деревенских жителей, нашедших убежище в таком подземном канале.

Теперь, когда Николай сам оказался в положении тех несчастных, ему оставалось только надеяться на то, что у его теперь уже бывших сослуживцев не окажется под рукой бензовоза. Держась за глиняные стены кяриза, он почти в кромешной тьме брел по щиколотку в холодной воде по дну глубокой пещеры. Подземный канал питался грунтовыми водами, которые сочились со стен и собирались в тоненький ручек. Он-то и вывел его к «зеленке» – густым зарослям виноградника. Там он встретил небольшой отряд моджахедов, подстерегавший колонну десантников на выезде из кишлака, и присоединился к ним.

Узнав от Николая-Мохамадуллы, при каких обстоятельствах тот дезертировал из Советской армии, Джессика сказала ему, что он все правильно сделал. Выступавший в роли переводчика Ренат добавил, что на его месте он поступил бы так же. Для Николая поддержка земляка была как бальзам на рану, ведь он знал, что на родине все его считают предателем.

Для Джессики афганская исповедь Николая стала настоящим откровением. Неужели в Советском Союзе люди ничего не знают о том, что творят их воины-интернационалисты в Афганистане? А если знают, почему не выходят на антивоенные акции протеста, как это было в США во времена американской интервенции во Вьетнаме? В Америке массовые протесты против войны во Вьетнаме начались сразу же после первых массированных бомбардировок ВВС США территории Демократической Республики Вьетнам. Советские бомбардировщики точно так же стирают с лица земли города и кишлаки в Афганистане, как Военно-воздушные силы США во время ковровых бомбардировок во Вьетнаме. Советские солдаты так же расстреливают мирных афганцев, как американские солдаты под командованием печально знаменитого лейтенанта Уильяма Келли расстреляли полтысячи мирных жителей вьетнамской деревушки Сонгми, не пощадив даже годовалых младенцев.

Но если в США военные преступления американской армии во Вьетнаме вызвали бурю антивоенных выступлений, кульминацией которых стал так называемый «поход на Пентагон», в котором приняло участие более двухсот тысяч человек, то в СССР даже намека на антивоенные настроения Джессика не почувствовала. И, судя по впечатлениям, которые у нее остались от недавней поездки в Москву, советским обывателям вообще не было никакого дела до того, что происходит в Афганистане. По телевизору им сказали, что ограниченный контингент советских войск в Афганистане оказывает помощь братскому афганскому народу, и назвали это интернациональным долгом. «Видимо, поэтому, – подумала Джессика, – в СССР никто и не протестует против войны в Афганистане». Ведь официально Советская армия ни с кем не воюет, а лишь оказывает помощь афганцам, причем по просьбе их собственного правительства. Формально это было действительно так. Но, как сказал ей в своем интервью Ахмад Шах, советские войска помогали режиму, который отвергло большинство населения Афганистана, и в этом была их главная ошибка.

Джессика Фоули не бралась судить, на чьей стороне правда. Да репортер-документалист и не должен брать на себя миссию судьи. Щелкая затвором своего фотоаппарата, она искренне считала, что пишет историческую хронику, и, когда Милтон Бирден предложил ей заснять «Черных аистов» в деле, Джессика, конечно же, согласилась.

По сценарию, «Черные аисты» должны были показательно уничтожить группу кандагарского спецназа, которую предполагалось заманить в ловушку. Приманкой для спецназа был сам Милтон Бирден. Через своего агента в разведуправлении афганского генштаба он запустил дезинформацию о своем местопребывании. Гульбеддин Хекматияр жаждал отомстить «шурави» за разгром своего элитного отряда, и Милтон Бирден ему такую возможность предоставил.

* * *

Ранние подъемы Илья возненавидел еще во время армейской службы, и, когда в полпятого утра заиграла мелодия на его электронных часах, он засунул их под подушку, намереваясь еще хоть чуть-чуть поспать. Вставать в такую рань совершенно не хотелось, но, раз вызвался идти с разведчиками в рейд, проспать было нельзя, и ровно в пять утра он прибыл в разведбат. Оказалось, что выход отложен на неопределенное время, чему Илья мог только порадоваться и с чувством исполненного долга отправился к себе в модуль досыпать.

После завтрака в офицерской столовой к нему подошел начальник политотдела Руслан Хасанович Акиев и предложил Илье нанести вместе с ним визит дружбы их афганским товарищам по оружию. И, хотя Илья собирался первым делом проведать Настю, ему пришлось поехать с Акиевым в подразделение местного царандоя. Там его с восточным гостеприимством принял афганский полковник Гулям Тарун, отвязаться от которого не было совершенно никакой возможности. Впрочем, знакомство с начальником отдела агитации царандоя было для Ильи весьма кстати, ведь в АПН давно ждали от него материалов о советско-афганской дружбе, а Гулям мог рассказать о ней.

А дабы у Ильи остались об этом визите дружбы незабываемые впечатления, начальник политотдела организовал ему полет на истребителе афганских ВВС. Подполковник Акиев легко договорился с советским советником в афганском авиаполку полковником Левченко, чтобы тот слетал на «спарке» с корреспондентом АПН. Илья вначале не поверил, что все это всерьез. Он уже не раз имел возможность убедиться в том, что Афганистан – настоящая страна чудес, но чтобы простой журналист мог вот так запросто полетать на истребителе? Да его, наверное, просто разыгрывают, подумал Илья, но полковник Левченко с абсолютно серьезным видом выдал ему летный защитный шлем, оборудованный светофильтром и креплением для кислородной маски, и повел его к похожему на ракету с крыльями двухместному истребителю, попутно сообщив, что они полетят на учебно-боевом истребителе МиГ-21УС.

Афганские техники установили для Ильи стремянку, по которой он забрался в заднюю кабину, и пристегнули его к парашютным лямкам. Затем к нему по той же стремянке поднялся полковник Левченко и провел с ним предполетный инструктаж.

– Запомни главное: в кабине все, что красное, руками не трогать! – строго предупредил он. – Например, вот эта сдвоенная красная ручка – для катапультирования. Но про катапульту ты забудь! Я тебя в любом случае посажу, так что прыгать не придется, – заверил его Левченко.

– А если не сможете посадить? – спросил Илья на всякий случай.

– Тогда я дам тебе команду: «Приготовиться к катапультированию!» По этой команде ты должен опустить светофильтр на своем защитном шлеме и принять изготовочную позу: плотно прижаться плечами к спинке кресла, а головой к подушке заголовника. Предупреждаю: ставить ноги на рычаги ножных захватов запрещается! После принятия изготовочной позы ты докладываешь мне: «Готов!», берешься обеими руками за сдвоенную ручку катапультирования ладонями внутрь и сжимаешь рычаги стопорения рукоятки. После этого я даю команду: «Катапультируемся!», и ты должен будешь сжать рычаги стопорения и с силой потянуть сдвоенную ручку катапультирования вверх, а после катапультирования нужно крепко удерживать ее в руках до начала спуска вместе с креслом. До этого момента тебе все понятно?

– Да ничего сложного вроде нет, – пожал плечами Илья. – По команде «Катапультируемся» я должен сжать эту сдвоенную ручку, потянуть ее вверх и удерживать ее в руках до начала спуска вместе креслом.

– На самом деле не все так просто. От двадцатикратной перегрузки при катапультировании у тебя позвоночник может ссыпаться в трусы, – предупредил Левченко. – Правда, эта перегрузка очень кратковременная, как мощный пинок по заднице, и если занять правильную изготовочную позу, как я тебе говорил, то травмы при срабатывании пиропатрона катапульты бывают очень редко. По большей части при катапультировании летчики травмируются уже потом – незакрепленные руки-ноги может сломать скоростным потоком, а прыжок с парашютом в сильный ветер, на лес, в горах, на воду опасен уже сам по себе. На высотах до трех тысяч метров, а выше мы с тобой сегодня подниматься не будем, через три секунды после катапультирования нужно продублировать работу автоматики кресла – расстопорить и потянуть на себя до упора ручку аварийного открытия замков фиксации летчика в кресле, расположенную на правом щитке чашки кресла, и энергично оттолкнуться от кресла. Свой парашют надо раскрыть вытяжным кольцом через три секунды после отделения от кресла. Ты с парашютом прыгал когда-нибудь?

– Прыгал. У меня десять прыжков на «дэ» пятом.

– Значит, тебе не надо объяснять, как управляться с парашютом. По катапульте вопросы еще есть?

– Нет.

– Тогда продолжим инструктаж. Ты сейчас находишься в кабине инструктора, и все управление переключено на переднюю кабину летчика. Во время полета ты из своей инструкторской кабины в управление самолетом, понятное дело, не вмешиваешься. Все, что от тебя требуется, – это после опускания откидного фонаря повернуть до упора вперед ручку закрытия фонаря и ввести ее в вырез в борту кабины. Затем тебе нужно будет дожать вверх до отказа гашетку герметизации фонаря. При закрытом фонаре и загерметизированной кабине у тебя должна погаснуть лампа «ЗАПРИ ФОНАРЬ». На откидной части фонаря у тебя есть перископ для улучшения обзора при взлете и посадке. Все полеты на МиГ-21 независимо от высоты выполняются в загерметизированной кабине с включенным наддувом, поэтому открытие фонарей производится только после полной остановки самолета на земле. Температурный режим в кабине во время полета поддерживается автоматически, для чего переключатель «АВТОМ – ГОРЯЧ – ХОЛОД» должен быть установлен в положение «АВТОМ». При запотевании фонаря в полете нужно увеличить подачу горячего воздуха в кабину переключением тумблера с «АВТОМ» на «ГОРЯЧ». Когда запотевание устранится, переключишь обратно на автоматический режим. Уяснил?

– Уяснил!

– Ну, тогда у меня, в принципе, все. Общаться в полете мы с тобой будем по СПУ – самолетному переговорному устройству. Предназначено СПУ для ведения переговоров между членами экипажа и связи с наземными службами. Защитный шлем у тебя оборудован средствами связи, а управлять СПУ так же просто, как обычным радиоприемником. Кроме ручки громкости, крутить и переключать во время полета тебе ничего не нужно. Когда наберем достаточную высоту, могу дать тебе поуправлять самолетом. Если захочешь, конечно.

– Вы еще спрашиваете?! Конечно захочу!

– Правильно! Когда б ты еще на настоящем истребителе полетал?

– Да мне и сейчас как-то не очень верится, – признался Илья.

– В Союзе тебя к полету на истребителе никто, конечно, не допустил бы. А здесь слетаем с тобой пострелять душманов без проблем. Закрывай фонарь – и на взлет! Готов?

– Всегда готов! – бодро отозвался Илья.

Когда над его головой закрылся прозрачный колпак фонаря, он повернул до упора вперед ручку фонаря и ввел ее в вырез в борту кабины, затем дожал вверх до отказа гашетку герметизации фонаря. На приборной панели погасла лампа «ЗАПРИ ФОНАРЬ», а в раскаленной на солнце кабине стало жарко, как в сауне. Илья переключил тумблер с автоматического режима на «ХОЛОД», но наддув холодного воздуха в кабину пошел только после того, как Левченко запустил двигатель.

В паре с ведомым афганским летчиком МиГ-21 они вырулили на взлетную полосу. Так парой и взлетели. Разгонявшийся на форсаже истребитель с такой скоростью уносил Илью вверх, что его вдавило в кресло. Стрелка на указателе скорости за несколько секунд отклонилась от пятидесяти до нескольких сотен километров в час. Почувствовав, как кровь отхлынула от головы к ногам, Илья стал считать про себя, чтобы не отключиться. К его удивлению, в кабине почти не было шума от рева турбины, и было слышно, как сработали механические замки уборки шасси, и ощущался скоростной напор воздуха на закрылки и элероны.

Сделав пару кругов над аэродромом, они взяли курс на город и покружили над центром Кандагара. Среди желто-серого лабиринта глиняных заборов и прямоугольников плоских крыш домов с высоты птичьего полета выделялась только мечеть с голубым куполом да овал стадиона. Пустыня началась сразу за городской чертой. Внизу Илья увидел палатки кочевников, мирно бредущий караван верблюдов и одинокий автобус. Этот автобус почему-то показался подозрительным афганскому летчику. «Атакуем!» – услышал Илья в наушниках его голос с мягким восточным акцентом, и истребители коршунами, крыло к крылу, спикировали на проезжавший внизу автобус. Когда Илья увидел, как снаряды их пушек разнесли в клочья автобус, в котором могли ехать обычные мирные люди, полет на сверхзвуковом истребителе уже не казался ему увлекательным приключением. Ему был отвратителен сам факт охоты с воздуха на людей, пусть даже в том автобусе ехали одни душманы, перед истребителями они были беззащитными, и потому все это было похоже не на бой, а на бойню.

Следующей целью истребителей стал небольшой караван из двух десятков вьючных лошадей и верблюдов. Боевой разворот, пикирование, залп НУРСов, и от растерзанного реактивными снарядами каравана осталось одно кровавое месиво. Охватив взглядом разметавшиеся туши животных и тела убитых погонщиков в белых одеждах, лежавших в лужах крови вдоль вереницы распластавшихся на земле верблюдов, Илья пожалел о том, что напросился в этот полет. Став невольным участником устроенной летчиками кровавой бойни, он хотел сейчас только одного: чтобы весь этот кошмар поскорее закончился, а МиГи все кружили и кружили над пустыней, выискивая новые цели. Это у них называлось «свободной охотой». Едет по дороге моторикша – пуск НУРСов – нет моторикши. Или же просто пугали перегонщиков скота или погонщика груженного хворостом мула: МиГи снижались до предельно малых высот, включали форсаж и с громовым раскатом проносились над их головами на сверхзвуке, отчего люди и животные в ужасе разбегались по пустыне.

Под занавес Левченко решил продемонстрировать Илье свое мастерство в высшем пилотаже. После одинарной «бочки», когда самолет сделал полный оборот вокруг продольной оси, полковник по переговорному устройству поинтересовался самочувствием своего пассажира. Илья ответил, что с ним все нормально, хотя какое там нормально, когда зависаешь в воздухе на ремнях вниз головой и кажется, что земля сейчас на тебя упадет, а они еще больше к ней нос разворачивают.

– Ты молодец! – похвалил его Левченко. – А я думал, что укатаю тебя на первом же вираже, а тебе хоть бы что. Ну, держись тогда, сейчас мы с тобой переворот Иммельмана выполним. Это такая полупетля с полубочкой, которую должны уметь делать все военные летчики, – прокомментировал Левченко их следующий головокружительный кульбит.

Выполняя очередную фигуру пилотажа, он заложил такой крутой вираж, что у Ильи чуть кишки не вывались через горло, которое сдавило так, что кадык изогнулся, а в глазах потемнело, будто он нырнул с головой в какой-то темный омут, а потом наступила звенящая тишина. Очнувшись через пару секунд, Илья ощутил невероятную легкость в теле, как в невесомости, и пришла первая мысль, что они разбились и он на небесах, в раю, так все было красиво вокруг – небо, солнце, облака. Эйфория продлилась недолго. От перегрузки у него поплыли красные круги перед глазами и кружилась голова. Поборов приступ тошноты, он сказал Левченко по переговорному устройству, что высшего пилотажа с него хватит, и запросился домой.

– Понял, идем на снижение, – ответил тот.

Ощущения при снижении у Ильи тоже были малоприятными. Заложило уши, и он почувствовал такую резкую боль в области бровей, как будто его резали без наркоза, но перенес и это. Когда истребитель наконец-то приземлился и бледный как смерть Илья вылез из кабины, ему оставалось только удивляться, как при таких перегрузках летчики-истребители умудряются все контролировать, управлять самолетом и следить за показаниями приборов. Люди такой героической профессии, безусловно, заслуживали уважения, но в глазах Ильи, шокированного их «свободной охотой», они были скорее военными преступниками, чем героями. Разведчики, с которыми ему удалось вчера пообщаться, рассказывали, что караваны с оружием передвигаются в основном по ночам, и поэтому при обнаружении ночного каравана его сразу забивают. Расстрелянный летчиками караван, скорее всего, был мирным, поскольку шел днем по открытой местности, и забили его просто так, как ради забавы охотники стреляют животных на охоте.

Илья никогда не понимал увлечения людей охотой. Еще в школе он испытал огромное разочарование в знаменитом американском писателе Эрнесте Хемингуэе, когда узнал, что главной страстью его была охота. Индийская легенда гласит, что, когда человек умирает, он должен пересечь мост, чтобы попасть на небо. В начале моста человека ждут животные, с которыми он встречался на протяжении своего жизненного пути. И именно они решают, пропустить его дальше или нет.

Библиографы же писателя с восторгом отмечали, что Эрнест Хемингуэй за один удачный сезон охоты подстрелил трех львов, двадцать семь антилоп, крупного буйвола и других африканских животных. Ладно когда человек охотится, чтобы добыть себе пропитание. Но Хемингуэй за всю свою жизнь не смог бы сожрать столько мясных туш, сколько он настрелял в Африке за один только охотничий сезон. Илья восхищался литературным талантом лауреата Нобелевской премии по литературе, но сама личность писателя не вызывала у него должного уважения из-за того, что тот очень любил охотиться на диких животных.

Перед отъездом в Афганистан руководитель АПН напомнил Илье, что их главная цель – распространение за рубежом правдивой информации о СССР и ознакомление советской общественности с жизнью народов зарубежных стран, поэтому в своих афганских репортажах он может высказывать свое мнение по любому вопросу, но это должна быть правда, будь то подача прошлого, комментарий к настоящему или видение будущего. Девизом Агентства печати «Новости», созданного для пропаганды СССР и советского образа жизни, было: «Информация на благо мира, на благо дружбы между народами», и Илья, как корреспондент АПН, должен был освещать пребывание ограниченного контингента советских войск в Афганистане только с положительной стороны. Мол, советские воины-интернационалисты помогают братскому афганскому народу строить мосты и дороги, сажают аллеи дружбы, развозят гуманитарную помощь по кишлакам, а наши военные врачи лечат афганских женщин и детей.

Все это было правдой, вернее, полуправдой, которая порой бывает хуже лжи, потому что такой полуправдой удобно было скрывать сам факт необъявленной войны в Афганистане, о которой в СССР в первые годы вторжения вообще ничего не писали и не говорили. Стоило лауреату Нобелевской премии мира академику Андрею Сахарову дать в начале января 1980 года пару интервью иностранным СМИ, в которых он осудил вторжение СССР в Афганистан, как власти тут же с ним показательно расправились. Академика Сахарова лишили всех государственных и правительственных наград, включая звание Героя Социалистического Труда, и отправили безо всякого суда в ссылку в закрытый для иностранцев город Горький, где он был помещен под домашний арест.

Журналисты, работавшие в Демократической Республике Афганистан, были поставлены в жесткие рамки советской военной цензуры. Им строжайше запрещалось делать какие-либо записи об участии советских войск в боевых действиях на территории ДРА.

С приходом к власти Горбачева появился «Перечень сведений, разрешенных к открытому опубликованию, относительно действий ограниченного контингента советских войск на территории ДРА», согласно которому центральные СМИ могли теперь сообщать об «отдельных единичных фактах (не более одного в месяц) ранений или гибели советских военнослужащих при исполнении воинского долга, отражений нападений мятежников, выполнений заданий, связанных с оказанием интернациональной помощи афганскому народу». При этом указывалось, что публикация любой подобной информации разрешалась только по согласованию с Главной военной цензурой. Также журналистам по-прежнему запрещалось раскрывать участие советских войск в боевых действиях на территории ДРА – от роты и выше – и запрещено было вести прямые репортажи (кино-, телесъемку) с поля боя.

В условиях тотальной цензуры, запрещавшей практически любые публикации об этой необъявленной войне, Илья все, что ему довелось увидеть в Афганистане, записывал для себя в маленьком блокноте, чтобы потом можно было все в деталях восстановить. «Свободную охоту», которой его сегодня развлекали летчики, он предпочел бы забыть, как страшный сон, но заметку о ней в своем блокнотике он все же сделал.

По возвращении с аэродрома Илья попал, что называется, с корабля на бал. Под открытым небом на дощатой сцене перед больными и персоналом медсанбата выступала концертная бригада из Союза. Безрукие, безногие, сложив на земле костыли, сидели тесным полукругом на вынесенных стульях. Всех выступающих, и заслуженных артистов, и малоизвестных, слушали с одинаковым интересом и с такой детской радостью, что, казалось, боль на время отпустила солдат. Стоявшие за их спинами люди в белых халатах, среди которых была и Настя, тоже радостно улыбались, забыв обо всем. Для людей, жизнь которых переполнена пылью и кровью, этот концерт стал настоящим праздником. О них помнят, о них в Союзе не забыли.

Пообщаться с Настей в этот день Илье толком не удалось. Еще во время концерта в медсанбат привезли афганского мальчика лет десяти, подорвавшегося на противопехотной фугасной мине «Лепесток», и ее срочно вызвали в операционную. Из-за необычной формы пластикового корпуса этой мины, размером с зажигалку, афганские дети нередко принимали ее за игрушку и получали серьезные ранения или погибали. Простые афганцы были уверены, что эти мины «шурави» специально сделали в форме зеленого лепестка, чтобы привлекать детей, хотя на самом деле такая форма мины была обусловлена аэродинамикой. Эти «лепестки» устанавливались в грунт с самолетов или вертолетов путем отстрела их из специальных кассет, и бо́льшее крыло служило для равномерности разлета мин на местности и снижения скорости их приземления, чтобы они не повредились при ударе о твердую поверхность. Детонировала эта мина от любого нажатия более пяти килограммов.

Доставленному в медсанбат мальчику этим «лепестком» оторвало кисти обеих рук и обожгло лицо и глаза. Оказав ему необходимую медицинскую помощь, Настя, надеясь, что зрение мальчику удастся спасти, передала его заботам врача-офтальмолога. Самой ей сегодня предстояло ночное дежурство. Илья в три часа ночи должен был уйти в рейд с разведбатом, и они договорились, что он зайдет к ней перед выходом. Нового поступления раненых в эту ночь вроде бы не предвиделось, и Настя сказала, что найти ее он сможет в ординаторской.

Илья решил навестить Настю после отбоя. В ординаторской горел свет, но в ней никого не было. Решив зайти попозже, Илья направился к выходу. Проходя по длинному коридору, он вдруг услышал раздавшийся за дверью какой-то подсобки сдавленный женский писк. Дверь была не заперта, и Илья решил проверить, что там происходит. Нащупав в темноте выключатель, он зажег свет в каптерке и остолбенел: в глубине помещения коренастый мужик в военной форме прижимал к стене Настю. Зажав ей рот ладонью, вояка суетливо шарил свободной рукой у нее под белым халатиком. Реакция Ильи была молниеносной – схватив мужика за шиворот, он рывком оторвал его от Насти и тут же прямым в челюсть отправил мерзавца в глубокий нокаут. И только потом он узнал в распластавшемся на дощатом полу борове начальника политотдела бригады подполковника Акиева, от которого за версту несло водочным перегаром. Чтобы привести его в чувство, Илья похлопал начпо по отвисшим, как у бульдога, щекам, но тот продолжать лежать, не подавая признаков жизни, и Насте пришлось сбегать в ординаторскую за нашатырным спиртом. Резкий запах нашатыря вывел начпо из обморочного состояния. Мотнув головой, он бессмысленным взглядом уставился на Илью с Настей, явно не соображая, что с ним и где он находится.

– Еще раз увижу тебя рядом с Настей – убью! – предупредил его Илья. – Ты меня понял, хряк вонючий?

– Да понял я, понял, – потирая ушибленную челюсть, проворчал Акиев. – А за хряка ты мне еще ответишь, журналист…

– Илья, пойдем отсюда, – попросила Настя. – Ты же видишь, он надрался, как свинья, и потому не соображал, что делает, – примирительно сказала она, уводя за собой Илью.

В ординаторской она первым делом заварила чай с мятой. Им обоим надо было успокоиться, и чай с мятой был отличным средством для снятия нервного напряжения. После того, что случилось с ней в каптерке, Насте уже не было смысла скрывать от Ильи, что начпо не дает ей проходу с первого дня, как она прибыла в медроту, но она старалась его и близко к себе не подпускать. А сегодня тот узнал, что у нее ночное дежурство, приперся к ней в ординаторскую пьяный в хлам и сразу начал приставать. Из ординаторской Насте удалось сбежать, и она спряталась от него в каптерке, но Акиев нашел ее и там, так что Илья подоспел как раз вовремя.

– Только ты не представляешь, какого врага себе нажил, – начпо за свой сегодняшний позор наверняка захочет тебе отомстить, – предупредила она.

– Да ничего он мне не сделает, – отмахнулся Илья. – Пусть еще спасибо скажет, что легко отделался. Я ведь и убить его мог в тот момент.

– Вот поэтому я и увела тебя от греха подальше. И неизвестно еще, чем это все для нас закончится. Акиев ведь способен на любую подлость. Говорят, что даже наш комбриг побаивается с ним связываться.

– Ладно, вернусь из рейда – разберусь, кто кого должен бояться. А вообще, будет лучше, если ты переедешь ко мне в Кабул – в кабульском госпитале хирурги ведь тоже нужны.

– Я бы с радостью переехала к тебе, только кто меня из медроты отпустит?

– Если мы с тобой распишемся, никто, думаю, не будет возражать против того, чтобы в загранкомандировке муж с женой проживали вместе, тем более что в Кабуле для семей советских специалистов построено целых два квартала.

– Ну, если так будет стоять вопрос, тогда другое дело, – согласилась с ним Настя. – Расписаться мы можем и здесь, но свадьбу сыграем, когда вернемся в Союз. Согласен?

– Конечно согласен. А медовый месяц предлагаю провести там, где мы с тобой познакомились. Помнишь ту ночь? Как тихо плескались морские волны у наших ног…

– Ну мы с тобой и размечтались! – грустно вздохнула Настя. – В этой пустыне, где даже стерильные операционные инструменты приходится держать в тазу с водой, иначе они тут же покроются серым налетом пыли, мне и представить себе трудно, что где-то есть море и можно целыми днями беззаботно валяться на пляже.

– Вот поэтому я и постараюсь увезти тебя отсюда как можно скорее, – пообещал Илья.

* * *

По замыслу, пехота должна передвигаться внутри бэтээров, БМП и БМДэшек, дабы броня защищала мотострелков и десантников от пуль и осколков. Но в Афгане весь личный состав ограниченного контингента предпочитал ездить верхом на броне. Потому как лучше попасть под обстрел с какой-нибудь горки, чем гарантированно погибнуть всем отделением в десантном отсеке в случае подрыва машины на самом примитивном фугасе, который ночью смастерил в своем сарае дехканин Абдулла. Да и в десять пар глаз с брони быстрее можно заметить притаившегося за дувалом душмана, чем в смотровые щели бэтээра, и больше шансов уцелеть при подрыве. Только если сидишь на броне, нельзя свешивать ноги в люк бэтээра – под ногами должна быть опора, чтоб вовремя оттолкнуться и соскочить.

Операция по захвату американского военного советника началась для корреспондента АПН Ильи Ладогина с бешеной езды на броне по спящему городу. Стремительно промчавшись через город, их колонна из трех бэтээров, двух БМПэшек и одной БМД свернула с шоссе прямо в реку, пересохшее русло которой было усеяно крупными камнями. Когда наконец рассвело, командир разведбата увидел в бинокль нужный им кишлак, в котором по агентурной информации должен был находиться американский советник. По команде комбата боевые машины рванули в направлении кишлака, не разбирая дороги. Они неслись по каким-то пустырям, заброшенным полям, перепрыгивали через канавы и арыки. БМП-2, на кромке люка которой сидел Илья с бойцами разведбата, на полном ходу влетела в глубокую канаву и закрутилась на месте – слетела гусеница.

Илья втайне порадовался тому, что их БМПэшка «разулась». Вынужденная остановка избавила его от невыносимой езды верхом на броне, от которой у него с непривычки ломило уже все тело. Оставив механиков ремонтировать слетевший трак под прикрытием остальных бронемашин, разведчики спрыгнули с брони и побежали с автоматами наперевес через кукурузное поле. Заметив среди высоких кукурузных стеблей какое-то движение, боец, бежавший впереди Ильи, тут же вскинул к плечу автомат и дал длинную очередь. Другие разведчики тоже собирались немедленно открыть огонь по той же цели, но Илья окриком вовремя остановил их: «Отставить! Это коза…»

В ответ где-то из глубины кишлака раздалось несколько выстрелов, но вскоре все смолкло. Комбат разделил своих бойцов на две группы, и они вошли в лабиринты глиняных улиц. Кишлак на первый взгляд жил совершенно мирной жизнью. Сегодня у афганцев был выходной, и дехкане праздно пили чай со своими семействами на крышах домов, а по улицам беззаботно носились босоногие «бачата». Илья, шедший рядом с комбатом, вдруг остро почувствовал, насколько они здесь были лишними в этом чуждом для них мире, не нуждавшемся ни в их помощи, ни в защите, и хотел сейчас лишь одного: чтобы в этом кишлаке не оказалось ни душманов, ни американцев. Один случайный выстрел с любой стороны – и, как предупреждал его на инструктаже комбат, на этот кишлак обрушится шквал огня.

Никто из разведчиков во время прочесывания кишлака не произнес ни слова, и только комбат изредка тихим голосом отдавал приказы. Напряженные лица бойцов разведбата выдавали их вполне оправданный страх, ведь смерть затаилась где-то рядом, шла за ними по пятам, высматривая, кого бы из них забрать первым. Чтобы остаться в живых, они готовы были в любую секунду расстрелять из своих автоматов все живое вокруг.

К счастью, в этот раз все обошлось без стрельбы, и спустя час комбат сказал Илье, что никаких американцев тут, очевидно, и в помине не было, и отдал приказ возвращаться к машинам. Когда они выходили из кишлака, в спину им никто не стрелял, и даже как-то не верилось, что все столь благополучно закончилось.

– Странно все это, – озадаченно пробормотал комбат. – Информация была вроде верной, и, чтобы скрытно подобраться к этому кишлаку, я специально отказался от десантирования с «вертушек», как поначалу планировалось. Потому что сто́ит только вертолету подняться с аэродрома, как информация о взлете и о том, в какую сторону он пошел, по эстафете передается по рациям душманам, так что скрытно подобраться можно только по земле, для чего мы и вышли сегодня в три часа ночи.

– Но, может, кто-то все-таки успел их предупредить о нашем рейде? – предположил Илья.

– Может, кто и предупредил, – пожал плечами комбат. – Среди сарбозов каждый второй на «духов» работает. Да все они там «духи», все друг другу родня, хрен их поймешь, кто нам друг, а кто враг. Кстати, я вчера видел, как наш начпо обхаживал полковника царандоя Таруна, и он вполне мог проболтаться ему об американце. А если об операции стало известно Гуляму Таруну, то утечка информации гарантирована – у него же родной брат Сафар в банде Хекматияра.

– А начпо об этом знает?

– Да все об этом знают. Здесь у каждого афганца кто-то из родни воюет за душманов, потому доверия к нашим афганским собратьям по оружию не может быть никакого. Ох, не нравится мне вся эта история с американцем. Нутром чувствую, неспроста нас сюда заманили, ох неспроста, так что расслабляться еще рано, – предупредил комбат, выглядевший куда более озабоченным, чем когда они прочесывали кишлак.

До своих бронемашин они добрались без происшествий. Бойцы разведбата уселись на броню, и колонна тем же путем по высохшему руслу реки отправилась назад. Но не прошло и десяти минут, как откуда-то сверху по ним внезапно ударили сразу пять ДШК, и начался кромешный ад: стреляли с разных сторон, крупнокалиберные пули крошили в пыль камни, вокруг все рвалось и дымилось.

– Засада! Все за броню! Занять круговую оборону! – прокричал комбат, но и без его команды всех бойцов с брони как ветром сдуло.

Пули ударялись о броню и со свистом проносились над головой Ильи, залегшего за колесом БТРа. В первые же минуты боя у них было трое убитых и четверо раненых. Гусеничные БПМ-2, развернув свои башни в сторону оседлавших господствующие высоты душманов, открыли по ним огонь из скорострельных 30-миллиметровых пушек и спаренных с ними пулеметов ПКТ. Выглянув из-за колеса, Илья увидел, как сверху на них катится лавина уже знакомых ему «Черных аистов», только на этот раз их было человек двести. Они атаковали их колонну под прикрытием кинжального огня ДШК и так же орали и бешено строчили из автоматов, как и тогда, когда Илье пришлось отбиваться от этих «пернатых» душманов из ПКТ, снятого с подбитого вертолета.

Подпустив врага поближе, разведчики открыли ответный огонь. После того как автоматными очередями они скосили несколько десятков душманов, стремительная атака «Черных аистов» захлебнулась. Однако праздновать победу было рано. Их группа оказалась зажатой в ущелье. Долго продержаться против двух сотен вооруженных до зубов моджахедов у них не хватит ни боеприпасов, ни сил.

«Черные аисты», убедившиеся на собственной шкуре, что укрывшуюся за бронетехникой разведгруппу в лоб не взять, через рупорный громкоговоритель начали читать суры из священной книги, рассчитывая, очевидно, деморализовать этим оборонявшихся «шурави». Одного чтения сур из Корана для разгрома колонны было мало, и «аисты», бравируя своим бесстрашием, поднимались во весь рост, чтобы шмальнуть из гранатомета по «коробочкам», которые были перед ними как на ладони.

Илью чтение Корана через громкоговоритель лишь позабавило. «Черные аисты», видимо, не понимали, что советским солдатам, воспитанным в духе атеизма, религия до лампочки. Поймав в прорезь прицела своего автомата высунувшегося из-за камня душманского гранатометчика, Илья с удивившим его самого хладнокровием срезал «духа» короткой очередью до того, как тот успел выпустить в них гранату.

Оценив обстановку, комбат запросил по рации подкрепление.

– «База», я «Мираж»! Веду бой с превосходящими силами противника, прошу срочной помощи! – прокричал он в микрофон радиостанции.

– «Мираж», доложите обстановку, – безразличным голосом ответил ему оперативный дежурный.

– Докладываю: мы попали в засаду. Пришлите «вертушки» и накройте их огнем, иначе они нас сожгут здесь к едрене фене! У нас уже несколько «ноль двадцать первых»[14] и «трехсотых»[15].

– Уточните, какая ориентировочная численность противника.

– Человек двести-триста, а может, и больше. Лупят, гады, со всех сторон, голову поднять нельзя, – проорал в ответ комбат, стараясь перекричать грохот башенных пушек и пулеметов.

– Вас понял, «Мираж». Держитесь, будут вам «вертушки», – пообещал оперативный дежурный.

Комбат что-то еще продолжал орать в эфире, но дежурный майор его уже не слушал. Все равно он ничем не мог помочь попавшим в засаду разведчикам. Его дело – доложить комбригу, а тот уж пусть принимает командирское решение, какие силы к ним направить.

Душманы тем временем подбили из ручного противотанкового гранатомета командирский БТР. Илья вместе с другими солдатами стал вытаскивать из дымящегося чрева машины беспомощные тела механика-водителя и оператора-наводчика. Оба были мертвы. Илья смотрел на погибших, а в голове у него пульсировала только одна мысль, что он мог разделить их участь.

Каждому из нас отмерен свой срок, продлить который ученые пока не в силах, и таймер, включенный еще в момент зачатия, неумолимо отсчитывает наши секунды. Время прожорливо – остановить его невозможно. Мы вовсю наслаждаемся жизнью – этим необъяснимым подарком природы, жадно набираем силы, взрослеем и в конце концов неизбежно приближаемся к тому грустному возрасту, который называется старостью. Посажено дерево, построен дом, выросли дети, и можно с чистой совестью предстать перед Всевышним: генетический код исчерпан, и пора уступать дорогу молодым – так было задумано изначально, и роптать совершенно бессмысленно. Но если жизнь обрывается на полпути – с этим смириться невозможно, хотя ничего уже нельзя изменить. Когда вдруг гаснет звезда, излученные ею кванты света еще миллионы лет несутся во мраке Вселенной; человек, прекратив свое земное существование, должен жить в сердцах других людей, тогда не зря он пришел в этот мир.

Лежавшие перед Ильей мертвые солдаты не по своей воле пришли в этот чужой для них мир исполнить интернациональный долг и заплатили за него своими жизнями. «А те, кто их сюда послал, своих детей в Афган не отправят», – с ненавистью к кремлевским небожителям подумал он.

Подбив из гранатомета еще один БТР, «Черные аисты» с боевым кличем «Аллах акбар!» снова бросились в атаку. Илья выбрал ближе всех подобравшегося к ним моджахеда, прицелился ему в грудь и нажал на спуск, но выстрела не последовало – в магазине закончились патроны, а запасного у него под рукой не было. Собираясь с разведгруппой в рейд, он взял выданный ему комбригом автомат, не удосужившись даже проверить, сколько патронов было в магазине. На поверку оказалось, что патронов хватило только на пару коротких очередей. В принципе, Илья мог отлежаться за колесом бэтээра и не высовываться оттуда, пока все не закончится. Никто его за это не упрекнул бы, ведь как журналист он вообще не должен был брать в руки оружие, но и лежать без дела, когда вокруг кипел бой, он тоже не мог. Поэтому он достал из рюкзака свой «Зенит-E» и начал снимать. Подготовить репортаж о боевых действиях можно и в штабе, а вот чтобы сделать кадр на передовой, нужно высунуться из окопа хотя бы раз. Душманы не могли не заметить, как он их фотографирует, но, странное дело, они и не думали в него стрелять, а вскоре и «вертушки» подоспели на помощь.

Пара Ми-24, поблескивая остеклением кабин, пронеслась над ними так низко, что от грохота бешено вращающихся лопастей задрожала земля. Ощущение, что «двадцатьчетверки» могут зацепить его своими растопыренными, как когти орла, подвесками, было настолько сильным, что Илья невольно присел, инстинктивно прикрыв голову руками. Оставляя за собой дымные хвосты, с направляющих вертолетов сошли неуправляемые реактивные снаряды и вздыбили землю мощными взрывами.

Комбат сорвал голос, давая по рации целеуказания, но из-за грохота рвущихся вокруг снарядов не слышал того, с кем говорил, и не был уверен в том, что его вообще кто-то слышит. Вертолетчики поливали огнем моджахедов, исходя из своих представлений об их местонахождении. Авиационные бомбы не причинили особого вреда душманам, большинство из которых успело укрыться за гребнем. В склон, с которого атаковали «Черные аисты», с шипением вонзались выпущенные с подвесных систем «двадцатьчетверок» ракеты, и он весь содрогался, грохотал и плевался раздробленными камнями, вместе с которыми подлетали в воздух фрагменты человеческих тел. Пилоты «крокодилов» атаковали выявленные огневые точки душманов не раз проверенным в бою «зигзагом» – вниз, в сторону и снова вперед, – а те в ответ огрызались из ДШК и автоматов.

Вдруг откуда-то из-за гребня стремительно взмыла острая стрела, оставлявшая за собой змеящийся инверсионный след, и как игла вонзилась в плоское брюхо «крокодила». Тяжелый боевой вертолет дрогнул в воздухе, словно напоролся на какое-то препятствие, и в следующее мгновение перевернулся несущим винтом вниз и начал падать. Через несколько секунд внутри «двадцатьчетверки» блеснула молния, и винтокрылая машина взорвалась в воздухе, превратившись в огромный огненный шар.

Не успели горящие обломки сбитого Ми-24 достигнуть земли, как из-за того же гребня взвилась в небо новая стрела, которая в мгновение ока настигла вторую «двадцатьчетверку». Из пораженного ракетой пятнистого «крокодила» густо повалил черный дым, и он стал заваливаться набок, а потом резко пошел вниз и с крутым креном врезался в землю. Раздался оглушительный взрыв, и обломки разбившегося вертолета разлетелись во все стороны.

«Черные аисты», успешно сбив из ПЗРК два советских боевых вертолета, не дожидаясь возмездия, спешно покинули свои позиции, забрав с собой убитых и раненых. Вынырнувший из-за холма поисково-спасательный Ми-8, поливая огнем горные склоны, сделал круг над местом падения своих сбитых собратьев, но спасать было некого и нечего: оба экипажа – два командира вертолета, два летчика-оператора и два борттехника – погибли, и спасателям ничего не оставалось, как только собрать их обгоревшие останки.

Разведчики же пошли цепью прочесывать склон, откуда по ним недавно стреляли моджахеды, но увидели лишь развороченные реактивными снарядами «духовские» укрепления, много пустых гильз и крови, что весьма огорчило комбата, ведь успех боя командование оценивало по количеству трупов боевиков и захваченного у них трофейного оружия.

Илья в это время помогал спасателям погрузить в вертолет то, что осталось от экипажей «крокодилов». Обугленные до черноты лица погибших, то удивительно спокойные, то застывшие в страшных гримасах, невольно вызывали страх. Потрясенный случившимся, Илья впредь зарекся выезжать на «боевые». Его репортажи о боевых действиях военная цензура все равно не пропустит, а ему самому хватило и недели, чтобы все понять и насчет интернационального долга, и всего остального. Теперь он мечтал только об одном – поскорее вернуться с Настей домой в Союз.

* * *

Афганская эпопея закончилась для журналиста-международника Ильи Ладогина намного раньше, чем он рассчитывал, причем самым неприятным для него образом. Сначала его срочно отозвали из Кандагара в Кабул освещать произошедшие перемены в афганском руководстве – Горбачев заменил Бабрака Кармаля на более удобного для себя Наджибуллу, руководившего до этого службой государственной безопасности. Формально Бабрак Кармаль был освобожден от обязанностей Генерального секретаря ЦК партии по решению 18-го пленума ЦК НДПА «по состоянию здоровья», но все прекрасно понимали, что решение это было принято в Москве, без которой Кармаль и шагу не мог ступить.

На вилле АПН Илья наконец-то встретился с Джессикой Фоули. Эта совершенно сумасшедшая американка побывала на «той стороне» у душманов и теперь добралась до Кабула писать об ограниченном контингенте советских войск в Афганистане. Джессике не терпелось поделиться с ним своими впечатлениями о моджахедах. Илья, не подозревая о том, что его номер в отеле «Интерконтиненталь» прослушивается контрразведкой КГБ, пригласил взбалмошную американку к себе. Столь пристальный интерес комитетчиков к его скромной персоне был неслучаен. Накануне в представительство КГБ в Афганистане поступил сигнал от начальника политотдела бригады подполковника Акиева об антисоветских настроениях побывавшего в их бригаде корреспондента АПН Ладогина. С этого момента Илья попал «под колпак» контрразведки.

Оказавшись в люксе наедине с Ильей, Джессика первым делом приняла душ и была весьма разочарована тем, что он не собирался заняться с ней сексом в этом роскошном номере, хотя она недвусмысленно ему на это намекнула. Ну, нет так нет, смирилась она. Ведь не для занятий любовью она, в конце концов, так жаждала с ним встретиться. Зато уютная обстановка в номере очень способствовала их доверительному разговору, что называется, по душам, только вот Илье откровения с ней обошлись очень дорого.

Прослушав диктофонную запись афганской исповеди бывшего десантника Николая, он, вместо того чтобы опровергнуть рассказанные этим предателем родины ужасные факты дедовщины и преступлений советских войск, как ожидали от него подслушивающие его контрразведчики, Илья подтвердил американской журналистке, что все, что наговорил ей этот перебежчик, похоже на правду. Но это было бы еще полбеды, поскольку все, что рассказал Николай, и про дедовщину, и про карательные операции, когда Советская армия стирала с лица земли кишлаки вместе с их жителями, действительно было правдой. А вот высказывания самого Ильи, что он думает по поводу советского вторжения в Афганистан, это уже была антисоветчина в чистом виде, так что начальник политотдела правильно сигнализировал в КГБ о столь неблагонадежном журналисте-международнике.

Сам начпо узнал о том, что благодаря его бдительности корреспондент АПН Ладогин был чуть ли не под конвоем отправлен обратно в Москву, когда Илья уже был уволен из АПН с «волчьим билетом» и вернулся в свой родной Харьков. О своем дипломе журналиста-международника он мог теперь забыть. Надо было искать другую работу, не связанную с журналистикой.

Многие из его знакомых альпинистов, имея высшее образование, работали малярами-высотниками. Альпинисты умели покорять не только горные вершины: они герметизировали стыки панельных домов, оказывали незаменимую помощь при строительстве гидроэлектростанций в горах, реставрировали купола церквей, участвовали в аварийно-спасательных работах, где без техники альпинизма невозможно было обойтись, могли в рекордные сроки произвести ремонт двухсотметровой трубы и покрасить любую металлоконструкцию – от высоковольтной опоры до телевышки.

В альпинистской среде профессия маляра-высотника считалась намного престижнее профессии инженера – на одной только герметизации межпанельных швов в многоэтажных домах маляр-высотник за день мог заработать столько, сколько советский инженер за месяц. Но главное, что привлекало Илью в профессии высотника, – это полная независимость от всякого рода начальства. Формально альпинистские бригады высотников числились при различных спецРСУ, где лежали их трудовые книжки, но объекты для покраски они искали себе, как правило, сами, поэтому сами и определяли, где, когда и как им работать. Такую невиданную для простых работяг свободу высотные бригады альпинистов заслужили тем, что, используя технику альпинизма, они могли высотную работу любой сложности – будь то покраска телевышки или замена водосточных труб – выполнить в несколько раз быстрее, чем профессиональные монтажники-высотники и маляры-штукатуры. К тому же альпинисты выполняли ремонтные работы на промышленных объектах без остановки производства, потому что им не нужно было возводить строительные леса, чтобы побелить потолки в цехах.

В одну из таких альпинистских бригад и устроился Илья, а заодно решил возобновить занятия альпинизмом и скалолазанием. Так что увольнение из АПН пошло ему только на пользу.

Через месяц он получил от Насти письмо, в котором она сообщила, что у них будет ребенок. Новость не стала для Ильи такой уж неожиданностью, ведь, когда Настя впервые отдалась ему, они в пылу страсти даже не думали предохраняться. По причине беременности ее контракт в Афганистане закончится на полтора года раньше, и она приедет к нему навсегда. И никакой начпо не мог помешать Насте уйти в декрет. Так все и произошло. В начале декабря Настя прилетела к Илье в Харьков. Так что новый 1987 год они встречали вместе.

В положенный природой срок Настя родила ему сына, а через два года еще одного. Став отцом двоих сыновей, Илья пообещал Насте бросить альпинизм, потому как он прекрасно понимал, что нельзя бесконечно испытывать судьбу. Даже самые выдающиеся альпинисты мира не застрахованы от поджидающих их на маршруте роковых случайностей и чрезвычайных ситуаций. Хотя сам Илья был уверен, что с ним в горах ничего не случится. Ведь если трезво оценивать свои возможности, то риск сводится к минимуму. Однако невозможно предусмотреть все, что может тебя ожидать на восхождении. Так, человек бессилен против молнии, камнепада, ледового обвала, летящей сверху лавины. Поэтому чутье подсказывало ему, что с альпинизмом пора завязывать, а своей интуиции Илья доверял.

Когда он только начал заниматься скалолазанием, первым правилом, с которым его ознакомили, было: в случае камнепада прижаться к скале, тогда вероятность того, что камень угодит в голову, минимальна. Спустя два года Илья получил второй спортивный разряд по альпинизму и считал себя уже достаточно опытным альпинистом. В августе он выехал с командой скалолазов на сборы в Крым. Тренировались они на скалах в сказочно красивом уголке Крыма – горном массиве Караул-Оба. Стояла жара, все расслабились. Илья сидел под скалой, одной рукой страховал через зажим товарища, второй рукой доставал себе из кулька гроздь винограда.

А в это время на несколько сотен метров выше двойка каких-то скалолазов совершала восхождение. Вдруг он услышал отдаленный крик: «Камень!» С опасностью, что сверху в любую секунду может прилететь камень, как-то быстро свыкаешься, и, соответственно, бдительность притупляется. Илья был в каске, и связка вроде где-то там, далеко, в общем, он продолжил как ни в чем не бывало выбирать зажимом страховочную веревку, лакомясь при этом виноградом. А в это время его мозг включился сам (то, что называют внутренним голосом), и с этим голосом он начал вести такой себе неспешный мысленный диалог. Внутренний голос, укоризненно: «Ну тебя же учили, что надо в таких случаях прижаться к скале». Илья сам себе отвечает: «А действительно, какого ты черта ленишься!» И в ту же секунду, не выпуская из рук веревку, он сорвался с места и прыгнул к скале. В следующее мгновение рюкзачок, на котором он только что сидел, был пробит камнем размером с кирпич.

После этого случая Илья и стал считать, что способность в нужный момент проанализировать полученные ранее знания и опыт и принять единственно правильное решение – это и есть интуиция.

На высотных работах, которыми он продолжил заниматься, все риски, правда, тоже не всегда можно предусмотреть. В любом жилом доме может найтись какая-нибудь полоумная старушка, обкуренный наркоман или напившийся до белой горячки алкаш, которые из своего окна могут перерезать веревки.

Самый экстремальный случай произошел, когда их бригада белила по ночам потолки в цеху по производству железобетонных плит. Работали они с мостовых кранов. В одной руке «удочка», в другой пульт управления краном. Бачок с краской поднимали наверх на крюке и гоняли на этих мостовых кранах на полной скорости, дабы дело шло быстрее. В цеху, где отливали железобетонные балки, было шесть пролетов по сто метров. Где-то на десятый день (вернее ночь) работы, под утро, когда все уже порядком устали от бессонных ночей, Илья поехал верхом на мостовом кране, забыв поднять крюк. Во время движения зацепился крюком за переходной мостик с плакатом «Слава КПСС!», и вместо того, чтобы нажать «Стоп», Илья первым делом кинулся поднимать этот крюк, будь он неладен. Рывок был такой силы, что мостовой кран чуть не слетел с направляющих рельсов, крюком же было погнуто стальное ограждение мостика и разорвана «Слава КПСС!». В шоковом состоянии Илья хоть и запоздало, но все же сообразил нажать «Стоп», и все обошлось без особых разрушений.

Утром начальник цеха с изумлением рассматривал согнутые перила мостика и порванный на фашистские знаки плакат. О том, как все было на самом деле, альпинисты предпочли умолчать, а то бы им еще идеологическую диверсию пришили.

Какой бы опасной ни была работа на высоте, Илью она более чем устраивала. В альпинистской бригаде он достаточно зарабатывал, чтобы его семья ни в чем не нуждалась. Настя могла не работать и полностью посвятить себя воспитанию детей. Когда старший сын чуть подрос, Илья стал брать его с собой на скалы. В альпинистские экспедиции он, как и обещал жене, больше не выезжал, а на теплые крымские скалы Настя и сама с ним с удовольствием ездила и даже прошла с верхней страховкой несколько простеньких маршрутов. Убедившись в том, что в сравнении с альпинизмом скалолазание – это совершенно безопасный вид спорта, Настя против частых выездов мужа в Крым не возражала, поскольку на семейном бюджете это не сказывалось. Илья зарабатывал в своей бригаде от ста до двухсот рублей в день, в то время как билет до Симферополя в плацкартном вагоне стоил всего десять рублей плюс рубль за постель, и он вполне мог себе позволить выезжать на крымские скалы чуть ли не каждые выходные.

Вольготная жизнь «свободного художника» закончилась для Ильи вместе с развалом Союза, когда настали такие времена, что денег перестало хватать даже на самое необходимое. Инициированные правительством реформы по методу «шоковой терапии» привели к безудержному росту цен, который обесценил трудовые накопления простых людей. Сбережения граждан на глазах превращались в фантики, но миллиарды рублей вкладчиков, прежде чем они окончательно обесценились, расторопные банкиры успели конвертировать в твердую валюту и перевести на секретные счета в заграничные банки. Дестабилизированная финансово-денежная система породила кризис неплатежей. Рвались экономические связи между бывшими братскими республиками, и, как результат, наступил паралич промышленности. Бывшая партийно-хозяйственная элита – директора фабрик и заводов – сдавала производственные площади в аренду различным фирмам и кооперативам, а заодно по цене металлолома распродавала заводское оборудование. Миллионы людей остались без работы и средств к существованию.

Потеряв доверие к российским рублям, украинским купонам и белорусским «зайчикам», народ, чтобы как-то спасти от инфляции свои скудные сбережения, ринулся скупать американские доллары, фактически ставшие национальной валютой на всем постсоветском пространстве. Оставшиеся без работы инженеры переквалифицировались в «челноков», снующих за товаром сначала в Польшу, затем, кто удачно раскрутился, в Турцию, Китай и Индию. Как следствие их неустанной деятельности стихийно возникали вещевые рынки. Тем же, кто еще работал на еле дышащих госпредприятиях, выплату заработной платы стали задерживать на два-три месяца, а на некоторых заводах и вовсе прекратили рассчитываться деньгами и выдавали зарплату выпускаемой продукцией.

Еще в худшей ситуации оказались так называемые бюджетники: учителя, врачи, преподаватели вузов, военнослужащие, сотрудники правоохранительных органов. Товаров, которые можно было бы продать на рынке, они не производили, поэтому получать их в качестве оплаты своего труда не могли. Чтобы выжить в этих условиях, нужно было либо брать взятки, либо (у кого не имелось возможности использовать служебное положение в целях личного обогащения) искать себе другую работу.

В девяносто третьем началась гиперинфляция, помножившая на ноль выплачиваемые с задержками зарплаты. В начале мая бригада Ильи покрасила 80-метровый ретранслятор, за который по смете им должны были заплатить 700 тысяч купоно-карбованцев. Деньги же за эту работу они получили только через полгода, когда коробка спичек стала стоить 5 тысяч этих фантиков. Вот и получилось, что всей бригадой они заработали аж на сто сорок коробок спичек. Для Ильи это была последняя работа в бригаде, которая тем же летом распалась. Кто-то уехал на заработки в Польшу, кто-то в Россию. Илья никуда уезжать не хотел. Ему нужна была работа в Харькове, чтобы не расставаться надолго с женой и детьми.

И, хотя Илья приносил в дом какие-то деньги, вырученные в основном от продажи знакомым альпинистам своего высокогорного снаряжения, несколько месяцев им пришлось жить на одну Настину зарплату (она шила на дому пуховки для альпинистов). Попытка же организовать свое дело с треском провалилась: ни у Ильи, ни у Насти не оказалось коммерческой жилки, а главное, у них не было необходимого стартового капитала. Закупив на последние деньги материал, Настя сшила несколько пуховок для реализации за валюту. «Челноки» возили пуховки в Непал, где сдавали в комиссионные магазины по восемьдесят долларов за куртку, но спрос на пуховки в Непале вдруг резко упал и Настя не окупила даже вложенные «в дело» затраты.

Сгорая от стыда, Илья два дня простоял в двадцатиградусный мороз на стихийном вещевом рынке, пытаясь продать пошитый женой из остатков материала детский комбинезон, но его так никто и не купил. На третий день к нему в качестве «группы поддержки» присоединилась Настя, но и у них двоих торговля не пошла.

Когда в семье закончились последние деньги, Илья уже был согласен на любую работу (пополнить ряды лоточников на рынке он, правда, категорически отказывался), и день у него начинался с изучения газетных объявлений. На коротенькое объявление в газете «Харьковский курьер» («Харьковскому информационному агентству требуются организаторы курсов») он обратил внимание только по той причине, что из этого объявления совершенно нельзя было понять, какие именно курсы нужно было организовывать. Заинтригованный, он позвонил по указанному в объявлении телефону. Ему ответил приятный женский голос, но на вопрос об этих курсах он ответа так и не получил, зато ему предложили пройти собеседование. В назначенное время Илья приехал в агентство, офис которого находился в самом центре города – в третьем подъезде Дворца Труда.

Собеседование с ним проводил лично директор информационного агентства – полный грандиозных планов сорокалетний кандидат физико-технических наук. Насколько Илья понял из разговора с ним, никакого отношения к журналистике и тем более к СМИ его информагентство не имело и занималось всем чем угодно, только не распространением информации, что несколько настораживало.

Илья представлял себе структуру типа АПН, которое после прихода к власти Ельцина в 1991 году было ликвидировано «как монстр холодной войны». Харьковское же информагентство больше походило на контору «Рога и копыта». Весь их офис был заставлен картонными ящиками с шоколадными конфетами. Как потом узнал Илья, директор где-то прослышал, что скоро конфеты очень сильно подорожают. Он закупил их целый грузовик, потратив на это все деньги агентства. Информация о скором подорожании конфет оказалась уткой. А предприниматели, которым директор рассчитывал сбагрить по новой цене эти гребаные конфеты, не хотели их брать ни оптом, ни в розницу. В результате этой неудавшейся аферы сотрудники информагентства теперь получали зарплату этими самыми конфетами, от которых уже всех тошнило.

После успешно пройденного собеседования директор агентства предложил Илье организовать курсы по переподготовке попавших под тотальное сокращение офицеров ВС Украины. Переобучение оплачивалось фондом Джорджа Сороса, а сами курсы по специальности «Охранная деятельность» планировалось открыть на базе Харьковского института внутренних дел. Под эту программу при ХИВД был специально создан научно-практический центр «Легес», на счет которого фонд Сороса мог переводить деньги на переподготовку уволенных в запас армейских офицеров. Задача Ильи состояла в том, чтобы дать объявления в газетах о наборе курсантов и отобрать подходящих для охранной деятельности кандидатов. В информагентство его приняли как «менеджера по трудоустройству». Зарплату он стал получать в «убитых енотах» – директор агентства лично выдавал ему целых двадцать долларов в месяц из своего кармана, на которые его семья могла хоть как-то сводить концы с концами.

В числе первых записываться на курсы пришел его старый знакомый – бывший командир разведбата майор Лященко. На одной из «зачисток» Лященко получил тяжелое ранение в голову. Потом он долго лечился и был комиссован по ранению за полгода до вывода советских войск из Афганистана. Бывший комбат перебивался случайными заработками, таксуя по ночам на своем «жигуленке». И хотя по состоянию здоровья Лященко вряд ли был пригоден к охранной деятельности, Илья не мог ему отказать и записал на курсы.

Набрав первую группу в двадцать пять человек, Илья и сам решил пойти на эти курсы старшим группы. Целый месяц в учебном центре ХИВД преподаватели института готовили их по специальности «Негосударственная охранная деятельность». По окончании учебы им выдали соответствующие дипломы. А Илья, как старший группы, получил от первого проректора ХИВД предложение занять вакантную должность преподавателя кафедры физической подготовки, причем ходатайствовали за него сами преподаватели спорткафедры, чему Илья был приятно удивлен.

На кафедре физподготовки работали заслуженные мастера спорта по самбо и чемпионы страны по рукопашному бою, был даже один олимпийский чемпион по дзюдо. Илья же не мог похвастать какими-то особыми спортивными регалиями. Самое большое его достижение – первое место на республиканском чемпионате ЦС «Буревестник» в домбайских связках, за которое ему было присвоено звание кандидата в мастера спорта СССР по спортивному скалолазанию. Ну еще пару раз он выигрывал первенство города по скалолазанию, на том список его спортивных побед и заканчивался.

Вообще-то у выпускника МГУ Ильи Ладогина никогда и в мыслях не было идти служить в милицию (все преподаватели ХИВД должны были быть аттестованными сотрудниками МВД). Однако за время обучения на курсах он познакомился со многими очень достойными людьми в милицейских погонах – докторами и кандидатами наук, которые перешли на преподавательскую работу в институт внутренних дел из гражданских вузов. Для себя Илья тоже теперь не видел ничего предосудительного в том, чтобы самому надеть милицейские погоны. Настя, надеявшаяся на то, что у офицеров милиции достойная, а главное – стабильная зарплата, одобрила его выбор.

Зарплату, вернее, денежное содержание (должностной оклад и доплату за спецзвание), преподавателям ХИВД действительно выплачивали почти без задержек. Пока кадровики проводили спецпроверки, изучая его ближайших родственников, включая и родственников жены до седьмого колена, что заняло у них почти два месяца, заведующий кафедрой физической подготовки временно оформил Илью по вольному найму: август – время отпусков, но вновь поступившие курсанты проходили обязательный курс «молодого бойца», и поэтому каждый преподаватель был на счету. За Ильей закрепили два взвода первокурсников. Счастливый, что наконец-то нашел нормальную мужскую работу, он вел занятия с молодыми курсантами с полной самоотдачей и, не считаясь с личным временем, всегда соглашался подменить коллег-преподавателей. Пока что, правда, он получал голый должностной оклад. Это были, конечно, копейки, но пару месяцев можно было и потерпеть.

Самому же Илье осталось только удивляться причудам судьбы, подложившей ему в ящик газету со странным объявлением, круто изменившим его жизнь. В тридцать четыре года начинать милицейскую карьеру, правда, поздновато. В отделе кадров предупредили его, что для выхода на пенсию, которая офицерам милиции положена в сорок пять лет, он не набирает необходимых двадцать лет выслуги, но у Ильи все равно не было выбора.

Через два месяца из министерства пришел приказ о присвоении ему специального звания «лейтенант милиции», а диплом об окончании курсов при ХИВД ему зачли как первоначальную милицейскую подготовку – обязательную для всех аттестованных сотрудников милиции. А еще через месяц Илья получил предложение, от которого нельзя было отказаться. В связи с принятием Украины в Международную организацию уголовной полиции (Интерпол), постановлением Кабмина было создано Национальное центральное бюро (НЦБ) Интерпола, вошедшее в структуру МВД. Тем же постановлением Кабмина министерству внутренних дел было предписано в течение трех месяцев укомплектовать рабочий аппарат Бюро квалифицированными специалистами, владеющими одним или несколькими иностранными языками, и создать для них надлежащие условия труда. Основные требования к кандидатам: мужчины в возрасте до 35 лет, не имеющие ограничений по состоянию здоровья, высшее филологическое или юридическое образование, знание английского языка.

Выпускник международного отделения журфака МГУ лейтенант милиции Илья Ладогин, в совершенстве владеющий английским языком, показался кадровикам МВД идеальной кандидатурой для работы в национальном бюро Интерпола.

Для Ильи это был шанс, который выпадает раз в жизни, и он им, естественно, воспользовался. Правда, ему сразу объяснили, что, работая в НЦБ Интерпола, он остается сотрудником МВД. То есть присваивать очередные спецзвания и выплачивать денежное довольствие ему будет не Международная организация уголовной полиции, а родное министерство внутренних дел.

Это несколько разочаровало Илью, но не настолько, чтобы он отказался от столь заманчивого предложения. Как сказали в отделе кадров, его основная задача, как оперуполномоченного бюро Интерпола, будет заключаться в организации информационного обеспечения сотрудничества с правоохранительными органами иностранных государств – членов Интерпола. Помимо обмена информацией, касающейся раскрытия преступлений, филиал НЦБ Интерпола, в котором ему предстояло служить, будет заниматься международным розыском преступников, без вести пропавших людей, похищенного автотранспорта, культурных ценностей, борьбой с торговлей людьми, организованными преступными сообществами, контрабандой наркотиков и оружия, фальшивомонетничеством и даже терроризмом. В «околоточные»[16], то бишь участковые, Илья (с его-то дипломом журналиста-международника) ни за какие коврижки не пошел бы, а Интерпол – это совсем другое дело!

Деятельность Интерпола на местном уровне была организована следующим образом. В каждой стране, входящей в организацию, существует Национальное центральное бюро. В нем работают представители местных органов правопорядка. НЦБ общается напрямую со штаб-квартирой Интерпола в Лионе, региональными бюро и НЦБ других государств. Уставом Интерпола запрещена любая деятельность политического, военного и религиозного характера. По линии этой организации сотрудничают даже страны, не имеющие между собой дипломатических отношений. В своей деятельности Интерпол не выходит за рамки законодательства данной конкретной страны.

Принципы, на основе которых осуществляется экстрадиция преступников, были разработаны еще в 1930 году. А история этой международной организации уголовной полиции началась еще в 1914 году с пренеприятнейшего для князя Монако Альберта Первого происшествия – его обокрали. Как-то князь познакомился с красивой молодой немкой и собирался на ней жениться. А его несостоявшаяся невеста, как потом выяснилось, оказалась наводчицей в воровской шайке. Воры унесли из его дворца шкатулку с фамильными драгоценностями и скрылись за границей. Потрясенный женским коварством обманутый жених бросил клич среди лучших сыщиков мира – раскрыть преступление века. На призыв обокраденной августейшей особы откликнулись полицейские из двадцати четырех стран, в том числе и Российской империи. Они договорились создать единый международный банк данных для хранения информации о преступном мире и разработать процедуру экстрадиции – ускоренной выдачи преступников странам-участницам.

Фамильные драгоценности князя Монако так и не нашлись, зато в ходе этого международного слета полицейских впервые прозвучала идея создания международной полицейской организации, призванной обеспечить взаимодействие правоохранителей из разных стран в борьбе с преступностью. Проведенный конгресс заложил основы создания Международной организации уголовной полиции – Интерпола. Но из-за разразившейся через три месяца Первой мировой войны о создании Интерпола пришлось на время забыть. И лишь спустя девять лет, в 1923 году, состоялся Второй Международный конгресс криминальной полиции, по итогам которого и была создана Международная комиссия уголовной полиции, Интерпол, с центром в столице Австрии – Вене. Но в 1938 году эта организация практически прекратила свое существование из-за аншлюса Австрии нацистской Германией.

В ночь с 11 на 12 марта 1938 года германские войска, заранее сосредоточенные на границе в соответствии с планом «Отто», вошли на территорию Австрии. Австрийская армия, получившая приказ не оказывать сопротивления, капитулировала. В четыре часа утра в Вену в качестве первого представителя нацистского правительства под охраной роты эсэсовцев прибыл Гиммлер в сопровождении Вальтера Шелленберга и Рудольфа Гесса.

В первые же часы после вступления немецких войск в Вену рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер сместил президента Интерпола доктора Михаэля Шкубля и заменил его на нациста Отто Штайнхаузля. На обложке журнала Интерпола «The International Criminal Police Review» за 10 июля 1938 года Штайнхаузль был изображен в форме штандартенфюрера СС. В руки нацистов попала вся база данных Интерпола, которой они воспользовались в своих интересах. С 1940 года президентом Интерпола стал шеф Главного управления имперской безопасности (РСХА) Рейнгард Гейдрих, и штаб-квартира Интерпола переехала в Берлин. Гейдрих оставался на этой должности до самой своей смерти в результате покушения в июне 1942 года. Место Гейдриха занял эсэсовец Артур Небе. Затем президентом международной полиции стал бывший начальник полиции и СС в Вене доктор Эрнест Кальтенбруннер, занявший после смерти Гейдриха пост руководителя РСХА.

После капитуляции нацистской Германии Кальтенбруннер был осужден Нюрнбергским трибуналом и приговорен к смертной казни через повешение, как и другие высшие государственные и военные деятели «Третьего рейха». Избежать виселицы удалось только рейхсмаршалу Герману Герингу. За два часа до казни он раздавил зубами ампулу с цианистым калием, переданную ему женой в прощальном поцелуе. Остальные десять приговоренных к смерти нацистских преступников были повешены в ночь на 16 октября 1946 года.

В отличие от обмочившегося от страха главного «теоретика» антисемитизма Юлиуса Штрейхера, которого палачу пришлось тащить к виселице силой, большинство казненных вело себя перед смертью достойно, в своем последнем слове они восхваляли Германию. Эрнест Кальтенбруннер держался в день казни бодрее всех. Бывший шеф РСХА и экс-президент Интерпола взошел на эшафот со словами, которые говорят спускающимся в шахту горнякам: «Счастливо выбраться».

После войны Интерпол пришлось фактически создавать заново. Возрождение Интерпола произошло в 1946 году с переносом штаб-квартиры в Париж, а через десять лет в 1956 году был принят действующий устав, он же закрепил новое название организации «Международная организация уголовной полиции – Интерпол». В 1989 году штаб-квартира была перенесена из Парижа в Лион. К этому моменту ее членами стали сто девяносто государств.

Настя, узнав, что отныне ее муж будет работать в Интерполе, была просто в восторге. Илья, правда, еще толком не знал, чем конкретно будет заниматься в Бюро. В отделе кадров сказали, что на должности оперуполномоченного национального бюро Интерпола, возможно, ему и придется принимать участие в задержаниях и других оперативных мероприятиях, но в основном его работа будет информационно-аналитического направления, то бишь кабинетная. А как оно будет на самом деле – время покажет.

* * *

Не зря говорят: кому война, а кому мать родная. Для Руслана Хасановича Акиева афганская кампания стала золотой жилой не только по линии военторга, работу которого он контролировал лично. Благодаря своему афганскому другу Гуляму Таруну, частенько дарившему ему за всякие незначительные услуги отборные изумруды, Руслан Хасанович скопил свой первичный капитал, очень пригодившийся ему, когда он, как и многие другие армейские офицеры, оказался не у дел после развала СССР. Акиеву еще повезло – еще при Союзе он успел оформить себе полковничью пенсию. Согласно действующему в СССР законодательству, перед выходом на пенсию офицер имел право выбрать для проживания любой город, кроме Москвы, Ленинграда и Киева. Эти города были закрыты для получения квартиры и прописки военных пенсионеров, кроме тех, кто был призван в армию из этих городов. Руслан Хасанович решил осесть в Харькове, где получил двухкомнатную квартиру в новом микрорайоне.

Обжившийся на новом месте Акиев сидеть без дела не собирался. И, когда на смену прогнившему социализму пришел дикий капитализм, он все свои накопления вложил в ювелирный бизнес. Сначала он открыл ювелирную мастерскую, через которую отмыл свои афганские изумруды.

Подлинный изумруд имеет в структуре больше включений, чем какой-либо другой вид драгоценных камней. У большинства изумрудов есть не только многочисленные внутренние включения, но и крошечные трещины, и сколы на поверхности. Комплекс внутренних нарушений кристалла ценителями именуется «изумрудным лесом». Камень с красивым рисунком трещин и включений ценится порой не ниже бездефектного кристалла с густым ровным окрасом. И все же дефекты остаются дефектами, которые нужно сделать как можно менее заметными и склеить камень по линиям вероятных разломов. Традиционно изумруд обрабатывается маслом кедра, которое заполняет трещины в изумруде. Дефекты становятся практически не видны, так как масло кедра имеет близкий с изумрудом показатель преломления.

После подобной обработки камни приобретали облагороженный вид, да еще и прибавляли в весе, а значит, и в цене. Поднявшись на афганских изумрудах, Руслан Хасанович вскоре открыл и ювелирный магазин.

В девяностые делать бизнес без крыши было невозможно. Бизнес Акиева крышевали местные бандиты из бригады криминального авторитета по кличке Лимон, в миру – Всеволод Лимонченко. Бывший начпо ежемесячно отстегивал Лимону «десятину» и мог работать спокойно, не опасаясь наезда других рэкетиров. В девяносто третьем вчерашний коммунист и «верный ленинец» Руслан Акиев разбогател настолько, что смог отгрохать себе шикарный особняк с сауной и бассейном.

Но денег, как известно, много не бывает, и, когда из Кабула позвонил Гулям Тарун и предложил Акиеву взять оптом большую партию афганских изумрудов стоимостью триста тысяч долларов, тот сразу согласился. В голове у Руслана Хасановича тут же созрел план, как заполучить эти камни задаром. Акиев задумал подсунуть курьеру вместе денег «куклу». А чтобы Гуляму нечего было ему предъявить, его человек не должен был доехать до Кабула.

Провернуть такое дельце в одиночку Руслану Хасановичу было не под силу, и ему пришлось обратиться за помощью к своей крыше. Лимону идея кинуть душманов на деньги понравилась. Однако он потребовал поделить будущую прибыль от реализации афганских изумрудов пятьдесят на пятьдесят. Это, конечно, был форменный грабеж, но Руслан Хасанович знал, что торговаться с Лимоном, за спиной которого стояли высокопоставленные менты, себе дороже выйдет. Харьков слыл «ментовским» городом, потому как здесь правили бал менты, а не бандиты. Если бы Лимон не делился с ментами своими воровскими доходами, он бы и дня не провел на свободе.

Сева Лимонченко был типичным продуктом эпохи перестройки. Демобилизовавшись в восемьдесят седьмом из рядов Советской армии, Сева начал свою «трудовую» деятельность с обычного для конца восьмидесятых рэкета. «Хватит, напахался в стройбате», – решил он и подался в бандиты. Постригшись наголо, он сразу приобрел соответствующий выбранной профессии вид. Глянув на свою рожу в зеркало, он с удовлетворением отметил, что выглядит сурово и решительно. Скошенный назад лоб, сильно развитые надбровные дуги и перебитый в армии массивный нос придавали его неотягощенным интеллектом чертам необходимую для начинающего рэкетира беспощадность. Его дегенеративный тип лица полностью соответствовал теории Чезаре Ломброзо, утверждавшего, что в преступном человеке живут, в силу закона наследственности, психофизические особенности отдаленных предков. У Севы эти предки были не такими уж и отдаленными. Дед по отцовской линии был вором-рецидивистом и окончил свой жизненный путь, как подобает настоящему вору, в тюрьме, бабка по матери отсидела при Сталине десять лет за обман покупателей, а отец и мать – хронические алкоголики. С такой замечательной наследственностью Севе явно не суждено было стать поэтом или ученым…

Купив на вещевом рынке кожаную куртку и спортивные штаны с лампасами, он примкнул к группировке Испанца, которая терроризировала Центральный рынок. Успешно выдержав испытательный срок, Сева получил кличку Лимон и с головой окунулся в мир криминальных приключений.

«Это тебе не на заводе работать», – радовался вольготной жизни новоиспеченный рэкетир. Пока на одной из разборок железным прутом ему не проломили бритый череп. Получив по голове, Лимон крепко призадумался: правильно ли он поступил, подрядившись в рэкетиры? И так, и эдак выходило, что неправильно. Здоровье, как он уже успел убедиться, не стоит тех денег, за которые он так неразумно рискует. Да и перспектива угодить в места не столь отдаленные его как-то не прельщала. Оно, конечно, круто – похвастать перед пацанами судимостью по какой-нибудь приличной статье («ходки к хозяину»[17] – это авторитет, почет и уважение), но у каждой медали есть и обратная сторона. Зона – это не только престижные татуировки в кругу братков, но и безвозвратно утраченное здоровье, о котором Лимон теперь так пекся.

«С рэкетом надо завязывать», – решил Сева, выписавшись из больницы. Сославшись на полученную травму, он вышел из бригады рэкетиров и на том же рынке, где недавно обирал торгующий люд, стал толкать дефицитные в то время автомобильные запчасти.

Перестройка закончилась коммунистическим путчем, после провала которого некогда всемогущую КПСС запретили, КГБ разогнали, оплот социализма – СССР – благополучно развалился. Теперь можно было заниматься бизнесом, не опасаясь возврата к тоталитарному строю, при котором за частнопредпринимательскую деятельность давали срок как за уголовное преступление. Правда, по-прежнему можно было попасть под статью за спекуляцию или за незаконные валютные операции, но Лимон что-то не слышал, чтобы кого-то из его знакомых за это посадили. Обманутый своими новыми правителями (которые, к слову сказать, были не такими уж и новыми), народ, не доверяя стремительно обесценивающимся рублям, купонам и «зайчикам», лихорадочно скупал доллары. И Лимон не мог устоять перед магической силой зеленых бумажек с портретами президентов США. Продав оставшиеся у него запчасти, он решил переквалифицироваться в менялы. Особых навыков или каких-то специальных знаний тут не требовалось: скупил валюту по заниженному курсу, продал по завышенному – вот и все премудрости этого бизнеса, не вполне законного с точки зрения уголовного кодекса.

Зажав в руке пачку замусоленных купюр и бубня под нос «куплю рубли, доллары, марки», Лимон за полдня «набубнил» себе на приличный ужин в ресторане. «Неплохо для начала!» – обрадовался он, пересчитав выручку. Но тут к нему подошел крепкий мужик в штатском и, предъявив служебное удостоверение сотрудника милиции, предложил пройти в отделение. Лимон сопротивляться не стал и послушно зашагал в расположенное в глубине рынка отделение. Так он познакомился с будущим начальником городского отделения милиции на Центральном рынке Виктором Секачевым. Знакомство это оказалось обоюдно полезным, и вскоре Лимон стал правой рукой Секачева.

На вверенном капитану милиции Секачеву участке дел было невпроворот, и без помощника ему было никак не обойтись. К борьбе с преступностью, правда, эти дела не имели никакого отношения. Надев милицейские погоны, Секачев надрываться на службе, за которую государство платило ему копейки, не собирался и самоотверженно трудился только на свой карман. Поставив Лимона старшим над бригадами менял-кидал и наперсточников, он стал держать мошенников под неусыпным контролем. За право работать на рынке Лимон снимал с преступного элемента дань для Секачева, причем немалую часть этих денег оставлял себе.

Братва поначалу упрекала Лимона, ведь по понятиям якшаться с ментами – «западло», но, убедившись в неоспоримой пользе этого сотрудничества, даже самые стойкие вынуждены были поступиться устаревшими воровскими принципами. Ибо безнаказанно совершать мелкие преступления – развести лоха на баксы или всучить при обмене доллар вместо сотки – можно было только с ведома милиции. Те же, кто держался, как воры-карманники во главе со Слоном, за старые понятия, один за другим отправлялись на нары, а Лимона менты оберегали как родного.

Когда Секачева повысили до начальника отделения, Лимон под его чутким руководством сколотил бригаду воров, занимавшихся угоном автотранспорта. Работали аккуратно, под прикрытием, как правило, не менее двух мобильных групп на излюбленных бандитами скоростных «БМВ». Операция с момента угона и до доставки краденого авто в подпольную мастерскую на «отстой» занимала минут десять-пятнадцать. Затем на угнанной машине перебивали серийные номера или разбирали ее на запчасти. Начальник отделения свел Лимона с «гаишной мафией», которая оформляла на краденые автомобили необходимые документы. Секачев же обеспечивал крышу на рынке, на котором без всяких осложнений продавались запчасти и ворованные машины с новыми документами и номерами. Эта схема надежно работала уже несколько лет. С годами Лимон оброс своими связями в ГАИ и уголовном розыске и мог уже заниматься криминальным бизнесом без покровительства Секачева. Но о том, чтобы «кинуть» его, не могло быть и речи. Несмотря на простецкий вид, хватка у майора Секачева была бульдожья. Лимон знал, что шутить с этим оборотнем в милицейских погонах не следует.

Так что, договариваясь с Лимоном о том, как кинуть курьера, который должен был доставить им афганские изумруды, Руслан Хасанович автоматически заручился ментовской поддержкой в лице майора Секачева, о чем ему Лимон так прямо и сказал, потому и потребовал долю в пятьдесят процентов и ни центом меньше.

Драгоценные камни, которые привез афганский курьер, оказались отменного качества и тянули на «лимон» баксов. Всучить афганцу фальшивые доллары, которыми его обеспечил Лимон, Руслану Хасановичу удалось на удивление легко. Он так запудрил мозги курьеру, что тот их особо и не проверял и по просьбе Акиева при нем отзвонился в Кабул Гуляму и доложил, что все нормально – сделка прошла успешно, как и договаривались.

На радостях, что все столь удачно завершилось, Руслан Хасанович обхаживал курьера как самого дорогого гостя и лично посадил его в поезд до Ташкента, откуда курьер должен был вылететь в Кабул. Ну а что там дальше с этим курьером произойдет, за это он уже ответственности не понесет. Так, во всяком случае, думал сам Акиев.

Нельзя сказать, что угрызения совести совсем не мучили Руслана Хасановича. Деньги, да еще такие огромные, конечно, не пахнут, но, завладев великолепными афганскими изумрудами, чувствовал он себя как-то тревожно. По старинному поверью, изумруд является камнем мудрости и хладнокровия. Если с утра посмотреть на камень, то весь день будет сопутствовать удача, воину же изумруд придавал храбрости. Руслану Хасановичу эти изумруды храбрости не прибавили, наоборот, он стал пугаться каждого шороха в своем доме. Беспокоился он, как оказалось, не зря. Дурные предчувствия его не обманули – Гулям таки что-то заподозрил. Когда прошла неделя, а его курьер так и не появился в Кабуле, душман пообещал прислать в Харьков своего человека разобраться, куда пропал курьер с деньгами.

Новость о том, что его афганский друг пришлет по его душу какого-то моджахеда, не на шутку напугала Руслана Хасановича. Он так разволновался, что не смог заснуть. Снять стресс он решил проверенным способом – вызвал к себе на дом «массажистку» из агентства «добрых услуг». Для них он был постоянным клиентом, и девочек ему присылали отборных, как афганские изумруды. Руслан Акиев, правда, немного комплексовал перед такими красотками из-за своего огромного пивного пуза, но раз уплачено, то ему оставалось просто расслабиться и получать удовольствие. Именно для такого релакса он, собственно, и построил сауну.

«Массажистка», решив побыстрее закончить с этим хряком, не стала долго ломаться. Как только клиент завел ее в свою личную сауну, она небрежно сбросила с себя платье, одним движением расстегнула лифчик и ловко бросила его к ногам пожирающего ее взглядом борова. Тот, проявив неожиданное для его комплекции проворство, поймал его на лету. Следом за бюстгальтером девушка, сексуально покачивая бедрами, начала снимать с себя трусики. Акиев завороженно проследил, как они соскользнули по ее идеально гладким ногам, и «массажистка» предстала перед ним в костюме Евы.

Руслан Хасанович с таким жаром тут же овладел ею, что едва не получил тепловой удар. Девушка, вовремя заметив, что клиент как-то неважно выглядит, буквально вытолкала его из парилки под душ. Холодные, почти ледяные тугие струи вернули Акиеву привычную бодрость, но к новым сексуальным подвигам он был явно не готов. Для быстрейшего восстановления сил он попросил путану сделать ему эротический массаж. Та охотно согласилась и принялась разминать его обрюзгшее тело. Получив массаж, Руслан Хасанович вытянулся во весь рост и закряхтел от удовольствия, вот только душно ему было немного. Он перевернулся на спину, сделал пару глубоких вдохов, но это не помогло. Приступы удушья не проходили. Засосало под ложечкой, и чувство необъяснимой тревоги охватило его. Поблагодарив путану за массаж, он встал и, подойдя к заложенному цветными стеклоблоками окну, распахнул форточку. Открывшийся его взору кусок неба был залит кроваво-багряным заревом…

А над городом, цепляя верхушки строений, черными тенями проносились рваные тучи, предвещая настоящую бурю. Улицы и переулки заметно опустели: в ожидании грозы все живое в округе спешно искало себе убежища. Под потемневшим от свинцовых туч небом в направлении городского кладбища уверенно катил черный, как катафалк, джип. Подъехав к затейливым воротам, джип остановился, и из него вылез коренастый, крепкого телосложения мужчина. Одет он был во все черное, густая черная борода и усы скрывали значительную часть его смуглого лица. Осмотревшись, он двинулся в глубину старого кладбища. Неспешно продвигаясь вдоль пустынных аллей, мужчина внимательно рассматривал громоздившиеся со всех сторон вычурные надгробия.

Перед огромной стелой пяти погибшим альпинистам он остановился. Его пристальный взгляд застыл на бронзовом барельефе, под которым золотыми буквами было начертано: «Ренат Лапшин. 21.03.1961 г. – 09.08.1984 г.» «Вот уж не ожидал увидеть себе памятник в свой день рождения», – обескураженно подумал он. Завороженно уставившись на стелу, он перенесся в тот роковой день, обозначенный теперь как день его смерти, и не заметил, как в почерневшем небе сверкнула молния, ломаными линиями отразившаяся в его неподвижных зрачках. Через секунду небо раскололось от удара грома. Оглушительный грохот потряс тишину кладбища, сорвав с верхушек деревьев стаю воронья, но человек в черном даже не вздрогнул. Погрузившись в воспоминания, он словно врос в землю, и, только когда сплошным потоком хлынул ливень, он, в последний раз окинув взглядом барельефы, твердой поступью зашагал прочь от бронзовых лиц, в глазах которых от стекающих капель дождя, казалось, стояли настоящие слезы…

* * *

За десять лет, что минули с той поры, когда Ренат чуть не погиб в горах, он сильно изменился, и теперь никто из его бывших друзей и знакомых не узнал бы прежнего Рената Лапшина в его новом обличье. Он был чужим для своих, и никакого трепета от возвращения в родной город, где погибли под колесами КамАЗа его родители, Ренат не испытывал. За годы, проведенные им в Афганистане, он стал таким же воином Ислама, как и все моджахеды, воевавшие против его бывших соотечественников.

За все время, пока отряды Ахмад Шаха сражались со вторгшимися на их землю советскими войсками, Ренат не сделал по своим ни одного выстрела даже после того, как советские десантники убили его Зухру. Ахмад Шах Масуд и не требовал от бесконечно преданного ему Рената-Хайруллы, чтобы тот воевал против своих. Наоборот, Ахмад Шах сам запретил своим отрядам вести боевые действия против советских войск, чтобы не провоцировать их на ответные шаги, и все поручения, которые он давал Ренату как своему доверенному лицу, были направлены на скорейшее прекращение войны.

Заключив очередное перемирие, Ахмад Шах всегда свое слово держал, а в июле 1988 года он в качестве жеста доброй воли предложил освободить всех советских военнопленных и обещал отказаться от ведения боевых действий против советских войск в ходе их вывода из Афганистана. Но правящим режимом ДРА это было расценено как провокация, и Наджибулла потребовал от советского руководства ликвидации Ахмад Шаха. Мол, личная вражда между ними дошла до такой степени, что возврата нет. И в этих условиях Масуда надо только убрать. В ответ на это руководитель Оперативной группы министерства обороны СССР в Афганистане генерал армии Варенников сказал Наджибулле: «Так поставьте такую задачу своим спецслужбам».

Наджибуллу такое предложение привело в полное замешательство. Он ошалело посмотрел на Варенникова и заявил: «Они с такой задачей не справятся». Тогда Варенников его в лоб спросил: «А кто справится?» Наджибулла ответил, что для ликвидации Ахмад Шаха надо провести крупномасштабную боевую операцию. Варенников напомнил Наджибулле, что они уже восемь лет занимаются этим, и все бесполезно. Соглашаясь с этим, Наджибулла не допускал даже мысли о возможности перемирия с Масудом, которого он патологически ненавидел уже много лет. Будучи весьма неглупым человеком, Наджибулла понимал, что никакой военной операцией Ахмад Шаха уничтожить не удастся, поскольку совершенно не представлялось возможным установить, где в данный момент находится его штаб-квартира. Больше двух-трех дней на одном месте Масуд не задерживался, а в период боевых действий он менял свое местоположение ежедневно.

Но и смириться с его растущей популярностью в народе Наджибулла не мог, и, несмотря на соблюдаемое Масудом неофициальное перемирие, правительство ДРА объявило зоной боевых действий уезд Панджшер и всю провинцию Парван. Но даже в этих условиях Ахмад Шах продолжал проявлять сдержанность, стремясь избежать потерь. Основные усилия в это время он сосредоточил на проведении восстановительных работ, строительстве дорог, школ, мечетей, больниц и налаживании мирной жизни населения на контролируемой им территории. Такая миролюбивая политика Масуда была выгодна советскому военному командованию, так как вела к уменьшению потерь. Но это не устраивало Наджибуллу, и в конце-концов ему таки удалось убедить высшее советское руководство в целесообразности проведения карательной операции в Панджшерском ущелье, главной целью которой была физическая ликвидация Ахмад Шаха.

В начале 1988 года ставленник Горбачева министр обороны СССР Язов потребовал подготовить и провести военную операцию в Панджшере и южных районах провинции Тахар в феврале-марте, только в зимних условиях это было нереально. Руководство Оперативной группы МО СССР в Афганистане и командование 40-й армии считали бессмысленным проводить операцию против вооруженных отрядов Ахмад Шаха Масуда.

За подписью генерала армии Варенникова в августе 1988-го в Москву под грифом «СЕКРЕТНО» был отправлен доклад министру обороны СССР генералу армии Язову. В этом докладе подчеркивалось, что «в настоящее время Ахмад Шах является фигурой, которая пользуется непререкаемым авторитетом у населения, располагает сильными отрядами с высокими бойцовскими и пропагандистскими качествами. Проводимая им продуманная социальная политика, агитационно-пропагандистская работа (строительство мечетей, школ, больниц, дорог, обеспечение населения товарами первой необходимости) пользуется широкой поддержкой народа. Ахмад Шах категорически запретил своим формированиям вести боевые действия против советских войск, что ими неукоснительно соблюдается. Одновременно он продолжает выступать как непримиримый противник госвласти, хотя и воздерживается пока применять силу, если правительственные войска не стреляют (что отвечает политике национального примирения). Однако сложившиеся препятствия на пути сближения Наджибуллы и Ахмад Шаха преодолимы, хотя президент Наджибулла и считает, что Масуд сейчас не пойдет ни на какие контакты.

Предложение президента Наджибуллы о втягивании 40-й армии в бои с Ахмад Шахом может поставить советские войска в крайне тяжелое положение на втором этапе вывода их из Афганистана. Несомненно, будут дополнительные большие потери, их организованный вывод в установленные сроки может быть вообще сорван. При этом достичь цели – уничтожить именно Ахмад Шаха – невозможно, так как надо точно знать, где он находится, а это исключено, агентурная разведка Афганистана не может справиться с такой задачей уже восемь лет. Кроме того, действия наших войск станут прямым нарушением Женевских соглашений. Этот шаг нанесет трудновосполнимый ущерб престижу Советского Союза, а также вызовет отрицательную реакцию внутри нашей страны.

Главной опасностью для существующего режима в сложившейся ситуации является внутренняя оппозиция (так называемый второй эшелон), а среди всех ее руководителей – в первую очередь Ахмад Шах Масуд. Этот вывод не является новым и делается в течение двух последних лет, но политические шаги в отношении этой фигуры остаются неизменными (и даже часто сползают к военным мерам).

На завершающем этапе и после вывода советских войск следует ожидать, что Ахмад Шах активизирует действия по захвату северных провинций. В первую очередь сосредоточит их на магистрали Кабул – Хайратон.

Время, когда можно было сблизиться с Ахмат Шахом, диктуя ему свои условия, сейчас фактически упущено, и он стал практически неуязвим. Однако возможности установления с ним контактов не исчерпаны. Поэтому афганскому руководству необходимо предлагать ему максимально возможные уступки, идти на любые компромиссы. Он должен знать, что будут удовлетворены все его условия, включая предоставление автономии северным провинциям и т. п.

В перспективе Ахмад Шах может вырасти в крупного политического деятеля, с которым Советскому Союзу, по всей видимости, придется сотрудничать, и нам выгодно иметь его союзником, а не противником.

Учитывая это, советские оперативные службы должны как можно быстрее установить с ним прямые контакты, тем более что, по признанию самого Ахмад Шаха, у него нет к этому особых препятствий».

К сожалению, этот доклад не нашел поддержки у министра обороны Язова, который во всем поддакивал Горбачеву и шел на поводу у министра иностранных дел Шеварднадзе и председателя КГБ Крючкова, упорно проталкивавших завершающую карательную операцию против Ахмад Шаха.

Министру иностранных дел и председателю КГБ СССР, на пару дней прилетавших в гости к Наджибулле, трудно было понять настроения генералов, офицеров и солдат ограниченного контингента советских войск в Афганистане, которые не хотели убивать и погибать напоследок, а хотели мирно уйти из этой сто лет не нужной им страны. Министр же иностранных дел Шеварднадзе бил копытами и уже 15 января 1989 года на совещании в советском посольстве в Кабуле сказал, что проведение боевых действий против вооруженных отрядов Ахмад Шаха Масуда – это вопрос решенный: «Проведением операции против отрядов Ахмад Шаха нанести ему такой ущерб во всех районах базирования, который не позволил бы длительное время организовываться, выступать на любом направлении, главным образом на магистрали Хайратон – Кабул». И действительно, вскоре после отъезда Шеварднадзе и Крючкова в Москву командование ограниченного контингента получило указание министра обороны СССР Язова срочно готовиться к проведению боевых действий против отрядов Ахмад Шаха Масуда. При этом Горбачев, как Верховный Главнокомандующий Вооруженными Силами СССР, никакие возражения, доводы и аргументы командования 40-й армии о нецелесообразности подобных действий в расчет не принимал.

Наджибулла же, в свою очередь, не гнушался ничем, лишь бы только добиться своей цели: проведения военной операции против Ахмад Шаха, что превратилось у него уже в навязчивую идею.

Советское военное командование, не желая кровопролития, до последнего момента надеялось, что вывести войска из Афганистана удастся мирно, но Горбачев под давлением министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе и председателя КГБ СССР Владимира Крючкова принял другое решение: «Все сделать, чтоб Наджибулла продержался, сколько сможет», и последние дни присутствия советских войск в Афганистане были отмечены «дембельским аккордом» – в конце января 1989 года по Панджшерскому ущелью были нанесены бомбовые и ракетные удары. Эта карательная операция получила кодовое название «Тайфун».

На время операции вывод советских войск из Афганистана был временно приостановлен, дабы артиллерия и бомбардировщики могли беспрепятственно отработать по придорожным районам. Авиация и артиллерия 40-й армии и Туркестанского военного округа обрушили шквал огня на кишлаки, расположенные вдоль трассы и в Панджшерском ущелье, и основной удар советской авиации пришелся по мирному населению. Причем в те дни бомбардировщики не ограничивались одним вылетом в смену и ковровые бомбардировки во время операции были безостановочными. В результате под советскими бомбами погибло более тысячи афганцев, сотни пропали без вести.

Только за два дня – 24 и 25 января – советская авиация выполнила более шестисот вылетов, плюс к этому были выпущены по площадям девяносто две тактические ракеты «Луна-М», перемолотившие окрестные горы и долины. Да еще и артиллеристы на прощание опробовали на афганцах тяжелый огнемет «Буратино» на танковой базе, сжигающий все дотла в радиусе километра.

В военных сводках боевые успехи советской авиации превозносились до небес. Советские войска, продолжившие путь к перевалу, смогли воочию оценить последствия своих «побед»: их выход сопровождали сотни тел погибших женщин, стариков и детей, лежащих вдоль дороги. Местные жители, уцелевшие после ковровых бомбардировок, молча вынесли и уложили вдоль магистрали тела убитых в результате ракетно-бомбовых ударов людей. Афганцы не принимали от уходящих войск никакой помощи, хотя все было для них организовано – развернуты палаточные городки, пункты обогрева и питания, медицинские пункты.

Вслед уходящим из Афгана советским войскам никто не стрелял, так что никакой военной необходимости устраивать афганцам «Тайфун» огня не было. Ахмад Шах полностью выполнил взятые на себя обязательства и не совершил ни одного нападения на советские колонны при их выводе из Афганистана, хотя у него были для этого все возможности.

Масуд лишь прислал письмо на имя советского посла в Афганистане, в котором заявил: «Жестокие и позорные действия, которые ваши люди осуществили на Саланге, в Джабаль-ус-Сарадже и других районах в последние дни вашего пребывания в нашей стране, уничтожили весь недавно появившийся оптимизм. Напротив, это заставляет нас верить, что вы хотите любым путем навязать нашему мусульманскому народу умирающий режим. Это невозможно и нелогично».

Ренат, который своими глазами видел, как обезумевшие от горя афганские матери, стоя по колено в снегу, бросали под колеса и гусеницы советских боевых машин трупы своих мертвых детей, решил остаться в этой многострадальной стране навсегда.

После ухода из Афганистана советских войск долгожданный мир для афганцев не наступил. Наоборот, противостояние между вооруженной оппозицией и правящим режимом резко обострилось. Напуганный наступлением моджахедов на Кабул президент ДРА Наджибулла снова обратился за помощью к советскому руководству с просьбой нанести с территории СССР бомбово-штурмовые удары по группировкам вооруженной оппозиции, но ему в этом было отказано и предложено защищать свои города другими методами.

Отряды Гульбеддина Хекматияра, рассчитывавшие на быструю победу над правительственными войсками, не имевшими больше прямой военной поддержки СССР, попытались захватить Кабул, но триумфа не случилось. Моджахеды, прекрасно умеющие вести партизанскую войну, оказались не в силах воевать против регулярной армии. Одно дело – нападать на колонны с гуманитарным грузом, устраивать засады и террористические акты, и совсем другое – воевать в открытом бою. Распылив силы и не имея единого плана, моджахеды не только не сумели взять Кабул, им даже не удалось захватить какой-либо значительный город.

Правительственные же силы после вывода советских войск смогли быстро мобилизоваться и выстояли под натиском моджахедов. В течение 1989 года правительственные войска отбили все атаки отрядов «непримиримых» и успешно сдерживали их в различных районах страны.

Вооруженные отряды Ахмад Шаха Масуда в боях против правительственных войск не участвовали, хотя на момент вывода советских войск из Афганистана Масуд был одним из наиболее влиятельных лидеров исламской оппозиции. Ахмад Шах, оставаясь непримиримым противником режима Наджибуллы, считал, что время для активных действий еще не настало. Он накапливал силы для решающего удара и терпеливо ждал своего часа.

В июле 1989-го Ахмад Шаху советским послом Воронцовым было направлено письмо с предложением о возобновлении мирных переговоров между законным правительством ДРА и вооруженной оппозицией. На что Ахмад Шах, наивно полагая, что стоит моджахедам добиться власти в Афганистане, как сразу же восстановятся мир и спокойствие, ответил советскому послу: «Господин Воронцов! В ответ на Ваше письмо от 31 июля 1989 года хочу сказать, что поддержка в прошлом вашим правительством НДПА стала причиной гибели более полутора миллионов граждан нашей страны. Примерно пять миллионов человек покинули свои дома, стали беженцами, Афганистан превратился в развалины. Взамен этой поддержки вы получили лишь позор, тысячи русских парней были убиты в горах и пустынях. В результате вы потерпели военное поражение, понесли большие экономические потери. С приходом в Советском Союзе нового руководства и признанием допущенных в прошлом ошибок ожидалось, что СССР обратит внимание на неправильный курс, откажется от продолжения подобной политики в отношении Афганистана, в результате чего в стране, измученной войной, воцарятся мир и спокойствие. Однако анализ действий Советского Союза в течение последних шести месяцев заставляет с сожалением сделать вывод, что он не изменил своей позиции в отношении афганского конфликта, намерен добиваться своих целей лишь другим путем, то есть посредством убийства афганцев афганцами. Признавая советское руководство главным виновником продолжения войны, кровопролития в Афганистане, мы хотели бы подчеркнуть еще и то обстоятельство, что на первом этапе революции большинство считало, будто афганский народ не в состоянии сопротивляться перед лицом танков и самолетов советской сверхдержавы, а Красная армия решит все проблемы за несколько дней. Однако с течением времени оказалось, что волю народа невозможно сломить силой оружия. И, прежде чем прольется еще больше крови, прежде чем еще больше возрастет груз ответственности советских руководителей перед Богом и историей, а трещина, возникшая между мусульманским народом Афганистана и советским народом, станет еще шире, мы хотели бы еще раз напомнить Вам, что война в Афганистане не затухнет до тех пор, пока полностью не прекратится советское вмешательство в афганские дела, пока с политической арены не уйдет НДПА, препятствующая осуществлению справедливых чаяний нашего мусульманского народа. Как я полагаю, вы, как и все народы мира, еще раз станете очевидцами усиления огня войны на этой земле, что не будет отвечать интересам ни свободолюбивого мусульманского народа Афганистана, ни советского народа. С уважением, Ахмад Шах Масуд. 2 сентября 1989 года».

Военная помощь и поддержка Советским Союзом кабульского режима прекратилась только после распада самого СССР, и без поставок вооружения и боеприпасов правительственные войска не могли долго продержаться против отрядов вооруженной оппозиции, которые получали помощь не только от США, но и от Пакистана, Саудовской Аравии и других исламских стран.

Президент Республики Афганистан Наджибулла, понимая, что дни его пребывания у власти сочтены, в январе 1992 года вдруг заявил, что ввод советских войск явился основной причиной народного восстания в Афганистане и привел к трагедии. Наджибулла, который еще недавно чуть ли не на коленях умолял Горбачева оставить в ДРА советские войска, теперь называл их вражескими и провозгласил день вывода их из Афганистана – 15 февраля 1989 года – Днем национального спасения Афганистана.

Продержавшись три года после вывода советских войск, Наджибулла потерял контроль над внутриполитической ситуацией сразу после того, как объявил о своей готовности 18 марта 1992 года уйти в отставку, дабы освободить место для нейтрального временного правительства.

28 апреля 1992 года отряды моджахедов во главе с Ахмад Шахом Масудом без боя вошли в Кабул, свергнув режим партии НДПА, которая правила страной четырнадцать лет. Сам Наджибулла вместе со своим братом и начальником личной охраны укрылись в миссии ООН в Кабуле.

Однако надеждам Масуда на то, что после ухода НДПА с политической арены в Афганистане воцарятся мир и спокойствие, не суждено было сбыться. После падения режима Наджибуллы гражданская война в Афганистане из-за вооруженного противостояния полевых командиров развернулась с еще большей ожесточенностью. Новое афганское руководство, во главе которого стоял временный президент Исламского государства Афганистан доктор богословия Раббани, сохраняло реальную власть только в Кабуле, где нарастало противостояние Ахмад Шаха, занявшего пост министра обороны, и Гульбеддина Хекматияра, стоявшего на окраинах Кабула.

Пока в стране были советские войска, моджахеды воевали с ними. Когда Советская армия ушла, то главным врагом для отрядов вооруженной оппозиции стал режим Наджибуллы. Когда и он пал, война вспыхнула с новой силой уже между самими моджахедами соперничающих исламских партий. Масуд и Хекматияр стали воевать друг с другом.

Ренату, не принимавшему участия в боях против советских войск, таки пришлось взять в руки оружие, чтобы сражаться на стороне Ахмад Шаха Масуда против мятежников Хекматияра. Тем временем в соседнем Таджикистане, где исламская оппозиция пыталась прийти к власти, тоже вспыхнула братоубийственная гражданская война – мусульмане воевали против мусульман. Для обеих противоборствующих сторон таджик Масуд оставался непререкаемым авторитетом. В Таджикистане верили, что где-то там, в легендарной Панджшерской долине, живет тот, кто стал национальным героем для всех таджиков по обе стороны Пянджа. Рядом с Ахмад Шахом и Ренат чувствовал себя героем. Вскоре он стал одним из лучших его полевых командиров. Ренат очень этим гордился и благодарил судьбу за то, что она свела его с такой легендарной личностью, как Ахмад Шах Масуд.

К марту 1993 года Афганистан фактически оказался поделенным надвое: юг с преобладанием пуштунов – под властью Хекматияра, на севере власть была в руках президента Раббани. В январе 1994 года Гульбеддин Хекматияр в альянсе с генералом Дустумом предприняли попытку свергнуть Раббани с поста президента ИГА. Благодаря решительным действиями Ахмад Шаха, который на посту министра обороны возглавлял вооруженную борьбу против Хекматияра и Дустума, осуществить государственный переворот мятежникам не удалось.

В январе того же 1994 года в результате артиллерийских обстрелов Кабула погибло около четырех тысяч мирных жителей. В результате ожесточенных боев между моджахедами различных группировок Кабул получил масштабные разрушения, и его покинули практически все дипломаты. Фактически Афганистан как централизованное государство в тот момент перестал существовать. Раздираемая междоусобной войной страна превратилась в конгломерат регионов, различающихся по этническому, племенному и клановому признакам. В Кабуле же власть по-прежнему оставалась у Раббани и Ахмад Шаха.

Масуд был очень озабочен тем, что страна была практически изолирована и отчаянно нуждалась во внешней помощи. Вся военная техника у них была советская, и для ремонта автотранспорта, бронетехники и вертолетов нужны были запасные части, топливо и горюче-смазочное материалы, закупить которые он мог на деньги, вырученные от продажи изумрудов, которые были основным природным богатством ущелья Панджшер. Продажей изумрудов на внешнем рынке занимался один из его бывших информаторов в царандое – Гулям Тарун. У Гуляма сохранились связи с одним весьма предприимчивым советским полковником Русланом Акиевым, который в свое время охотно менял секретную информацию на драгоценные камушки. Сейчас военные тайны «шурави» Гуляма уже не интересовали, и он решил наладить с бывшим начпо сугубо коммерческие отношения. За афганские изумруды Акиев пусть теперь платит столь нужной Масуду валютой.

Гулям отправил своему русскому другу первую партию отборных изумрудов, но денег за них так и не получил. Его родной брат Сафар, выступивший в роли курьера, куда-то пропал. Акиев же его клятвенно заверял, что он лично посадил Сафара в поезд, а что там с ним в дороге произошло, знать не знает и ведать не ведает. Разобраться в этой мутной истории Масуд поручил Ренату-Хайрулле, которому он доверял как себе.

В Харьков Ренат добирался окольными путями. Прилетев из Кабула в Душанбе поздно вечером, он из аэропорта сразу направился на железнодорожный вокзал. Прямого поезда в Харьков не было, и по железной дороге попасть в этот город можно было только с пересадкой в Волгограде. Выстояв всю ночь в очереди, Ренату удалось приобрести билет только в общий вагон. Свободных мест в нем не оказалось: все полки были забиты разодетыми в пестрые халаты таджиками и их многочисленными детьми. Занять верхнюю полку, чтобы хоть немного поспать, Ренат смог лишь на следующий день, когда за окнами вагона показались барханы Каракумской пустыни.

Зато в Волгограде проблем с билетами не было, и Ренат, не пожалев денег, выкупил целое купе на скорый поезд Волгоград – Харьков. Ожидая посадки на поезд, он решил прогуляться в привокзальном скверике. Двое грабителей, гопник по кличке Удав и его приятель-наркоман Винт, напали на него сзади. Удав стал срывать с плеча Рената объемную сумку, а Винт принялся деловито шарить у него по карманам. Растерявшийся от неслыханной наглости уличных бандитов Ренат позволил им завладеть своей сумкой, а когда руки у него освободились, он сначала с одного удара вырубил хилого Винта, а потом разобрался и с вырвавшим у него сумку Удавом. Уложив обоих бандитов на асфальт, Ренат не стал звать милицию. Когда оплошавшие гопники пришли в себя, он сам провел с ними нравоучительную беседу, которая закончилась тем, что Ренат предложил незадачливым грабителям заняться более серьезным делом. Через три часа они уже, как старые знакомые, сидели в его купе, где Ренат вкратце посвятил их в свои дальнейшие планы: они едут в Харьков «потрусить» одного коммерсанта. Удав с Винтом охотно подписались на такое привычное для них дело.

Прибыв в Харьков, Ренат первым делом обратился в линейный отдел милиции на Южном вокзале, чтобы навести справки о Сафаре Таруне – брате Гуляма, который сел на этом вокзале на ташкентский поезд, но до Ташкента не доехал. А дабы дежурный отнесся к его просьбе со всем рвением, Ренат сразу дал ему сто баксов. Через десять минут он получил всю необходимую ему информацию. Дежурный специально для него распечатал сводку за тот день, когда Акиев посадил Сафара на поезд Харьков – Ташкент, и там было отмечено, что через двадцать минут после отправления этого поезда в купе шестого вагона был обнаружен труп гражданина Афганистана Сафара Таруна с заточкой в сердце. Также в сводке сообщалось, что на месте происшествия следственно-оперативной группой был изъят принадлежавший Сафару Таруну саквояж, за подкладкой были обнаружены триста тысяч долларов с признаками подделки.

Для Рената этой информации было более чем достаточно. Теперь у него на руках были неопровержимые доказательства того, что Акиев оказался мошенником и подсунул их курьеру фальшивые доллары. Ренат не сомневался в том, что Сафара убили по наводке того же Акиева.

Выйдя из дежурной части линейного отдела, он отправился на Главпочтамт, чтобы позвонить в Кабул Гуляму и выразить ему свои соболезнования по поводу гибели его брата. По законам шариата, кроме права на месть родственники убитого имеют право отказаться от возмездия, то есть простить убийцу, получив от него выкуп за убитого – сто верблюдов или их стоимость, или простить без всякого возмещения. Причем перед Аллахом самым лучшим для родственников является прощение без всякого возмещения, затем – прощение с получением материального возмещения. Гулям никому прощать смерть своего брата не собирался. Он попросил Рената найти и наказать всех, кто причастен к убийству. В свою очередь, Ренат клятвенно пообещал Гуляму, что его просьба будет исполнена, а за свои слова он привык отвечать.

Чтобы узнать, чем дышит бывший начальник политотдела Акиев и кто за ним стоит, Ренат подослал к нему сначала своих гопников, провести, так сказать, разведку боем. С поставленной им задачей те справились даже лучше, чем он от них ожидал. Они не только узнали, что Акиев нанял для своей охраны вооруженных до зубов братков и так просто к нему не подобраться, но еще и умудрились угнать внедорожник «Тойота Лэнд Крузер 80» черного цвета с затемненными стеклами, который стоял возле его дома. Но это были еще не все сюрпризы. В бардачке джипа они нашли газовый пистолет, переделанный под мелкокалиберные патроны, а под сиденьем – обрез охотничьего ружья, заряженного патронами с картечью. Но с такими «пукалками» можно было только кур во дворе гонять. Для разборки с Акиевым и его бандой нужно было где-то раздобыть более серьезные стволы. Предприимчивый Винт предложил Ренату попробовать отобрать табельное оружие у ментов. Его план состоял в том, чтобы заманить наряд милиции в засаду. Мол, он видел, как менты приезжают на вызов – пистолеты у них в кобуре, так что если неожиданно на них напасть, то застигнутые врасплох менты не успеют оказать им сопротивление. С этим Ренат был согласен. Мгновенно извлечь пистолет из закрытой кобуры и открыть из него огонь невозможно – нужно сначала расстегнуть кобуру, достать из нее пистолет, снять его с предохранителя, передернуть затвор, и только после этого можно будет произвести первый выстрел. На случай, если менты все же окажутся проворнее его доморощенных гангстеров, Ренат придумал план «Б», в котором Удаву с Винтом отводилась роль пешек, принеся которых в жертву, он поставит мат королю.

Сам Ренат непосредственного участия в засаде на ментов не принимал. Своих гопников он может и в джипе подождать, ведь главное в их деле – вовремя смыться, если, конечно, менты их сразу не пристрелят. Ренат, у которого за плечами был приличный боевой опыт, считал, что у дилетантов, вооруженных обрезом и мелкокалиберным самопалом, не было никаких шансов против профессионалов, коими, по идее, должны быть сотрудники милиции. Достаточно дежурному наряду, который собирались заманить в ловушку его гопники, надеть бронежилеты, и никакая картечь их не возьмет. Однако Ренат недооценил коварство Винта, который в час ночи позвонил с телефона-автомата на «02» и тоненьким голоском сообщил, что мама попросила его вызвать милицию – утихомирить скандалящих соседей.

– Что там у вас, семейный скандал? – уточнила оператор службы «02» младший сержант милиции Конопаткина.

– Ну да, семейный скандал, – согласился с ней Винт.

– Говорите адрес, – сказала она.

– Улица Шариковая, двадцать семь, квартира двадцать пять, – сказал он.

– Повторите адрес, я не расслышала: Шариковая, двадцать пять? – переспросила оператор.

– Шариковая, двадцать пять, – послушно повторил за ней Винт и повесил трубку.

Конопаткину не смутило, что звонок был анонимным. Она, как и положено по инструкции, немедленно передала вызов о семейном скандале на улице Шариковая, двадцать пять по территориальности в райотдел, а между тем звонивший говорил ей о соседях, а не о семейном скандале. Не насторожило Конопаткину и то, что молодой человек, пожелавший остаться неизвестным, назвал, как ей послышалось, сначала двадцать седьмой дом, а когда она стала уточнять, согласился с тем адресом, который назвала она. Конопаткина за свою сержантскую зарплату анализом поступавших звонков себя не утруждала и направила дежурный наряд милиции по названному юношей адресу.

Менты подъехали на нужный им этаж (хитрый Винт специально для них повесил в кабине лифта поэтажную схему расположения квартир) и сразу же нарвались на засаду. Воспользовавшись фактором неожиданности, Удав с Винтом стреляли в подъехавших на лифте ментов практически в упор. Удав из обреза, Винт – из переделанного под малокалиберный патрон газового пистолета. Залп картечи, перебив кожаную портупею, разворотил капитану живот. Винт из своей мелкашки пальнул сержанту в грудь, но на втором выстреле пистолет у него заклинило, и Удаву пришлось добивать раненого мента из обреза. Сделанный им контрольный выстрел в голову снес милиционеру полчерепа. За считаные секунды расстреляв прибывший по их вызову наряд, Удав, по локоть перепачкавшись в крови, снял с трупа капитана кобуру с пистолетом, а Винт, с трудом сдерживая приступы рвоты, забрал пистолет у сержанта, мозги которого размазались по стенке лифта.

Завладев милицейским оружием, Удав с Винтом выбежали из подъезда, не заметив укрывшегося за милицейской «канарейкой» милиционера-водителя, и тот расстрелял их из своего табельного пистолета, как куропаток. Ожидавший их в джипе Ренат ничем помочь им уже не мог. Итог операции по захвату милицейского табельного оружия был плачевный, но из-за потери отмороженных на всю голову гопников он особо не переживал – на все, как говорится, воля Аллаха. Ренат все равно собирался от них избавиться, чтобы не отдавать Удаву с Винтом их долю. Для него они были лишь временными попутчиками, а деньги и драгоценности, которые он должен был отобрать у Акиева, нужны были разрушенному войной Кабулу.

Теперь самое время было запускать план «Б», благодаря которому Ренат мог разобраться с охранниками Акиева безо всякой стрельбы. Для этого ему достаточно было сделать один звонок в милицию и сообщить, что он видел, как на джипе «Тойота Лэнд Крузер 80» с такими-то номерами приехали Винт с Удавом убивать милиционеров. Наверняка и в салоне, и на обрезе, и на переделанном «газовике» остались отпечатки пальцев тех, кому принадлежал этот внедорожник, вот пусть владелец этой машины потом и доказывает ментам, что он не верблюд. После такой подставы бандитам будет уже не до охраны Акиева, и тогда Ренат спокойно наведается к Руслану Хасановичу и спросит с него по полной программе и за фальшивые доллары, и за убийство их курьера.

* * *

Работать сотрудником бюро Интерпола было, конечно, престижно, но не так романтично, как представлялось Илье Ладогину поначалу. И хотя должность у него была оперуполномоченного, как у сотрудников уголовного розыска, Илья скорее был кабинетным работником, чем оперативником. Рутина, в общем. А в самом кабинете о том, что они имеют отношение к Интерполу, напоминал разве что флажок с гербом международной полиции – земной шар на фоне меча и весов.

Как показывают в кино, детективы Интерпола гоняются за объявленными в международный розыск преступниками с пистолетами под пиджаком. На самом же деле в задачи Интерпола не входит непосредственный розыск и задержание преступников. Основным оружием Интерпола были информационные ресурсы. Используемая в Интерполе телекоммуникационная система позволяет сотрудникам правоохранительных органов стран – членов организации обмениваться оперативной информацией и получать интересующие их сведения от зарубежных коллег в кратчайшие сроки. Эта же система служит для удаленного доступа к криминальным базам Интерпола в режиме реального времени.

Как оперуполномоченный отдела Интерпола, в котором, включая начальника отдела, было всего три сотрудника, лейтенант милиции Ладогин взаимодействовал практически со всеми оперативными подразделениями городского управления и с другими службами, обеспечивающими порядок в городе. Если по каналам Интерпола поступала информация о том, что правоохранительные органы одной из стран проводят проверку в отношении какого-то физического лица, автомобиля, оружия или произведения искусства, то он должен был организовать проверку этой информации и выступить в роли координатора. Для розыска и задержания преступника, скрывшегося в их в городе, задействовались сотрудники УУР[18] – это их компетенция. Если это организация, которая подозревается в отмывании денег преступным путем, подключалось Управление по борьбе с экономическими преступлениями. Если по линии Интерпола надо было проверить оружие, Илья должен был подготовить соответствующий запрос в разрешительную систему.

Рабочий день Ильи был стандартным: начинался в девять утра и заканчивался в шесть вечера. Но если приходил документ с грифом «срочно», то приходилось работать с ним в любое время, будь то ночь, выходной или праздник.

У запросов, которые поступали в их отдел Интерпола из-за рубежа, было две категории срочности. Первая – срочный запрос, они обязаны были организовать его исполнение в течение двадцати четырех часов (такие запросы в основном касались розыска международных террористов). И вторая категория срочности – обычный запрос, на исполнение которого им давалось тридцать дней.

Одним из наиболее перспективных направлений деятельности их отдела был поиск автомобилей, похищенных за рубежом. Как правило, это были машины дорогих марок – «Порше-Кайэн», «Тойота Лэнд Крузер», «Ауди», «БМВ». Если удавалось найти эти угнанные за рубежом иномарки, их новым владельцам, которые купили эти машины с рук, приходилось расставаться с краденым транспортом. Одну такую машину – внедорожник «Тойота Лэнд Крузер 80» – удалось обнаружить благодаря свидетелю, пожелавшему остаться неизвестным.

После расстрела на Шариковой дежурного наряда милиции – участкового и резервного милиционера, выехавших на обычный семейный скандал, – вся городская милиция города стояла на ушах – в город прилетел министр МВД и устроил разнос начальнику областного УМВД за то, что дежурный наряд был без касок, автоматов и бронежилетов, будто до этого кто-то выезжал на семейные скандалы как на войну, в полной боевой экипировке. После разговора с министром начальника областного управления увезла скорая с сердечным приступом.

И вдруг в тот же день ближе к вечеру на «02» поступил анонимный звонок. Звонил мужчина, который явно измененным голосом, как будто он говорил через целлофановый пакет, сообщил, что он видел, как к дому, в котором потом расстреляли милиционеров, за полчаса до этого подъехал черный джип «Тойота Лэнд Крузер» и из него вышли двое подозрительных типов, в руке одного из которых был обрез. Лица сидевшего за рулем бандита бдительный гражданин не рассмотрел, зато он успел записать номера этого внедорожника.

В городе тут же был введен план «Перехват». Поскольку в списке разыскиваемых Интерполом автомобилей значился внедорожник «Тойота Лэнд Крузер 80», Илья заинтересовался этой информацией, и, когда на следующий день этот джип нашелся, он выехал на его осмотр вместе со следственно-оперативной группой.

Вскоре приехал забрать свою машину и владелец «Тойоты Лэнд Крузер 80» – некто Всеволод Лимонченко, местный криминальный авторитет по кличке Лимон, сразу же заявивший, что два дня назад его джип угнали. На вопрос следователя, почему тогда он не заявил об угоне в милицию, Лимон ответил, что он сам хотел найти угонщиков и свою машину и даже объявил вознаграждение десять тысяч долларов тому, кто первым их найдет. Присутствовавший при этом разговоре начальник городского розыска подтвердил, что он слышал об этом вознаграждении, так что похоже было, что Лимон говорил правду.

Номера двигателя и кузова его внедорожника не совпадали с разыскиваемым «Лэнд Крузером», но эксперт-криминалист сказал Илье, что наверняка эта машина числится в угоне, поскольку идентификационные номера кузова и двигателя у нее перебиты, так что не исключено, что это именно тот автомобиль, который разыскивается Интерполом.

Но самым интересным было то, что все документы на джип с перебитыми заводскими номерами у его владельца Всеволода Лимонченко оказались в порядке. Его внедорожник «Тойота Лэнд Крузер 80», как положено, был поставлен на учет в областном ГАИ. Илье оставалось только догадываться, как Лимону это удалось. Этими соображениями Илья поделился со своим непосредственным начальником – капитаном Дубцовым, но тот посоветовал ему не лезть в это дело. До того как возглавить отделение Интерпола, капитан милиции Дубцов был начальником инспекции по личному составу отдела кадров городского управления и много чего мог рассказать ему о гаишной мафии, да Илья и сам уже был об этой мафии наслышан. Не далее как месяц тому назад была задержана орудовавшая на междугородней трассе банда гаишников из областного управления ГАИ. Одни гаишники тормозили ночью на дорогах автобусы с «челноками», а другие в штатском и масках отгоняли автобусы в лесочек и, угрожая оружием, грабили пассажиров.

Прокололись гаишники, которых в народе справедливо прозвали «соловьями-разбойниками», на сержанте спецподразделения милиции «Титан». Вьетнамцы, напуганные разбоями на дорогах, отправляясь за товаром, наняли его для сопровождения автобуса. Ночью на трассе их автобус остановил инспектор ГАИ, а когда сержант «Титана» вышел из автобуса, чтобы объяснить, что он, мол, свой, гаишники ударили его сзади по голове, отобрали автомат и затащили в автобус.

Один гаишник держал его под прицелом автомата, второй приказал водителю сворачивать в лес. Оборотни не учли, что у сержанта «Титана» под бушлатом был еще табельный пистолет, чем тот и воспользовался. Понимая, что напавшие на автобус гаишники в живых его не оставят, сержант выстрелил в целившегося в него «оборотня», тот в ответ пальнул в сержанта из автомата, ранив в ногу, а вторая пуля прошла рядом с позвоночником. В этот момент водитель автобуса сообразил выключить свет в салоне, чем и спас сержанту милиции жизнь. Воспользовавшись моментом, все находившиеся в салоне вьетнамцы дружно набросились на «соловьев-разбойников» и отделали их так, что превратили гаишников-«оборотней» в живое месиво, после чего вызвали по мобильному телефону милицию. Примечательно, что эту историю с «оборотнями» быстро замяли, а начальник областного ГАИ даже пошел после этого на повышение и стал заместителем начальника областного управления по личному составу.

Так что капитан Дубцов знал, о чем говорил, когда советовал Илье, который служил в милиции всего без году неделю, не соваться в такие дела. Тем более что заниматься «оборотнями в погонах» не в их компетенции – для этого есть Управление внутренней безопасности.

Тем не менее Илья кое-какие справки о владельце внедорожника с перебитыми номерами все же навел. Оказалось, что Лимон курировал на Центральном рынке «отворотчиков», карманников, менял-кидал, лохотронщиков и прочих мошенников и был, по сути, правой рукой начальника городского отделения милиции майора Секачева.

Судя по тому, как вольготно чувствовал себя преступный контингент на этом рынке, у Виктора Секачева с криминальным авторитетом Лимоном было полное взаимопонимание. Илью это не удивляло, ведь ни для кого не было секретом, что их город контролировался ментами, а не криминальными авторитетами. Местные предприниматели платили «налоги» не доморощенным рэкетирам, а стражам правопорядка, вернее, оказывали им посильную спонсорскую помощь. Милиционеры патрульно-постовой службы взимали взаимоприемлемую плату с лоточников, стихийно торгующих на маршруте их патрулирования; участковые – с расположенных на их территории многочисленных киосков; офицеры из отдела по борьбе с экономическими преступлениями регулярно наведывались за «спонсорской помощью» в мелкие фирмы; милицейские руководители повыше брали под свое крыло объекты, соответственно, покруче, чем какая-то автозаправка или придорожное кафе.

Прямо на входе в Центральный рынок стояли крепко сбитые воротилы «игрового бизнеса», бойко зазывая, а порой и силой подталкивая растерявшихся горожан и приехавших скупиться из сельских районов крестьян к рулеткам, установленным прямо на земле. Вокруг рулеток толпилась штатная толпа зевак, с энтузиазмом изображая счастливых обладателей выигрышей. «Поле чудес» захватывало не только доверчивых селян, в сети «лохотронщиков» мог попасть любой, кто имел неосторожность остановиться возле рулеток. Жажда дармовых денежек была в народе неистребима.

Жалобы со стороны обманутых граждан поступали начальнику ГОМа майору Секачеву беспрерывно. Тот многозначительно вздыхал и обещал разобраться. И только когда к Секачеву выстраивалась приличная очередь из потерпевших, он вызывал к себе Лимона и просил попридержать воровской контингент. Контролировать оперативную ситуацию на рынке было прямой обязанностью начальника ГОМа, и с этой нелегкой, надо признать, задачей майор милиции Секачев справлялся блестяще. По его прямому указанию ни одно заявление граждан о краже, мошенничестве или грабеже на рынке не регистрировалось. Нет, заявления у особо настойчивых, конечно, принимали, но только с одной формулировкой: «обнаружена пропажа». То есть, если у вас разрезали сумку и вытащили кошелек, ни о какой краже в сводке речь не шла. Просто заявитель потерял этот кошелек и теперь просит милицию найти его. Потерпевшему-то все равно, как писать заявление, главное, чтобы все украденное ему вернули, зато у милиции на одну нераскрытую кражу меньше. Таким немудреным способом Секачеву удавалось занимать первые места в городе по показателям раскрываемости, и возглавляемый им отдел милиции всегда был у начальства на хорошем счету.

Раз в неделю Виктор Валентинович лично разбирался с преступностью, встречаясь где-нибудь в укромном месте с Лимоном, который передавал ему тугую пачку денежных купюр. Справедливости ради нужно отметить, что не все «рыночные» деньги оседали в его кармане: хочешь не хочешь, а приходилось делиться и с вышестоящим начальством, за что «наверху» Секачева ценили и уважали. Именно такой человек, умеющий «решать вопросы» и безотказно исполнять «спецзаказы», был начальству и нужен.

Майор Секачев кормил и поил не только своих непосредственных руководителей, но и курирующих рынок сотрудников внутренней безопасности, не обижал и инспекцию по личному составу. Он еще помнил те «строгие» времена, когда приобретенная работником милиции подержанная «копейка», пусть даже и записанная на зловредную тещу, могла вызвать пристальный интерес соответствующих служб. Вот майор и вертелся как мог, стараясь всем угодить, чтоб никому и в голову не пришло заподозрить его в коррупции. Ну, поменял он за пять лет три машины, так у кого из сотрудников той же внутренней безопасности сейчас нет личного автомобиля, причем на порядок круче, чем у него самого? Если никого не заинтересовало, с каких таких доходов, к примеру, начальник райотдела приобрел себе шестисотый «мерседес», то уж до скромного «опеля» майора Секачева точно никому не должно быть дела. Так, во всяком случае, думал сам Секачев.

Илье Ладогину принадлежавший Секачеву «опель» попался на глаза, в общем-то, случайно. Занимаясь поиском автомобилей, похищенных за рубежом, Илья, как оперуполномоченный отдела Интерпола, инициировал проведение общегородской операции по выявлению подпольных автомастерских, в которых перебивались идентификационные номера угнанных автомобилей. Во дворе одной такой полулегальной автомастерской Илья, принимающий участие в этом рейде, обнаружил автомобиль «БМВ» с еще не остывшим двигателем, но уже срезанной панелью под капотом, где должен был быть выбит VIN-номер кузова. Работник же автомастерской, которого Илья поймал, можно сказать, с поличным, посоветовал ему поумерить свой пыл, поскольку эта машина предназначалась для старшего следователя городского управления.

– А вот этот «опель», – продолжил он, – к нам вчера пригнал на ремонт майор Секачев с Центрального рынка. Позвони ему – он тебе все объяснит.

Звонить Секачеву Илья не счел нужным. Угнанный для следователя «БМВ» он опечатал, а для осмотра «опеля» Секачева вызвал эксперта-криминалиста, который обнаружил, что на этой машине перебиты номера кузова, о чем Илья доложил в своем рапорте начальнику городского управления. Закончилась история с этим «опелем» так же, как и с «Тойотой Лэнд Крузер 80», – и Секачев, и Лимон как ни в чем не бывало продолжили ездить на ворованных авто. А капитан Дубцов прочитал Илье целую лекцию о том, почему таких, как Лимон, трогать нельзя, не говоря уже о Секачеве, с рук которого кормилось все городское и областное управление, включая инспекцию по личному составу и сотрудников внутренней безопасности.

– Илья, я понимаю, ты совсем не так представлял себе свою будущую службу в Интерполе. Но мы с тобой работаем в системе МВД, а эта система, увы, насквозь коррумпирована, и нам с этим придется считаться. Когда десять лет назад я написал заявление «Прошу принять меня на службу в правоохранительные органы», я верил, что в милиции работают исключительно честные и порядочные люди. Взятки, конечно, брали во все времена, но служебные интересы старались не предавать. Во всяком случае, так открыто, как сейчас, – признал Дубцов.

– Ну, с Секачевым понятно. Он продукт системы, и система будет его защищать как своего. Но Лимон-то к МВД никакого отношения не имеет. Почему мы не можем конфисковать у него ворованную тачку и вернуть ее законному владельцу?

– Да потому что твой Лимон имеет к нашей системе самое непосредственное отношение, как негласный сотрудник, например.

– Криминальный авторитет Лимон – негласный сотрудник МВД? – изумился Илья.

– А почему нет? – пожал плечами Дубцов. – Или ты думаешь, агенты уголовного розыска все эдакие рыцари без страха и упрека, типа Джеймса Бонда или агента ФБР? Да таких бандюков, как Лимон, в стукачи в основном и вербуют, а основной метод вербовки подобной агентуры – закрывать глаза на грешки одних преступников, чтобы с их помощью ловить других, более опасных для общества злодеев. Например, задержанному за какое-нибудь не особо тяжкое преступление предлагается сделать выбор: или по полной программе мотать срок, или остаться на свободе, обязуясь при этом негласно сотрудничать с уголовным розыском. Возьмем, к примеру, того же Лимона. Ну поймал ты его на том, что у него джип с перебитыми номерами. Это что, преступление?

– В принципе, нет. Если только он не сам этот джип угнал.

– Может, и сам угнал, только это еще нужно доказать, а доказательств у нас нет, одни только домыслы.

– Но в том, что гаишники помогли оформить ему эту краденую тачку, у вас сомнений, надеюсь, нет?

– Лично у меня нет. Но, опять-таки, знать и доказать это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Подозреваю, что в областном ГАИ дело по оформлению ворованных автомобилей, в том числе и за рубежом, то бишь по нашей линии, поставлено на поток. Но сунься мы к ним, как представители Интерпола, нас с тобой тут же уволят без выходного пособия.

– За что же нас увольнять, если мы просто выполняем свою работу?

– Ну ты и наивный, Илья, – усмехнулся Дубцов. – В нашей системе такое невозможно, чтобы гаишники не делились своими доходами с вышестоящим начальством, которое, в свою очередь, тоже обязано засылать наверх пухлые конверты, и так до самого министра МВД. Но вернемся к нашим баранам, то бишь к Лимону. Если его куратор попросит закрыть глаза на то, что в его джипе перебиты номера, мы должны пойти ему навстречу. У нас опер всегда поймет опера, а мы с тобой тоже ведь опера. Согласен?

– Согласен, – кивнул головой Илья. – А что, за Лимона уже кто-то просил?

– Просил. И не кто-то, а сам начальник уголовного розыска, ну и Секачев, само собой. А большего нам с тобой знать не положено. У каждого розыскника есть своя агентурная сеть, благодаря которой у нас раскрывается большинство преступлений. Только запомни – все, что касается агентуры, строго засекречено, поэтому все, что я тебе сейчас рассказал, – служебная тайна за семью печатями, как, впрочем, и вся наша служебная деятельность. Поэтому, когда тебя оформляли на работу в милиции, с тебя и взяли кучу подписок о неразглашении.

– Да это понятно, – сказал Илья, который теперь особой разницы между ментами и бандитами, честно говоря, не видел.

О выпускниках института внутренних дел, в котором Илье довелось недолго поработать, по райотделам ходила неизвестно кем сочиненная эпиграмма: «Не бандиты мы, не урки, мы придурки от Бандурки». И все потому, что выпускники этого милицейского вуза, бессменным ректором которого был генерал-полковник милиции Бандурка, работать на «земле», как правило, не хотели, а зачастую и не умели. Неизвестно, зачем они поступали и чему учились целых пять лет, но, раз уж распределяли молодых специалистов в райотдел – никуда от них не деться, – они обязаны были отработать положенных три года по распределению. Приходилось обучать лейтенантов милиции фактически с нуля. Эти «молодые дарования», как их называли в райотделах, только и думали о том, как отбить затраченные родителями на их учебу деньги.

С тех пор как в милицейские учебные заведения стали поступать за взятки, как, впрочем, и в другие вузы, любой тупица, обладая определенной суммой, запросто может получить высшее образование, появляясь в стенах вуза лишь для того, чтобы оплатить зачеты и экзамены. Поди теперь разберись, кто купил диплом, а кто добросовестно отучился положенное время. Ладно если выпустили безграмотного инженера – это еще куда ни шло, после окончания технического вуза сейчас по специальности все равно никто не работает, но вот врач-недоучка или липовый юрист – это уже тревожный симптом. Будущих врачей хоть натаскивают в ординатуре и только после этого допускают «к телу», а вот новоиспеченных ментов сразу бросают «в бой».

Один из «подвигов» выпускников этого милицейского вуза потряс однажды всю область. Новоиспеченный лейтенант милиции, получивший распределение в областной райотдел, в день выборов заступил с табельным оружием на охрану избирательного участка. Без бдительного ока начальства это недоразумение в милицейских погонах нажралось до состояния невменяемости и отправилось в поисках приключений по девкам. Закончились эти приключения трагически. Лейтенант милиции вывез на опушку леса несовершеннолетнюю сельскую девчонку, что они там делали, достоверно неизвестно – то ли играли в партизан, то ли молодое дарование пыталось девчонку изнасиловать, – но последняя была убита выстрелом из ПМа в голову, причем выстрел был произведен из пистолета без возвратной пружины. Осознав, что натворил, лейтенант потом долго возил труп в машине, пытаясь от него избавиться, но был задержан.

Как пояснил инспекции по личному составу этот конченый придурок от Бандурки, он при девчонке разбирал-собирал табельное оружие, потом зачем-то приставил ей ствол к виску, а пистолет возьми и выстрели. На допросе мент-убийца пожаловался, что, мол, в райотделе его не научили обращаться с оружием, потому-де так все и вышло. Чему его учили пять лет у Бандурки, при «разборе полетов» на коллегии УВД не говорилось.

Ходячим ЧП был и младший начальствующий состав милиции от младшего сержанта и выше. За пару недель до чрезвычайного происшествия на Шариковой один сержант ППС спьяну застрелил другого просто так, ради эксперимента. Был обычный будний день, но надо же было такому случиться, что сержант Ломакин заступил на ответственный пост в свой день рождения. Получив оружие, Ломакин со своим напарником Петровым решил, естественно, это дело обязательно отметить.

Господа сержанты несли службу по охране полигона центра боевой подготовки. Дело важное, конечно, но беда заключалась в том, что сей замечательный полигон располагался в глуши лесопарка и проверяли его командиры весьма редко, можно сказать, вообще не проверяли. Где же бензина столько набраться – ездить в другой конец города? Поэтому командир роты ограничился телефонным звонком на пост. Услышав доклад о том, что все «о’кей», он спокойно отправился домой. Тем временем сержанты, прихватившие по дороге на важный объект пару каких-то незнакомых девах, принялись праздновать, то есть жрать водку литрами. Что было дальше, Петров помнил с трудом. То ли девок с именинником не поделили, то ли еще чего, но возник спор: кто кого круче. Обыкновенный пьяный базар мог бы закончиться обычным в таких случаях мордобоем, если бы не табельное оружие, будь оно трижды неладно!

Как только сержанты стали хвататься за пистолеты, дамы сбежали от греха подальше, ну а милиционеры подвели итог. И все бы для них закончилось благополучно, не считая полученного от случайных подруг легкого триппера, если бы под утро у именинника не заболела голова. Петров припомнил, что в армии старослужащие рекомендовали от этой беды один оригинальный способ: приложить к виску ствол, отчего голова сразу должна ощутить прохладу, будто легкий ветерок пробежит, от которого боль в голове улетучится как бы сама собой.

«Но ты, Ломакин, небось, зассышь!» – икнув, высказал сомнения в отваге друга Петров. Ломакин до глубины души был возмущен недоверием напарника. Утихший было с бегством девчат спор возобновился с новой силой. Патрульные долго ругались, но в конце концов разрешили спор весьма оригинальным образом, проведя сложный эксперимент. Ломакин взял и приложил к голове пистолет, только не просто так, так и всякий дурак сможет (милиционеры же себя считали очень умными), а по-настоящему, передернув затвор, с патроном в патроннике. Петров все недоумевал, с чего это вдруг пистолет возьми да и бабахни. Результаты научных изысканий в области лечения головной боли впечатляли – мозги Ломакина разлетелись по всей поляне. Голова же у пациента больше не болела никогда, что и требовалось доказать.

Илья и раньше был не лучшего мнения о милиции, но то, с чем ему с первых же дней службы пришлось столкнуться, в голове нормального человека просто не укладывалось. При этом считалось, что у нашей милиции самая высокая раскрываемость в мире. Заинтересовавшись этим феноменом, к ним на этой неделе прибыла делегация нью-йоркских полицейских, а вместе с ними прилетала из Америки его старая знакомая – журналист-фрилансер Джессика Фоули. О ее визите Илья узнал лишь потому, что начальник управления лично попросил его поучаствовать в приеме американских копов в качестве переводчика, поскольку в городском управлении никто больше не владел в совершенстве английским языком, один лишь оперуполномоченный Интерпола лейтенант милиции Ладогин.

Джессика, увидев Илью среди харьковских ментов, просто обалдела. Илья был изумлен не меньше ее. Не зря же говорят, что мир тесен, но чтобы настолько! Еще больше он удивился, когда узнал, что Джессика научилась довольно неплохо говорить по-русски. Оказалось, что после вывода советских войск из Афганистана она поехала освещать демократические перемены в «Империи зла», так президент Рейган назвал СССР, и прожила в Советском Союзе почти два года. Но после штурма советскими десантниками телецентра в Вильнюсе в январе 1991 года у нее исчезли последние иллюзии насчет горбачевской перестройки и гласности, и Джессика улетела обратно к себе в Нью-Йорк.

– Илья, куда же ты тогда пропал? – отозвав его в сторонку, спросила она. – Я на следующий день пришла к тебе в отель, а мне сказали, что в твоем номере живет уже другой журналист из «Ассошэйтед Пресс». Я тогда поехала на вашу виллу АПН, но этот ваш Иванов отказался вообще со мной разговаривать и шарахался от меня, как от прокаженной. Что случилось тогда с тобой в Кабуле?

– Да ничего особенного со мной не случилось. Просто меня срочно отозвали в Москву.

– Из-за меня? КГБ подслушал тогда наш с тобой разговор?

– Ну, в общем-то, да, – пожал плечами Илья.

– Я так и думала. И что? КГБ посадил тебя в тюрьму?!

– Да нет, что ты. Просто уволили без права заниматься журналистской деятельностью, и вот теперь я работаю в Национальном бюро Интерпола.

– Так ты – детектив Интерпола?! Ну ты даешь, Илья, не перестаю тобой восхищаться.

– Ну, детектив Интерпола – это громко сказано. В отделе Интерпола я в основном бумажки перебираю.

– Да ладно тебе скромничать. Я же видела тебя в бою!

– В каком еще бою? – насторожился Илья.

– Ну тогда, в Афганистане, когда ты, вместо того чтобы отстреливаться от моджахедов, вдруг стал их фотографировать. Это я, между прочим, попросила по рации их командира, чтобы его головорезы в тебя не стреляли. Мол, ты мой коллега-журналист.

– Стоп! А вот с этого момента поподробней. Ты что, была в отряде напавших на нас тогда «Черных аистов»?

– Ну да, я снимала, как они обстреляли вашу колонну и сбили два ваших вертолета. Мне позарез нужно было снять эпизод о разгроме моджахедами советской колонны. Наш резидент ЦРУ вас специально туда заманил.

– Теперь понятно, кто нам подбросил информацию об американских военных советниках. Это что же получается, мы охотились за американцами, а они рассчитывали заполучить наши скальпы?

– Выходит, что так, – подтвердила Джессика. – Хорошо еще, что я вовремя узнала, что в этой колонне будет какой-то московский журналист, и догадалась, что этим журналистом будешь ты. Поэтому высматривала тебя в бинокль с первых же минут боя и, как только увидела тебя в пятнистом камуфляже, но без головного убора, как у других бойцов, сразу же связалась по рации с командиром «Черных аистов», попросила, чтобы они не стреляли в парня с длинными волосами, как у Джона Леннона, то бишь в тебя.

– Что, так прямо и сказала по рации про Джона Леннона?

– Да, так и сказала. И, что самое интересное, моджахеды сразу поняли, на кого я им указала. Так что вовремя ты сменил свой автомат на фотоаппарат.

– Да просто у меня в рожке закончились патроны, а попросить у кого-то запасной магазин мне как-то неловко было.

– Но одного моджахеда ты таки успел подстрелить. Хорошо, что их командир этого не видел, а то нам обоим не сносить головы. Я вообще удивляюсь, что моджахеды меня тогда так слушались. Это, наверное, потому, что я американка, а ссориться с Америкой им было невыгодно, ведь США бесплатно поставляли им оружие в таком количестве, что они могли бы выиграть любую войну. Только надо признать, что это была очень грязная война еще и потому, что в ней участвовали все, включая журналистов, которые повторяли то, что им говорили другие. Но это уже не журналистика.

– Насчет грязной войны я с тобой абсолютно согласен. И мне просто очень повезло, что моя командировка в Афганистан так быстро закончилась.

– И еще я кое-что хотела бы рассказать. Тогда, в ущелье, узнала тебя не только я, но и мой верный оруженосец Ренат-Хайрулла.

– Какой еще Хайрулла? Не знаю такого.

– Зато он тебя очень хорошо знает. Так, во всяком случае, он мне потом сам сказал. Говорит, что он играл с тобой в одной рок-группе. Ты на ритм-гитаре, а он на басу.

– Ты встретилась в Афгане с Ренатом Лапшиным?! Не может этого быть! Он же погиб в лавине вместе со всей командой еще в восемьдесят четвертом году!

– Выходит, не погиб, раз я с ним, как сейчас с тобой, разговаривала. Он, кстати, рассказал мне, как ему удалось спастись и в одиночку спуститься с вершины. Только на спуске он заблудился в тумане и оказался на афганской стороне горы.

– Вот и не верь после этого в чудеса! А где Ренат сейчас, не знаешь?

– Я после того случая больше его не видела и ничего о нем не слышала. Скорее всего, Ренат остался в Афганистане, ведь он был так предан Ахмад Шаху, что вряд ли ушел бы от него, тем более что Масуд сейчас министр обороны Афганистана.

– М-да, – протянул Илья, – вот уж точно пути Господни неисповедимы. Ну а ты-то как в наших краях оказалась?

– Да вот, приехала раскрыть вашу главную полицейскую тайну: как вы умудряетесь бороться с преступностью намного успешнее, чем наши копы? И это при том, что у ваших полицейских даже нормального автотранспорта нет.

– Вообще-то у нас не полиция, а милиция, но сути дела это не меняет. Я в милиции, как говорит мой шеф, без году неделя, так что сам еще многого не знаю. Меня и в Интерпол-то взяли только из-за того, что я владею английским, но сама понимаешь, этого еще недостаточно, чтобы разбираться во всех тонкостях оперативной работы. Ты эти вопросы лучше нашим генералам задай. Мне самому будет интересно, что они тебе ответят.

– Обязательно задам, не сомневайся! – заверила Джессика. – Кстати, насчет ваших генералов. У нас во всей полиции Соединенных Штатов Америки нет столько генералов, сколько у вас, – только в одном вашем городе я видела уже трех генералов милиции! Потому, наверное, и раскрываемость у вас такая высокая, что в вашей милиции-полиции работает столько высших офицеров – супер-профессионалов?

– Лично я считаю, что количество генералов на борьбу с преступностью не влияет. Преступления ведь не генералы с полковниками раскрывают, а рядовые сотрудники уголовного розыска – лейтехи да старлеи. В милиции даже шутят по этому поводу: все до капитана должны уметь работать самостоятельно и организовать работу подчиненных. Майор обязан знать, где что делается. Подполковник должен уметь отрапортовать о проделанной работе. Полковник может сам найти место в документе, где ему надо расписаться. Генерал должен уметь расписаться, где ему покажут.

– Ну, примерно так я и подумала насчет ваших генералов. Кстати, у нас в США нет даже министра внутренних дел, а за безопасность в стране отвечают несколько отдельных ведомств: министерство внутренней безопасности, министерство юстиции и министерство обороны. Должность же полицейского в США входит в десятку самых уважаемых профессий. Рядовых патрульных у нас называют офицерами, а в полицейских участках работают инспектора и детективы. Сержант полиции – это уже большая начальствующая должность, не говоря уже о лейтенанте и капитане. Основная масса американцев живет в малых городах и пригороде, и лейтенантов, а тем более капитана полиции они видят только в кино.

– Насколько мне известно, у вас в США должность шерифа выборная? – уточнил Илья.

– Да, у нас шериф округа является шефом окружной полиции, и должность эта выборная. Пройдет срок полномочий, и если народ недоволен его работой, то выберут другого. Это и есть американская демократия в чистом виде. И шериф, какой бы он важной персоной ни был, может быть досрочно отстранен от должности в случае совершения им аморального поступка или должностного преступления. И это при том, что во многих сельских районах, особенно в южных штатах, шериф воспринимается как более влиятельная политическая фигура, нежели администрация округа. Илья, а ты не хотел бы опять заняться журналистикой? Я бы по старой дружбе тебе турне по штатам организовала, чтобы ты своими глазами увидел, как работает наша полиция, – неожиданно предложила Джессика.

– Для меня это вряд ли уже возможно. Я насчет возвращения в журналистику.

– Почему невозможно? КГБ ведь уже нет, как нет и той страны, в которой этот КГБ мог отлучить журналиста от профессии.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Илья. – Честно говоря, я теперь ничуть не жалею о том, что меня тогда с треском выгнали из Агентства печати «Новости». Все равно ведь АПН в девяносто первом разогнали и все его сотрудники оказались на улице, да еще с клеймом, что чуть ли не все они работали на КГБ. У меня же с этой «конторой» проблемы начались еще со студенческой скамьи из-за моего участия в митинге памяти Джона Леннона на Ленинских горах. Удивляюсь, как меня тогда вообще из МГУ не выгнали, да еще и взяли потом на работу в АПН. Но доверие «конторы» я не оправдал, потому и выгнали. Я же по заданию заведующего кабульского бюро должен был агитировать тебя за советскую власть, для чего, собственно, меня и поселили в роскошный номер в «Интерконтинентале», – признался Илья.

– Нельзя сказать, что я об этом не догадывалась, – усмехнулась Джессика. – Мне только до сих пор не дает покоя вопрос, почему ты даже не пытался меня соблазнить? Ведь не просто же так тебе выделили для встреч со мной люкс с двуспальной кроватью. Я тебе неинтересна как женщина?

– Джессика, ты чертовски обаятельная, но тогда в Кабуле я встретил девушку, в которую влюбился еще десять лет назад, и в том номере с двуспальной кроватью она согласилась стать моей женой. Ее зовут Настя, и сейчас у нас с ней уже двое детей. Вот и вся история.

– Теперь понятно, почему ты оказался таким целомудренным пуританином. А я тоже успела замужем побывать за таким же сумасшедшим репортером, как и я сама, – грустно вздохнула Джессика.

– А почему сумасшедшим?

– Да потому что мы ездили с ним, как безумцы, по всем горячим точкам планеты, пока под Сараево нас в упор не расстрелял сербский танк, хотя у нас в руках не было ничего, кроме видеокамеры и фотоаппарата. Муж погиб сразу, а у меня в ноге застряло несколько осколков. Мне было очень больно, но не смертельно. А вот для моего Тома эта поездка на войну оказалась последней. Больше я ни в какие горячие точки не езжу. Это у кошки девять жизней, а мне дарована всего одна, и второй раз меня уже не сделают. Ну да хватит о грустном. Пойдем лучше посмотрим показательное выступление нашего самого крутого полицейского. Говорят, что он у самого Чака Норриса тренировался!

– Чак Норрис – это, конечно, круто! А мне посчастливилось побывать на тренировке у единственного в мире обладателя десятого дана черного пояса тхэквондо Джуна Ри, когда он приезжал к нам в Харьков. Так вот, Джун Ри был тренером чемпиона мира по боксу Мохаммеда Али, а еще у него сам Брюс Ли в свое время тренировался!

– О Джуне Ри я, конечно, слышала. Его называют у нас «Отцом американского тхэквондо». Но что-то не припоминаю, чтобы Джун Ри когда-нибудь говорил о том, что он тренировал непревзойденного Брюса Ли.

– Когда я после тренировки подошел к нему и спросил: «Скажите, это правда, что вы тренировали Брюса Ли?», Джун Ри мне дословно ответил: «Если сказать, что я не тренировал его, – это будет неправдой. Брюс Ли поделился со мной своей техникой рук, а я ставил ему удары ногами». Таков был ответ Джуна Ри, который слышали все, кто в тот день был у него на тренировке. А на следующий день в нашем киноконцертом зале «Украина» Джун Ри проводил семинар. Это было осенью. В неотапливаемом зале было довольно прохладно, и Джун Ри в свои шестьдесят лет безо всякой разминки прямо на сцене сел на поперечный шпагат. А еще он предлагал всем желающим в зале посоревноваться с ним в скорости реакции. Тому, кто успеет заблокировать его удар, Джун Ри в качестве приза обещал пятьдесят долларов, но никто этот приз так и не заслужил. Скорость реакции у гранд-мастера была не хуже, чем у Брюса Ли!

– Илья, ты не перестаешь меня удивлять! Помимо альпинизма, ты еще и тхэквондо, оказывается, занимался?

– Да я и сейчас форму поддерживаю. До того как меня в Интерпол пригласили, я, к твоему сведению, вел занятия по рукопашному бою в институте внутренних дел. Так что мне будет очень интересно посмотреть на вашего крутого Уокера. Да и поспарринговаться с ним я бы не отказался. Может, он не такой уж и крутой, хоть и у самого Чака Норриса тренировался?

– Ну, если хочешь, я могу тебе бой с ним устроить, – предложила Джессика и пообещала Илье, что будет за него болеть.

После таких слов Илье ничего не оставалось, как выйти на татами против американского полицейского Роберта Смита, обладателя черного пояса по карате, что может быть приравнено к званию «Мастер спорта». У Ильи по рукопашному бою не было вообще никакого разряда, что ничуть его не смущало. У его кумира Брюса Ли тоже не было никаких спортивных регалий, что не мешало ему быть самым сильным бойцом в мире. Илья же, когда обучал рукопашному бою курсантов, разработал свою собственную систему защиты от вооруженного противника, и сейчас ему представилась отличная возможность проверить эффективность своих приемов на практике.

– Ну, лейтенант, смотри, не подведи нас! – напутствовал его перед боем приехавший на «Динамо» начальник областного УВД.

– Да уж постараюсь, – буркнул в ответ Илья, настраиваясь на предстоящий бой с американским полицейским – здоровенным негром, который был выше его на голову.

– На татами оперуполномоченный отдела Интерпола лейтенант милиции Илья Ладогин! – бодро объявил судья, как только Илья шагнул на ковер.

Роберт Смит презрительно смерил его взглядом и снисходительно хмыкнул. Затрапезный вид противника (Илья вышел на спарринг в обычных джинсах и футболке) явно обескуражил его: он-то думал, что сейчас против него выйдет мастер мирового уровня, а тут…

– Бой! – дал отмашку рефери.

Чернокожий полицейский, услышав команду, вперился тяжелым взглядом Илье в глаза и застыл в угрожающей стойке. На Илью, правда, психологический прессинг Роберта Смита не произвел особого впечатления: он лишь дружелюбно улыбнулся в ответ.

Роберта Смита это немного обескуражило: запугать противника до боя ему явно не удалось. Тем не менее, полностью уверенный в своей легкой победе, он сразу ринулся в атаку. Илья, с трудом парируя посыпавшийся на него шквал ударов, отступал. Отступал, но, как ни старался Роберт Смит выдавить его с татами, Илья не сдавался. Приняв заданный громилой темп, он кружился в сумасшедшем вихре, едва успевая парировать обрушившиеся на него со всех сторон удары.

Роберт Смит же, казалось, не знал усталости. Зал расстроенно загудел: в том, что Ладогин проиграет, почти никто из присутствующих уже не сомневался. Действительно, пропустив хлесткий удар в плечо, Илья пошатнулся и чуть было не упал. Удержаться на ногах ему удалось лишь благодаря бурной поддержке болельщиков. Услышав их крики «Илья, держись!», он оглянулся и тут же получил еще один удар, на этот раз в грудь. В глазах резко потемнело, перехватило дыхание, но Илья устоял.

Роберт Смит, решив эффектно завершить бой, высоко подпрыгнул, крутанув в великолепном шпагате «вертушку» на триста шестьдесят градусов, но нога, не найдя цели, лишь со свистом разрезала воздух над головой противника, ничуть его не задев. Роберт Смит пластично приземлился и попытался повторить пируэт. Илья, порядком устав от такого напора, с ним больше не церемонился: поиграли в каратэ – и хватит. Он стремительно сблизился с американцем и молниеносно провел один-единственный удар. Никто даже не заметил, что произошло, но широкий нос гиганта вдруг превратился в кровавое месиво. Роберт Смит недоуменно уставился на Илью и… тут же получил еще один сокрушительный удар. На этот раз в челюсть. Словно неведомая сила подбросила вверх сто килограммов отлично развитого тела и вышвырнула его за пределы татами.

Аплодировать такому неожиданному финалу зрители не решились – возле лежавшего без чувств спортсмена из США суетились врачи. Благо дело, все обошлось без международного скандала. Сержанта американской полиции Илья Ладогин, слава богу, не убил, а только сломал ему нос. Илья принес сопернику свои извинения – мол, прости, коллега, малость перестарался.

Джессика была от Ильи в диком восторге. Она сняла бой на видео и по возвращении в Америку на полном серьезе намеревалась показать эту запись Чаку Норрису, чтобы заполучить его комментарии. В том, что Чаку Норрису от нее не отвертеться, Илья даже не сомневался. Таких безбашенных журналисток, как Джессика, еще поискать надо.

Получив необходимую медицинскую помощь, Роберт Смит от госпитализации отказался, и его вместе с другими американскими копами отвезли в учебный центр боевой подготовки. Там прекрасно подготовленные физически омоновцы эффектно продемонстрировали приемы рукопашного боя, а также свое умение крушить голыми руками кирпичи и разбивать лбом бутылки. Гвоздем же показательных выступлений бойцов милицейского спецназа стал штурм настоящего самолета Ан-26, в ходе которого были лихо освобождены от условных террористов условные же заложники. Все это было достаточно зрелищно, со взрывпакетами и оглушительной пальбой холостыми патронами, однако как же все-таки местная милиция обеспечивает невиданно высокий в мире процент раскрытых преступлений, для американских полицейских так и осталось загадкой. Пока не нашла ответа на этот вопрос и Джессика. При подготовке репортажа у нее вообще создалось впечатление, что харьковские полисмены, если не считать устроенной ОМОНом показухи на учебном полигоне, только и делают, что гуляют в ресторанах и сидят на совещаниях.

Как репортер-документалист, Джессика привыкла до всего докапываться сама, потому, всерьез заинтересовавшись вопросом, в чем же кроется секрет столь успешной (со слов начальника УВД) борьбы с преступностью, она проанализировала ежесуточные милицейские сводки и с изумлением отметила, что с приездом американской делегации уровень преступности в Харькове вообще упал почти до нуля.

Этим парадоксом Джессика была весьма заинтригована. Она не поленилась и просмотрела сводки за предыдущие месяцы – разница была заметна невооруженным глазом. Если раньше в каждом районе за сутки обычно регистрировалось в среднем по пять-шесть грабежей на улицах и примерно столько же различных краж, то теперь, если верить сводкам, граждан почему-то совершенно перестали грабить, зато эти же сводки пестрели материалами с загадочной формулировкой: «обнаружила пропажу…» или «обнаружил пропажу…»

Джессика выделила эти пропажи в отдельный столбик: полученный результат ее поразил – выходило, что с прибытием полицейских из Нью-Йорка харьковчан поразила настоящая эпидемия повальной рассеянности. Правда, если верить тем же сводкам, «растеряшки», как только золотые сережки загадочным образом исчезали из их ушей, тут же проявляли поразительную для рассеянных людей бдительность и сразу звонили в милицию, но даже с помощью милиции потерянные вещи не находились. И милиция, и горемычные граждане с завидным постоянством только обнаруживали эту самую «пропажу», и больше ничего…

Понятно, что найти в темноте какое-нибудь колечко крайне затруднительно, а если верить статистике, рассеянность поражала прохожих, причем преимущественно представительниц слабого пола, в основном в вечернее и ночное время суток. Джессика поначалу даже заподозрила, что в городе орудует шайка гипнотизеров, во всяком случае, другого объяснения феномену она не находила.

На пресс-конференции Джессика, как и обещала, задала вопрос начальнику УВД по поводу столь аномального явления, как резкий рост «обнаруженных пропаж», чем явно застала врасплох милицейского генерала, вся грудь которого была в орденах, каких-то значках и медальках. Впрочем, бравый генерал недолго пребывал в растерянности. Не зная, что ответить нахальной журналистке, он переадресовал вопрос своему заместителю по общественной безопасности. Мордатый полковник пустился в пространные рассуждения, болтал ни о чем целых сорок минут, наводя тень на плетень, но в результате ничего так толком и не объяснил. От него Джессика лишь узнала о том, что руководство УВД, оказывается, ночей не спит, все думает, как же еще улучшить и без того замечательную работу личного состава: то новую форму придумает, то эмблемки какие-нибудь, вот день дисциплины недавно ввели, это вообще очень нужное и своевременное мероприятие, ну, чтобы подчиненные не расслаблялись и ни о каких шалостях (типа водочки попить) и не думали.

Все это было, конечно, хорошо, но журналистке так и не удалось выяснить, почему же в Харькове самая высокая в мире раскрываемость и, соответственно, самый низкий уровень преступности. И это при том, что патрульных экипажей на улицах практически не было видно, и вообще, в техническом отношении нашей милиции было ох как далеко до полиции не то что Нью-Йорка, но и бывших стран соцлагеря вроде той же Польши.

Когда закончилась пресс-конференция, начальник УВД, который очень беспокоился о том, чтобы не ударить перед американцами в грязь лицом, последними словами клял про себя ушлую журналистку, задавшую ему столь провокационный вопрос. И как она только разнюхала, удивлялся он, в чем состоял давно, кстати, применяемый в милицейской практике метод снижения уличной преступности. Секрет заключался в том, что при регистрации грабежи скрывались от учета под туманной формулировкой, мол, потерпевшего не ограбили в темной подворотне, а типа он «обнаружил пропажу».

Показать американским копам нашу милицию в выгодном свете было задачей весьма сложной, если не сказать невыполнимой. Кроме всепогодных гаишников, охотящихся с радарами за нарушителями правил дорожного движения, увидеть на улицах города пеший наряд пэпээсников, не говоря уже о патрульных автомобилях, было проблематично.

На роту ППС было по одному ржавому УАЗу. Всего милицейских рот было девять, по числу административных районов. То есть девять милицейских УАЗов на весь Харьков. Показывать эти машины американским полицейским было нельзя, чтобы не позориться перед ними. Постовых, одетых кто во что горазд, поскольку в МВД с обеспечением личного состава форменной одеждой были постоянные проблемы и милиционеры занашивали форму до дыр, заезжим копам тоже лучше было не видеть. Контраст между американским полицейским и нашим пэпээсником был разителен.

Начальник УВД съездил прошлым летом по туристической визе в Японию и был поражен работой тамошней полиции. В Токио полицейские стояли на каждом шагу. В белоснежных перчатках, приветливые, они, казалось, только и ждали, что ты к ним обратишься, и стремились помочь в самых пустячных вещах. К генералу милиции, закурившему на улице, где курение было запрещено, подошел полицейский, вежливо сообщил ему об этом, предупредил, что курение может повлечь штраф, и, протянув портативную пепельницу, предложил затушить сигарету. У генерала милиции от такой обходительности невероятно учтивого стража порядка глаза на лоб полезли. Но это было еще не все. Не зная ни бельмеса ни по-английски, ни тем более по-японски, генерал жестами попытался узнать у токийского полицейского, где разрешено курить. И полицейский показал ему специальное место, пройдя для этого с ним два квартала, после чего поклонился и исчез…

Представить себе, что когда-нибудь в обозримом будущем так же учтиво будут себя вести с правонарушителями наши милиционеры, начальник УВД, сам начинавший службу с постовых, не мог при всем желании. «Зато, – утешал он себя, – по показателям наша доблестная милиция впереди планеты всей». Наивные полицейские подозревали, что с этими впечатляющими показателями что-то не так, но факт оставался фактом: получалось, что генералы МВД не зря свой хлеб с икоркой едят, раз процент раскрытия преступлений в Харькове на порядок выше, чем в любом другом уголке мира. Полицейские, столкнувшись с этим феноменом, вынуждены были признать, что умом нашу страну действительно не понять…

Начальник УВД, готовясь к встрече с американскими коллегами, долго ломал голову, как бы поубедительней объяснить им причину собственных успехов на ниве борьбы с преступностью. И так и эдак выходило, что это исключительно его, генерала, заслуга, но прямо сказать такое вроде как нескромно. Лично генерал был искренне уверен, что без недремлющего начальствующего ока личный состав тут же бросится безобразничать и бездельничать, а значит, завалит все показатели! Ну где это видано, чтобы сержанты милиции сами по себе, без проверяющих и контролирующих офицеров, службу несли? Такое и вообразить себе было невозможно: при пяти начальниках на одного рядового милиционера умудряются спьяну оружие потерять, а ежели контроль отменить, то и представить страшно – перестреляют же, кретины, друг дружку. Вот недавно один милиционер с пьяных глаз застрелил своего напарника в центре боевой подготовки.

Кроме этого чрезвычайного происшествия во вверенном генералу ведомстве творились и другие не менее вопиющие безобразия. Ну не рассказывать же копам, что их коллеги-менты «кое-где у нас порой», работали на два фронта. Нечипоренко давно стал замечать, что стоило ему объявить на оперативном совещании о проведении на рынках города какой-нибудь очередной профилактической операции, как тут же, не успевали начальники подразделений выйти из его кабинета, о запланированных милицией мероприятиях уже знала каждая базарная торговка. В результате в сети проводимой операции попадала только мелкая рыбешка, а хорошо организованная рыночная мафия на период милицейских рейдов просто закрывала свои торговые точки.

Кто мог предавать интересы службы и столь быстро сливать секретную информацию мафиозным группировкам, особо гадать не приходилось: естественно, тот, кто эти группировки «крышевал».

В мире бизнеса иметь покровительство таких милицейских контор, как управление по борьбе с организованной преступностью или особо привилегированное УВБ (управление внутренней безопасности), считалось верхом крутизны. Милицейская крыша защищала коммерсантов не только от наездов конкурентов, но, что самое замечательное, и от Фемиды, в случаях, если господа бизнесмены были не совсем в ладах с законом. Так что неприкосновенностью могли похвастать не только народные избранники, то бишь депутаты, но и крутые бандиты, нашедшие общий бизнес-интерес с правоохранителями. Раз есть спрос на «неприкосновенность», то за предложением дело не станет, весь вопрос лишь в цене, а ментовские или прокурорские крыши как самые крутые были и самыми дорогостоящими.

Американские полицейские знать о подобной специфике правоохранительной деятельности харьковских ментов, разумеется, не должны, поэтому Джессика улетела в Нью-Йорк, так и не узнав главный секрет самой высокой раскрываемости в мире. Илья же, наученный горьким опытом, на этот раз особо откровенничать с ней не стал, ведь не просто же так при поступлении в милицию с него взяли кучу подписок о неразглашении служебных тайн.

* * *

Избавившись от бандитского внедорожника, Ренат за тысячу долларов приобрел на местном авторынке подержанную «копейку» – «жигули» ВАЗ-2101, хоть и 1975 года выпуска, но в отличном состоянии. На этой неприметной машине Ренат стал следить за домом Акиева. Он был немало удивлен, что после его звонка в милицию бандиты как ни в чем не бывало продолжали ездить на засветившемся «Лэнд Крузере». Сев на хвост этому джипу, Ренат катался за ним по городу весь день, и, как оказалось, не зря. Хозяин внедорожника – типичный бандит с золотой цепью в палец толщиной на бычьей шее – заходил в отделение милиции на Центральном рынке как к себе домой.

Потолкавшись среди торговцев, Ренат узнал, что кличка этого бандита – Лимон и бригада этого Лимона держит под собой весь рынок, а рыночные менты его браткам покровительствуют. Но самым главным на рынке был не Лимон, а начальник ГОМа майор милиции Секачев, с которым Лимон был на короткой ноге. Теперь Ренату стало понятно, почему менты должным образом не отреагировали на его анонимное сообщение о джипе Лимона. Наведаться к Акиеву Ренат пока не спешил. Сейчас его больше интересовал Лимон, бандиты которого, скорее всего, и убили Сафара Таруна по наводке Акиева.

Фотографируя из салона своей «копейки» всех, с кем этот криминальный авторитет встречался, Ренат стал свидетелем, как «Лэнд Крузер» Лимона так боднул своим хромированным бампером стоявшие на плохо освещенном перекрестке «жигули» шестой модели, что багажник несчастной «шестерки» смялся в гармошку. С водителем протараненной им «жульки» пьяный в стельку Лимон разбирался сам, без ГАИ. Ренат же, после того как Лимон уехал, предложил водителю разбитой «шестерки» взять его на буксир, поскольку после аварии тот так и не смог завести свою колымагу. Так он познакомился с бывшим командиром разведбата майором Лященко. О том, что он сам был в Афгане, Ренат рассказывать Лященко не стал. Вряд ли бывший комбат понял бы, почему он стал моджахедом, одним из тех, кого Лященко и сегодня называл душманами, то бишь, врагами.

Ренат же, несмотря на все, что ему пришлось пережить в Афганистане, советских воинов-интернационалистов, таких как тот же майор Лященко, врагами не считал. После ухода советских войск обстановка в стране стала только хуже. Боевики Гульбеддина Хекматияра и генерала Дустума начали массированные артиллерийские и ракетные обстрелы Кабула, нанеся афганской столице гораздо больший ущерб, чем за все предыдущие годы гражданской войны. Кабульцы с ностальгией теперь вспоминали те времена, когда советские войска обеспечивали им спокойную жизнь.

– Зря ты согласился разобраться с этим бандитом без протокола. Он же пьяный за рулем был и тремя сотнями баксов за это ДТП не отделался бы, – заметил Ренат.

– Да мне просто не хотелось связываться с гаишниками. Я ведь без лицензии таксую. Увидели бы у меня шашечки на машине, и на меня самого протокол составили бы. А так мы сами между собой договорились, что ремонт моей «кормилицы» на триста баксов потянет. Сто долларов он мне сразу на месте отдал, а остальные двести обещал отдать завтра. У него джип тысяч на пятьдесят баксов, наверное, потянет. Что ему те двести долларов? Так что оплатит он мне ремонт, никуда не денется, – с уверенностью произнес бывший майор-спецназовец. – Я же разведбатом в Афгане командовал, так что, если этот бандюк бегать от меня вздумает, я его из-под земли достану и обратно туда же закопаю, о чем его сразу предупредил.

– Ну, тебе виднее, – согласился с ним Ренат.

Бывший командир разведбата поблагодарил его за помощь, на том они и расстались. Ни комбат, ни тем более Ренат не могли знать, что в городе проводилась операция «Вымогательство» и после ДТП Лимон поехал в ГОМ к майору Секачеву писать заявление о том, что гражданин Лященко вымогает у него двести баксов. Дело было не в этих несчастных двухстах долларах, которые для Лимона были не деньги. Просто его куратору Секачеву срочно нужно было отчитаться перед начальником райотдела о показателях по этой операции, и тут такой случай отличиться подвернулся.

Самому Лимону милицейские показатели, конечно, и даром не нужны были. Для него главное было отомстить водителю «шестерки» за пережитое сегодня унижение. Хорошо еще, что никто из братвы не видел, как он сдрейфил перед этим «бомбилой», оказавшимся таким крутым, что Лимон чуть в штаны не наложил, когда понял, на кого он наехал. Лимон сам умел нагонять страх на других, потому и был в авторитете у таких же бандитов, как он сам. Но сегодня он нарвался на бывшего вояку-афганца, который мог убить его одним пальцем, вздумай Лимон перед ним быковать. И, каким бы пьяным ни был Лимон, он каждой своей клеткой сразу ощутил исходящую от этого «афганца» опасность и безропотно отдал бы ему все триста долларов, которые затребовал вояка за ремонт своего ржавого корыта. Но этим вечером он кучу денег потратил на девок, с которыми парился накануне в бане, и смог наскрести у себя одну лишь сотню долларов. Остальные двести он пообещал отдать «афганцу» завтра, как только протрезвеет.

Майор Секачев всей подноготной этой истории о «вымогательстве» не знал, да оно ему и не надо было. Его больше волновало, как половчее завтра утром отчитаться перед собственным начальством, а там хоть не рассветай.

На следующий день ровно в восемь утра руководители всех служб с мрачными лицами стояли под кабинетом начальника райотдела полковника милиции Семена Лошакова. Каждое совещание полковник Лошаков превращал в серьезное испытание нервной системы присутствующих. Сам же полковник был уверен в том, что чем громче он орет на подчиненных, тем плодотворнее они будут работать, и чем больше навесить на них дисциплинарных взысканий, тем активнее пойдет розыск преступников. Подобный стиль руководства сохранился в милиции с приснопамятных советских времен. А вот до революции в здании, где ныне размещался их райотдел, кипели совсем иные страсти. На всех трех этажах проживали дамы, профессией которых было доставлять всем желающим плотские радости. С приходом большевиков бордель, естественно, разогнали и в здание въехали серьезные товарищи в черных кожанках. Больше этот некогда увеселительный дом никогда не слышал задорного женского смеха: с конца 1918 года в нем поселилась ЧК.

Дом словно сразу постарел, теперь сюда приходили не развлекаться, а «работать»… Прохожие пугливо проходили мимо круглосуточно горящих окон. Всем было ясно, что всевидящее око победившего пролетариата не дремлет, выискивая все новых и новых врагов народа. В подвалах, где раньше хранились бочки с прекрасным вином, срочно оборудовали замечательные камеры. Здесь днем и ночью тоже горел яркий свет, а от стен бывшего борделя теперь за версту веяло холодом смерти.

Через полгода, 11 июня 1919 года (по старому стилю), в семь часов вечера в город вступили войска Добровольческой армии. Их засыпали цветами и встречали овациями. Пережившие кошмар большевистского нашествия граждане искренне верили, что улицы города уже навсегда очищены от красных. Город оживал на глазах. Городской драматический театр, национализированный советской властью, был возвращен его прежнему владельцу. Сад Коммерческого клуба сдан на летний сезон симфоническому оркестру под управлением Валерия Бердяева. И буквально на следующий день после вступления Добровольческой армии в театре «Миньон», что по Екатеринославской улице, давали спектакль «1613 год, или Воцарение дома Романовых»…

А еще через день вышел номер местной газеты «Новая Россия», в которой преступлениям ЧК была отведена целая полоса.

«Вчера с утра, – писал корреспондент газеты, – толпы народа в течение дня собирались у здания бежавшей «чрезвычайки». С ужасом собравшиеся осматривали те помещения, в которых в течение полугода томились и умирали невинные люди, подозреваемые в нелояльности по отношению к «рабоче-крестьянской» власти. Здание пропахло трупным запахом. Жертвы большевистских зверств расстреливались прямо у стен ЧК и тут же погребались, причем тела убитых едва присыпались землей.

В подвалах дома обнаружена доска, на которой приговоренные к смерти записывали свои последние слова. Жутки эти краткие строки, запечатленные кровью страдальцев…

Во дворе дома устроены две грандиозные братские могилы, в которых расстрелянных погребали одного над другим. Сколько тел предано земле, пока установить не удалось. До вчерашнего вечера извлечено из могилы лишь около 20 трупов. Все они, полураздетые и сильно разложившиеся, лежат в двух комнатах подвального этажа.

Кошмар большевистской «чрезвычайки» в городе закончился. Необходимо немедленное авторитетное следствие, необходимо точно и документально установить обстоятельства зверств, совершившихся в городе в течение последнего полугодия. Необходимо изобличить тех, которые, нагло прикрываясь именем рабочих и крестьян, воскресили в России средневековые зверства…»

Не успели изобличить, к сожалению… Вскоре в город опять вернулись большевики, и взывавшего к авторитетному следствию репортера они безо всякого суда и следствия первым же и расстреляли в очищенных подвалах…

С возвращением «рабоче-крестьянской» власти камеры больше никогда не пустовали. В наиболее прожорливые годы (особенно отличился печально знаменитый тридцать седьмой) в них запихивали до семидесяти человек, а в свободном блоке за сутки расстреливали до ста человек в день…

Прошли годы, менялись вывески: ЧК – ГПУ – НКВД (во время войны в доме разместилось гестапо), затем опять вернулись бравые парни из НКВД, потом НКВД переименовали в МВД. В расстрельном блоке теперь хранились противогазы личного состава, но аура здания оставалась прежней. Из подвалов все так же веяло могильной сыростью, а по ночам по кабинетам бродили призраки замученных в этих стенах людей. Что только ни делали – капитальный ремонт (во время которого первым делом основательно укрепили стены камер), приглашали священника, который на День милиции щедро окропил святой водой все закоулки – ничто не помогло. Мутная история навеки пропитала эти стены, и, пока зловещий дух ЧК витал в райотделе, из подозреваемых выбивали нужные следствию показания апробированными еще чекистами методами, обеспечивая самую высокую в мире раскрываемость, – ведь под пытками человека можно заставить сознаться в чем угодно.

Мнение же налогоплательщиков о милиции, как и прежде, никого не интересовало. По улицам в вечернее время уже боялись ходить сами сотрудники милиции, зато процент раскрываемости преступлений в текущем году был всегда выше, чем в предыдущем. При этом когорта управленцев, в совершенстве владеющих калькуляторами и подсчитывающих эти замечательные проценты, разрослась, невзирая на все сокращения, до поистине угрожающих размеров. На одного патрульного милиционера по статистике приходится десять проверяющих, указующих, подглядывающих (на служебном сленге это называется негласной проверкой). Кому, спрашивается, нужны проблемы обывателей? За своими следить не успеваем! Западные коллеги откровенно растерялись, когда наши начальники спросили, как у них обстоит дело с негласными проверками. Пять раз пришлось переводить, пока до тупых полицейских дошло, о чем идет речь. Изумившись, иноземцы подумали, что у нас, видимо, очень богатая держава, раз она может позволить себе содержать помимо полицейских еще и ораву контролеров за ними. Еще более они удивились бы, узнав, что за месяц работы наш милиционер получает столько, сколько их полицейский за час.

– Начальник штаба, доложите, кого нет на совещании. – Семен Петрович Лошаков тяжелым взглядом обвел всех присутствующих.

– Нет начальника следствия и начальника ОГСБЭП! – бодро доложил начальник штаба, сорокалетний майор с водянистыми глазами.

– Они статкарточки в ИЦ повезли, я знаю. Остальные на месте?

– Так точно, товарищ полковник!

– Тогда начнем. Что у нас там по первому вопросу? – осведомился Лошаков.

– Отчеты начальников служб по трастам, – напомнил ему начальник штаба.

Расследование уголовных дел по трастовым компаниям стало настоящим бичом для всех сотрудников райотдела без исключения. У всех еще были свежи в памяти воспоминания, как по всем телеканалам, тогда еще государственным, вовсю рекламировались доверительные общества, страховые и трастовые компании, невесть откуда взявшиеся новые банки. Счастливые обладатели баснословных процентов лучезарно улыбались с экрана телевизора. Финансовые пирамиды росли, как грибы после обильного дождика, и ошалевшее от беспрецедентной инфляции население в надежде быстро разбогатеть рассовало остатки сбережений по разным «полям чудес» и замерло в тревожном ожидании. У некоторых, правда, все же возникали сомнения: а за счет чего прольется обещанный золотой дождик? Но таких оказались единицы.

На разбитых дорогах стали появляться невиданные доселе новенькие иномарки, как бы подтверждая наступление долгожданного капиталистического рая. И мало кому в «стране дураков» приходила в голову мысль, что вся эта роскошь как раз и произрастает на благодатной почве, удобренной вложениями миллионов лохов. Расплата за подобную доверчивость была жестокой. Трастовые компании, сняв щедрый урожай с доверчивых соотечественников, начали лопаться, как мыльные пузыри. Обобранный мошенниками народ бросился искать справедливости в милицию. По заявлениям обманутых вкладчиков по всей стране были возбуждены тысячи уголовных дел. Масштаб афер с «честным» изъятием денег у населения под несбыточные проценты впечатлял. Когда таких заявлений накопилось под миллион, зависшие дела по «трастам-призракам» пришлось взять на министерский контроль.

Накануне совещания Лошаков получил за эти самые «трасты» серьезный втык от начальника областного управления и теперь отыгрывался на нерадивых подчиненных. Не имея веских аргументов в свое оправдание, те сидели, виновато понурившись. Докладывать было практически нечего. Как можно за неделю опросить более двух тысяч обманутых вкладчиков, не понимал никто, включая и самого начальника. Тем не менее его грозные крики не стихали.

– Срок – до пятницы! – предупредил он, грохнув кулаком по столу. – Я сказал! Кто не исполнит, пеняйте на себя! Все вы кузнецы своего счастья… или несчастья, – угрожающе добавил он. – Так, с трастами, надеюсь, вы все поняли, теперь я хотел бы послушать, как проходит у нас операция «Вымогательство». Начальник розыска, прошу! – Лошаков раздраженно посмотрел на капитана Лысака.

Этого Лысака навязал ему сам начальник областного управления, хотя Лошаков и попытался было возражать. Но плюгавый капитан приходился то ли родным племянником генералу, то ли родственником его сварливой жены, и Лысака назначили без всяких согласований с начальником райотдела Лошаковым.

Капитан милиции Лысак, попав в райотдел, явно чувствовал себя не в своей тарелке. Ему, бывшему управленцу, ни дня не проработавшему на «земле», теперь казалось, что его бывшие коллеги по управлению немного сошли с ума, требуя от него, капитана, противоречащие здравому смыслу вещи. Эта очередная плановая операция была и вовсе полным бредом, но раньше, протирая штаны в штабе области, он над мудрыми распоряжениями начальства как-то особо не задумывался.

– На сегодняшний день у нас имеется одна интересная наработка … – заунывно начал он.

– Это по Лимону, что ли? – нетерпеливо перебил его Лошаков.

– Так точно, товарищ полковник!

– Почему же до сих пор не реализовали? – рявкнул Лошаков, теряя терпение. – Неделю уже идет операция, соседний райотдел вон уже тридцать фактов вымогательства раскрыл, а мы два никак до ума довести не можем!

– Так соседи ж мухлюют, товарищ полковник, а у нас материал железный! – начал оправдываться Лысак.

– Железный, говоришь, ну смотри, попробуй мне только сегодня сводку не дать – пеняй тогда на себя! – предупредил его Лошаков. Он был явно не в духе. Два часа назад он точно так же блеял перед областным руководством, что за день-другой руководимый им райотдел вырвется наконец с позорного последнего места. Но заверить – одно, выполнить – другое. Нужно мухлевать, как все, иначе показатели не вытянуть, это уже ясно. Где же набраться раскрытых вымогательств, если заявлений нет? Уже и по местным новостям объявили: ежели у кого там чего вымогают, немедленно обращайтесь в милицию! Но народ как-то не горел особым желанием помочь родной милиции повысить показатели раскрываемости.

– Будет сводка, товарищ полковник! – пообещал Лысак и повернулся за поддержкой к сидящему справа от него Секачеву.

– Так точно, Семен Петрович, сделаем! – подтвердил Секачев заверения Лысака.

– Так, с ГОМом и розыском мы разобрались, – подытожил Лошаков. – А что нам поведают другие службы?

«Другие службы» – участковые, паспортисты и гаишники – дружно понурились. Если уж против кого и возбуждать дела по вымогательству, то с них первых и надо начинать. Хочешь гнать самогон, водкой ряженой торговать? Да пожалуйста, отстегни участковому – и торгуй себе спокойно. Загранпаспорт без очереди оформить? Запросто! Сотка баксов – и через неделю можете без хлопот покидать рубежи горячо любимой родины. Не хотите платить, тогда ждите до скончания века, пока бланки завезут. Ну а о доблестной во всех отношениях службе ГАИ уж и говорить не приходится. Трудно найти водителя, который не заплатил бы гаишнику без протокола.

– Начальник ГАИ, ну-ка расскажите мне, когда вы наконец начнете преступления раскрывать? – Лошаков устало посмотрел на лоснящегося от жира гаишника.

– Дык мы это… ежели надо с бензином, всегда поможем, транспортом обеспечим, вы нас только в сводку включите, с нас ведь тоже раскрытие преступлений требуют, – подобострастно залепетал начальник ГАИ.

– Ну, раз требуют – раскрывайте, в чем проблема?

– Мы стараемся, Семен Петрович, но где же нам преступников-то найти? Бензин – пожалуйста, я Лысаку на сегодня целых двадцать литров выделил, так что мы тоже как бы участвуем в операции… – преданно глядя в глаза Лошакову, промямлил гаишник и почему-то покраснел.

Вне службы ГАИ другой работы в милиции он себе не представлял и больше смерти боялся, что его когда-нибудь турнут с насиженного места. Еле усидел в своем кресле после очередного сокращения. В последнее время вообще нападки на ГАИ что-то усилились. И пресса, и телевидение как сговорились, прямо шутов каких-то гороховых из гаишников сделали, в открытую соловьями-разбойниками обзывают… Обидно, стоишь себе, как дурак, и в дождь, и в холод, снег сыплет за шиворот, крутишь палочкой, словно заводная кукла, в общем, устаешь, как шахтер в забое, а благодарности никакой… Ну, почти никакой… А уж о нервной нагрузке и говорить-то не приходится: не служба, а сплошной стресс. Если вдруг место для засады неудачное выбрал, сколько ж машин успело мимо бесплатно проехать, пока сообразил, передислоцировался да радар заново настроил, это просто удавиться можно, подсчитывая убытки…

Так что служба в ГАИ только на первый взгляд мед. На самом деле это такой тяжкий труд, что чести надеть светоотражающую сбрую удостаиваются только лучшие из лучших. К примеру, в участковые возьмут любого бездельника, а в ГАИ просто так (бесплатно) не попадешь. Но даже нужная для назначения сумма (в долларах, естественно) – еще не гарантия, что попадешь руководить дорожным движением вместо светофора. В общем, в ГАИ служат только самые достойные. А как же иначе, ведь дорога – что та передовая на фронте: машины снуют – туда-сюда, туда-сюда, только успевай головой вертеть, а тут еще и начальство, будь оно трижды неладно, окончательно озверело: все неймется им там, наверху, экую глупость удумало, чтобы гаишник еще и преступников ловил! Где же их взять, этих преступников-то? На свисток они почему-то не ловятся, а полосатая палочка дана гаишнику вовсе не для того, чтобы за бандюками гоняться!

– Дашь еще двадцать литров Секачеву! – приказал Лошаков. – Виктор, – обратился он к Секачеву, – внесешь в сводку ГАИ, не забудь!

– Внесем, без проблем, нам ГАИ всегда помогает! – отозвался Секачев, записав нужные фамилии гаишников себе в ежедневник.

– Так, с ГАИ разобрались. А что это понурил голову начальник паспортного стола?

– А мы шо, мы же на приеме граждан целый день сидим, поголовная ж паспортизация идет, в управе сказали, чтобы к концу года все старые паспорта на новые заменили!

– Да вас уже в шесть часов на работе никого нет, после приема, значит, раскрывайте! – громыхнул кулаком по столу Лошаков.

– Помилуйте, Семен Петрович, у меня ж одни бабы в подчинении, куда этих дур можно послать без охраны-то? Их ограбят в первой же подворотне и ксивы поотбирают!..

– Так ты на своих кобыл толстозадых пару дел оформи, вот тебе и будут показатели! – съехидничал Лошаков. Все присутствующие, включая и начальника паспортной службы, заулыбались, понимая: раз полковник изволил шутить, то на сегодня, пожалуй, пронесло…

Не улыбался только начальник участковых, его-то доклад был еще впереди.

– Ну а ты чего притих?! – Лошаков кивнул в его сторону. – Чем нас служба участковых порадует, или только дань умеем с киосков снимать? – язвительно процедил он, наливаясь праведным гневом, и было отчего. Если розыск, что называется, пахал и вытягивал почти все показатели по раскрываемости, то в службе участковых – конь не валялся.

– Стараемся, товарищ полковник…

– На хрен мне нужны твои старания! – взорвался, как пороховая бочка, Лошаков. – Ты мне лапшу на уши не вешай, а цифры дай! Блин, кому сказать, всем отделом в тридцать мордоворотов за месяц две подделки пенсионных удостоверений в следствие передали, да и то контролеры задержали!

– У нас профилактика на первом месте по городу! – начал поспешно оправдываться начальник участковых.

– Знаю, как ты статкарточки покупаешь, хоть этому научился! Когда преступления раскрывать начнем? В районе одних квартирных краж немерено! Не можете сами – слейте информацию в розыск, хоть они до ума доведут!

– Пока нет информации… – окончательно сник участковый.

– Нет?! – заорал Лошаков. – А чем, твою мать, у тебя внештатники занимаются? Сколько, кстати, их у тебя? Тоже, небось, первое место по количеству выданных удостоверений занял?

– Семьдесят два человека… – честно признался докладчик.

– Это на бумаге, а я о реальных людях спрашиваю!

– Ну, два-три…

– Все, больше я тебе ни одного удостоверения не подпишу. Торгуешь ты ими, что ли?

– Никак нет, товарищ подполковник, сами ж знаете, нам цифру по внештатникам сверху спустили, до конца месяца еще десять человек нужно оформить!

– Черт с вами, оформляйте, – смягчился Лошаков. – С вашей службой все понятно, разгонять нужно половину к чертовой матери вместе с тобой! На новую форму сколько денег на счет перечислили?

– Восемь тысяч…

– Что-о? Даже этого не можете! Предупреждаю, если меня еще раз на совещании по этому вопросу поднимут – уволю всех к едреной фене! Министр ясно сказал: «Ко Дню милиции переодеть всех участковых в новую форму!» Для вас что, приказ – это так, шутки?!

– Где же столько денег достать, нам план спустили шестьдесят тысяч… Вы ж знаете, предприятия почти все стоят, с кого брать-то?

– Когда деньги будут? – перебил его Лошаков.

– Ну, в октябре… – пожал плечами начальник участковых, проклиная тот день и час, когда министру взбрело в голову переодеть всех участковых в новую форму. Участковые поначалу даже немного обрадовались: последний раз форменное обмундирование получали лет пять назад, известное дело, обносились, а на складах, естественно, хоть шаром покати. Розыску-то хорошо, им и по гражданке можно, а участковый, тот все время на людях, неудобно же в протертых штанах по району ходить. Радовались, впрочем, недолго, все получилось как всегда, то есть через задницу. Оказалось, что бесплатно выдавать форму не будут, денег на ее пошив никто не выделил, но приказ министра должен быть беспрекословно выполнен. И полетели по райотделам телеграммы: «Перечислить на счет министерства деньги на форму участковым, исполнение взять под личную ответственность!» Вот только где взять эти деньги, забыли как-то объяснить… А что тут объяснять, сами догадаетесь: не хотите из своего кармана платить – ищите спонсоров, то бишь выколачивайте деньги из населения, для того вы и милиция…

– Попробуй только к первому октября не перечислить… – предупредил Лошаков. – Учти, выговором не отделаешься!

– Так была б ото форма… – заныл начальник участковых, – а то ж говно какое-то, материал дерьмо, нитки гнилые, штаны – присядешь, враз рвутся… За такие бабки у кожу усих одеть можно!

– Ладно, садись! – согласился с ним Лошаков, тяжело вздохнув.

Прав участковый, крыть нечем! Дураку ж ясно, форма не стоит тех денег, что за нее в министерстве запросили. В том, что на этой афере кое-кто себе очередной дворец построит, он не сомневался. Райотдел за семь лет ни одной новой машины не получил, бензина нет, радиостанций нет, да ни черта, собственно говоря, нет, а министр МВД себе дачу роскошную строит да «мерседесы» покупает. Интересно, на какие шиши? Но начальнику райотдела не пристало осуждать (даже мысленно) министра, и Семен Петрович мог отрываться только на подчиненных. Сегодня он особо лютовал. Оно и неудивительно: райотдел успешно удерживал последнее место по раскрытию преступлений и, наоборот, уверенно занимал верхние строчки «хит-парада» по количеству нераскрытых преступлений и особенно тяжких.

– У кого есть вопросы? – Лошаков сам устал от собственных криков. – Нет?! Все свободны!

Выходя из кабинета, Секачев хитро подмигнул Лысаку.

– В восемнадцать ноль-ноль собираемся с группой захвата у меня! – предупредил он.

– Баксы подготовил? – поинтересовался Лысак.

– Свои кровные выделил! – зачем-то соврал Секачев.

– Рисковый ты парень, Витюля… – усмехнулся Лысак. – Не боишься, что бабки при задержании помылить могут?

– Ты это серьезно? – забеспокоился Секачев.

– Шучу! Хотя всякое в нашем деле бывает, сам знаешь…

– Типун тебе на язык! – пробурчал себе под нос Секачев, спешно прощаясь с Лысаком.

Зайдя в кабинет, он первым делом переписал в блокнот номера стодолларовых купюр. Черт его знает, вдруг кто-нибудь из коллег умудрится подменить их на фальшивые, такие случаи уже были, и не раз. Деньги еще ладно, здесь хоть номера купюр можно переписать, а вот с ценностями из «желтого металла», как положено писать в протоколах изъятия, постоянно случались какие-то нехорошие казусы. При задержании у бандита изымались, к примеру, золотые часы стоимостью в несколько тысяч долларов, обратно же он получал в лучшем случае жалкую китайскую подделку из желтого металла неизвестного происхождения.

Переписав купюры, Секачев на всякий случай еще несколько раз все перепроверил. Вроде бы не ошибся, все номера сошлись. «Надо бы еще пистолет в дежурке получить», – подумал он. Лично принимать участие в задержании он, конечно, не собирался, но неизвестно, как там все обернется. Получив пистолет, Секачев, полностью готовый к бою, закрылся у себя в кабинете. До операции по задержанию гнусного вымогателя, который имел наглость потребовать у Лимона компенсацию за ремонт своей разбитой колымаги, оставалась еще уйма времени.

Майор милиции Секачев много думать не любил, зато на отсутствие ментовской смекалки никогда не жаловался, поэтому рассудил так, как и ожидало от него умное начальство: если вымогателя нет, значит, его нужно назначить. Ведь, если провалишь столь важную (для кого?) операцию, там, наверху, неправильно поймут и поставят на его место кого-нибудь более расторопного… Прецеденты последнее время, как сказали бы англичане, «имели место быть». Дело в том, что бедный Витек был, что называется, от сохи, а молодая ментовская поросль наступала на пятки так, что порой земля горела под ногами. Каждый год милицейские вузы выпускали все больше юных дарований, среди которых дети министров и их замов были далеко не редкость. Эти дарования требовали себе место (не в участковые же им идти, разумеется!), и Секачев справедливо опасался, что кое-кому его должность уже давно приглянулась. Майору Секачеву нелегко досталась его должность, и свою жизнь без службы в милиции он не представлял.

Его мать, водитель трамвая, хотела, чтобы он стал летчиком-космонавтом, а отец, всю жизнь горбатившийся на заводе, не возражал бы, если б Витек пробился в ученые (или, на худой конец, в инженеры), и, нещадно лупцуя его за каждую полученную в школе двойку, стремился привить своему не очень одаренному, надо признать, чаду любовь к мудреным наукам. Вряд ли такие воспитательные меры могли привести к тому, что Виктор воспылал бы желанием учиться и бросился овладевать необходимыми для будущего космонавта знаниями. Как ни бился с ним отец, учился Витек из ряда вон плохо, и матери пришлось перетаскать в школу немало сумок с подарками, чтобы его взяли в девятый класс после окончания восьмилетки. Он и сам понимал, что без среднего образования его на приличную работу не возьмут. Приличная работа уже тогда виделась ему в необременительной, как ему казалось, милицейской службе. Всю жизнь горбатиться у станка, как отец, он не собирался. То ли дело разгуливать по улицам с кобурой на боку и ни черта, собственно говоря, не делать. Преступность в те застойные годы была на уровне «если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет…», и Витек был уверен в том, что милиционеры не шибко-то надрываются на своей службе.

Ради будущих милицейских погон ему пришлось поднапрячься и с горем пополам вытянуть на аттестат, в котором даже красовалась одна пятерка – по труду, хотя трудиться Витя Секачев любил еще меньше, чем корпеть над учебниками.

По окончании школы родители настаивали на том, чтобы он подал документы в какой-нибудь техникум и продолжил учение-мучение, но Виктор бестолковой абитуриентской суете предпочел более полезное, с его точки зрения, занятие, заключающееся в лежании на боку. В постовые милиционеры брали только отслуживших срочную, и он отдыхал, копя силы для будущей нелегкой, как он подозревал, армейской службы.

К осеннему призыву ему как раз исполнилось восемнадцать, и он, как и планировал, надел кирзовые сапоги. Служить рядовой Виктор Секачев попал в такую тмутаракань, что горько пожалел о том, что отказался поступать в техникум. Судьба забросила его на затерянную в казахстанских степях зенитно-ракетную точку, где и провел он «от звонка до звонка» два бесконечно долгих года. Рыхлому Витьку, не умеющему за себя постоять, в армии на первых порах пришлось несладко. «Деды» издевались над ним как хотели, и были моменты, когда Виктор, не в силах сносить постоянные побои и унижения, всерьез намеревался свести счеты с жизнью.

Зато под конец службы, когда он получил ефрейторские лычки и перешел в категорию старослужащих, он сполна отыгрался на молодом пополнении. Помня, как измывались над ним самим, новоиспеченный ефрейтор придумывал для зеленых салаг все новые и новые издевательства, пока один из них не повесился в туалете на брючном ремне. Секачев, осознав, что именно он подтолкнул новобранца на самоубийство, на время притих, но, как только военный дознаватель уехал, не найдя в произошедшем ЧП никакого криминала, продолжил изгаляться над молодыми, но уже не так изуверски, как прежде. До дембеля оставались считаные дни, а то и часы, и приятно волнующее предчувствие скорого возвращения домой несколько поубавило в нем злобы. К тому же он подал заявление о приеме его в компартию и не хотел портить себе характеристику. Теперь время от подъема до отбоя ефрейтор Секачев коротал за изготовлением дембельского альбома и пыхтел над украшением парадной дембельской формы. Полученные со склада за пол-литра водки новенький китель и погоны просто необходимо было облагородить вырезанным из белой клеенки кантом, прикрепить на форму, где нужно и не нужно, аксельбанты, нацепить на нее как можно больше всевозможных значков и так далее, и тому подобное. В общем, объем работы ефрейтору предстоял колоссальный, ведь доверить такое ответственнейшее дело не нюхавшему пороха новичку он не решился.

На гражданку Секачев вернулся кандидатом в члены КПСС и с рекомендацией от армейского коллектива на службу в органы внутренних дел, так что не напрасно он два года терпеливо сносил выпавшие на его долю тяготы и лишения. Армия превратила нескладного подростка в мужчину, который твердо знал, чего хочет добиться в этой жизни. Шел семьдесят шестой год, и запросы Виктора Секачева вполне соответствовали духу того застойного, но стабильного времени без инфляций и социальных потрясений, когда пределом мечтаний для советских людей были первая модель «жигулей» и кооперативная квартира, а карьерный Олимп представлялся с доступом к закрытым спецбуфетам, в которых «небожители» получали спецпайки из набора дефицитных продуктов, персональной «Волгой», личным водителем и госдачей. Разумеется, без партбилета в те годы не могло быть и речи о том, чтобы достичь таких заоблачных вершин. Членство в КПСС было обязательным условием успешного продвижения по службе, и Виктор поступил очень мудро, подав еще в армии заявление в партию.

Устроиться в милицию оказалось не так-то просто. Дотошные кадровики, проверяя его родственников до седьмого колена, обнаружили, что брат его матери был дважды судим за хулиганство, и Виктору Секачеву чуть было не дали от ворот поворот, но секретарь партийной организации райотдела майор милиции Скляров вовремя вступился за кандидата в коммунисты. Благодаря его активному заступничеству Секачеву простили дядькины судимости и взяли его на должность милиционера-водителя роты ППС.

Понятно, что всю жизнь крутить баранку патрульного «УАЗа» – не бог весть какая карьера, и засиживаться в водителях Виктор не собирался. По прошествии года со дня принятия в кандидаты КПСС его приняли в партию и тут же повысили новорожденного коммуниста до командира отделения. Секачев же мечтал об офицерских погонах, но без высшего юридического образования максимум, до чего он мог дослужиться, – это до помощника командира взвода. Учиться ему жуть как не хотелось, но парторг настоял на том, чтобы он подал документы в юридический институт. Знаний для поступления в вуз у Виктора явно не хватало, но преподаватели, принимавшие вступительные экзамены, снисходительно отнеслись к слабой подготовке молодого милиционера-коммуниста, и Секачева зачислили на первый курс следственно-криминалистического факультета заочной формы обучения.

Учиться заочно в юридическом институте оказалось не так уж и сложно, хотя попотеть над конспектами, безусловно, пришлось. Гуманитарные дисциплины всегда давались ему легче, чем какая-нибудь там физика или математика. Юридические науки (в отличие от точных) хороши были для него тем, что освоить их можно было простой зубрежкой, и много ума не требовалось, для того чтобы выучить какую-нибудь статью закона.

Через пять лет без отрыва, так сказать, от производства Секачев получил вожделенную корочку о высшем юридическом образовании. Вскоре ему было присвоено специальное звание лейтенанта милиции, и с командира отделения он сразу перескочил на должность замполита роты. На этой ответственнейшей должности он прослужил вплоть до августовского путча девяносто первого. Выполняя прямое указание тогдашнего начальника областного УМВД, Секачев, рассчитывая в случае победы путчистов на приличное повышение, как дисциплинированный коммунист призвал вверенный ему личный состав роты поддержать ГКЧП. Но что-то там наверху не срослось. Путч бесславно провалился, и скомпрометировавшая себя компартия была повсеместно запрещена.

Секачев, как только узнал из «Новостей» о том, что застрелился министр МВД СССР, тоже демонстративно выбросил свой партбилет на помойку. Проявленную в дни путча неосторожную инициативу впоследствии почему-то не простили и разжаловали в простые участковые. Почувствовав себя нагло обманутым, он затаил на предавшее его начальство обиду, но вскоре оттаял, поскольку в участковых оказалось не так уж и плохо. На вверенной ему территории располагался Центральный рынок, и участковому инспектору милиции Секачеву грех было роптать на судьбу. Получая, как и все остальные милиционеры, от разоряемого новыми правителями государства копеечную зарплату, которая выплачивалась с задержкой в два-три месяца, он уже через год купил почти новые «жигули», а через два – затеял строительство загородной дачи. К девяносто второму его повысили до старшего участкового, и с «жигулей» он пересел на подержанный «мерседес».

Еще через год он занял должность начальника ГОМа (городского отделения милиции) на Центральном рынке и зажил припеваючи, жирея от хорошей жизни на глазах. Вкусно покушать Витя любил всегда и теперь, когда его холодильник ломился от деликатесов, а водки было хоть залейся, мог позволить себе пить и есть в три горла. В отапливаемом гараже, выложенном из белого кирпича, красовалась уже новенькая «мазда», а «на черный день» были припасены доллары еще на одну иномарку.

На службе у него тоже все складывалось лучше некуда. На контролируемом им рынке стояла «на довольствии» чуть не половина городского управления, и посему начальство Секачева весьма ценило и уважало. Невыносимый зануда для своей жены, среди коллег по службе он слыл общительным компанейским мужиком. Пил Секачев, как настоящий мент, исключительно водку, предпочитая ее коньяку и изысканным винам. Его китель был украшен медалью за безупречную службу, а благодарностей в его личном деле было на порядок больше, чем неизбежных для любого милицейского руководителя взысканий. Чем, спрашивается, он хуже других? Берет взятки и решает вопросы с криминальным элементом? Так кто их сейчас не берет и не хороводится с преступниками?

По сути, он прикрывал (в разумных, конечно, пределах) орудующие на рынке преступные воровские группировки. Правда, действовал Секачев не сам по себе, а в тесной связке со своим начальством, регулярно отстегивая ему от прибыли. Одни «наперсточники» на своих игровых станках поднимали за месяц до ста тысяч долларов. А у бригады Лимона, торгующей угнанными автомобилями, обороты были еще солиднее, да плюс толпы мошенников, карманников, наводнивших крупнейший в городе рынок. Вся эта разношерстная публика добросовестно платила за крышу, и деньги текли через Секачева рекой, но лично в его карманах оседала лишь малая толика того, что давал ему рынок. Львиная доля уходила наверх городскому и областному руководству. Приличные деньги приходилось тратить и на сотрудников из инспекции по личному составу и их «неподкупных» конкурентов из управления внутренней безопасности, специально созданного для борьбы с такими предприимчивыми милиционерами, как Секачев. Не забывал он подкармливать и прокуратуру, надзирающую не только за рядовыми ментами, но и за сотрудниками вышеупомянутой инспекции и внутренней безопасности.

Бедный Секачев буквально разрывался на части, чтобы никого не забыть и никого не обидеть. Крутиться ему приходилось денно и нощно, и он был постоянно на нервах, но не роптал, зная, ради чего работает. В результате им были довольны все: и бандиты, которые промышляли на рынке, не опасаясь преследования со стороны органов внутренних дел, и высокопоставленные менты, которые, по идее, должны были требовать от майора милиции Секачева нещадно с этими бандитами бороться.

Так Виктор Секачев стал тем, кого принято называть «оборотнем в милицейских погонах», но, ясное дело, себя он к «оборотням» не причислял, ведь он же честно делился с начальством и лишь выполнял их указания.

На этой неделе заканчивалась операция «Вымогательство», и Лошакову нужно было доложить об успехах в работе уже сегодня вечером. Завтра утром его вызывают на ковер к начальнику управления, и тот пообещал, если не будет показателей, разжаловать любого руководителя службы до простого участкового! Секачев в участковые, естественно, не хотел и поэтому под операцию провел одну хитроумную комбинацию. Его оперативники задержали с поличным одного потенциального клиента в «вымогатели», но тот пока упорно все отрицал. Задержанного бросили на ночь в камеру (чтобы он стал посговорчивей), но и это особого результата не дало. «Вымогатель» нагло стоял на своем! Секачев и без его признаний прекрасно знал, что никакого вымогательства и близко не было.

Минует гроза, закончится операция – иди себе на свободу, как говорится, с чистой совестью, а пока – извини, нам о своей шкуре тоже позаботиться надо! Главное, чтобы сводка прошла, а там пройдут положенные десять дней, материал откажем, за это время операция закончится, начнется новая, и о горемыке «вымогателе» никто потом и не вспомнит. Получалось, что и волки сыты, и овцы целы, но неспокойно было на душе у Секачева. Слишком уж все было шито белыми нитками, да и мужик попался какой-то слишком упрямый, заладил свое, как баран: «Не вымогал!» – и все тут, как будто сами менты этого не знают. Пусть скажет еще спасибо, что операция не по наркотикам проводилась, подбросили бы шприц с «ширкой», потом вообще бы не отмазался…

История и в самом деле была весьма паскудная, а вдруг напишет потом «вымогатель» жалобу в прокуратуру… За незаконное задержание и самому загреметь можно, хотя дураку понятно, что никогда этого не будет, но нервов прокурор потреплет немало. Поэтому любыми путями сейчас нужно добиться «чистосердечного» признания, иначе действительно потом неприятностей на свою голову не оберешься. Секачев в сердцах выругался, вспомнив, что «оперативную комбинацию» ему предложил рыночный авторитет по кличке Лимон. Намедни тот по пьянке на своем джипе ударил в зад какой-то ржавой колымаги, водитель которой за ремонт своего разбитого «жигуленка» заломил с виновника ДТП триста долларов. Лимон, понимая, что разборка в ГАИ ему ни к чему, потому как он был настолько тогда пьян, что еле на ногах держался, согласился заплатить водителю «жульки» эти триста баксов, но сразу дал ему только сотку, пообещав остальную сумму довезти в ближайшее время. Узнав же от Секачева, что МВД организовало такую чудную операцию и чуть ли не упрашивает граждан писать заявления о вопиющих фактах каких-либо вымогательств, Лимон, посопев немного, вспоминая буквы алфавита, состряпал заявление, что неизвестный вымогает у него, бедолаги, аж двести долларов. Секачеву эта оперативная комбинация понравилась, тем более что лох сам шел в руки. Лимон тут же при нем созвонился с владельцем «жульки» и забил тому стрелку. Остальное, как говорится, дело техники: купюры пометили, заранее пригласили понятых и приняли водилу под белые руки, но дальше пошло не по сценарию. Задержанный автолюбитель никакого сопротивления вылетевшим из кустов оперативникам не оказал, но в отделе повел себя крайне неприятно, наотрез отказавшись признать такой абсолютно ясный для работников милиции факт вымогательства. Хуже того, он заявил, что в Афгане командовал разведбатом и ментовский произвол так просто не оставит! Угрожал, в общем…

Опера бились целый час, но бывший комбат сдаваться не собирался, и, похоже, неприятности теперь намечались у самих ментов. Но отступать было уже поздно, и молодые оперативники, год назад окончившие милицейский институт, решили на практике проверить свои способности в сыскном деле. Проучившись пять лет неизвестно чему, они толком простое заявление принять не могли и с ошибками писали слово «преступление». Но во всем, что касается выбивания денег, соображали даже лучше своего начальника, который, казалось бы, на этом деле собаку съел.

Сейчас Секачев поставил перед ними простенькую задачку – заставить «афганца» подписать липовое объяснение, и, судя по звукам, доносившимся из коридора, «оперативная работа» там кипела вовсю.

Опера́ действительно старались, но результата пока не было, о чем они и доложили Секачеву пять минут назад. Виктор Валентинович, выслушав неутешительный доклад, грозно нахмурился и пообещал лично заняться допросом. Переодевшись в гражданку, он зашел в кабинет розыска и удовлетворенно хмыкнул, отметив про себя, что с долговязых «юных дарований», пожалуй, будет толк. Бывший комбат лежал связанный на полу в позе «ласточки» и, отчаянно матерясь, тщетно пытался освободиться. Боль в вывернутых суставах была невыносимой, руки уже начали синеть, но сдаваться он, похоже, не собирался.

– Что вы стоите? – рявкнул Секачев на оперов. – Сделайте ему «подводную лодку», пущай поплавает, враз успокоится! – заорал он.

Опера понимающе переглянулись и полезли за противогазом. Натянуть на стриженую голову отчаянно брыкающегося «афганца» видавший виды противогаз оказалось делом весьма непростым, но в конце концов они справились. Один опер, правда, чуть не лишился при этом пальца, но обошлось (спасла массивная, на полпальца «печатка», в которую задержанный вцепился зубами). Уже через минуту укушенный от души бил поверженного по почкам, а второй опер старательно пережимал гофрированный шланг.

– Э, ты чего это, косишь, что ли? – испуганно спросил опер, когда тело комбата вдруг неожиданно обмякло.

Секачев, сразу почувствовавший неладное, подскочил к связанному и с трудом сдернул с безвольно болтающейся головы противогаз.

– Идиоты… – прошипел он, холодея от ужаса. – Вы же убили его! Развязать! Быстро! И это… как его… искусственное дыхание…

Снять затянутые кожаные ремни удалось не сразу. Когда грузное тело перевернули на спину, что-то делать было уже поздно: нос задержанного уже начал заостряться, зрачки на свет не реагировали, пульс отсутствовал. Бывший командир разведывательного батальона майор Лященко был мертв…

* * *

Врач-реаниматор сто третьей бригады скорой помощи Артем Федюшкин, когда милицейский полковник закончил объяснять ему суть дела, открыл было рот высказать негодование и что-то там рассказать про клятву Гиппократа, но Лошаков молча отсчитал ему двадцать стодолларовых купюр, и вопросы у эскулапа сразу отпали. Федюшкин сноровисто пересчитал деньги и, кося глазами в сторону лежащего в углу трупа, пробурчал:

– Еще б надо санитару с водителем накинуть, и все сделаем в лучшем виде.

– Я так понимаю, – едко усмехнулся Лошаков, – торг здесь неуместен?

– Ну мы же не на базаре, – заметил Федюшкин, удивляясь собственной наглости.

Лошаков молча вытянул из сейфа еще одну тысячу баксов.

Та легкость, с которой начальник райотдела расплачивался зелеными, навела врача на мысль, что, возможно, он сильно прогадал. Но сделка уже состоялась, и ему теперь оставалось лишь терзаться муками сомнений: сколько же можно было реально снять с ментов? «Ладно, три штуки зелени тоже немалые деньги, – утешил себя Федюшкин. – И если менты берут на себя вопрос с моргом, то мне какое дело, где умер этот Лященко – в скорой или в райотделе?»

– А вы не могли бы его, – кивнул Федюшкин на посиневший труп, – как-нибудь под руки вывести, чтоб достовернее все выглядело.

– Это лишнее, – отмахнулся Лошаков. – Вынесем на носилках, а ты в книге вызовов напишешь, что состояние клиента тяжелое, давление там упало, дыхание затруднено, и этого хватит. Отъедете от райотдела подальше и сообщите по «02», что пациент скончался у вас в машине по пути следования – остальное не ваша забота! И своих предупреди, чтобы держали язык за зубами!

– Насчет этого, господин полковник, можете не беспокоиться. Врачебную тайну мы хранить умеем, – заверил Федюшкин.

* * *

Отсняв целый фотоальбом дружков Лимона, Ренат отправился на железнодорожный вокзал узнать, какая бригада проводников работала в тот день, когда в поезде Харьков – Ташкент был найден труп Сафара Таруна. Надежды на то, что кто-то из проводников опознает по фотографиям убийцу Сафара, было мало, но чем черт не шутит, может, проводники и узнают кого, особенно если им память сотней-другой баксов освежить.

Возле окошка дежурного по вокзалу Рената вдруг окликнула по имени какая-то женщина. Каково же было удивление Рената, когда он узнал в этой пожилой женщине маму Ильи Ладогина. Оказалось, что Илья ей недавно рассказал о том, что Ренат не погиб в горах, а попал в Афганистан. Мама Ильи пригласила Рената к ним в гости. Коль его инкогнито все равно уже было раскрыто, Ренат отказываться от приглашения не стал. Он и сам хотел повидаться с Ильей, но собирался сделать это перед самым отъездом в Афганистан, после того как разберется с Акиевым и убийцами Сафара.

Вечером у Ильи собралось столько старых друзей-одноклассников, что Ренату стало стыдно перед ними, что он столько лет не давал о себе знать. Встреча с одноклассниками настолько растрогала Рената, что он передумал возвращаться в раздираемый гражданской войной Афганистан, который так и не стал ему второй родиной.

Когда гости наконец разошлись, Ренат остался ночевать у Ильи. Им было о чем поговорить. Узнав о том, что Илья работает в Интерполе, Ренат рассказал ему все, что ему удалось выяснить об убийстве Сафара, и тот пообещал заняться этим делом. Буквально на днях Илья получил запрос из кабульского бюро Интерпола о пропавшем без вести Сафаре Таруне, розыском которого он должен был теперь заняться по долгу службы.

Что касается афганских изумрудов, за которые Акиев расплатился фальшивыми долларами, то Илья ничем здесь помочь Ренату не мог, поскольку ввезены они были контрабандным путем и подлежали изъятию.

– Ну а что тогда я скажу людям, которые прислали меня сюда? Выходит, ни камней, ни денег я им вернуть не смогу? – обескураженно спросил Ренат.

– Выходит, что так, – пожал плечами Илья. – А своим афганским друзьям скажи как есть – контрабанда, она и в Африке контрабанда. И твои люди это прекрасно знают, так что обижаться им следует только на самих себя.

– Тебе легко говорить, – вздохнул Ренат. – Деньги, вырученные от продажи панджшерских изумрудов, в Кабуле нужны были, чтобы приобрести те же медикаменты. Ты не представляешь, что там сейчас творится! Когда моджахеды Хекматияра и генерала Дустума обстреляли Кабул, от их ракет и снарядов погибло более четырех тысяч мирных жителей и десятки тысяч были ранены. Помощи защитникам Кабула ждать не от кого. Ахмат Шах Масуд там в полной изоляции и долго продержаться против банд своего заклятого врага Хекматияра не сможет.

– Ренат, я все понимаю. Но и ты меня пойми правильно. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы Акиев понес заслуженное наказание, но не в моей власти заставить его отдать тебе деньги за ваши изумруды. А Гуляму Таруну можешь прямо от меня сейчас позвонить и сказать, что его просьбу найти и наказать убийц его брата ты практически выполнил, только судить их будут не по законам Шариата, как ему хотелось бы, а по законам той страны, на территории которой они совершили преступления.

– Илья, ты, конечно, все правильно говоришь, но, боюсь, Гулям меня не поймет.

– Это уже его проблемы. Кстати, можешь передать Гуляму от меня пламенный привет. Я ведь знаю, что это он через своего брата Сафара передал тогда душманам Хекматияра информацию о нашем рейде. Из-за его предательства мы попали в засаду, устроенную нам «Черными аистами». А какой там был ад, ты видел своими глазами.

– Видел и даже все снял на видеокамеру, – подтвердил Ренат. – Джессика предупредила меня тогда, что в ту западню может угодить ее знакомый журналист из Москвы, но я и предположить не мог, что этим журналистом окажешься ты.

– Да уж, попались на приманку об американском военспеце. Мне кошмарные сны об Афгане до сих пор снятся, – признался Илья. – Не понимаю, чем так увлекла тебя эта страна, что после вывода наших войск ты решил там остаться.

– После того, что советские войска устроили в последние дни своего пребывания в Афганистане, они перестали быть для меня своими. Ладно, не хочу весь тот кошмар вспоминать. Заказывай разговор с Кабулом, – решительно сказал Ренат.

* * *

Как и предполагал Илья Ладогин, уголовный розыск города раскрыл заказное убийство гражданина Афганистана Сафара Таруна на раз-два. Для этого городским операм не понадобилось даже бегать за проводниками поезда, в котором был найден труп Сафара. Им достаточно было взять за жабры Лимона, и тот сдал с потрохами своего доморощенного киллера – плотно сидевшего на игле наркомана по кличке Гнус, который за дозу готов был убить мать родную. А поскольку Лимон, как агент уголовного розыска, в этом деле фигурировать был не должен, то Гнус под диктовку оперов написал, что заказ на убийство он получил непосредственно от заказчика – Руслана Хасановича Акиева, что, собственно, и требовалось доказать.

Как инициатор этого расследования, оперуполномоченный отдела Интерпола Илья Ладогин тоже принял участие в задержании Акиева. Тот Илью с короткой стрижкой не узнал. А когда Илья напомнил ему, при каких обстоятельствах они познакомились в Афганистане, бывший начпо, на допросе бивший себя кулаком в грудь, что он в Афгане кровь за родину проливал, сразу прикусил язык. Акиев сам же и познакомил тогда Илью с Гулямом Таруном, так что отпираться, что никаких изумрудов он из Афганистана не получал, поскольку никакого Таруна он знать не знает, стало бессмысленно.

– О том, что это ты проболтался о нашем секретном рейде Гуляму Таруну, мне сам командир вашего разведбата тогда сказал. Так что знаю я, как ты за тридцать сребреников своих однополчан душманам продавал. Ведь ты же знал, что брат Гуляма был в банде Хекматияра. По глазам вижу, что знал, – мрачно заключил Илья.

– Да что ты вообще знаешь о той войне? Подумаешь, один раз на боевые он выехал – и то обделался по полной. Мне потом рассказывали, как ты бросил свой автомат и вместо того, чтобы отстреливаться от душманов, принялся их фотографировать. А я в Афгане путь от майора до полковника прошел. Я за Афганистан два ордена «Красного Знамени» получил! И не тебе, антисоветчику поганому, меня судить! – гневно выкрикнул Акиев.

– Как ты сказал – антисоветчику? Теперь понятно, кто на меня тогда особистам настучал. Отомстил мне таким способом, значит, – презрительно усмехнулся Илья. – Только ты не учел одного, орденоносец ты наш: кармической связи нет, но она работает. Это я о том, что, если поступки человека приносят счастье другим живым существам, они отзовутся таким же счастьем и на нем самом. Если же они доставляют другим страдание, они принесут такое же страдание и ему, – сказал он на прощанье бывшему начпо.

Для полковника в отставке Руслана Акиева, возглавлявшего местную организацию ветеранов боевых действий в Афганистане, изобличение его предательства стало таким потрясением, что у него случился гипертонический криз. Следователь вызвал задержанному по подозрению в заказном убийстве скорую помощь. Акиева под конвоем увезли в «неотложку». Но по дороге в больницу у него произошла внезапная остановка сердца, и спасти его бригаде скорой помощи не удалось.

Сноски

1

Старинная верхняя одежда в виде халата с длинными ложными рукавами, покрывающего женщину с головой. Отличается от чадры (женское легкое покрывало, закрывающее голову) тем, что зачастую предполагает наличие платка-никаба, полностью закрывающего лицо, в котором прорезь для глаз задрапирована густой сеткой или полупрозрачным материалом.

2

Рифф (англ. Riff) – совокупность нот, разделенных на фигуры, которые составляют музыкальную композицию.

3

Две тарелки типа хай-хэт, установленные на одном стержне и управляемые педалью.

4

Дюльфер – спуск по веревке с использованием специальных приспособлений.

5

Автоматическая система отстрела тепловых ловушек.

6

Гасители подъемной силы на крыльях.

7

Народная милиция Демократической Республики Афганистан.

8

Хазарейцы – народность Афганистана монгольского происхождения, говорящая на языке, близком к дари, имеющем много заимствований из монгольских языков.

9

Помогите! Меня похищают! (англ.)

10

Бача – мальчик, ребенок (афг.).

11

Предписанная Кораном священная война против иноверцев с целью распространения ислама.

12

Практически неразмеченная 2640-километровая граница между Афганистаном и Пакистаном.

13

Исламская партия Афганистана.

14

Условное обозначение убитого.

15

Условное обозначение раненого.

16

Околоточный надзиратель в Российской империи – чиновник городской полиции, ведавший околотком – минимальным территориальным подразделением полицейского участка.

17

Ходка к хозяину (жарг.) – отбывание наказания.

18

Управление уголовного розыска.

Content

Александр Ковалевский
Опасная командировка

Сноски