Келли Риммер

Без тебя

Kelly Rimmer

Me Without You

Публикуется с разрешения Lorella Belli Literary Agency и Synopsis Literary Agency

© Kelly Rimmer, 2014

© Shutterstock.com / gonabo, обложка, 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

* * *

Благодарности

Я буду вечно благодарна Оливеру Родесу за то, что он разглядел потенциал этой книги задолго до того, как она была написана. Большое спасибо за Ваше наставничество и поддержку. Должна также выразить свою признательность Эмили Растон, моему редактору, за множество замечательных идей, с помощью которых шлифовался необработанный алмаз моего романа, огранку которого мы начинали вместе.

Большое спасибо моим дорогим подругам Трейси, Мелиссе, Пэнни и Кэт, которые читали и перечитывали черновики моей рукописи, высказывая свое мнение и желая мне успехов в творчестве.

Я очень признательна своим сестрам Минди и Джоди, которые стали моей первой группой поддержки и на протяжении бессонных ночей слушали, как я зачитывала им свои первые опыты на писательском поприще. А еще я благодарна маленьком братцу Рику, которому, скажу по секрету, всегда нравилась моя стряпня и который всегда был на моей стороне.

Благодарю маму и папу, которые научили меня тому, что настоящая любовь – чувство сложное и прекрасное. Спасибо за то, что верили в меня.

Приношу благодарность мужу Дэну. Что бы со мной стало без твоих разговоров о крикете, которые ты начинал всякий раз, когда у меня опускались руки и я принималась жаловаться? Спасибо за то, что время от времени морально поддерживал меня мотивирующими цитатами великих, а также ничем не отвлекал от работы в течение долгих часов. Я всегда ощущала твою безоговорочную поддержку.

Глава первая

Каллум

Это нельзя было назвать любовью с первого взгляда.

Краем глаза я заметил чью-то обнаженную ступню. Я попытался не обращать на нее внимания, но факт оставался фактом: ходить босиком в общественном месте недопустимо. В тот момент я понятия не имел, чья это босая ступня. Уверен, что я поморщился, а затем постарался сосредоточиться на экране лэптопа, за которым работал, но мне это не удалось. Женщина все же перехватила мой косой взгляд.

– Мои глаза – не внизу, а наверху, – произнесла она скорее насмешливо, чем сердито.

Я посмотрел ей в лицо, желая определить, правильно ли ее понял. Наши взгляды встретились, и я в нее влюбился. Пожалуй, это была любовь не с первого, а со второго взгляда.

Лайла оказалась настолько изумительной, что описать ее будет совсем не просто. Ростом почти пять футов, она была настолько худощава, что казалось: если ее посильнее сжать в объятиях, она может и сломаться. Сверкающие на свету золотисто-каштановые волосы были стянуты сзади в тугой пучок, из которого не выбивалась ни одна прядь. Мне на ум пришла шутка о женщинах, занятых в корпоративном бизнесе. Такие считают распущенные волосы признаком слабости. В темно-фиолетовом дамском костюме, с грубоватой деревянной бижутерией, Лайла выглядела безупречно и профессионально. Было что-то несуразное в контрасте гламурного верха и босых, как у бездомной, ног.

Хоть я и смутился из-за того, что меня поймали на горячем, когда я подсматривал за ней, но все же решился спросить:

– Почему вы ходите без туфель?

– Послушайте, приятель, я сегодня восемь часов простояла на «шпильках», – сказала она, окинув сидящих вокруг женщин многозначительным взглядом, в котором читалось: «Вы только посмотрите на этого типа!»

– А какой смысл сейчас ходить босиком? В любом случае, если носить более практичную обувь, ноги останутся чистыми.

– Об этом не может быть и речи. – Смех смягчил звучащий в ее голосе сарказм. – Или можно сделать так: завтра, когда я войду в зал суда и судья спросит, почему я явилась в кроссовках, я отвечу, что так мне посоветовал сделать один мужчина на пароме.

– Меня всегда удивляло, среди прочего, почему женщины сами себе диктуют трудновыполнимые правила поведения, которые совершенно не волнуют мужчин.

Я спорил об этом почти со всеми знакомыми женского пола, и никогда этот спор не заканчивался мирно.

– Ага, конечно, эти правила волнуют только женщин… Однажды меня уволили лишь за то, что я не хотела делать макияж перед работой, – заметила некая особа, сидевшая рядом с Лайлой.

Она еще не договорила, а Лайла уже протягивала ей свою визитку.

– Позвоните в мою фирму. Мы вам поможем, – сказала она и тотчас же вновь углубилась в созерцание моей персоны. – Вы и правда считаете, что женщины одеваются на работу в деловом стиле лишь для того, чтобы произвести впечатление на других женщин?

– Лично я всецело на стороне делового стиля в одежде. На мне сейчас костюм, в котором я ежедневно появляюсь в офисе. Но если бы мне кто-то намекнул, что для карьерного роста мне понадобятся зажимы на сосках, я пропустил бы его слова мимо ушей. Раз вам неудобно в туфлях, выберите те, у которых каблуки пониже. Проще простого.

Я с запозданием осознал, что на меня сердито уставились все сидящие поблизости женщины. Я повернул голову, чтобы увидеть, долго ли еще осталось плыть до набережной Мэнли.

– Думаете спасаться вплавь? – пошутила Лайла.

– Я знаю, что победить в споре все равно не смогу. Мужчинам не позволено высказывать сомнения по поводу женской природы.

– Приятель! – тихо произнес мужчина рядом со мной. – Если собираешься высказывать сомнения по поводу женской природы, не стоит делать этого в море перед лицом женщины-адвоката, которая перед тем восемь часов простояла на «шпильках».

– Мудрые слова, – согласилась с ним Лайла.

– Я не собираюсь ссориться по пустякам, – заявил я, хотя на самом деле как раз этим сейчас и занимался. – Я просто не понимаю, зачем женщинам причинять себе физические страдания лишь ради того, чтобы выглядеть лучше. Вы очень красивая, мисс…

– Миз… Не важно, как меня зовут.

– Миз Не-важно-как-меня-зовут, – повторил я вслед за ней. – Мне кажется, что и в обычных кожаных туфлях без каблуков вы выглядели бы не менее официально и не менее привлекательно, чем в модельных туфлях с высокими каблуками.

– Спасибо на добром, хотя несколько снисходительном слове.

Наша встреча стремительно приближалась к концу, но я твердо решил, что не сойду с этого парома, не узнав, с кем имею дело. Уже прошло очень много времени с тех пор, как меня кто-то заинтересовывал так сильно, как эта загадочная женщина-адвокат с грязными ногами.

– А в какой области права вы практикуете?

– Отгадайте…

– Ну…

В университете я и сам занимался правом, но с тех пор, как мне казалось, минула целая вечность.

– Корпоративное право? – попытался я.

– Нет.

– Собственность?

– Нет.

Я снова к ней пригляделся. Кое-что в ее внешности намекало, что эта женщина не соответствует обычному шаблону правоведа.

– Ну… Думаю… семейное право?

– Нет! – Лайла вновь рассмеялась.

Смех ее был нежным и мелодичным. Именно так, по общему мнению, должна смеяться такая красивая женщина, как Лайла.

– Трудовое право?

– И снова мимо.

– Уголовное?

– Нет.

– Что еще остается?

– Только самое важное и динамично развивающееся.

– Авторское право?

Она посмотрела на меня с подозрением.

– Вы же не имеете никакого касательства к индустрии развлечений, сэр?

Теперь уже я не удержался от смеха:

– Маркетинг.

– Даже хуже. Я прямо-таки вижу голову типичного капиталиста на ваших плечах. Никакой заботы о планете, дающей нам жизнь. Как тривиально!

– Законодательство по защите окружающей среды. Вы занимаетесь спасением мира.

– Наконец-то!

– Извините, что сразу не догадался, но прежде мне всегда казалось, что юристы-экологи непременно должны ходить в футболках и с прическами из множества коротких косичек. Однако теперь я понимаю, к чему тут босые ноги.

– Не могу не выразить… – начала она, но оборвала себя на полуслове, словно передумала говорить то, что собиралась.

Впоследствии, узнав Лайлу получше, я понял, что это была не столько нерешительность, сколько желание проверить, заинтересован ли я в ее персоне.

– Ну? – вставил я.

Правда заключалась в том, что я ловил каждое ее слово.

– А-а-а… ничего, – одарив меня улыбкой, сказала она, а в душе у меня все затрепетало. – Просто мне интересно, как вам удастся повернуть нашу шутливую беседу таким образом, чтобы иметь возможность пригласить меня на ужин.

– А мне кажется, что он первым делом предложит вам сходить домой и обуться в приличные туфли, – рассмеялась сидевшая рядом с ней дама.

– Мне кажется, что вам следует пригласить всех нас в качестве группы поддержки, а не то она вас перехитрит, – произнес себе под нос мужчина, сидевший возле меня.

Отовсюду вокруг нас послышались смешки, но мы с Лайлой не сводили друг с друга глаз. Звук этот показался мне не более реальным, чем аудиозапись, включаемая во время комедийной передачи.

– Сегодня? – спросил я.

– Я не хожу на свидания с маркетологами, – игриво произнесла она, но я знал, что она всего лишь шутит.

– У меня на кухонном подоконнике растут в горшках целебные травы.

Конечно, я врал. Если на то пошло, у меня на кухне даже подоконника не было. Во время ремонта я там все разрушил, а потом забросил это дело, так ничего и не доведя до ума. Не имело значения, что моя неуклюжая попытка понравиться ей вызвала очередной взрыв смеха у окружающих. Лайла лишь улыбнулась:

– Ну, в таком случае…

* * *

Мы вместе сошли с парома. Толпа начала рассеиваться в теплых сумерках Мэнли. На плече у Лайлы висела чудовищных размеров сумка. Видно было, что там лежит лэптоп. Мне еще предстояло несколько часов поработать, чтобы закончить до утра. Я не верил в судьбу, сейчас тоже не верю, но тогда я чувствовал, что отправляюсь в одно из тех путешествий, которые выпадают раз в жизни.

– Значит, ты злобный гений маркетинга, – насмешливо произнесла Лайла.

Мы ожидали, когда удастся пересечь дорогу, ведущую к Корсо[1]. Несмотря на довольно позднее время, час пик еще не минул.

– Что-то вроде того. Сегодня я весь день разрабатывал планы, как обманом заставить детей покупать яд.

– Яд, сдобренный сахаром?

– Я уже долгие годы сдабриваю яд сахаром. А недавно пришел к выводу, что следует добавлять к сахару кокаин. Так детишки быстрее привыкают к яду.

Шутка вышла не очень, и Лайла улыбнулась мне скорее из жалости, чем по другим причинам.

– Почему маркетинг?

– А почему нет? – пожав плачами, спросил я. – Мне нравится менять отношение людей к вещам.

Светофор засветился янтарем. Поток автомобилей замедлился, а затем и вовсе остановился. Мы, словно автоматы, последовали вместе с толпой на Корсо. Так обычно ведут себя люди, очутившись в Мэнли. Улица застроена магазинами и ресторанами, а противоположный конец ее упирается в песок – в самом прямом смысле слова. Днем и ночью, летом и зимой люди фланируют по Корсо, привлекаемые зовом пляжа.

– У тебя в сумке случайно нет этих ужасных туфель на «шпильках»? – спросил я.

Мне не хотелось снова упоминать о ее босых ступнях, но я не мог представить себе, чтобы в какой-то из этих ресторанов допустили босоногую клиентку, пусть даже до океана отсюда всего несколько сотен метров.

– Не-а… Они мирно стоят под столом, дожидаясь завтрашних мучений. Не возражаешь, если я отведу тебя в свое любимое заведеньице? – предложила она, а затем, прочитав мои мысли, добавила: – В Мэнли есть места, куда пускают грязных хиппи.

– Ты так часто ходишь без обуви, что успела узнать об этом? – поинтересовался я.

– Жизнь слишком коротка, чтобы сносить неудобства. Если у меня болят ноги, я сбрасываю обувь. Если собранные на затылке волосы раздражают, я их распускаю. И это напомнило мне…

Лайла повернулась к витрине магазина справа от нас. Она протянула мне сумку, и я молча ее принял. Казалось, что во всех поступках Лайлы, в каждом движении скрыта толика магии, вызывающей в моем сердце либо испуг, либо изумление. Все мои чувства были на взводе. Я наблюдал за тем, как она вынула булавки из пучка на затылке, распуская волосы. Те, колыхаясь с каждым движением ее рук, упали ей на плечи, а затем ниже, до самой талии. Тугой пучок превратился в пышные волны. Лайла встряхнула головой, отчего ее волосы растрепались еще больше, и улыбнулась мне.

– Так лучше.

Словно ради того, чтобы подтвердить эти слова, мне вдруг захотелось сфотографировать ее своим телефоном. На землю опускалась тьма. Искусственный свет из магазина, у витрины которого мы стояли, озарял каскад волос, окутавший ее тело плащом. Голубые глаза поблескивали, словно море у Мэнли в солнечный день. Мягкая улыбка скользнула по ее губам. Она надо мной посмеивалась.

– Готов? – шутливо спросила она.

Я что, уставился на нее во все глаза? Я не был уверен, что не уставился. Наше знакомство становилось каким-то нереальным. В мозгу промелькнула горячечная мысль: «Неужели я влюбился? Вот, оказывается, что такое любовь».

– Пошли, – сказал я.

Я отчетливо ощущал, как кровь шумит у меня в ушах. Когда я отвернулся, чтобы продолжить нашу прогулку по направлению к пляжу, Лайла опять рассмеялась.

– Моя сумка тебе очень идет… Не думаешь, что пришло время представиться?

Я протянул ей сумку, очень надеясь, что она не заметит, как румянец расплывается у меня по шее.

– Меня зовут Каллум… Каллум Робертс.

– Ладно… Привет, Каллум, который позволил босоногой незнакомке с парома пригласить себя на ужин, – улыбнулась она. – А я Лайла Оуэнс.

– Это я пригласил тебя, – запротестовал я.

Она усмехнулась.

– Конечно ты… Что угодно, лишь бы тебя порадовать.

Лайла. Имя очень ей шло. Я попробовал это имя на вкус… Лайла Робертс…

Я весь задрожал, испуганный этой внезапной мыслью. Жениться я не хотел. Брак в моих планах и вовсе не значился. Родители многому меня научили в том, что касалось любви и брака. Главное в их уроках заключалось в следующем: ни то, ни другое мне не подходит.

– Куда мы идем? – спросил я, отмахиваясь от тревожных мыслей, нахлынувших на меня.

Мне внезапно захотелось вновь перехватить инициативу. По правде говоря, я побывал во всех стóящих заведениях Мэнли. Я лихорадочно соображал, куда бы мы могли сейчас пойти. Место не должно быть чопорным, то есть таким, куда не пустят из-за босых ног, и желательно романтичным… Тусклое освещение… Карта хороших вин… Возможно, подходящая музыка… Возможно, блюда на вертеле….

– Б-р-р-р… – поморщившись, произнесла Лайла, явно не поддерживая мое предложение сходить в известный ресторан для гурманов, расположенный в этом предместье. – Нет, мы пойдем в «Джованни на берегу моря».

– В пиццерию? – удивился я.

Мы перешли на другую сторону улицы и зашагали по Корсо к тянущейся вдоль пляжа дорожке, на которой располагался «Джованни на берегу моря». Это была самая обычная пиццерия с устаревшим интерьером, низкими ценами и немногочисленными столиками. В основном здесь заказывали пиццу на вынос.

– Недостаточно изысканное место для тебя? – насмехалась она надо мной… или над собой.

– Вполне приличное, – сказал я, думая, что пиццерия расположена недалеко от моей квартиры, а это, что ни говори, бонус. – Вот уже не думал, что ты любишь пиццу.

Мне казалось, что Лайла за всю свою жизнь в рот не взяла и крошки нездоровой пищи.

– А разве есть такие, кому не нравится пицца?

– Полагаю, нет… Над каким делом ты сейчас работаешь?

– Ну… Сегодня в суде я пыталась добиться запрета на разработку новой шахты.

– А что с этой шахтой не в порядке?

– С большинством шахт все не в порядке… – Если бы другой человек говорил таким тоном, он показался бы мне высокомерным, но голос Лайлы выдавал лишь уверенность в правоте собственных слов. – Эту шахту собираются открыть вблизи национального парка, на территории которого обитают три находящихся на грани вымирания вида, а от будущей шахты до границы парка – всего несколько километров. Слишком рискованно.

– Ты выиграешь дело?

– Обязана.

Хорошо, что я не судья. Если бы она произносила речь у меня перед глазами, сосредоточиться на мелочах было бы очень затруднительно.

– А что ты делаешь в свободное время, Капитан Планета?[2]

– Немного увлекаюсь кулинарией, но главным образом вяжу.

Я не знал, шутит она или говорит серьезно.

– Свитера?

– Чаще башмачки для детей, которые у меня когда-нибудь родятся.

Теперь она точно шутила.

– Думаю, ты уже подготовила детскую комнату и все прочее?

– Две детских – на случай, если родятся близнецы.

– Ты собираешься все мои слова превращать в шутку?

– А ты собираешься весь вечер мучить меня типичными глупыми вопросами, которые принято задавать на первом свидании?

– Если бы тебе предстояло оказаться на необитаемом острове, какие три вещи ты хотела бы взять с собой?

– GPS, спутниковый телефон и лэптоп.

Я вдыхал запах моря, а с ветром до меня долетал едва уловимый аромат пиццы. Мы приближались к «Джованни на берегу моря», но я неожиданно ощутил сомнения. Когда Лайла двинулась вперед с явным намерением переступить порог, я осторожно взял ее за локоть. Она оглянулась на меня. Брови ее удивленно приподнялись.

– Я вот сомневаюсь, что для первого свидания подойдет эта маленькая пиццерия.

– Почему же?

– Ты заслуживаешь лучшего.

– Ну какой же ты душка!

Ее напускная бравада несколько смягчилась, и Лайла одарила меня первой искренней улыбкой за весь вечер.

– Поверь мне, Каллум! Я привередлива в еде, а в этом заведении есть блюдо, которое я просто обожаю.

Легкий ветерок играл ее волосами. Локон упал ей на глаза. Я потянулся и заправил прядь ей за ухо. Я видел, как Лайла тяжело сглотнула. Что ни говори, а странные химические флюиды витали между нами. Чувства эти вызывали легкое смущение, хотя в них, несмотря на богатство сексуальных оттенков, было больше невинности, чем могло бы показаться. Мне хотелось ее поцеловать, и я видел, что Лайла тоже этого хочет. Впервые за всю свою жизнь я стремился насладиться каждой секундой и продлить путешествие, в которое отправился.

– Как я понимаю, мне придется так или иначе попробовать это кушанье.

Она одарила меня шаловливой улыбкой. Очарование момента было утеряно. Лайла отстранилась и зашла в пиццерию.

* * *

Помещение оказалось полупустым, зато меню – вполне разнообразным и пространным. Я уже здесь бывал и, признаюсь, не нашел ничего такого, из-за чего можно было появиться в этой пиццерии еще хоть раз. Лайла, впрочем, точно знала, чего она хочет.

– Строгую вегетарианскую на тонком тесте, пожалуйста.

– Строгую вегетарианскую?

– Это значит, что без мяса, без яиц, без сыра. Никаких продуктов животного происхождения, – сообщил мне услужливый официант.

Услышанное меня смутило.

– И как это возможно, если речь идет о пицце?

– Сыр из ореха кешью – классная вещь, – заявила Лайла.

– Сыр из ореха кешью… – часто заморгал я. – Не уверен даже, что это съедобно…

– Думаю, мы разделим одну большую строгую вегетарианскую пиццу на двоих, – забирая у меня из рук меню, сказала Лайла.

– Но я собирался заказать мясную пиццу с двойным количеством мяса и дополнительно мясную нарезку к ней.

Она испытующе посмотрела на меня.

– К фанатичным вегетарианцам я себя не отношу, но если ты прежде даже не слышал о существовании сыра из орехов кешью, не следует ли хотя бы попробовать?

Если бы Лайла вот так, трепеща ресницами, предложила мне съесть на двоих тарелку грязи, я лишь попросил бы присыпать грязь мелкой галькой.

– Я еще смогу по дороге домой заскочить в стейк-хаус, – чуть слышно произнес я.

– Итак… ты не боишься флиртовать с незнакомкой в общественном месте, но впадаешь в ужас от перспективы съесть что-то, не содержащее кусочек трупа мертвого животного.

– Нескольких мертвых животных. В этом деле я жадина.

– Ты живешь где-то недалеко отсюда?

– Моя квартира – всего в нескольких кварталах, если вернуться назад…

При других обстоятельствах я бы не заметил, как едва заметно приподнялись ее брови и слегка надулись губы. Лайла думала о том, стоит ли потом пойти ко мне домой. Мы переглянулись. Она сменила позу, откинув волосы со лба.

– Люблю Мэнли, – сказала она. – Люблю запах моря, разлитый в ночном воздухе, светящиеся радостью лица туристов с рюкзаками, когда они сходят с автобуса, но больше всего люблю то, что центральный деловой район – это словно другая вселенная, совсем не похожая на Мэнли.

– У меня самого в прошлом остался очень нездоровый роман, который я закрутил с Сиднеем, – признался я. – Я жил в центре до прошлого года. Его энергия заряжала меня.

Более того: энергия города питала мой творческий потенциал. Именно город – в этом я был уверен – заставлял меня столь самозабвенно вкалывать на протяжении всех минувших лет. Город, а еще ощущение того, что моя карьера является тем мерилом, с помощью которого посторонние оценивают, насколько удачно я распоряжаюсь собственной жизнью… Приходилось с этим считаться.

– А зачем ты тогда перебрался сюда?

– Я начал подозревать, что нельзя все свое время уделять работе, – признался я. – Бесконечная сутолока меня утомляла, но я не хотел уезжать слишком далеко от центра. В то время мысль о том, что утром я буду бегать трусцой по пляжу, а потом садиться на паром, медленно перевозящий меня на противоположную сторону залива, казалась весьма заманчивой.

– Ну, и ты бегаешь перед работой по пляжу?

– Не так часто, как думалось прежде.

– И ты пользуешься скоростным паромом.

– Если покупаешь недвижимость в Мэнли, на медленно плывущий паром времени просто не остается, – вздохнув, сказал я.

– Как ни прискорбно это признавать, но так оно и есть.

Прежде я не знал, каково это: так очароваться кем-то, что быть не в силах оторвать от нее взгляд. Обычно слушатель из меня неважнецкий. Я слишком углублен в себя, чтобы внимать собеседнику. Думаю, все мои многочисленные бывшие подружки единодушно сошлись бы на этом, но когда говорила Лайла, я боялся упустить даже одно-единственное слово.

– Я унаследовала дом бабушки после ее смерти, – тихо сообщила она мне. – Сначала я занималась коммерческим правом, заработала немало деньжат и полагала, что смогу удовлетворить свои благие душевные порывы, изредка копаясь в огромном саду, который разбили еще дедушка с бабушкой. Там несколько акров фруктовых деревьев. Домик бабушки расположен возле Госфорда[3], совсем недалеко от моря. Самое живописное место из всех, какие я когда-либо видела, но спустя несколько месяцев я поняла, что вот-вот загублю сад, – рассмеявшись, сказала Лайла. – Я понятия не имела, что делаю, но все это казалось таким… романтичным.

– Реальность против ожиданий, – подытожил я.

– Вот именно! Теперь пожилая пара, живущая через дорогу, присматривает за садом, а еще они развели на моей земле недурной огородец. Они имеют свою выгоду, продавая плоды своих трудов по выходным на фермерских ярмарках, а я приезжаю к ним время от времени лакомиться свежими фруктами и овощами. Оказалось, что единственный способ не убить мечту – это забыть об ожиданиях.

– Думаю, я повел себя точно так же, когда перебрался в Мэнли. – Только произнеся эти слова, я, внутренне содрогнувшись, осознал, насколько они соответствуют истине. – Да… именно так и есть… Даже если мне и не удается по-настоящему расслабиться, здесь лучше…

– Ты рос в городе? – спросила она.

– В Кроналле[4]. А ты?

– Ну… где мы только не жили.

– А твоя семья сейчас в Сиднее?

– Мама живет в Госфорде, а папа умер уже довольно давно.

– Сочувствую. – Поколебавшись, я все же добавил: – Мои родители тоже умерли.

– Мне кажется, что, когда умирают твои родители, ты все равно чувствуешь себя ребенком, даже если тебе девяносто лет.

– Наверное, ты права…

Я и раньше терпеть не мог, и теперь не люблю рассказывать кому-либо о смерти родителей… особенно женщинам… а больше всего тем женщинам, которые мне нравятся. Я излагал им простую повесть о чуде и любви, а они строили сочувственные гримасы. К тягостному финалу я либо разбивал им сердца, либо осознавал, что они ничего не поняли и считают мой рассказ весьма романтичным, а это злило меня даже больше.

– Твои давно умерли? – спросила она.

– Долго объяснять.

Я ее не отшивал… не совсем отшивал… Просто эта история не годилась в качестве приправы к ужину. Прежде чем я решил, как удобнее будет сменить тему разговора, она с легкой улыбкой оперлась локтем о стол, а подбородком – о тыльную сторону ладони.

– Я никуда не спешу.

Кажется, раза три я рассказывал о смерти родителей женщинам, с которыми встречался, и каждый раз, насколько мог вспомнить, уходил, ощущая сильнейшее раздражение. Однажды я пригласил подругу в тренажерный зал. Разговор коснулся наших родителей. Я рассказал ей о своих. Она по-настоящему разрыдалась. Я не стал с ней ужинать, а домой вернулся один. Меня подмывало наброситься на нее, заорать, что она должна понять очевидное: счастливых концовок просто не существует.

Впрочем, я подозревал, что Лайла должна повести себя по-другому… Не знаю, на чем основывалось это подозрение. Скорее всего, на инстинкте. Я начал говорить прежде, чем решил, что все ей расскажу.

– Мама была американкой. Она встретила папу в Нью-Йорке. Ему тогда исполнился двадцать один год. Отец уже несколько лет работал журналистом. Он взял небольшой отпуск и отправился на поиски приключений. Приключение нашло его само. Они наткнулись друг на друга в супермаркете, кажется, возле стеллажа, заставленного консервированными овощами. С той минуты они стали неразлучны. Мама говорила, что они в буквальном смысле слова не разлучались до тех пор, пока папа не вернулся на работу спустя пару месяцев. Мама последовала за ним. Они поженились через несколько недель и сняли домик, наслаждаясь своим счастьем.

– Как в сказке, – явно не поддавшись очарованию, произнесла Лайла. – А где злая ведьма? В сказке всегда должна быть злая ведьма.

Я усмехнулся.

– Хиппи и реалист. Мне это нравится…

– Я хочу быть оптимисткой и верить в изначальную доброту человека, но реальность заключается в том, что мы такие, какие есть. Когда начнутся гадости? Ну там, супружеская неверность или развод?

– Нет, родители на самом деле были счастливы на протяжении всех сорока лет своего брака. Родился я, потом мои братья-близнецы… У них всегда было много собак и кошек, которых они очень любили. Они выплатили кредит за свой дом. Мои родители весело проводили праздники и отпуска. В своей карьере они также добились определенных высот, пока не ушли на покой, когда достигли самого подходящего для этого возраста. А самым ужасным было то, что я не слышал, чтобы они хоть раз плохо отозвались друг о друге. Я родился в необыкновенно стабильной во всех отношениях семье. Я спал в своей собственной спальне до тех пор, пока не пришло время поступать в университет.

– Ужасное детство, – приподняв брови, произнесла Лайла. – Бедный мальчик.

– Не волнуйся. Плохое еще впереди.

Всегда на этом месте возникало ощущение надвигающейся грозы. Я никогда не забывал об утрате, хотя и старался придать рассказу легкость, которой не ощущал.

– Мама неожиданно для всех умерла от инфаркта в шестидесятилетнем возрасте. Она отличалась крепким, как у вола, здоровьем, но вдруг скончалась. Неделю спустя за ней последовал папа. Врачи сказали, что он тоже умер от инфаркта.

– Но ты думаешь, что дело в другом?

Ее слова застали меня врасплох.

– Да, я так думаю, хотя ничего странного в смерти отца не было. Он просто перестал жить. Мои родители строили свою жизнь друг возле друга. Когда мама умерла, у папы ничего не осталось. Блин! Я даже удивлялся, что он протянул целую неделю. Со сказками всегда так. Вот и злая ведьма, о которой ты спрашивала. Большая любовь всегда означает большую зависимость.

– Я вообще не верю в большую любовь. Все это ерунда, а вот твой рассказ вызывает у меня не грусть, а радость. У них было сорок лет совместного счастья. Замечательная жизнь. Твоя мама ушла раньше, а папа подсознательно решился последовать ее примеру. Полагаю, было тяжело потерять их обоих, но подобный исход так же естественен, как твоя поездка обратно в Мэнли каждый вечер. К тому же остались ты и твои братья. Можно сказать, что плоды их союза продолжают их существование.

Впервые я столкнулся с прямолинейностью Лайлы лоб в лоб и не знал, что с ней делать. Откинувшись на спинку стула, я с удовольствием наблюдал, как на ее лице отражаются противоречивые эмоции: сочувствие в глазах и суровость в глубоких линиях морщин возле рта. Меня удивило, что Лайла на самом деле меня слушала. Все ее внимание полностью сосредоточилось на мне. То, что она так легко отнеслась к моему горю, немного задевало, но это смягчалось ее неожиданной и полной внимательностью.

Романтикой я сотни раз пользовался для того, чтобы продать товары, скармливая публике сказку о том, что ты можешь встретить кого-то, кто поймет тебя, а ты – его или ее. Совместная жизнь для обоих будет казаться намного приятнее. Обычно мы приукрашиваем секс в рекламных компаниях, но в конечном счете все люди ищут интимную связь, и поэтому концепция сексуальности прекрасно работает, если надо что-то кому-то продать.

Я имел об этом умозрительное представление всю свою взрослую жизнь, но теперь я сидел в довольно неказистой пиццерии и впервые – в возрасте сорока без малого лет – хотел, чтобы теория стала практикой. Мои любовницы и подружки появлялись и исчезали, так и не удосужившись узнать меня получше, а я после их исчезновения оставался совершенно безучастным. Даже если Лайла сейчас уйдет из пиццерии, не доев заказанную пиццу, я и в этом случае не забуду о нашей встрече.

– Я только что рассказал тебе о своей семье больше, чем некоторым из своих друзей, которых знаю с самого детства. Ты обошлась со мной жестче, чем кто-либо из них, но даже по прошествии десяти лет мне до сих пор хочется поговорить с кем-то на эту тему.

– Тебе нужны друзья получше, – заявила Лайла.

Мы оба рассмеялись.

Ненавязчивый официант принес пиццу и поставил ее на столе между нами. Лайла взмахнула рукой над своим заказом.

– Отведай чуда экологически сбалансированного питания, друг мой.

Внешне это походило на обыкновенную пиццу, но вместо мяса я заметил кусочки тыквы и резаные оливки. Я вздохнул и потянулся за большим куском. Он показался мне на удивление легким.

– В следующий раз, когда я подцеплю на пароме незнакомку с грязными ногами, я первым делом отправлю ее домой, чтобы она помылась и обулась, а затем уж мы пойдем ужинать в приличное место.

– Каждый раз, когда я мне удается подцепить незнакомца на пароме и привести его сюда, он начинает жаловаться на строгую вегетарианскую пиццу. – Она положила кусок на тарелку и улыбнулась мне. – Приятного аппетита!

– Почему строгая вегетарианская? – спросил я, прожевав кусочек.

Пицца оказалась, как ни странно, вкусной, но не особенно питательной. Я понимал, что через несколько часов опять проголодаюсь.

– Разве сыр из орехов кешью тебе не понравился? – Лайла притворилась шокированной. – Когда я впервые его попробовала, это стало истинным откровением.

– Достаточным для того, чтобы отказаться от всей вкусной пищи, известной человечеству?

– Несколько лет назад я побывала в Китае, путешествовала с другом. Один из его университетских приятелей работал там в больничке маленькой, затерянной в глуши деревни. Многие ее пожилые жители оказались на удивление здоровыми, а вот их внуки часто болели и страдали ожирением. И все из-за диеты. И хотя медицинское обслуживание улучшилось, увеличение доли мяса и молока в рационе привело к тому, что новое поколение не стало здоровее, а наоборот, столкнулось с серьезными проблемами, неизвестными старшим поколениям.

– И только из-за этого ты отказалась от мяса?

– Нет, – усмехнулась Лайла. – Я отправилась в путешествие по Европе, несколько месяцев провела в Центральной Америке, потом вернулась в Австралию и только тут стала приверженкой вегетарианства. И да… с тех пор я воздерживаюсь от продуктов животного происхождения. По крайней мере, экологические последствия моей жизнедеятельности дают на девять тонн меньше углекислого газа в год, чем твои.

– А еще это, наверное, вкусно?

Лайла возвела глаза к потолку.

– Да, а еще это вкусно.

– И это случилось, когда ты училась в университете? Академический отпуск?

– А-а-а… нет. Я отправилась путешествовать всего несколько лет назад, – ответила Лайла, потянувшись за очередным куском пиццы. – Я взяла годичный отпуск и решила посмотреть мир.

– Я и сам о таком подумывал.

– И что тебе помешало?

– Понятия не имею. Один мой брат живет в Мельбурне, другой – в Париже. Время от времени они по электронной почте приглашают меня приехать к ним в гости. Ничто меня в Сиднее не удерживает, кроме работы, но, видишь ли, есть много такого, на что у меня просто нет времени, например на отпуск, хотя я понимаю, что должен навестить их, или встретиться с ними где-нибудь на нейтральной территории, или… не знаю…

– Я знаю, что жизнь слишком коротка, – подмигнув голубым глазом, сказала Лайла. – Сегодня я запросто могла выбросить тебя за борт парома, и тогда ты никогда не увидел бы ни своих братьев, ни Эйфелеву башню.

– Эйфелеву башню я видел на Гугл-картах. Как по мне, ничего особенного.

– Впервые я оказалась в Париже, когда мне было девятнадцать. Мы с моим тогдашним приятелем путешествовали с рюкзаками на плечах во время летних каникул. Мы жили на багетах и дешевом сыре, а спали в жалких гостиницах для пеших туристов. Когда я увидела Эйфелеву башню, я была с мужчиной, за которого, как мне тогда казалось, собиралась выйти замуж. Это было похоже на сон.

– А я думал, ты не веришь в настоящую любовь, – заметил я, испытывая иррациональное чувство ревности.

– А кто говорит о настоящей любви? Впервые секс для меня не закончился слезами, и мне почудилось, что в наших отношениях есть нечто особенное. Мы сидели и смотрели, как снег падает на Эйфелеву башню. Прислонившись друг к другу, мы вместе поглощали незамысловатую еду. Было на удивление романтично.

– И когда появилась злая ведьма? – подколол я ее.

– Когда мы вернулись в гостиницу. Поздно вечером в тот же день я застукала их за этим. Они делали это на той же кровати, на которой я спала, под тем же одеялом.

Я часто заморгал, а Лайла захихикала.

– Отличная история? Разве не так?

– Ты не шутишь?

– Нет, все так и было, со всеми мерзкими подробностями.

– Как я понял, мораль сей басни такова: «Езжай в Париж с тем, кого любишь, но спи с одним приоткрытым глазом».

– Нет, Каллум. Главная идея: посети чертов Париж. Всего-то!

– Ты сейчас похожа на моего менеджера по подбору персонала.

– Ну, если ты не слушаешь советов менеджера по подбору персонала, то я не буду тратить свое время на переубеждения. – Рассмеявшись, она потянулась за меню, лежавшим на столе. – Для того, кому не нравится сыр из кешью, ты слишком уж налегаешь на пиццу.

Она была права, но я все равно испытывал голод.

– Упс…

– Еще пиццы? – предложила она, затем, полистав меню, повернула его ко мне страницей, на которой значился список вин. – Не против красного?

* * *

Часа общения с Лайлой хватило для того, чтобы понять: она живет и дышит своей работой. До этой встречи я бы тоже сказал, что живу работой, но для меня она была всего лишь карьерой, а для нее – образом жизни. Разница предельно ясная, как по мне.

– Помнишь, в прошлом году средства массовой информации много внимания уделяли судебному спору из-за того дерева на пляже Шелли?

– Что-то припоминаю, – солгал я.

Если я и слышал, то не обратил внимания, поэтому не запомнил. Я, кажется, где-то видел статью на эту тему, но не стал читать, сочтя глупостью в стиле хиппи.

– Это дело вела моя фирма. Застройщик хотел свалить дерево, растущее на краю заказника, чтобы оно не заслоняло вид на море, открывающийся из его кухни.

– Я даже не знал, что там есть лесной заказник. – При виде того, как округлились ее глаза, я поморщился. – Извини. А что, дело было громким?

– Громким… Ты что, смеешься надо мной? – помрачнев, спросила Лайла. – А ты вообще слышал о нем?

– Уверен, что слышал…

Очередная ложь, только не очень убедительная. Она наклонила голову и прищурилась.

– Я не помню деталей.

– В спор была вовлечена вся община, Каллум. Она организовывала мероприятия, чтобы собрать деньги для выплаты юридических издержек! Были встречи с общественностью, протесты в соседнем квартале! Как ты мог не заметить того, что целых шесть месяцев дискуссии и споры велись, что называется, на пороге твоего дома?

– Минутку. И вся эта суета поднялась из-за одного дерева?

– Этому дереву уже две сотни лет. И оно никому не мешало, кроме одного жирного корпоративного кота, который пару недель в году желал проводить отпуск в доме на берегу моря и любоваться видом из окна.

– И ты шесть месяцев своей жизни потратила на спасение одного дерева?

– Ты ничего не понял, Каллум. Оно многое значило для целой общины, и мы остановили нахала с толстой чековой книжкой, не позволили ему срубить это дерево. И знаешь что? Пройдет сто лет, застройщик давным-давно умрет, а дерево все еще будет расти на прежнем месте. Это сделали мы!

Глаза ее светились радостью, гордостью и решительностью. Рассказывая о деле, Лайла заметно оживилась. Она порывисто жестикулировала. Когда Лайла говорила о своей работе, та обретала истинный смысл, почти космическую важность, о которой я прежде даже не подозревал. Лайла, что называется, зациклилась на этом своем чуде. Она спасала виды, находящиеся под угрозой вымирания, боролась за компенсации и сражалась с экологически опасным горным производством. Когда ей сопутствовал успех, она сохраняла экосистему местности либо существенным образом улучшала жизнь ее обитателей. Когда же успех сопутствовал мне, продажи увеличивались, а товары расходились. Общее впечатление от ее деятельности оставалось неизменно позитивным, а вот моя работа невольно ассоциировалась с нездоровым образом жизни, бедностью и нуждой, вне зависимости от того, насколько богаты были мои клиенты.

Такой резкий контраст должен был вызвать конфронтацию, но вместо этого я нашел нечто притягательное в той страсти, с которой Лайла отдавалась своей работе. Быть может, дело было в ее убежденности в своей правоте, а быть может, просто в энтузиазме, который она излучала. Так или иначе, а Лайла была само очарование.

– Я тебе сама покажу, – вдруг заявила она.

– Что покажешь?

– Дерево. Ты поймешь, когда увидишь.

Мы с Лайлой допили вино и доели вторую пиццу. Стены пиццерии как будто сдвинулись. Время уходить. Я и надеялся уйти отсюда с ней, но предполагал, что мы пойдем ко мне, а не куда-то в другое место.

– Сейчас?

– Да.

– Темно же.

– Тут пятнадцать минут ходу. Туда ведет протоптанная тропинка. Я смогла бы найти путь с завязанными глазами. А ты его разве не знаешь?

– В общем…

Глаза ее округлились, потом сузились.

– Пожалуйста, не говори мне, что никогда там не был.

– Ну, я помню, где это… Понимаешь, главный пляж ближе, а я слышал, что пляж Шелли очень маленький.

– Ты опять надо мной смеешься? Ты живешь в Мэнли и никогда на бывал на пляже Шелли?

– Я многого никогда в жизни не делал.

– А что ты вообще успел сделать? Если ты не бывал на пляже Шелли, то в Париж ты уж точно не поедешь. Пошли со мной.

– Но… ты босиком.

– А зачем мне туфли на пляже?

– Не боишься наступить на шприц?

– Господи, Каллум! Если бояться малейших рисков, то вообще ничего не добьешься.

Она засмеялась, укоризненно качая головой. Рука Лайлы потянулась к счету, а я попытался перехватить ее.

– Позволь мне?

– Я заплачу половину, – бросив на меня решительный взгляд, сказала Лайла.

Непреклонность в ее больших голубых глазах подсказала мне, что возражать не стоит.

– Хорошо.

Мы вышли из тепла пиццерии в полумрак улицы. Воздух был уже довольно прохладным. Я собирался в последний раз высказать свои опасения насчет ночной прогулки, но Лайла лишь молча вложила руку в мою ладонь. Слова замерли прежде, чем спорхнули с языка. Я инстинктивно сжал ее пальцы.

Рукопожатие было вполне невинным. Ничего похожего на ту интимность, какой я достигал с другими женщинами, ничего похожего на то, о чем я уже мечтал, глядя на Лайлу, но ее рука в моей… мягкая нежность ее кожи… тепло наших ладоней… У меня перехватило дыхание. Я посмотрел сверху вниз в ее глаза. Там светились обещание, страсть и внутренний жар. Мы обменялись улыбками. Я простоял бы так довольно долго, наслаждаясь этим приятным рукопожатием, но у Лайлы были другие планы. Она мягко потянула меня за руку, и я последовал за ней к морю.

– Не могу понять, как человек, живущий в этом пригороде, мог ни разу не заняться сноркелингом[5] в заливе Капустного дерева. Ты ведь знаешь, что это заповедник водной фауны?

– Знаю.

Лайла то ли засмеялась, то ли застонала.

– Это единственный заповедник водной фауны в Сиднее. Люди приезжают отовсюду, чтобы его увидеть. Он насчитывает почти две сотни видов, включая пять, занесенных в Красную книгу. Ты когда-нибудь нырял с аквалангом?

– Нет… но не против нырнуть. Я люблю фотографировать. Думаю, когда-нибудь я попробую поснимать под водой.

– В Мэнли есть школы ныряльщиков. Тебе даже не придется выбираться далеко от дома.

В ее голосе звучало замешательство. Теперь я понял. Моя инертность иногда и меня самого ставила в тупик. Казалось, я был не в состоянии заставить себя делать даже то, чего по-настоящему хотел. Что же мне оставалось? Иногда весь мой мир сужался до офиса, а все остальное я бесконечно откладывал на потом.

– А ты ныряешь с аквалангом? – спросил я у нее.

– По правде говоря, мне не понравилось. Я все время страдала от клаустрофобии, но это не значит, что тебе не стоит попробовать.

Мы остановились у проезжей части, ожидая, когда поток машин иссякнет. Наши пальцы до сих пор были переплетены. Мы шли, а наши лэптопы качались в сумках, переброшенных через плечо.

– А как ты отдыхаешь, Лайла? – спросил я.

– Отдыхаю? – повторила за мной она. – А разве то, чем мы занимаемся, не отдых?

– Разве можно назвать отдыхом прогулку к пляжу среди ночи вместе с незнакомцем, равнодушно относящимся к охране окружающей среды?

– Прогулка к пляжу в лунном свете с новым другом – это отдых, или ты из тех, кто называет отдыхом лишь ничегонеделанье?

Я рассмеялся.

– В общем, да.

Пока мы шли от коммерческих кварталов к заказнику, свет, льющийся из витрин, сменился лучами уличных фонарей, а затем сиянием полной луны. Переход был постепенным, но неуклонным. Вместе с лунным светом пришла тишина, когда шум дорожного движения и людской гомон уступили место плеску волн.

– Ты и правда никогда там прежде не был? – спросила Лайла.

Я никогда не бывал на главном пляже ночью, не говоря уже о том уединенном месте, куда вела меня сейчас Лайла. Прежде я уже обращал внимание на тропинку и смутно догадывался, что она ведет к крошечному пляжу, но сам не испытывал особого желания пойти по ней и проверить, так ли это.

– Нет, не был. А что, там на самом деле настолько красиво?

– Сам увидишь через пару минут… Ночной вариант на этот раз…

Через пару шагов она взглянула на меня.

– Я этого не понимаю… Как можно жить рядом и не сходить посмотреть?

Я пожал плечами.

– Ну, вот я сейчас иду смотреть. Я люблю, когда приключение само находит меня. Так безопаснее.

– Ничего безопасного в этом нет, – заверила она меня. – Ты серьезно рискуешь умереть от скуки.

– Я не скучаю, – пытаясь оправдаться, возразил я и поспешно добавил: – Я доволен жизнью. Разве не ради этого стоит жить?

– Все зависит от того, кто тебя спрашивает. – Остановившись, Лайла указала рукой куда-то перед нами во тьму. – Там, внизу, лежит водоем, затопляемый только во время приливов, так что мы уже прошли половину пути.

– Ты часто так делаешь?

– Как так?

– Читаешь на ночных свиданиях лекции об охране окружающей среды?

– Начнем с того, что я не хожу на свидания, – со смехом произнесла Лайла. – Я не уверена в том, что случилось на пароме. При обычных обстоятельствах я просто пристрелила бы тебя на месте.

– Я очень рад, что ты меня не убила.

Было приятно идти в лунном свете, держа ее руку в своей. Ночное небо над головой стало совсем ясным. Волны разбивались о скалы внизу. Если бы мне предоставили шесть недель на подготовку и неограниченный бюджет, я бы все равно не смог создать более романтичной обстановки. Казалось, сама ночь подталкивала нас в объятия друг друга. По мере приближения к цели наши шаги замедлились. Мы расслабили наши сцепленные пальцы с таким видом, словно прошли бок о бок не одно десятилетие.

Пляж перед нами купался в лунном свете. Песок казался необычайно светлым на фоне темных скал, близ которых лежал.

– Где то дерево? – спросил я, но Лайла, отпустив мою руку, побежала вниз по склону к воде.

– Сначала на пляж! – крикнула она мне. – Спускайся!

Я рассмеялся и отрицательно замотал головой. Лайла положила свою сумку на плоский камень, а затем снова бросилась к воде. Волосы развевались сзади, словно след, оставляемый реактивным самолетом. Я моргнул, когда она, не замедлив бега, направилась прямиком в воду.

– Лайла! Вода ледяная!

– Я не собираюсь купаться! Но нельзя явиться на пляж и не зайти в воду! Это противоречит закону! Ты это знаешь? – кричала она мне.

– Ну… тебе виднее, – пробурчал я себе под нос, хотя и понимал, что она меня не услышит.

Она уже далеко оторвалась от меня. Пляж был защищен от океана, и волны здесь не были высокими. Лайла замедлила бег в последнюю секунду, но все же ее ступни зашлепали по воде. Я положил свой лэптоп рядом с ее сумкой и медленно побрел по песку к линии прибоя.

– Босые ноги – странность, а вот это – настоящее безумие, – заявил я.

– Ты шутишь? – Она тотчас же резко повернулась и одарила меня колючим взглядом, суть которого не ускользнула от меня. – Ты не собираешься идти сюда?

– Конечно, не собираюсь, – рассмеявшись, произнес я.

Лайла развернулась так, что теперь стояла спиной к заливу. Она подалась назад. Теперь вода доходила ей до середины икр. Она протянула ко мне руку.

– Иди сюда, Каллум.

– Серьезно, я не пойду.

Я поежился от одной лишь мысли о ледяной воде, но рассмеялся при виде решимости, отразившейся на ее лице, во всей ее позе.

– Мне и здесь нравится. Не хочу промокнуть.

– Нет, тебе просто необходимо промокнуть, – нахмурившись, сказала Лайла. – Ты можешь стоять там и смотреть, как я получаю удовольствие, или скинуть чертовы туфли и тоже попробовать. Вода покрывает семьдесят процентов земного шара. Это-то ты хоть знаешь? Сделай два шага мне навстречу, и ты временно станешь частью чего-то почти столь же огромного, как сама Земля.

Она протягивала мне руку. Ее улыбка была игривой и полной терпения.

– Будет несложно. Я обещаю.

– Вода ледяная.

Почему-то я решил, что пришло время сообщить эту истину человеку, даже лучше меня понимавшему, насколько вода холодная. А быть может, у меня просто закончились отговорки.

– Когда привыкнешь, все не так плохо.

Взмахом руки она поманила меня к себе. Я колебался, а потом с ужасом осознал, насколько близок к тому, чтобы броситься в воду вслед за ней. Моя твердость, вернее, здравомыслие взяло верх. Я решительно отступил и отрицательно покачал головой.

– Я не пойду. Не хочу, чтобы песок набился в туфли.

– Конечно, не хочешь, – сказала она, – но, по правде говоря, у тебя в туфлях уже и так полным-полно песка. Или я не права?

Я сжал пальцы ног и почувствовал песчинки, попавшие мне в носки.

– Но…

– Тогда давай пойдем другим путем.

Она опустила руку, коснувшись своей ноги. Затем рука медленно приподнялась и уперлась в бедро. Язык ее тела изменился. Она выставила бедро в мою сторону, отведя плечи назад, опустив подбородок.

– Ты хочешь меня поцеловать?

Если бы прежде все мое внимание уже не было поглощено этой женщиной, то теперь она уж точно приковала бы его полностью. Лайла медленно убрала назад волосы, ниспадавшие ей на лицо. От меня не укрылось, что насмешка на ее лице сменилась откровенной издевкой.

– Ну? – подзуживала меня Лайла.

Она поймала меня на крючок и прекрасно это понимала.

– Вы ужасно самоуверенны, Лайла Оуэнс.

– Я могу читать тебя как открытую книгу. Ты хочешь поцеловать меня, а я хочу, чтобы ты меня поцеловал, но я также вижу, что в глубине души ты еще хочешь поплавать, поэтому я не выйду из воды до тех пор, пока ты сюда не зайдешь. Если ты на самом деле желаешь, чтобы эта утомительная ночь флирта когда-нибудь закончилась, снимай свои чертовы туфли и заходи в воду.

Застонав, я нагнулся, чтобы подвернуть брюки до колен, а затем снял черные кожаные туфли, в которых ходил на работу. Потом я сложил серые носки и сунул их в туфли. Ногами я ступил на жесткий песок. Он оказался неожиданно холодным, отчего я ойкнул.

– Стоил бы этот поцелуй таких мучений, – прошептал я себе под нос.

Лайла насмешливо меня подбадривала, пока я шел к кромке воды. Жесткий песок стал мягче. Я вскрикнул, когда моя ступня коснулась воды.

– Холодно!

– Пожалуйста! Если ты считаешь, что здесь холодно, ты явно никогда не бывал в России.

Вцепившись в мою руку, Лайла заставила меня сделать несколько шагов, и теперь вода доходила мне до щиколоток.

– Ладно, ты меня заманила сюда, обещав поцеловать…

– Я чмокну тебя в щеку и убегу, – улыбнувшись, произнесла она, но улыбка ее увяла, когда мы приблизились друг к другу.

– Серьезно?

Голос мой дрогнул. Лайла прикоснулась ладонью к моей груди. Наши взгляды встретились. Игривость ее вдруг исчезла.

Волны разбивались о мои ноги. Вся эта чушь о среде, столь же огромной, как сама Земля, которую мне только что говорила Лайла, вдруг обрела смысл и показалась даже изумительной и забавной. Я прикоснулся к ее щеке указательным пальцем, а затем прижал ладонь к ее лицу. Затем склонил голову и поцеловал Лайлу. Поцелуй вышел очень легким, можно сказать, почтительным. Он, смею заверить, затянулся бы, если бы неожиданно высокая волна не окатила мое бедро ледяной водой.

Лайла расхохоталась и потащила меня назад, на берег. Она была намного ниже меня, и ее подол промок до самых ягодиц. Не помню, чтобы когда-нибудь в прошлом я так заразительно смеялся. Безудержная радость мешала мне дышать, заглушая готовые сорваться с губ слова. Лайла упала на песок, а я тяжело плюхнулся рядом. Пальцы ног замерзли, как ледышки. Со штанин на песок капала вода. Казалось, мне снился бредовый сон наркомана.

– Опаньки! – воскликнула Лайла.

– Ты права, – рассмеялся я. – Было здорово.

Она стащила свою сумку с камня, положила ее позади себя, а затем откинулась назад, опустив голову на сумку, словно на подушку.

– Твой костюм… песок… – забеспокоился я, но Лайла поморщилась, а значит, я опять что-то не так понял.

Вздохнув, я последовал ее примеру, подложив свой лэптоп себе под голову.

– Посмотри-ка на звезды, – сказала она. – Разве тебя не раздражает, что огни города все так размывают? Отсюда даже Млечный Путь не видно. До моего дома в Госфорде не больше девяноста километров, но небо там совсем другое. Там я сижу на террасе поздно вечером и любуюсь падающими звездами, которые похожи на вспышки фотоаппаратов.

Я нащупал ее руку на холодном песке. Наши пальцы вновь сомкнулись. Меня удивило, что безоблачное ночное небо кажется Лайле лишь бледной тенью его истинного величия, в то время как я, глядя в то же самое небо, поражался открывшемуся мне зрелищу. Я попытался вспомнить, смотрел ли в детстве на звезды. Я помнил, что папа несколько раз брал меня и близнецов в туристический поход с палатками. По крайней мере один раз я так же любовался небом… А может, и не любовался, однако сейчас я смотрел на огромное ночное небо совершенно другими глазами.

Лайла тяжело вздохнула, лежа рядом со мной, а затем придвинулась поближе. В тот же момент я попытался обнять ее. Наши неуклюжие движения заставили нас захихикать, словно подростков. В итоге Лайла пристроилась так, что ее голова оказалась у меня на груди. Наконец я сумел обнять ее. Она была стройной и почти ничего не весила, особенно по сравнению со значимостью момента, который я переживал.

– Мы простудимся и умрем, – тихо произнес я.

– А твоими последними словами будут: «Жаль, что я так и не увидел Париж», – промурлыкала Лайла.

Я фыркнул и почувствовал, как ее грудь, прижатая ко мне, тоже трясется от смеха. Несколько минут мы лежали на холодном песке, глядя на звезды и наслаждаясь тишиной настолько полной, насколько это вообще возможно в черте города. Наконец Лайла повернула голову, оперлась подбородком о мою грудь и взглянула мне в глаза. Свободной рукой я провел по ее густым мягким волосам, ниспадавшим буйными волнами ей на плечи, а затем коснулся пальцами ее губ. Она потянулась вперед и поцеловала меня.

Этот поцелуй был не похож на тот, которыми мы обменялись в воде. Он был неторопливым, почти волшебным. Напоминавшим ту неспешную беседу, которую мы вели во время нашей прогулки по Мэнли к пляжу. Мы изучали друг друга. Я уже позабыл о холодном песке под моей спиной, о мокрых брюках и ступнях, пока тепло ее поцелуя разливалось по моему телу.

Когда Лайла отстранилась от меня спустя несколько минут, я ощутил легкое головокружение. Я не владел собой. Что-то между нами происходило, что-то, названия чему я пока еще не мог подобрать, что-то вполне реальное. Лайла вернулась в прежнее положение. На этот раз она подложила себе под голову руку поверх моей груди и посмотрела на меня. Взгляд ее был насмешливым и вопросительным одновременно.

– Ты когда-нибудь занимался сексом на пляже? – спросила она.

Она скорее любопытствовала, чем предлагала. Я вскинул брови и слегка приподнялся на локтях. Так я мог смотреть ей в глаза, не вставая.

– Нет.

– А я занималась, – наморщив нос, сообщила мне Лайла. – Что ты там говорил о реальности против ожиданий? Трение определенных частей тела о песок дает не самые приятные ощущения.

– Я так понимаю, ты оказалась на необитаемом острове с красавцем-моряком, или случилось еще что-нибудь в том же авантюрном стиле?

– Я оказалась на Фиджи, если на то пошло, – тихо рассмеялась Лайла. – Авантюра также имела место. Мама в то время пела на круизном лайнере. Я полетела на Фиджи, чтобы провести с ней несколько дней, пока судно будет стоять в порту. И только приземлившись, вспомнила, что лайнер находится в Порт-Виле, а это Вануату[6]. Я очутилась в нужном регионе, но не в той стране. Мне и моему тогдашнему приятелю пришлось трое суток проторчать на острове Денарау, и мы не знали, чем заняться.

– И вы решили сами себя занять…

– Что-то вроде того, – согласилась она, а затем вздохнула. – Я плохо разбираюсь в мужчинах. Парень был полным идиотом.

– Возможно, со временем ты стала рассудительнее и сегодня принимала лишь взвешенные решения.

Она мелодично рассмеялась.

– Ты хочешь пойти на попятную?

Мне хотелось схватить Лайлу в охапку и опрометью броситься к себе в квартиру. С другой стороны, не было желания разрушать очарование, созданное лунным светом.

– Ты привела меня сюда, чтобы показать дерево.

– Ага. Покажу.

Поднявшись, я помог Лайле встать. Мы стряхнули с одежды песок, насколько это вообще было возможно, так как местами она намокла и песка там налипло очень много. Лайла двинулась обратно по пляжу. Выйдя на тропинку, она указала рукой на холм, вздымавшийся позади нас. Я видел яркое свечение, исходящее из окон домов, стоящих на гребне. Теперь, когда огромный залив остался за спиной, я хорошо понимал, почему кто-то решил устранить то, что заслоняло вид, но Лайле ничего не сказал.

– Вот там, – сказала она, указывая на силуэт норфолкской сосны, выделяющийся на фоне ночного неба.

Я понял, что это за дерево, только потому, что норфолкские сосны растут повсюду вдоль пляжей Мэнли. По правде говоря, это, пожалуй, единственное дерево, чье название я могу определить. Эта сосна была выше всех других деревьев вокруг. В свете очень большого особняка, расположенного за ней, четко виднелся ее похожий на скелет силуэт.

– Вот это дерево. Теперь понимаешь?

По правде говоря, я вообще ничего не понимал. Я был уверен, что даже если приду сюда среди бела дня, то и тогда ничего не пойму. Коль уж на то пошло, я скорее встану на сторону владельца того дома, у которого достаточно денег, чтобы вбухать их в клочок грязной земли, с которого открывается настолько чудесный вид. Наверняка он вкалывает в поте лица, а значит, заслужил право наслаждаться видом сверкающей на солнце воды, пока моет посуду у себя на кухне.

Что я понял яснее ясного, так это то, что человек, настолько поглощенный чем-то, настолько свято верящий в свою правоту, готовый бороться за свои взгляды, такой человек, как Лайла, плохо отнесется к отсутствию у меня должного энтузиазма, поэтому я издал свист, притворяясь, что дерево произвело на меня не менее сильное впечатление, чем стоящая рядом женщина, и медленно покачал головой.

– Очень красиво. Двести лет, говоришь?

– Мы полагаем, что двести. – Она некоторое время стояла молча, словно выражая свое уважение к сосне. – Я знала, что ты поймешь, если увидишь. Кое-что ты просто обязан испытать на собственной шкуре.

Мой взгляд переместился с холма на ее лицо.

– Ты абсолютно права.

* * *

Не помню, чтобы я соглашался идти на пляж. Также я не помнил, чтобы мы обсуждали, куда направляемся, но я знал, что наша цель – моя квартира. На этот раз мы шли быстрее, быть может, подгоняемые растущей волной жара, обдававшего нас, быть может, чувствуя себя несколько неуютно в мокрой одежде, с которой до сих пор капала вода, и в холоде зимней ночи. Наш разговор теперь стал отрывистым. Вопросы и ответы на них получались предельно краткими. А вскоре слышалось лишь наше учащенное дыхание, когда мы перешли на быстрый шаг.

Как только я отворил дверь своей квартиры и переступил через порог, Лайла первым делом сбросила с себя юбку. Та упала на пол, рассыпая вокруг песок. Положив ключи на напольную вешалку с зеркалом, я постарался справиться с охватившими меня изумлением и радостью.

Лайла бросила на меня насмешливый взгляд, к которому я уже начал привыкать. Казалось, что именно моя реакция была чем-то странным и ненормальным. Она прошла дальше, оставшись в жакете и трусах.

– Ты не шутил, когда говорил о ремонте, – сказала она, склоняясь над тяжелым деревянным кофейным столиком, за который я отдал кругленькую сумму.

Ее ладонь скользнула по дереву. При этом Лайла невзначай выставила на обозрение свои покрытые песком ягодицы и бедра.

– Красивый столик. А где у тебя спальня?

* * *

На следующий день я проснулся в приподнятом настроении и почувствовал себя как-то странно. Жизнь уже давно не казалась мне столь волнующей и необыкновенной. Лайла ошибалась, когда говорила, что я скучаю. Нет, не был я и несчастен. Просто я достиг всего, чего хотел, а теперь просто держался достигнутого.

Я лежал и вдыхал запах Лайлы, который издавали мои простыни. Я ощущал, как что-то внутри меня возрождается к жизни. Это была крошечная зеленая почка на голой ветви, но она была. Я знал, что эта почка со временем может распуститься и стать цветком необычайной красоты.

Едва открыв глаза, я сразу понял, что Лайла ушла. Лежа в кровати, я оглядывал комнату в поисках физических доказательств ее существования, но не увидел ни блузки у двери, ни жакета на кровати, ни сумки в том месте, где со временем должен был появиться встроенный в стену шкаф…

Я принял душ и оделся, готовясь отправиться на работу. В уме я с усилием прокручивал внутренний монолог, обращенный к самому себе, напоминал о запланированных на сегодня деловых встречах и висящих на мне крайних сроках. Я делал все, чтобы разочарование не нашло свободного места и не просочилось наружу. Надо обсудить работу художника с одной из команд… затем будет устное конспективное представление бизнес-плана… уделить внимание новому клиенту… поговорить с отделом по подбору персонала в связи с образовавшейся вакансией по авторскому праву… написать план по управлению качеством работ для сотрудника информационно-аналитического отдела, от которого у меня уже болела голова… До заседания правления оставалась всего неделя, а я не был уверен, стоит ли порекомендовать принять предложенный бюджет на следующий год. Так много надо сделать, времени осталось мало, а прошлая ночь оказалась совершенно непродуктивной.

Как только я ступил на паром, то поймал себя на том, что ищу ее, внимательно разглядывая толпу, собравшуюся здесь в час пик. Я ощутил тяжесть в животе.

Я не хотел, чтобы Лайла стала лишь минутным увлечением на одну ночь. По правде говоря, я этого не ожидал. Тем хуже. Меня застали врасплох. Я ощутил горечь от того, что после одной проведенной вместе ночи оказался настолько раним.

Глава вторая

Лайла

26 августа

Семь часов утра. Я сижу в кафе возле здания суда. Я села снаружи, словно лучи утреннего солнца могли меня отыскать, хотя опыт подсказывал: небоскребы, стоящие вокруг, заслонят меня от них. Этот цементный островок видит солнце лишь один час в день или около того, только летом и только около полудня. Зимой высоченная башня небоскреба, расположенного через дорогу, закрывает собой светило. В течение долгих лет, проводя прения в суде, я часто в перерывах поглощала в этом кафе поздние завтраки и обеды. Я прекрасно знаю, что солнца не будет, но все равно сижу здесь. Не уверена, то ли это признак оптимизма, то ли я просто медленно учусь.

Я несколько минут смотрела на пустую страницу толстой тетради, пытаясь вспомнить, как следует начинать дневник. Прошло несколько лет с тех пор, как я писала в такой тетради. Минувшие годы были полны событий. У меня не оставалось ни времени, ни терпения на долгие раздумья и рефлексию, на все то, чем я прежде занималась. Я купила эту общую тетрадь полгода назад. То был ужасный день. Я думала, что вновь заболеваю. Призрак прошлого всегда реял на задворках моего разума. Не впервые мне удалось убедить себя в том, что ремиссия дала задний ход и кошмар вернулся. Плохой день минул, я не заболела, но общую тетрадь я оставила на столе, чтобы она служила видимым напоминанием всякий раз, когда я прохожу мимо. Я не могу позволить себе относиться к красоте как к должному. Я проживаю время, взятое в кредит.

Дневник был моей отдушиной, моим товарищем во время тяжелых периодов, выпадавших мне в жизни. Но еще важнее было то, что так оказалось проще познавать неосязаемую сущность самой себя и делать ее доступной. Мысли подобны пару. Они исчезают на ветру. А вот слова на бумаге… они вечны или близки к вечности. Я могу описать свою душу сегодня и вернуться, чтобы проверить, завтра: до сих пор ли я та, кем была? Кажется, когда я потерялась во времени, дневник стал для меня чем-то вроде странного компаса.

Пустая болтовня. Вот чем я заполняла эти страницы. Я позволяла мыслям течь из меня, словно крови. Бумага впитывала мое я. А перестала я писать потому, что не хотела потворствовать бессмысленному занятию. Я не вправе попусту тратить время.

Я в прямом смысле слова почти не сомкнула глаз в промежутке между безумствами с Каллумом поздней ночью и не менее безумным утром, когда я готовилась к сегодняшнему заседанию суда. Пришлось выпить фруктовый коктейль с двойной порцией кормовой капусты и пыреем. Я чувствовала, что мне срочно нужны витамины. Все эти мысли, впрочем, служили лишь для того, чтобы не замечать главной причины, заставившей меня вновь начать вести дневник: чувства неуверенности. В последние годы это чувство меня редко беспокоило. Все в моей жизни было на месте, все было организовано, а я точно знала, что мне делать и как.

Я согласилась поужинать с Каллумом только потому, что меня застали врасплох. Черт побери! Я могу с легкостью составить список из дюжины причин, почему сейчас не время начинать серьезные отношения. Тот оценивающий взгляд, которым он одарил меня на пароме, вывел меня из себя, а следующее, что я помнила, – это очарование, которое я испытывала, разговаривая с ним за ужином.

Да, ночью, лежа в его объятиях в темной, не до конца отремонтированной квартире, было приятно помечтать о том, что я с ним еще увижусь. Мы сможем как-нибудь встретиться, выпить кофе или вечером после парома зайти в бар и пропустить стаканчик. Мы будем снова часами болтать о разном, а потом займемся любовью в его квартире. На этот раз я задержусь, и мы вместе проснемся утром. Тогда он объяснит мне, как ему удается жить в этой дыре. Его квартира напомнила мне, как выглядел дом дедушки с бабушкой на второй неделе затеянного мной ремонта. Первое, что бросилось мне в глаза, когда мы вошли, – это стена, измазанная образцами краски. Очевидно, со временем он менял свое представление о том, какой цвет предпочтительнее. Стену испещряли ровные горизонтальные и вертикальные полосы. Более десятка разноцветных участков стены, расположенных почти в идеальном порядке. Отражение его нерешительности.

Кухня была почти разрушена. В потолке гостиной зияло отверстие в том месте, где Каллум собирался повесить люстру. Скелет встроенного шкафа стоял, прислоненный к стене, в его спальне. Нет, вешать одежду туда было можно, но над ним еще предстояло поработать. Когда я занималась ремонтом, то не могла дождаться, когда все будет закончено и я смогу насладиться результатом, а вот Каллум открыто признавался в том, что забросил дело уже несколько месяцев назад. Очень странно!

Что же меня в нем так заворожило? Он относится к той категории мужчин, которых я прежде сторонилась как чумы. Начать с того, что прическа у него более модная, чем у меня. На макушке волосы курчавятся, а на затылке и по бокам стрижка идеально короткая. А еще я уверена в том, что эти кудри – результат применения средства. Черт его побери! Я не пользуюсь никакими средствами. А его грудь? Она у него от природы такая гладкая, или он обрабатывает ее воском? Исходя из презумпции невиновности, можно сказать, что Каллум на самом деле – шестифутовое сочетание мужественности, идеально уложенных локонов и лишенной волос кожи. Он пах так, словно был героем рекламы крема после бритья. Это был или аромат его шампуня, или дезодоранта, или того и другого. Чем бы это ни было, без сомнения, тут не обошлось без метилхлороизотиазолинона, лауретсульфата натрия и еще бог знает чего. Следует предупредить его, что промышленные химикаты, которыми он пользуется, ударят по его эндокринной системе и со временем поспособствуют старению клеток.

Хуже всего то, что он относится к капиталистическому, корпоративному типу людей. Сейчас, вспоминая о том, как протекала моя жизнь, когда я и сама занималась корпоративным правом, я не могу испытывать по отношению к прошлому безумию ничего, кроме отвращения. Работай больше, чтобы получать больше денег, на которые можно купить больше вещей, чтобы компании могли заплатить больше своим сотрудникам, а те в свою очередь – купить больше вещей. Кошмар!

Временами, когда он заговаривал ночью, мне казалось, что я чувствую, как его образ жизни вот-вот лопнет по швам, как он готов вырваться из клетки, в которую сам себя заключил. Я видела в Каллуме то же недовольство и смятение, которые испытывала сама, когда была по уши погружена в корпоративный стиль жизни. Возможно, я не могу забыть о нем только потому, что этот человек вызвал во мне жалость. Он напомнил мне саму себя в прошлом. Мне захотелось его спасти.

Дерьмо! Кого я пытаюсь надуть? Мне он по-настоящему понравился. Мне понравились его квадратная челюсть и удивленная улыбка, появлявшаяся всякий раз, стоило мне заговорить. Мне понравились его тихая самоуверенность и намек на буйную фантазию, прячущуюся где-то под его костюмом и ждущую, когда придет время освободиться.

Но больше всего мне понравилось, как уютно я чувствовала себя в его объятиях, а потом после изнуряющего безумного приключения возвратилась домой, где смогла наконец немного передохнуть. Мне понравилось показывать ему мое дерево, а до этого затаскивать его в воду. Было забавно беседовать с ним часами, наблюдать за удовольствием, смешанным с испугом, которые отражались у него на лице по мере того, как он покидал свою наезженную колею.

В другой жизни я бы сейчас, словно школьница с кружащейся от счастья головой, строила планы о том, как снова с ним встретиться, но вместо этого я собиралась с головой окунуться в работу. Я его больше никогда не увижу.

Это было бы несправедливо к нам обоим, но мне очень хотелось расслабиться и наслаждаться слепой наивностью так, как наслаждался ею Каллум. Хотелось бы мне верить, что годы будут ко мне милосердными, что есть еще время, чтобы растрачивать его попусту, что можно ожидать, когда жизнь повернется ко мне лицом. Хотела бы я иметь время для флирта и глупых любовных интрижек с мужчинами, которые используют средства для волос. Хотелось бы мне потратить несколько ночей или недель на эту интрижку, а потом решить, куда это меня заведет. Не обязательно, чтобы она была долгой и счастливой, хватит и того, что я чувствовала себя счастливой здесь и сейчас.

Глава третья

Каллум

Я был завален работой. Бизнес, как всегда. Директора любят загружать сотрудников по максимуму. Возможно, именно поэтому я продолжаю трудиться в «Тайсон Криэйтив», куда пришел еще во время своей преддипломной практики. Младший персонал – расходный материал, но если ты продержишься достаточно долго, чтобы добиться повышения, вечный стресс станет твоим образом жизни.

В «Тайсон Криэйтив» я являюсь проводником между креативом и бизнесом. Когда новый заказ возникает на горизонте, именно я принимаю телефонный звонок, а затем представляю бизнес-план. В этом я хорош, очень хорош, черт побери! Я люблю стоять в помещении, заполненном людьми в деловых костюмах, и стараться переубедить их в чем-то. В равной степени мне нравится вести кампании, направленные на изменение общественного мнения. Это подобно наркотику: заставлять людей принимать твои мысли за свои. Я часто задаю себе вопрос: если бы я был религиозен, не стал бы я одним из тех телевизионных евангелистов, которые богатеют, внушая свои идеи аудитории?

После того как мы гарантированно получали заказ, моя роль сводилась к надзору за процессом вплоть до последнего счета-фактуры. Я передаю благие вести наверх, а несущие неприятности – вниз. В мои обязанности входит, например, рассылка электронных сообщений сотрудникам с информацией о том, что все запланированные отпуска во время избирательной кампании отменяются. Я уведомляю об увольнении графическую художницу, пойманную на том, что в рабочее время она висела на форумах, посвященных проблемам бесплодия. Я объявляю, что на заседании правления решено принять чек от табачной компании. Бывали времена, когда я мог, выйдя из лифта, пройти всю дорогу до моего стола в угловом офисе и не встретить ни одной улыбки, никто даже не здоровался со мной. Я никогда не старался завести на работе друзей. Именно поэтому у меня только один друг.

Зовут его Карл Диксон. Он – один из старших дизайнеров. Мировой парень. Инь моего рабочего ян. Всеобщий любимец, наладивший связи со всеми. Карл запоминает мелкие подробности из жизни того или иного человека и умеет вести непринужденную беседу, стоя перед бачком с охлажденной питьевой водой. Он появился в «Тайсон Криэйтив» одновременно со мной. Тогда, как говорят, чернила еще не успели высохнуть у него в дипломе. Мы вместе поднимались по корпоративной лестнице в течение долгих восемнадцати лет. Карл принадлежит к творческому сегменту рынка маркетинга. Мы не были конкурентами по работе, поэтому имели шанс стать друзьями. Думаю, если бы мы претендовали на одну и ту же должность в начале нашего карьерного пути, даже на один и тот же выгодный заказ, нашей дружбе быстро пришел бы конец. Вместо этого мы почти два десятилетия проработали бок о бок. После того как Карл стал мужем и отцом, мы нечасто виделись вне офиса, но он все равно оставался мне ближе, чем мои родные братья.

Когда наши расписания позволяли, мы соблюдали утренний ритуал, заключавшийся в том, что между девятью и половиной десятого мы встречались у нелепой кадки недалеко от двери, ведущей в мой кабинет. В этой пластмассовой кадке торчала пластмассовая же пальма. Кто-то, по-видимому, решил, что эта штуковина сделает обстановку в офисе более позитивной, но лично для меня пластиковая пальма являлась олицетворением всего того, что раздражало меня в «Тайсон Криэйтив» и нашей работе в целом. Пальма никогда не вырастет и не завянет. Она не имеет иного предназначения, кроме того, чтобы занимать место в коридоре. А еще пластиковая пальма была идеальным местом для встреч с единственным моим другом во всем офисе. Возле нее располагалась лестница. Спустившись на пару пролетов, мы попадали в кафе на первом этаже здания, обсуждая по пути разные новости, связанные с работой или же не связанные. Карл теперь был женат и счастлив в браке, но время от времени мы еще позволяем себе прошвырнуться вечером по городу, чтобы утром на следующий день встретиться у пластиковой пальмы и обменяться оскорбительно пустыми впечатлениями после вчерашнего посещения ночного клуба.

Мы оба возмужали и посерьезнели на глазах друг у друга. Карл стал любящим мужем и отцом, а я полностью отдался своей работе, так что она вытеснила из моей жизни все прежние юношеские игры. По крайней мере сейчас, поужинав с женщиной, а затем добившись от нее большего, я не спешил хвастаться этим перед приятелем.

Сегодня утром, однако, слова извергались из меня, словно вулканическая лава.

– Вчера вечером я познакомился с изумительной женщиной.

Дверь даже не успела закрыться за нами, когда мы направлялись к лестнице, ведущей вниз. Карл шел первым. Он уже был на верхней ступеньке, но замер и обернулся. Его лицо выражало нечто среднее между недоверием и легким потрясением.

– В четверг? – рассмеявшись, произнес Карл. – Разве ты не собирался поработать дома?

Он зашагал вниз по ступенькам первого пролета. Я прикрыл за нами дверь и последовал его примеру.

– Я встретил ее на пароме. Она была босиком, без туфель. Я спросил, в чем дело. Мы разговорились, вместе поужинали, и все пошло так легко – я даже не представлял, что это возможно. Потом мы отправились ко мне, а когда я проснулся, ее уже рядом не было.

– Для человека, у которого закончился долгий период воздержания, ты не выглядишь особенно счастливым.

– Она восхитительна, остроумна и находчива, но, пока я спал, она просто исчезла.

– Ты хочешь сказать, что сам никогда незаметно не смывался? – пожал плечами Карл. – Ты переспал с женщиной, а наутро не возникло никакой неловкости. Как по мне, все зашибись.

– За исключением того, что я не знаю, где ее искать. Думаю, она ничего мне не сказала потому, что не собирается со мной больше встречаться.

Мои слова разнеслись эхом в лестничном колодце, и я понял, насколько сейчас раздражен. Когда Карл повернулся, чтобы идти дальше, я заметил, что он улыбается.

– Мне кажется, кое-кто сражен наповал.

– А толку от этого?

Теперь я не скрывал своего раздражения, это было бесполезно.

– Поищи ее в интернете.

Я уже искал – в телефоне по дороге домой. Либо адвокат Лайла Оуэнс решительно никому не известна, либо она назвалась не своим именем. Я имел сильнейшее подозрение, что истине соответствует последнее. Тогда я пошел по другому пути. Я быстро нашел информацию о протестах общественности, а затем сообщения о том, как спасали дерево на пляже Шелли. Там даже всплывали имена юристов, занимавшихся этим делом, но среди них не значилась Оуэнс.

– Ну, такое мне как-то не по душе, – соврал я.

– И каков тогда твой план? Ты надеешься снова столкнуться с ней на пароме? Думаешь, она не прыгнет при виде тебя за борт, чтобы оказаться подальше от тебя и твоей дешевой сексуальной показухи?

– Моя сексуальная показуха была на высоте.

Он действительно озвучил мой план. По правде говоря, я уже обдумывал следующий шаг. Единственным, что нас объединяло в повседневной жизни, был паром, поэтому я собирался откладывать свою поездку так долго, как это получится, в надежде встретиться с ней. Знай я номер ее телефона или хотя бы настоящее имя, было бы легче, но в отсутствие всего этого мне предстояло запастись терпением.

* * *

Когда утренние рабочие хлопоты закончились, мысли мои вернулись к беседе с Лайлой. Я говорил ей, что собираюсь навестить брата Эда. Войдя в электронную почту, я начал сочинять письмо к нему.

У меня была невестка, которую я ни разу в жизни не видел, не помнил даже ее имени, а ведь они поженились много лет назад. Конечно, они приглашали меня на свадьбу, но роман был бурным, и до свадьбы оставалось всего несколько недель. Я смутно помнил, что попытался тогда переложить на других кое-какие из своих проектов, понял, что ничего не выходит, и сообщил Эду, что не смогу приехать. После этого наша нечастая электронная переписка стала еще более редкой.

Эд! Я очень хочу навестить вас и познакомиться с…

Лизетта? Сюзетта? Блин!

…твоей очаровательной женой. Когда будет удобнее приехать?

Я отправил письмо. Эд ответил почти сразу же, предложил приехать, когда в Европе будет зима. До нее оставалось несколько месяцев, поэтому я почувствовал немалое облегчение. Времени еще много, поэтому пока не нужно предпринимать никаких конкретных шагов. Я послал также письмо Уильяму, моему брату, живущему в Мельбурне, и слегка намекнул на то, что надо бы созвониться и договориться о совместном полете во Францию.

А затем, решив, что сделал за утро хотя бы одно важное дело, я закрыл лэптоп и пошел обедать.

Возле моего офиса есть подземный торговый центр. Обычно я хожу туда обедать в фудкорте[7]. Там же, сидя за столиком, я читаю газету.

Не знаю, почему в тот день я решил что-то изменить. Помню, когда я вышел из офиса и направился к фудкорту, небо показалось мне заманчиво голубым, и я решил взять обед на вынос.

Я собрался пройти по Джордж-стрит к Мартин-плейс. Эта окруженная со всех сторон зданиями из песчаника, свободная от всяческих построек площадь закрыта для транспорта. На ней растет лишь несколько небольших деревьев. Мысли мои вновь обратились к Лайле. Меня беспокоило, почему она не разбудила меня, когда уходила. Не сказал ли я чего-то такого, чем невзначай ее обидел? Я был уверен, что она также чувствует возникшую между нами связь… Или я ошибался? Или она просто передумала из-за минутного каприза? Не случится ли так, что однажды вечером я услышу звонок внутренней телефонной связи и обнаружу ее за дверью, словно она никуда не уходила?

Когда я увидел, как она выходит из такси, я подумал, что это мне мерещится. В Сиднее живет почти пять миллионов человек. Не могло же мне так повезти, чтобы я случайно наткнулся на Лайлу во второй раз за два дня! Но это была она. Лайла остановилась за углом здания моего офиса, одетая на этот раз в темно-серый костюм. Волосы ее вновь были собраны в тугой узел на затылке. Выйдя из такси, она стремительно зашагала по направлению к вестибюлю.

– Лайла!

Ее глаза расширились, когда она повернулась в мою сторону. Я видел, как у нее перехватило дыхание. Я не смог прочитать выражение, возникшее на ее лице, но радостью оно во любом случае не было. Если бы у меня спросили, я бы сказал, что больше всего это похоже на испуг. Неожиданно внутри у меня все сжалось. Такое же чувство возникает в животе, когда самолет попадает в воздушную яму и внезапно начинает стремительно падать.

Ее спутники, молодой человек и женщина, выйдя вслед за Лайлой из такси, в нерешительности остановились. Вокруг нас шумел город. Раздавались сигналы проезжающих мимо автомобилей. Гудели двигатели. Я же ничего не видел, кроме Лайлы. Я думал лишь о том, что если бы пошел обедать в чертов фудкорт, то лишился бы устрашающей радости этого мига.

– Подождите меня в зале заседаний, – резким тоном произнесла она.

Ее коллеги, не сказав ни слова, подчинились. Теперь мы остались одни, вернее, как будто одни, хотя Джордж-стрит – одна из самых оживленных улиц города.

Мы стояли и смотрели друг на друга… Наше молчание затянулось. До меня дошло, что Лайла сейчас пытается решить, что же делать. Стоило ли мне ощущать стыд от того, что сердце мое учащенно билось в груди? Бежать или бороться? Я не боялся борьбы, никогда не боялся. Я опасался не ее острого языка. Я страшился того, что меня могут отвергнуть… Холодный, словно камень, страх…

– Я встретил эту леди на пароме, – не подумав, произнес я лишь для того, чтобы прервать затянувшееся тягостное молчание.

Брови Лайлы приподнялись.

– Да.

Она выглядела безучастной, равнодушной. Хуже всего было то, что суровое выражение ее лица не смягчилось. Я давил дальше:

– Она была невероятной. Лучшая ночь в моей жизни. А потом она исчезла.

– Очень грустная история.

– Но это еще не самое худшее. Уверен, она солгала мне о том, как ее зовут.

– Распутница…

Лайла не стала оправдываться. Она не выглядела удивленной, когда я высказал свое подозрение, лишь насмешливо прищелкнула языком.

– Какую глубокую травму она тебе нанесла! Надеюсь, ты после нее оправишься.

– Трудно сказать. Я все еще засыпаю со слезами на глазах, но, по крайней мере, теперь я снова почувствовал вкус к пище.

– Знаете ли что, мистер…

– Можете звать меня мистер Одиночество, – сказал я, осознавая, что она включилась в мою игру, несмотря на скрещенные на груди руки и жесткие складки в уголках губ.

Следовательно, полностью от меня отгораживаться Лайла не собиралась.

– Мистер Одиночество! Скажите-ка, обсуждали ли вы возможность прекрасного будущего с этой изумительной женщиной?

– Мне кажется, что случившееся дает право хотя бы на обсуждение подобной возможности.

Она приподняла брови.

– Ты точно не юрист?

– Почему ты сбежала?

Заметив раздражение, отразившееся в моем вопросе, я подумал, что надо держать себя в руках. Снова воцарилось молчание, на этот раз не такое продолжительное, но я все равно чувствовал себя неловко, подозревая, что Лайла ищет повод от меня избавиться.

– Я тебе говорила, что сегодня у меня суд. Мне пришлось уехать, чтобы подготовиться к слушаниям, надо было компенсировать время, проведенное не за работой, а с тобой в постели.

– Тогда почему ты назвалась не своим именем?

– Я никогда не называю свою фамилию мужчинам, с которыми знакомлюсь на пароме. Так легче избавиться от них, если я не хочу продолжать общение.

Лайла одарила меня лучезарной улыбкой. Я уже почти ее простил. Ее слова меня очаровывали. Я не собирался снова опускаться до легкомысленной болтовни. Вместо этого я намеревался получить ответы на свои вопросы.

– Ты и правда хочешь сказать, что больше не желаешь меня видеть?

– Я этого не говорила, – поправила меня Лайла. – Я сказала, что назвалась не своим именем на тот случай, если не захочу снова тебя увидеть. Ночь у нас вышла вполне на уровне.

– А теперь ты говоришь как адвокат.

– Каллум! – нетерпеливо вздохнула она. – Я не создана для серьезных отношений. Это все равно что все время срывать с себя лейкопластырь…

День был слишком хорош, чтобы тратить его на явно болезненный разговор, но, несмотря на это, я хотел в полной мере насладиться его красотой. Слишком долго я жил, монотонно исполняя один и тот же ритуал в течение недель, сливающихся в ничем не примечательные годы. Сегодняшний день отличался от вчерашнего. Бесконечная рутина была разорвана. Мне хотелось рассказать об этом Лайле, а еще произвести на нее впечатление глубиной собственных мыслей. Вместо этого – в чем я отдавал себе отчет, – я боролся за право делиться с ней своими мыслями, за возможность услышать от Лайлы, о чем она думает. Я собирался добиться от разговора с ней всего, что только возможно, пусть даже дело ограничится визитом в кофейню либо обещанием улыбнуться мне, случайно столкнувшись на пароме.

Эта неожиданная встреча должна окончиться надеждой на продолжение.

Должна.

Внимание Лайлы отвлекла вращающаяся дверь. Я посмотрел в ту же сторону. «Дэвис Мак-Нелли» – значилось на табличке. Она что, там работает или пришла по делу?

Пора было менять тактику, а не то Лайла скроется за этими дверями и навсегда исчезнет из моей жизни.

– Мне кажется, ты испугалась, – тихо произнес я.

– Немножко, – с легкостью признала она.

И вновь ей удалось меня удивить. Лайла пожала плечами.

– Я уже говорила тебе, что ночь была замечательной. Мы подходим друг другу. Тут ты прав. Никогда прежде я не встречала такого мужчины, как ты, но я тебе уже говорила, Каллум, – она решительно втянула в себя воздух, – я не создана для серьезных отношений.

– Ладно, Лайла, – помедлив, сказал я. – Тебя ведь так зовут?

Она замешкалась с ответом, поэтому я решил продолжить:

– Договоримся так: я приглашаю тебя на ужин, а потом оставлю в покое.

– Мы уже ужинали.

– Еще один раз.

– Ты оставишь меня в покое. У тебя нет другого выбора. Ты не знаешь, кто я, – заметила она.

Прежде, чем я смог придумать, как ей возразить, она заговорила особенно твердо:

– Так что твой договор – полная чушь. Я уже получила все то, что ты собираешься мне предложить. Нет, ты должен привести более основательные аргументы. Скажи, зачем мне соглашаться еще раз поужинать с тобой?

«Я хочу лучше тебя узнать. Так или иначе, а я до конца жизни буду страдать, вспоминая вчерашнюю ночь», – прозвучало в моей голове.

– Я также не отношусь к тем, кто создан для серьезных отношений, – добродушно поддел я ее. – Я не ищу жену. Я даже подружку не ищу. Я просто хочу с тобой встречаться. Вот и все.

На нее мои слова впечатления не произвели.

– Поужинай со мной еще один раз. – Умолял ли я ее? Плаксивые нотки уже появились в моем голосе. – Может быть, за ужином ты так мне наскучишь, что в следующий раз при случайной встрече на Джордж-стрит я брошусь под автобус, лишь бы с тобой не разговаривать.

Она смотрела на асфальт перед собой, наверное, размышляя над моим предложением. Я же превратился во взволнованного ребенка, ждущего одобрения и согласия. Затаив дыхание, я наблюдал за тем, как она обдумывала свой ответ.

– Еще один раз, – согласилась Лайла.

Я улыбнулся. Губы ее надулись, а брови почти встретились на переносице.

– Не становись навязчивым.

Я улыбался.

– А что значит быть навязчивым?

– Мы встретимся сегодня вечером, – выдохнула она так, словно предлагала вместе заняться неприятным делом и поскорее покончить с ним.

Вдруг я осознал, что она волнуется не меньше меня. Это слышалось в ее тоне, а еще больше отражалось в глазах… Взаимное чувство облегчения, вызванное тем, что мы нашли друг друга.

– В этот раз ресторан выберешь ты, а я буду в туфлях.

– Договорились, – согласился я, когда мое ликование улеглось и я вновь обрел способность говорить. – А кого конкретно я на этот раз приглашаю на ужин?

– Лайлу, – твердо ответила она. – Лайлу, с которой ты встретишься на пароме, отчаливающем сегодня в пять часов вечера.

– А что, если я сломаю щиколотку и не смогу прийти? Как я с тобой свяжусь?

– Пришли ко мне с весточкой одного из своих злобных миньонов.

Она вновь бросила взгляд на вращающуюся дверь. Я видел, что испытываю собственную удачу. Нет, ее настоящую фамилию я выясню позже… Ладно, все будет хорошо. Я наберусь терпения, если есть шанс на то, что все закончится так, как мне хочется.

– Извини, Каллум, но мне правда пора идти… Сейчас в заседании суда перерыв. Мне нужно вернуться к моей команде и готовиться к дневному заседанию. Увидимся в пять?

– Увидимся, – ответил я.

Она энергично кивнула и скрылась за вращающейся дверью. Я проводил ее взглядом, а затем повернулся и зашагал обратно в офис. Улыбка на моем лице была такой широкой, что я чувствовал, как натягивается кожа на щеках.

* * *

До конца рабочего дня ничего путного от меня ожидать уже не приходилось. Я засел у себя в кабинете за закрытой дверью и в промежутках между короткими периодами активной работы над неотложными делами предавался долгим мечтаниям.

Когда часы, щелкнув, отметили четыре, я поставил на делах жирный крест и поспешил из офиса. Я не кривил душой, когда говорил Лайле, что Сидней по-своему меня воодушевляет. Особенно меня окрылял вечер пятницы. Повсюду люди в деловых костюмах спешат домой, в бар, по направлению к парку… Я растворился в толпе и остановился лишь тогда, когда заметил в витрине цветы. Возможно, дарить цветы – старомодно и даже смешно, но мне хотелось как-то выразить свои чувства.

В пять часов я стоял у турникета и ждал ее. До сумерек было еще далеко, но тени уже начали удлиняться, а со стороны залива дул прохладный бриз. Лайла распустила волосы, и они трепетали на ветру. С запозданием я подумал о том, что защитница окружающей среды может прохладно отнестись к срезанным цветам. Я перевел взгляд от стремительно приближающейся фигуры на букет в своей руке и подумал, не стоит ли быстренько сунуть его в ближайшую мусорную урну.

Поздно. Она уже близко.

– Ты купил мне цветы, – произнесла Лайла, к счастью, выглядевшая довольной. – Как мило! Спасибо, Каллум.

Откашлявшись, я произнес:

– Ты сказала, что будешь в туфлях. Я подумал, что в ответ могу хотя бы это сделать…

Лайла улыбнулась и, к моему восторгу, потянувшись, запечатлела на моей щеке невинный поцелуй. Я уловил легкий аромат ее шампуня, когда она скользнула мимо меня. Лимон? Наверняка какой-то естественный аромат, одобренный хиппи. Запахи морской воды и песка, которые Лайла источала вчера ночью, были напрочь смыты.

– Где будем ужинать? Надеюсь, местечко окажется получше, чем та дыра, в которой мы были вчера. – Лайла меня поддразнивала, и это мне нравилось.

– Ты сегодня случайно не отказалась от вегетарианского стиля жизни?

– Извини, но нет.

– В таком случае стейк-хаус отменяется.

Я махнул рукой в ту сторону, откуда она пришла, подальше от паромов и моря.

Это застало ее врасплох.

– Мы что, будем ужинать в городе?

– Готовься удивляться.

* * *

Я отыскал вегетарианский ресторан в Сарри-Хиллс[8]. В интернете о нем очень хорошо отзывались. Пока мы сидели рядом на заднем сиденье такси, Лайла непринужденно болтала, рассказывая о событиях минувшего дня. Жесткая особа, с которой я столкнулся на Джордж-стрит, исчезла, а на ее месте возникла вольная духом женщина, которая пленила меня вчера ночью.

– Правоведение похоже на настольную игру с очень подробно расписанными правилами. Тебе приходится годы потратить на изучение этих правил лишь ради того, чтобы сделать первый ход, а потом ты долгие месяцы играешь, пока что-то не произойдет.

– Замечательная аналогия. Я изучал право в университете, – встрял в разговор водитель.

– Да? А как вы стали таксистом?

– Ну, все как в любой настольной игре. Одни стараются дотошно изучать юридические правила игры, а другие сачкуют. Тот, кто сачкует, проваливает экзамен на право заниматься адвокатской деятельностью. Потом отец, на диване которого ты провалялся десять лет, покупает тебе такси и выгоняет из дому.

Водитель и Лайла рассмеялись. В очередной раз я удивился, как быстро она умеет располагать к себе людей: небольшая группа поддержки на пароме во время нашей первой встречи, официант в пиццерии, этот тип за рулем такси, не говоря уже обо мне самом. Каждый человек, попадавшийся Лайле на пути, был скорее ее потенциальным новым другом, чем незнакомцем. Интересно, как чувствуешь себя, если живешь так же открыто, как она?

Лайла никогда не бывала в этом ресторане, и увиденное, кажется, произвело на нее должное впечатление. Мое удовольствие, впрочем, быстро поблекло, стоило мне развернуть меню.

– Что такое темпе? – спросил я.

На веб-сайте было сказано, что это ресторан австралийской вегетарианской кухни, но половина блюд с таким же успехом могла принадлежать и кухне греческой.

– Ферментированная соя.

– Звучит аппетитно. – Я захлопнул меню. – Не могла бы ты объяснить, что здесь к чему, и заказать для меня то, что я смогу узнать внешне?

За бутылкой красного вина мы разделили между собой несколько блюд. Среди прочего здесь были стейки из цветной капусты. Очень неподходящее название, учитывая, что его дали полусырым кусочкам цветной капусты, обвалянным в кулинарных травах. А еще нам подали маринованную клейковину с жареными овощами.

– Клейковина сейчас считается здоровой пищей?

– Если ты не страдаешь глютеновой болезнью[9], то да, – поморщившись, заверила она меня.

Пища по большому счету была неплохой, а компания – просто божественной.

– Ты мне говорила, что в детстве много путешествовала, – напомнил я ей.

Лайла сидела, опершись локтем о стол. То и дело она накручивала локон на палец, а затем откидывала его за плечо. Она расслабилась, много болтала и, к моему немалому удовольствию, не сводила с меня глаз.

– Мама была вольной птицей. Таких еще поискать надо. Родилась я в Индии. К тому времени как мне исполнилось тринадцать лет, мы сменили семь стран.

– Блин!

– «Блин» – это в самую точку, – в ответ на мое удивление хихикнула она. – Я, должно быть, потрясла вас до глубины души, мистер Я-спал-в-одной-постели-пока-не-стал-взрослым.

– Потрясла – не то слово, скорее позабавила.

– Забавно не было, хотя я многое в детстве повидала. Когда меня уже должны были переводить в среднюю школу, до моих родителей наконец-то дошло, что я с трудом читаю и не умею заводить друзей.

– Учитывая, кем ты работаешь, я рискну предположить, что читать ты научилась. Значит, твои родители угомонились?

– Э-э-э, нет. – Рассмеявшись, она потянулась за бокалом вина. – Меня оставили на попечение дедушки с бабушкой. Папа был не таким взбалмошным, как мама, но к тому времени он привык делать то, что она ему велела.

– И чем они занимались? Как им удавалось все время переезжать с места на место?

– Мама занимается музыкой, точнее, пением. Она была неплохой певицей. До недавнего времени мама вечно гналась за успехом, ждала своего звездного часа. Часть года она проводила в одном месте, а потом переезжала: преподавала вокал, работала в театре либо просто ожидала очередного прослушивания. Не пойми меня превратно. У нее бывали большие успехи, но и полных провалов тоже хватало. Особенно мне запомнился год, проведенный в Голливуде. Она почти каждый день ходила на прослушивания, но так и не получила ни одной роли. Поэтому мы переехали. Папа был вполне здравомыслящим растениеводом и приносил в дом деньги даже тогда, когда дела у мамы шли из рук вон плохо.

– Интересный союз. Они стали встречаться в школе?

– Нет. Папа был немного ее старше. Они познакомились, когда папа стал работать в доме ее родителей. Мой дед нанял его весной, чтобы ухаживать за фруктовым садом, и он нашел общий язык с моей мамой. Папа не любил сидеть без дела. Куда бы мы ни переезжали, он обязательно как-нибудь устраивался, чтобы добывать деньги, даже если это была упаковка товаров.

– А твои дедушка и бабушка тоже, судя по всему, были в какой-то степени хиппи?

– Нет, черт, нет. Они, что называется, были солью земли и владели большим участком возле Госфорда. Стиль жизни моих родителей едва не доводил их до отчаяния. Когда пришло время, они с радостью взяли меня под свое крыло. Они были самыми терпеливыми людьми из всех, кого я знала. Бабушка много со мной занималась, пока я не догнала других в школе. Дедушка был очень умным и мягким человеком. А еще – очень успешным адвокатом. Будучи партнером в одной юридической фирме Госфорда, он занимался общей практикой. После школы я много времени проводила у него на работе и постепенно полюбила право. – Она пожала плечами. – Остальное – история.

– Ты часто видишься с мамой?

– Я разговариваю с ней почти каждый день и часто езжу в Госфорд, в тот дом, который оставили мне. Мы с мамой довольно близки.

– И ты не сердишься…

Я запнулся. Она отрицательно покачала головой, так что заканчивать предложение смысла не было.

– Нет. Возможно, когда я была моложе, то сердилась, но теперь я понимаю, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на подобные вещи. Родители принимали взбалмошные решения, но я, видит Бог, тоже много чего натворила. Просто у меня нет ребенка, на котором будут сказываться мои ошибки.

– Да?

И вновь она отрицательно покачала головой.

– У меня нет детей.

– Почему? – спросил я.

Я не был уверен, что хочу детей, но, налаживая серьезные отношения с какой-нибудь женщиной, я не возражал против того, чтобы обсудить с ней подобную возможность. Вероятно, если дело зайдет так далеко, она передумает. Лайла поджала губы. Между бровями ее пролегла складка. Взгляд посуровел. Тема ей явно не понравилась.

– Никто не хочет иметь детей, – наконец заявила она.

– Большинство людей хотят.

– Многие – нет. Есть множество вполне разумных доводов в пользу того, что детей заводить не стоит.

– Согласен. Мне просто интересно, каковы твои доводы, – пожав плечами, произнес я. – Я же не говорил, что сам хочу детей, просто я знаю, что вызывает мои сомнения.

– Дети плохо влияют на состояние окружающей среды.

– Главным образом потому, что они вырастают и становятся взрослыми?

– Точно. Как по мне, людей сейчас и так больше, чем нужно. Дело не только в этом… Я не знаю… Я приняла это решение давным-давно и, признаться, не испытываю из-за этого особой радости. А ты что скажешь?

– Я не собираюсь жениться, но, если я на самом деле завяжу с кем-то серьезные отношения, я, возможно, изменю решение, – снова пожав плечами, сказал я. – Но, если честно, душа у меня к этому не лежит. Кстати, сколько тебе лет?

– Догадайся.

– Ну… я хочу быть с тобой предельно откровенным… Я неплохо умею угадывать возраст, но, учитывая, насколько чудесной была минувшая ночь, не желаю рисковать, правильно определив твой.

Она улыбнулась.

– А тебе сколько?

– Мне под сорок, – нехотя признался я. – А тебе тридцать.

Лайла рассмеялась.

– Пожалуйста… Далеко от правды…

– Тридцать один?

– Я даю тебе еще девять попыток угадать правильно.

– Тридцать два? – предположил я.

Она усмехнулась.

– Между нами совсем небольшая разница в возрасте. В каком месяце ты родился?

– В декабре.

– В начале или в конце?

– В канун Нового года.

– А-а-а… Мама сказала бы, что мы не пара.

– Почему? Из-за знака Зодиака?

– Потому, что ты младше меня.

– А ты когда родилась?

– Двадцать третьего июля.

– У тебя недавно был день рождения.

– Да.

– И это значит, что я моложе тебя на… На сколько? На пять минут?

– Пять минут – это пять минут. Мне уже сорок, а тебе еще нет сорока… – Она пожала своими худыми плечиками. – Я разрешила тебе пригласить меня на ужин. Теперь, мне кажется, пришло время расстаться.

– Ты шутишь? – Я надеялся, что так оно и есть, но выражение лица Лайлы оставалось безучастным.

Она неожиданно улыбнулась.

– К тебе или ко мне?

От меня не ускользнуло ударение на последнем слове.

– К тебе.

– А-а-а… – Я видел, что она уже сожалеет о своем предложении. – Думаешь, сейчас неподходящее время укрепиться в принятом нами решении ограничиться одним только ужином?

– Напомнишь мне утром, – предложил я и взмахом руки подозвал официанта, чтобы тот принес счет.

* * *

По сравнению с квартирой Лайлы мое так и не отремонтированное жилье показалось жалкой лачугой. Ее квартира располагалась всего в нескольких кварталах от моей, но, если я жил на первом этаже краснокирпичного дома, возведенного в семидесятые годы прошлого века, Лайла обитала на верхнем этаже новостройки, расположенной почти на самом берегу. Окна моей кухни выходили на проезд позади жилых домов, а вот с балкона ее квартиры можно было любоваться верхушками сосновых деревьев, растущих вдоль пляжа Мэнли.

Там было красиво, хотя я заметил определенное несоответствие в сочетании современности и предметов бытового обихода, взятых из прошлого. Сверкающие белые кафельные плитки и небольшие диванчики, обтянутые ярко-красной кожей. Поверх них лежали перуанские подушки и покрывала в радужную крапинку. Современные обои украшали одну стену в жилом помещении. Узор был черно-белым, в виде шевронов. На стене в полнейшем беспорядке были развешаны фотографии в рамках, на которых была запечатлена Лайла в различных идиллических уголках земного шара. Пожалуй, художник во мне слегка поморщился при виде этого хаоса, но в общем я был рад и счастлив. Я здесь. Я в ее доме. Я знаю, где она живет.

– Когда кто-либо приходит к тебе домой, ты не ощущаешь динамические изменения? – Пройдя прямо на кухню, она достала два бокала и полупустую бутылку вина. – Я к тому, что ты теперь здесь. Я хозяйка или я любовница? Приглашу ли я тебя перекусить или сорву с тебя одежду?

– Надо следовать тому, чего ты сама хочешь, – произнес я так спокойно, как только смог, мысленно воображая то, о чем мне сейчас сказала Лайла.

Она прошла мимо меня к ярко-красным диванам. Я увидел, что она босая.

– Уже разулась?

– Конечно. – Она поставила бутылку на стеклянную крышку стола и завернула за L-образную кушетку. – Разве ты не разуваешься у себя дома?

– Да, но… – Рассмеявшись, я покачал головой. – Я даже не заметил, как ты это сделала.

– Войдя в свою квартиру, я первым делом сбрасываю туфли и снимаю лифчик, – сообщила она. – С последним я помедлила только потому, что подумала: возможно, ты захочешь сделать это сам, но позже…

– Очень мило с твоей стороны.

– Я стараюсь.

– Прошлая ночь была изумительной.

Я сел на диван подле нее и потянулся за своим бокалом вина.

– Да уж, – согласилась она.

– Я был очень озадачен, когда ты исчезла утром.

– Я была не меньше озадачена тем, как ты можешь обходиться без нормальной кухни.

Я видел, что мои слова поставили ее в затруднительное положение. Несколько секунд я обдумывал, стоит ли настаивать, чтобы она объяснила свое внезапное исчезновение, но потом решил не давить на Лайлу. Я был в ее доме. Разве этого недостаточно?

– Я собираюсь сделать там ремонт.

– Так же, как собираешься поехать в Париж?

– Точно.

– Что еще ты намерен предпринять?

– А разве у тебя самой нет списка дел, которые ты еще не закончила? – пожав плечами, спросил я.

– Мой список ограничивается вином, которое я еще не допила. Обычно я недолго мешкаю, если на самом деле чего-то хочу. – Отпив из бокала, она взглянула на меня. – Я еще могу поверить, что ты слишком занят на работе, чтобы найти время на поездку к брату, но твоя квартира? В чем тут дело?

– Я купил ее, потому что считал: будет чем заняться на выходные. Я прямо-таки представлял, как по вечерам после работы буду стоять на приставной лестнице или настилать доски пола.

– Но?

– Но потом я купил кафель для ванной комнаты, привез домой и понял, что это не то, – вздохнув, произнес я. – Цвет оказался неподходящим, слишком теплым по сравнению с краской, которую я купил. Мне пришлось вернуть плитку назад и заказать образчики, чтобы найти нужный оттенок.

– И все?

– Нет. Я получил множество образцов кафельной плитки, но ни один не годился. К этому времени я уже перегорел по отношению к ванной и начал рушить все на кухне. Я просто хотел, чтобы все было сделано правильно. Какой толк в работе, если ее нельзя выполнить идеально? К тому же у меня и так все есть под боком, все, что мне нужно. Зачем спешить?

– Меня больше всего удивило то, что твоя квартира – сплошная зона бедствия. Создается впечатление, что дом еще до конца не достроили, но в тоже время я не заметила нигде пыли. – Лайла рассмеялась. – Не советую здесь присматриваться, иначе ты ужаснешься увиденному. Посуду я обычно мою, когда заканчиваются чистые тарелки.

– Пожалуй, я из тех, кто не в состоянии закончить большое дело, а вот сора не терплю.

– В детстве я какое-то время хотела стать уборщицей. Теперь это кажется смешным, особенно если учесть, что я не умею поддерживать чистоту в доме, – призналась она. – Когда мне было семь или восемь лет, мы жили в Нью-Йорке. У дамы, на которую работал папа, была служанка, жившая там же. Отец брал меня с собой, когда ездил туда. Пока он трудился в саду, я сидела в большом доме и наблюдала за суетящейся вокруг меня служанкой. Она вечно вытирала пыль: начинала с входной двери, добиралась в течение недели до самого дальнего уголка в доме, а затем все повторялось заново. По сравнению с гостинками, в которых мы жили до этого, дом показался мне настоящим особняком. А еще там было полным-полно самых красивых вещей из всех, какие мне довелось до этого увидеть. Я не могла представить, что когда-либо заработаю достаточно, чтобы самой купить что-то подобное, поэтому подумала: «Ну, если мне и не нравится прибираться, я хотя бы буду любоваться красивыми вещами».

– Твоя квартира – просто чудо, – сказал я. – Ты хотела бы вернуться обратно в прошлое и возродить семилетнюю Лайлу, чтобы та смогла увидеть все это собственными глазами? Уверен, что маленькой Лайле это понравилось бы.

– Как бы не так! Пусть остается там, где ей место, – энергично помотав головой, ответила она. – Я не хочу, чтобы семилетняя Лайла поняла, насколько хрупка жизнь и как мало радости приносят все эти красивые вещицы. Я не хочу, чтобы она узнала, насколько неспокойными выдадутся для нее последующие десятилетия. Представь себе, какой наивной надо быть, чтобы находить что-то чудесное в плохо оплачиваемой работе домашней прислуги! Я не хочу потерять те чудесные минуты, а также бесхитростное простодушие собственных мыслей. Те годы были лучшими.

Она устремила на меня испытующий взгляд.

– Ты мечтал стать гуру в мире маркетинга, когда был в том же возрасте?

– Нет, – поморщился я. – Когда ты еще ребенок, всякий норовит спросить тебя, кем станешь, когда вырастешь. Лично я со временем стал ненавидеть эти вопросы. Я чувствовал, что взрослые насмехаются надо мной. Я знал, что не стану космонавтом, пожарным или гонщиком.

– Ну, и кем ты хотел стать?

– Честно? – Я вгляделся в бокал, где плескалось темно-фиолетового цвета вино, а затем снова посмотрел Лайле в глаза. – Как ни стыдно признаваться, я хотел стать фотографом. Папа работал в газете. Иногда я бывал у него на работе, и фотографы разрешали мне взглянуть в видоискатели своих фотоаппаратов. Мне казалось, что это самые загадочные технологии. С их помощью можно навсегда запечатлеть момент, сохранить его для вечности.

– Господи! Ты меня напугал! – воскликнула она. – А я-то думала, ты собирался признаться, что хотел стать серийным убийцей или цирковым клоуном. В фотографии ничего постыдного нет. Почему ты не стал фотографом?

– Можно сказать, стал. В университете я изучал фотографию и изобразительное искусство. Но это… не особенно многообещающая карьера. Большинство людей увлекаются искусством, но изо дня в день… Когда ты взрослый, приходится платить по счетам, а не заниматься тем, чем хочется…

– Одно другому не мешает, – нахмурилась Лайла. – Ты можешь жить своей жизнью и сбегать из очередного города всякий раз, когда приходят счета за электричество. Или ты можешь оплачивать счета и поставить крест на собственной жизни. Поженившись, мои родители порхали по миру, словно два беззаботных мотылька. Скажу тебе одно: они прожили замечательную жизнь.

– Неужели все было настолько чудесным? Я думал, ты очень страдала от того, что твоя жизнь лишена стабильности.

– У меня не было никакого дома. – Рассмеявшись, Лайла подвинулась так, что смогла, опершись о меня, вытянуть ноги на кушетке. Ее рыжие волосы покрыли мою руку и колени, словно одеяло. – Я родилась на обочине дороги, если так можно выразиться. Я просто не знала, что значит «пустить корни», и не понимала, что такое стабильность. Время от времени я приезжала в гости к бабушке и дедушке в Госфорд, но тогда я едва успела их узнать.

– Не могу себе такое даже вообразить, – покачал я головой. – Когда мои родители умерли, а мы с братьями продали дом… я ощущал себя так, словно потерял часть самого себя, словно лишился якоря и теперь плыву по течению.

– Есть нечто воистину чудесное в том, чтобы иметь место, которое можно назвать домом, – тихо согласилась Лайла. – Дом должен быть скорее базой, куда можно всегда вернуться, чем якорем. Корабли становятся на якорь только между плаваниями, правда же?

– Нельзя всю жизнь провести в плавании.

– Вполне возможно, – пробормотала Лайла. – Жизнь – это путешествие. Не обязательно переезжать с места на место, но надо всегда стремиться к чему-то, иначе тебя ожидает застой.

Воцарилась тишина. Мои мысли вертелись вокруг этого мига нашей близости. У обоих опустели стаканы, в ресторане мы тоже изрядно угостились вином, но, как ни странно, я чувствовал, что меня больше опьянил наш разговор, чем вино. Не помню, что когда-либо разговаривал вот так, расслабившись, с женщиной, позволяя словам свободно течь. Но даже если бы слова иссякли, я бы вполне удовлетворился молчанием, ожидая, что она сделает.

– Ты на всех так влияешь?

– Как?

– Ты словно маленький, крошечный вихрь. За два вечера тебе удалось сделать так, что все мои представления о жизни перемешались у меня в голове.

– И это к лучшему?

– Надеюсь.

Некоторое время я расчесывал пальцами ее волосы, потом она медленно приподнялась и поставила бокал на пол. Повернувшись ко мне, она положила руку мне на плечо. Глядя в ее глаза, я вдруг ощутил, что меня покинуло ощущение собственной малозначительности.

– Разве я тебе не надоел?

Лайла подалась вперед и нежно коснулась моих губ.

– Нет, ты не скучный, – улыбнувшись, прошептала она. – Возможно, ты слегка безумен…

Снова поцелуй, на этот раз долгий, сводящий на нет любую обиду, которую могли вызвать ее слова.

– А еще, возможно, ты немного предвзято относишься к людям, недолюбливающим туфли.

Следующий поцелуй был еще дольше, еще глубже.

Оторвавшись от моих губ, Лайла прижалась своим лбом к моему, зажмурилась и прошептала:

– Я почти не знаю тебя, но при этом чувствую, что в тебе многое сокрыто. Как ты при этом можешь быть скучным?

* * *

Я проснулся раньше, чем она, и сразу же подумал о том, что нахожусь в ее квартире, следовательно, ей просто некуда от меня сбежать. Это просто замечательно! Женщина в моих объятиях пошевелилась. Я увидел, как задрожали, открываясь, ее веки. Я мог представить себе, как буду просыпаться так, рядом с нею, до конца своих дней.

Я прошепчу, что люблю ее, а Лайла ответит, что тоже любит меня. А потом мы обменяемся не особенно благоухающим утренним поцелуем. В нашей обычной нежности будет таиться необыкновенная красота, и я никогда больше не почувствую себя одиноким.

Мысль меня встревожила, и я подумал, откуда она могла появиться. Лайла была красивой, очаровательной. Прежде я знавал многих женщин, но никогда раньше не помышлял о серьезных отношениях с какой-либо из них, особенно после первой ночи. Эта идея меня настораживала. Я подвинулся и запечатлел на ее губах легкий утренний поцелуй.

– Как спалось?

– Спала как бревно. – Потянувшись, Лайла улыбнулась мне. – Хотя ты храпел.

– Уверен, что так оно и было.

Я лежал совершенно голый и не смог скрыть того, как покраснел. Да, мой сон был глубоким, куда глубже, чем обычно.

– Не смущайся. Если мои соседи пожалуются, тогда будешь смущаться… А они могут. Ты храпел очень громко.

Она опять меня поддразнивала. А потом поцеловала в лоб.

– А что вегетарианцы едят на завтрак?

– Понимаешь, вегетарианцы – это не новый биологический вид. Мы принимаем пищу не только вечером, но и в другое время дня. Давай я схожу в душ, а потом сварганю тебе ненастоящий бекон.

* * *

Мы уселись на балконе. Вчера в темноте я не заметил, что здесь высится настоящий лес из лечебных трав и комнатных растений, находящихся в различной степени увядания. Некоторые не просто увяли, они уже начали рассыпаться в труху. Разномастные и разноцветные горшки занимали все свободное место. Два серых продолговатых четырехугольных ящика громоздились поверх перил, ограждающих балкон.

– Я не унаследовала золотые руки папы, а Леон и Нэнси под боком не живут, поэтому растениям у меня крупно не везет, – вздохнула Лайла, когда я обратил ее внимание на скелеты мертвых растений.

– А кто такие Леон и Нэнси?

– Те, кто приглядывают за моим домом в Госфорде. Они замечательные. Я могу отвезти эти увядшие растения к ним, и через несколько дней они будут в порядке.

– А как тебя на самом деле зовут?

Вопрос вырвался сам собой. Пожалуй, любопытство копилось слишком долго, давление во мне постепенно нарастало, но прежде я планировал очень осторожно подойти к этой проблеме.

Лайла помешивала кофе. Я не понимал, зачем она это делает. Там не было сахара, лишь немного миндального молока. Ложка все двигалась в чашке. Наконец она подняла голову и посмотрела на меня.

– Сёрша Далила Мак-Дональд.

– Се-й-ор-ша?

Я попытался повторить вслед за ней это имя, но оно не было мне знакомо. Она бросила на меня понимающий взгляд.

– Вот именно. На гэльском[10] мое имя пишется как S-a-o-i-r-s-e. Если ты живешь в Дублине, такое имя никого не удивит, но, несмотря на частые переезды, мы бывали в Дублине разве что проездом. Первые двадцать лет моей жизни меня чаще называли Сао Айрис[11], что, мягко выражаясь, не совсем правильно.

– Сао Айрис, – рассмеявшись, произнес я. – А откуда такое имя?

– Папа мой ирландец. Его маму тоже звали Сёрша. Она умерла незадолго до моего рождения, поэтому родители решили, что надо назвать меня Сёршей. Подозреваю, что мама очень скоро об этом пожалела. Сколько я себя помню, она называет меня Лайлой.

– Сёрша, – повторил я на этот раз правильно. – Красивое имя.

– Да, оно переводится на английский как «свобода» или еще что-то в этом роде. Я не говорила, что имя мне не нравится. На работе меня знают как Сёршу.

– А о фамилии Оуэнс расскажешь?

– Мамина девичья фамилия, фамилия моего деда. Я боялась, что ты меня выследишь, а мне этого, признаться, не хотелось… не была уверена… Нет, я точно не хотела, чтобы меня выслеживали.

– Так почему ты передумала?

– Кто сказал, что я передумала?

Пришло время смеяться Лайле. На ней, кроме солнцезащитных очков, был только халатик, но она держалась совершенно непринужденно.

– Не знаю, Каллум. Было замечательно, эти ночи – просто чудо, но ничто не изменилось. Мне не нужен бойфренд.

Я задумался. Внизу волны накатывали на берег, заполняя своим плеском тишину. Это позволило мне куда спокойнее и дольше размышлять над тем, что она сказала.

– Я потерял счет женщинам, с которыми переспал, – приведя мысли в порядок, произнес я. – Я этим не горжусь, пожалуй, даже стыжусь этого. Я часто вел себя постыдно, назывался не своим именем, не звонил, хотя обещал… Не думаю, что я верю в брак или просто моногамию. Говорю все это потому, что хочу быть предельно честным с тобой. Я тоже очень ценю твою откровенность…

Несмотря на солнцезащитные очки, я заметил, что она на не сводит с меня пристального взгляда. Я невольно испугался того, что после всего-то двух ночей, проведенных вместе, мы свободно общаемся на такие темы, а я не ощущаю даже тени смущения.

– Я не знаю, куда это нас приведет, Лайла, но мне кажется, мы сами сможем это выяснить, если пойдем по этой дороге рука об руку.

Меня самого удивило, как легко я об этом говорил. На самом деле я так нервничал, что мне пришлось отставить в сторону чашку с кофе, чтобы она не заметила, как дрожит моя рука. Я понятия не имел, как отреагировал бы, если бы она велела мне уходить и не докучать ей. Теперь океан не успокаивал, и я ощущал себя незащищенным перед всеми опасностями этого мира. Когда она наконец потянулась ко мне и взяла за руку, я готов был броситься через перила балкона.

– Хорошо, – тихо произнесла она. – Подождем… посмотрим…

Глава четвертая

Лайла

30 августа, воскресенье

Итак… Бесспорным является то, что впервые за пять лет у меня появился любовник. А еще, судя по всему, я утратила свой несгибаемый стержень.

Каллум ушел, проведя со мной два дня и дне ночи. Две ночи. Я на самом деле пообещала себе в пятницу вечером, что не буду с ним спать, что мы ограничимся ужином, а после этого я сяду в машину и никогда больше с ним не увижусь.

На этот раз я не могу ссылаться на то, что меня застали врасплох. Да, можно искать оправдание в том, что я перебрала вина за ужином, но на самом деле, если бы то было не вино, а вода, ничто не изменилось бы.

У нас с Каллумом не случается минут тягостной тишины. Когда беседа увядает, я могу просто сидеть рядом и не чувствовать даже тени неловкости. Последние годы мне все время приходилось что-то доказывать, бороться, чтобы протиснуться в голову толпы. Все это требовало моего полнейшего внимания. Казалось, я должна что-то миру только за право жить. Все это занимало мой разум так, что даже на ведение дневника времени не хватало. А когда он рядом, я ощущаю полноту собственного существования. Стремительный поток мыслей замедляется. Я забываю все те весомые причины, по которым у наших отношений не может быть будущего. Настоящее кажется настолько значительным, что я напрочь обо всем забываю.

В субботу мы разговаривали все утро. Я пыталась объяснить Каллуму, что не могу больше с ним видеться, но как-то неуверенно. Когда пришло время проявить твердость, проявлять ее мне совсем не хотелось. Мы условились не принимать скоропалительных решений. Я снова пообещала себе, что после обеда отошлю Каллума, а сама поработаю.

Но потом мы пошли прогуляться по Корсо. Мы походили на любую другую относительно молодую пару квалифицированных специалистов, вышедшую на прогулку со стаканчиками кофе на вынос: вот они бредут, взявшись за руки, чтобы занять чем-то выходной. Мы ходили по фермерскому рынку. Я купила овощей. Каллум заскочил в закусочную и вышел оттуда с жирными горячими чипсами и рыбными закусками для утреннего чая. Он рассмеялся, когда увидел отвращение на моем лице. Потом я примеряла шляпки и с шутливом видом позировала перед ним. Он наблюдал за мной через витрину магазина, а потом начал делать вид, будто фотографирует меня, словно на показе мод. Все это было ужасно нелепо и глупо, но мы так громко смеялись, что окружающие стали на нас оглядываться. Одна пожилая леди одарила меня понимающей улыбкой. Она подумала, что мы любовники. Интересно, не вспоминала ли она о своей собственной, давно утерянной любви? Не этим ли постоянно занимаются люди? Они встречают того, кто смешит их, они смеются вместе, и прожитых лет словно и не бывало.

Несмотря на всю обыденность, последние несколько дней принесли мне много радости. У меня вообще-то много шляп. Не припомню, когда и при каких обстоятельствах я ими обзавелась. Я их покупала, чтобы защитить кожу от веснушек, хотя прекрасно понимала при этом, что шляпки не помогут. Черная фетровая панама, которую я приобрела сегодня, станет особенной. Она будет хранить мою память.

Каллум отправился к себе за чистым бельем. Мы договорились позже побегать вместе по пляжу. Я немного стушевалась, когда увидела, что Каллум взял с собой кроссовки. Похоже, он не снимает обувь даже тогда, когда бегает по песку, что, с моей точки зрения, равносильно безумию. Все знают, что человеческая нога приспособлена к бегу босиком. Когда я сказала Каллуму об этом, он прижал свои драгоценные кроссовки к груди с фальшивым выражением ужаса на лице и заявил, что весь день даже не заикнулся о босых ногах, поэтому пусть хотя бы кроссовки у него не отбирают.

Мы промчались вдоль всего пляжа. Я бежала так, как привыкла. Каллум не спешил, позволяя мне держать свой темп. По пути он рассказал мне, что когда-то подумывал о том, чтобы стать марафонцем, бегал на длинные дистанции по выходным, но потом все это забросил. Даже сейчас в его голосе звучали нотки недовольства. У этого человека есть мечта… или две мечты… десять, но их осуществлению мешают барьеры, существующие только в его голове. Каллуму кажется, что его работа – первейший для него приоритет, а все помимо нее не представляет особой важности. Подозреваю, что, если он сделает хотя бы один конкретный шаг в сторону осуществления своей мечты, он вдруг поймет, что на самом деле для него важно, и тогда избавится от сковывающих его цепей.

Неплохо было решиться на совместную пробежку, но Каллум слишком высок для того, чтобы в ней имелся особый смысл. В конце дорожки мы расстались. Каллум, повернув назад, вырвался вперед во втором забеге. Я наблюдала за тем, как он стремительно от меня отдаляется. Я бежала по плотному мокрому песку, как обычно, недалеко от воды. Он мчался далеко впереди по кромке сухого песка. Когда расстояние между нами увеличилось, я позволила себе намочить пальцы ног. Теперь мое внимание сосредоточилось на холодных волнах, разбивающихся о мои лодыжки. Хотя вся моя взрослая жизнь протекала на берегу океана, я всегда ощущала в воздухе этот неповторимый запах соли. Как запах пекущегося хлеба навевает на меня воспоминания о бабушке, а безвкусный аромат духов – о маме, соленый морской воздух мысленно возвращает меня домой.

На пляже днем в выходной много людей. Именно из-за этого я люблю бегать в это время. Сюда приходят целыми семьями. Летом они плещутся в воде, а зимой строят песчаные замки. Собираясь вместе, они становятся счастливее. Я всегда это понимала, хотя и провела последние годы в одиночестве. Впрочем, это был мой личный выбор. Вчера я решила, что больше не буду одна. Это просто чудесно. Даже когда Каллум вырвался вперед на сотни метров, он находился здесь ради меня, и это наполняло мое сердце радостью.

Замечательно… слишком замечательно… слишком легко… Когда день сменился вечером, мы, естественно, отправились ужинать вместе. Каллум сказал, что умрет без бифштекса. Мы выбрали один из ресторанчиков, расположенных недалеко от моей квартиры, и сидели снаружи, пока на землю опускались сумерки.

Минуло пять лет с тех пор, как я в последний раз ела мясо. По правде говоря, мне этого и не хотелось. Теперь же вид и аромат жареного мяса словно вонзили в меня свои когти. Мне захотелось хотя бы на несколько минут забыть о протестах защитников окружающей среды и с аппетитом впиться в это мясо. Если бы я попросила Каллума, он бы со мной поделился, уверена, это даже доставило бы ему удовольствие, а потом он всю ночь только об этом и напоминал бы.

Но, разумеется, я не просила его поделиться бифштексом, я не могла себе этого позволить, это не тот стиль жизни, который я себе выбрала. Хотелось бы мне понять, почему я могу противостоять этому искушению, а вот Каллум – нет.

Мы как раз закончили есть, когда началось выступление музыкального дуэта. Это был акустический ансамбль, состоящий из гитариста и женщины, которая, взгромоздившись на высокий табурет, исполняла нежные баллады для собравшихся в ресторане посетителей. Голос у женщины был изумительный. Жидкий шелк и натуральный мед. Глубже, чем мамин голос, но с теми же акробатическими нотками. Каллум хотел подозвать официанта и спросить, нельзя ли пересесть вовнутрь, но я взяла его за руки и обняла ими себя. Мы начали танцевать.

Позже он сказал мне, что не умеет танцевать. Возможно, он просто хотел меня одурачить. Мы заняли места в нашем импровизированном танцзале. Возможно, сначала он немного колебался. Так и должно быть, ведь мы стояли перед певицей, а все остальные в ресторане сидели и ели. Если уж на то пошло, места между музыкантами и столиками было немного, но мы справились. Гитара, голос и слова песни говорили о страстном желании. Звуки оплетали нас подобно лунному свету в минувшую ночь. Нам оставалось только переминаться с ноги на ногу, не сводя друг с друга глаз. Прежде я всегда сомневалась, что взаимоотношения способны достичь такого уровня, когда в подходящий момент можно находиться в переполненном помещении и чувствовать присутствие лишь одного человека.

После этого мы опрометью бросились домой, словно подростки, сорвали друг с друга одежду, как только входная дверь захлопнулась за нами. Прежний наш секс не был похож на то, что с нами сейчас происходило. Поначалу мы с Каллумом вели себя как взрослые люди, демонстрируя друг перед другом свое мастерство и приобретенный с годами опыт. Мы оба не спешили, ограничивали себя, приспосабливаясь к ритму и вкусам друг друга. На этот раз все было по-другому. Все было первобытным, порывистым и целиком основывалось на наших инстинктах. Не было ни игривого хихиканья, ни комментариев, ни высказанных вслух пожеланий. Наш импровизированный танец стал дразнящей прелюдией. Полагаю, мы просто ощутили себя в большей безопасности, обнимая друг друга, и подводное сексуальное напряжение между нами наконец схлынуло.

Только утром я осознала, что дни слились вместе, а последний ужин в пятничный вечер плавно перетек в воскресное утро. Я пообещала себе это исправить, пока все не зашло слишком далеко. Отстранившись от него, я встала с постели, чтобы быть начеку, когда он проснется. Я решила, что угощу Каллума чашечкой кофе, буду вежливой и недоступной и напомню ему о том, что уже говорила не раз: мне нужно еще успеть доделать кое-какую работу.

А он спал… спал… спал… Время приближалась к полудню. Тогда я принялась звякать посудой на кухне, желая разбудить Каллума. Он наконец выбрался из кровати. Каллум не обратил внимания на то, как неприветливо я веду себя с ним, не обратил внимания даже на шум, а вместо этого, обхватив руками за талию, впился губами в мои губы и целовал, пока у меня не перехватило дыхание. Потом я, конечно же, позабыла, что собиралась выставить его за дверь. Каллум предложил мне пойти вместе в кино. Этого должно было хватить, чтобы заставить меня действовать, но я начала одеваться, мысленно проклиная себя за беспомощность и нерешительность, не позволяющие мне подавить все это в зародыше. Каллум извращался, как только мог, нарезая морковь соломкой, чтобы мне было чем перекусить, поскольку я заявила, что есть попкорн на сливочном масле не собираюсь. Несмотря на то что ножом он не владел, сам этот факт произвел на меня огромное впечатление.

Когда приблизился вечер, когда Каллуму уже было пора отправляться домой, когда я уже больше не могла откладывать подготовку к завтрашнему заседанию, да и сам он начал нервничать, осознавая, что и его ждут дела, я проводила Каллума в прихожую и поцеловала на прощание.

Мне хотелось попросить его остаться. Все, что мне следовало сделать, – предложить ему остаться. Я видела, как он меня хочет. Каллум мгновенно бы согласился… По крайней мере, у меня хватило силы воли хотя бы раз не поддаться зову собственного сердца.

Он сказал, что позвонит завтра. Я заставила себя заявить, что мне предстоит трудная неделя: пусть лучше позвоню я, когда появится свободное время.

И вот прошло меньше часа, и я уже испытываю странное чувство… Я по нему скучаю. Я постаралась занять себя чем-то: полила цветы, даже помыла посуду, но сосредоточить внимание на работе просто не смогла. Поэтому я уселась на балконе, подставив лицо морскому бризу, и положила перед собой дневник.

Рядом с тетрадью лежит мой мобильник. Руки так и тянутся к нему: позвонить и пригласить его обратно…

Глава пятая

Каллум

Когда мы расстались, я пролежал без сна бóльшую часть ночи, сожалея о том, что мне не хватило храбрости попросить Лайлу остаться с мной еще на одну ночь. Мысленно я прокручивал в голове события дней, проведенных с ней вместе. Казалось несправедливым и очень неприятным то, что, дожив почти до сорока лет, я еще никогда не ощущал себя настолько живым, как в этот уикенд рядом с ней, а потом этот уикенд так быстро закончился.

Я искал ее на пароме сегодня утром, но, к сожалению, ее там не было. Она продиктовала мне номер своего мобильника, когда мы прощались, но я решил не спешить со звонком… Лайла попросила меня подождать с этим, а я не хотел ее отпугнуть.

Ровно в девять Карл стоял возле кадки с пластмассовым растением. Когда я вышел из своего кабинета, он внимательно посмотрел на мое лицо, а затем улыбнулся.

– Вижу, все прошло как надо?

Я попытался казаться невозмутимым.

– Да, мы встречались на выходных.

– И?

– Что «и»?

– Она действительно такая замечательная, как тебе в первый раз показалось?

Я рассмеялся.

– Даже больше.

– Могу представить…

Карл шагнул на лестницу, а я последовал за ним.

– Я, честно признаться, думал, что ты будешь в легкой депрессии.

– В депрессии?

– Извини, не совсем правильно выразился. Ты все время пребываешь в депрессии. Я просто думал, что ты перейдешь на совсем новый уровень депрессии.

– Зачем ты все это мне говоришь? – спросил я с удивлением и, возможно, с легкой обидой.

– Вся эта история с Лайлой очень напоминает мне прошлогодний тренинг по психологии продвижения нового продукта и первым впечатлениям. Кажется, это была твоя идея – устроить нам такое повышение квалификации… Припоминаешь?

– Смутно.

На самом деле я припоминал, и мне не нравилось, куда может завести нас этот разговор.

– Покупатели формируют свое мнение относительно нового бренда в течение десяти первых секунд. Если дизайн хорош, новый товар им понравится, даже если он не совсем им подходит. Если же демонстрировать им товар дольше десяти секунд, покупатели начинают замечать его дефекты.

– Ну, Карл…

– Я также полагал, что половина очарования Лайлы обусловлена ее внезапным исчезновением, ее недоступностью. Азарт преследования и все такое прочее…

– Если ты сегодня собираешься забить меня словами до смерти, то лучше сначала купим кофе.

Карл рассмеялся.

– Нет, серьезно, Каллум. Я рад, что у тебя получилось. Тебе не повредит остепенится и иметь что-то, ради чего стоило бы возвращаться домой.

– Она уверена, что надолго у нас это не затянется, но я рад уже тому, что имею.

Карл умолк. Он шагал впереди, но, поворачивая к следующему пролету, бросил на меня взгляд и улыбнулся.

– Так ты втрескался, как я посмотрю?

– Ты все сам поймешь, если она задержится так долго, что у меня появится возможность вас познакомить.

* * *

В понедельник я дотянул до того времени, когда пора было уже ложиться спать, так ей и не позвонив. Это был настоящий подвиг стойкости. Я столько раз в течение дня брался за телефон… Когда я уже собирался закрыть глаза, чтобы уснуть, запоздалый импульс взял свое: я взял мобильник, лежавший у меня на ночном столике, и набрал текстовое сообщение.

Я знаю, что тебе предстоит трудная неделя. Я только хочу сказать, что провел с тобой замечательный уикенд. Я о тебе думаю.

Мой палец завис над кнопкой, готовый дать отбой, но, вздохнув, я все же отправил сообщение. Было уже поздно. Я не надеялся, что она ответит, но звон, просигналивший об ее послании, пришедшем почти сразу же, наполнил мое сердце радостью.

Спасибо, Каллум. Поедем на пароме вместе завтра утром?

Причал Мэнли находится позади небольшого престижного торгового центра. Супермаркет, торгующий товарами со скидками, втиснут между очень дорогими бутиками и кафе, словно таким образом достигается определенное равновесие: переплатите за шоколад и кофе, и мы вознаградим вас дешевыми мукой и сахаром. Я увидел Лайлу в очереди перед кофе-баром, располагавшимся у входа на территорию торгового центра. Небо окутывали тяжелые облака, поэтому оба мы имели при себе черные зонты, вот только Лайла помимо этого везла небольшой чемоданчик на колесиках.

– Ты куда-то уезжаешь?

Секунду она смотрела на меня с недоумением, потом проследила за моим взглядом и рассмеялась.

– Это документы, которые я читала вчера вечером, готовясь к слушаниям. Их слишком много, чтобы отправлять по электронной почте. Тебе приходилось так долго читать с экрана, что когда отвернешься, то кажется, будто бы весь мир вокруг подернут электронным мерцанием?

Я рассмеялся и кивнул. Лайла скривилась.

– На прошлой неделе я добилась судебного запрета, но у меня такое чувство, что мерзавцы попытаются его обжаловать.

– Разорви их в клочья, тигрица, – сказал я.

Лайла потянулась и поцеловала меня прямо в губы. Я был приятно удивлен. Мы обменялись улыбками. Над нами пророкотал гром, но казалось, будто площадь, на которой мы стоим, залита ярким теплым солнечным светом.

– Сао Айрис? – нерешительно произнесла бариста.

В этом баре, заказывая кофе, приходилось писать свое имя на бумажном стаканчике.

Меня удивило то, что Лайла отдала предпочтение имени, которое люди никогда правильно не произносят.

– Сёрша, – поправил я баристу.

Когда девушка покраснела, я ей подмигнул.

– Это одно из эксцентричных гэльских имен, – сообщил я.

– Я заказала тебе кофе, – сказала мне Лайла.

Взяв два стаканчика из рук баристы, она одарила ее ледяной улыбкой, не вяжущейся с вежливыми словами:

– Большое спасибо.

Она передала мне стаканчик. Я прочитал то, что она написала после моего имени. К своему облегчению, я обнаружил, что Лайла заказала для меня кофе не с миндальным молоком, как я опасался, а с необезжиренным коровьим молоком. Я подхватил ее чемоданчик, и мы влились в поток жителей пригорода, которые привычным путем двигались по направлению к причалу.

– Почему ты не написала имя Лайла на стаканчике?

– Потому, что в прошлый раз, когда я заказывала кофе, эта бариста повела себя как конченая сука по отношению к пожилой леди, стоявшей передо мной. Я хотела, чтобы она опростоволосилась. – Лайла захихикала, словно школьница, и я не смог сдержать улыбку при виде ее радости. – А ты все мне испортил, проявив к ней толику жалости.

– Следует запомнить: надо быть настороже, ибо Лайла – особа мстительная.

– О да! Ты увидишь, что я сделаю с этой чертовой горнодобывающей компанией, если они снова позарятся на виды, занесенные в Красную книгу.

– Ты работаешь над одним делом за раз?

– Над одним! – фыркнула она. – Я одновременно веду дюжины дел. У меня превосходная секретарша и два помощника. Если бы не они, я не знала бы, какой сегодня день. Я даже не имею представления, сколько дел сейчас веду. Чтобы выяснить это, надо обратиться к моим сотрудникам или к компьютеру.

– А почему ты решила что эта особенно зловредная горнодобывающая компания решится снова стрелять в твою сторону?

– Не знаю, – пожав плечами, ответила она. – Проект стоит полмиллиарда долларов. Сомневаюсь, что эти люди позволят лягушкам и насекомым, обитающим на огороженном пастбищном участке, замедлить их продвижение, не говоря уже о том, чтобы их остановить. Мы смогли найти только одного эколога, который согласился выступить в суде против новой выработки. Это яркий пример того, что представляет собой наша наука. Экспертов, с которыми мы обычно сотрудничаем, либо купили, либо запугали. Судя по всему, дело может принять нехороший оборот, поэтому мне нужно быть настороже.

– Доброе утро, Лайла! – крикнул ей стоящий на противоположной стороне палубы служащий парома, пока мы поднимались на борт.

Она лучезарно ему улыбнулась и выкрикнула приветствие в ответ.

– Это Руперт, – объяснила она мне. – Ты его знаешь? Руперт работает на пароме в утреннюю смену.

Я отрицательно покачал головой.

– Он отличный парень. Его жена через пару недель собирается родить третьего ребенка.

Не уверен, что когда-либо обращал внимание на служащих парома, не говоря уже о том, чтобы узнавать, как их зовут, и выяснять какие-либо подробности их личной жизни. Мы уселись бок о бок напротив окна, в котором открывался вид на северную часть залива. Мне хотелось сказать что-нибудь, чтобы возобновить наш разговор, но внезапно я ощутил тяжесть на сердце. Потребовалось некоторое время, чтобы ее определить.

Разочарование.

Впервые я осознал, насколько же отличаюсь по характеру от Лайлы. Нет, конечно, новизна нашей непохожести на первых порах забавляла и даже интриговала меня, но, сидя на пароме и обдумывая события сегодняшнего утра, я спросил себя, не станет ли эта непохожесть непреодолимой. Что же я все-таки ищу?

– Эй! С тобой все в порядке? – вдруг спросила меня Лайла. – Я тебя расстроила?

Я повернул голову в ее сторону голову. Блестящие голубые глаза… едва различимые веснушки на носу… высокие скулы… переливающиеся глянцем губы… Неприятное чувство схлынуло, а внизу живота возникло иное, куда более приятное ощущение. Кто сказал, что мы должны быть одинаковыми? Не исключено, что мы прекрасно друг друга дополняем.

– Нет… Все хорошо. – Я взял ее за руку. – Лучше расскажи о своих лягушках.

* * *

Дело было многообещающим. Кто бы мог подумать, что паром станет залогом моего счастья? Лайла сказала мне, что перегружена работой, но мы хотя бы сможем встречаться здесь в ближайшие несколько дней.

Она уговорила меня ездить обратно домой вместе с ней на медленном пароме.

– Да, я знаю, что это глупо, да, я знаю, что тебе придется купить другой билет, даже если у тебя уже есть сезонный, да, я знаю, что этот паром ползет как черепаха, – сказала Лайла, беря меня под руку и увлекая к билетной кассе, – но, если мы отправимся на скоростном пароме, в Мэнли мы будем через четверть часа, а затем мне придется снова работать. Ты же говорил, что любишь медленные паромы!

Я не оказал особого сопротивления. Мы сидели в баре, пока паром едва тащился, перевозя нас через залив, и вели беседу о том, чем занимались в течение дня. Лайла очень подробно рассказывала мне обо всех тонкостях своего дела, хотя я не понял ни единого юридического термина, даже не разобрался, где же находится этот национальный парк. Я узнал о тех, кто работает вместе с ней, даже уловил разницу в тоне, когда Лайла говорила о каждом из своих сотрудников. Алан был старшим партнером, и Лайла, судя по всему, уважала его, как собственного отца. Бриджит работала секретарем-юристом. Всякий раз, когда Лайла называла ее имя, лицо ее словно бы озарялось невидимым светом. Сразу становилось ясно, что Лайла ее любит и ценит.

Два ее помощника, Анита и Лиам, представляли для меня определенную загадку. Хотя они составляли половину ее команды, у Лайлы не нашлось для них ни одного хорошего слова.

– Они просто не врубаются, – заявила она однажды вечером, когда раздражение взяло верх. – Известно, что парни из «Хемвея» собираются подавать апелляцию. Мы с Бриджит работаем как сумасшедшие, днем и ночью готовимся, а Анита и Лиам могут запросто отправиться утром на прогулку за шоколадными маффинами. Для них это всего лишь работа. Они сводят меня с ума.

Мне нравилось, как она изливала передо мной душу. Я восхищался сердитым прищуром ее глаз и порывистыми жестами рук. Я любовался волосами, которые Лайла неизменно распускала после работы, так что они ниспадали до талии. Пока она вещала, ее голову окружал сияющий ореол. Ее страсть и порывистость меня изумляли.

Разумеется, мы не все время болтали о работе. Иногда, в первые дни нашего знакомства, мы рассказывали о нелепых происшествиях времен нашей молодости, пока паром перевозил нас через залив. Я постепенно узнавал Лайлу. Каждый услышанный анекдот из прошлого открывал мне еще немного об этой женщине, создавая схематический набросок ее биографии. Я узнал, что она училась в университете примерно в то же время, что и я, а после, подобно мне, долго жила в центральном деловом районе Сиднея. Она хотя бы раз посетила все континенты, включая Антарктиду, к берегам которой отправилась на свое тридцатилетие. Поскольку многие ее рассказы включали упоминание о том или ином бойфренде, можно было прийти к выводу, что у Лайлы была очень богатая сексуальная жизнь.

– Он напоминал полуприцеп, – рассказывала она. – Двухметровая гора мышц, жесткий брюшной пресс и восхитительное греческое обаяние.

– Ну, слушая, как ты его описываешь, я удивляюсь, как ему вообще удалось обзавестись подружкой, – фыркнув, пошутил я.

– Красивой внешности и обаяния недостаточно. Я в то время изучала социологию и как-то за пивом спросила его, считает ли он природу пола скорее врожденной, нежели привнесенной извне культурными влияниями. А он посмотрел на меня вот так, – Лайла угрюмо уставилась на меня, – и произнес: «Ты, что, хочешь сказать, что ты лесби?»

– У меня была похожая ситуация, – с триумфом в голосе заявил я. – Когда-то давно я повел симпатичную молодую леди, с которой познакомился по работе, в театр на сатирическую пьесу. По дороге домой она мне сказала: «Я не знала, что премьер-министр – комик».

В моем рассказе не все было чистой правдой. Симпатичная молодая леди на самом деле являлась двадцатичетырехлетней красавицей-психотерапевтом, с которой я познакомился, потому что регулярно наведывался к ней в приемную. Случилось это в прошлом году, а не когда-то давно, как я сказал Лайле. После ее истории о богоподобном греке Нико мне неудобно было признаваться, что мои вкусы в этой области окончательно сформировались только недавно.

Поездки через залив превращались в кульминацию каждого дня. Секунда, когда мы прощались, чтобы идти на работу либо по домам, становилась мигом маленькой трагедии. Я хотел остаться с ней. После того как мы расставались, мои мысли все равно оставались с Лайлой. Ее образ занимал мой разум, захватил мое сознание… Даже если бы я захотел от нее избавиться, то не смог бы. Я не знал, с чего начать. Это меня тревожило, ибо образ Лайлы то и дело будил во мне чувство неуверенности и уязвимости.

– Мы проводим слишком много времени вместе, – часто повторяла она, когда мы путешествовали на пароме.

Эти слова неожиданно слетали с ее губ так, словно она испытывала внезапные приступы беспокойства. Я пытался относиться к этому со снисходительным юмором.

– Да, Лайла. Я понимаю, что совместная поездка на пароме сродни покупке дома на двоих, но я торжественно обещаю: если разрыв наступит до окончания срока, я всего лишь потребую сдать выходные билеты на ответственное хранение.

Либо я подтрунивал над ее странным отношением к близости, что всегда вызывало у нее улыбку.

– Ты, значит, считаешь, что вся эта наша болтовня излишне откровенна? А то, что мы делали в прошлый уикенд, было благопристойно и прилично?

С каждой встречей корни наших отношений все глубже проникали в нашу жизнь, связь, несмотря на всю свою шаткость, только крепчала, хотя я все равно не мог избавиться от нервозности, вызванной ее нерешительностью. Энтузиазм, бьющий из Лайлы во время наших совместных поездок, ее привязанность, проявлявшаяся всякий раз, когда мы оказывались вместе, не сочетались с этими ее словами. Я все больше боялся того, что настанет время и Лайла все же пожелает со мной расстаться.

* * *

В пятницу я как раз шел по лестнице вместе с Карлом за кофе, когда звякнул мой мобильник. Взглянув на экран, я остановился.

– Лайла хочет, чтобы я с ней пообедал.

Внутри у меня вдруг все сжалось от страха.

– Э-э-э… Не важно… – пробормотал Карл.

– Ну… да…

– Пообедать, значит?

– Ага…

Я быстро набрал ответ, согласившись встретиться, но попросил назвать место и время, а потом сунул мобильник в карман.

– Нет, я о тоне, которым ты это произнес, – рассмеялся Карл. – Она просто хочет пообедать?

– Да… Не знаю… Назови это предчувствием.

Я опасался, не решила ли она дать задний ход после своего внезапного исчезновения и замечаний, которых я наслышался в прошлые выходные. Мне было необычайно легко с ней в течение всей недели, хотя Лайла то и дело подчеркивала, что не собирается заводить серьезных отношений. Возможно, пришло время для разрыва.

На углу между зданиями, в которых располагались наши офисы, находилось кафе. Я пришел туда первым и несколько минут ожидал, пока освободится столик. Лайла немного опоздала. Она выглядела измученной. Я поцеловал ее в щеку. Глубоко вздохнув, она плюхнулась на свободный стул.

– Тяжелый день? – спросил я.

Лайла издала стон.

– Неприятно вспоминать. А у тебя?

– Хорошо, по крайней мере пока. Прекрасная идея – встретиться за обедом.

– Да. Умираю от голода.

Лайла потянулась за меню, быстро окинула его взглядом, а затем бросила обратно на стол.

– Думаю, мы сможем заказать за стойкой. Позволишь мне? – предложил я.

Она заколебалась. Я видел, как ее независимость борется с практической необходимостью текущего момента. Она оглядела переполненное кафе. Несколько человек стояли и ожидали, когда освободится столик. На табличке, установленной у входа в зал, значилось: «Пожалуйста, заказывайте у стойки!» Только заметив все это, Лайла повернула ко мне голову и кивнула.

– Греческий салат, пожалуйста, но без феты. Двойную порцию оливок. Спасибо.

Пока я делал заказ, я чувствовал холод где-то под ложечкой. Сегодня Лайла казалась странно оживленной. Я не знал, к чему все это. Когда я уселся напротив нее на стул с мягкой обивкой, то увидел, что она закинула ногу на ногу. Она взглянула на меня так, словно я был свидетелем под присягой.

– Я тут подумала…

Вот оно. Я напрягся…

– Давай завтра оправимся в пешую прогулку на природу.

– А-а-а…

– Не пугайся. Думаешь, глупая мысль? Ты можешь взять свой фотоаппарат. В Голубых горах проложено много тропок. Мы доберемся туда на поезде, а потом…

Я не слушал, что она говорила, а наблюдал лишь за выражением ее лица, за необыкновенным оживлением, с которым она рекламировала мне день совместных исследований дикой природы. Только когда Лайла закончила, я вновь сосредоточился на ее словах.

– А лучше всего то, что я надену обувь. Уверена, тебе это понравится.

Я взглянул на ее ноги. На Лайле были черные туфли на каблуках. Сведя ступни вместе, она игриво прищелкнула каблучками.

– Да, на работе я обычно хожу в туфлях. Ты просто впервые встречаешься со мной за обедом. Ну как? Пойдем завтра в поход?

– Да…. Конечно…

Мой язык заплетался. Она сказала:

– Ты не обязан…

– Нет, я на самом деле с радостью на это соглашусь.

– Ты…

Крошечная морщинка пролегла у нее между бровей. Такое случалось всякий раз, когда Лайла сердилась, чего-то недопонимала или слишком глубоко о чем-то задумывалась. Эта морщинка возникала словно из ниоткуда и исчезала также быстро, как ее улыбка.

– Что-то не так?

– Все в порядке. – Я улыбнулся и попытался заверить в этом Лайлу. – Серьезно. Замечательная идея. Я заряжу сегодня вечером фотоаппарат. Мне на самом деле хочется вырваться из города. Я уже несколько лет нигде не бывал.

– Хорошо. – Она откинулась назад, не сводя с меня взгляда. – У тебя точно не было других планов?

– Лайла! Все, на что я надеялся, – провести какое-то время с тобой на выходных, – сказал я. – Честно. Прогулка в горах – то, что нужно.

– Замечательно. Мы можем подняться рано и добраться туда к девяти…

И снова Лайла принялась восторженно щебетать об ожидающих нас радостях пешей прогулки на природе. После того как мы пообедали, она поцеловала меня на прощание и исчезла за углом, направляясь в свой офис. Я остался один, заказал еще кофе и пил его, стараясь вернуться мыслями на обычную орбиту.

Я подумал, что когда перестал искать новое в жизни, то научился ловко обманывать риск и страх. И теперь новая возможность возникла передо мной, и я быстро привыкаю к наркотику, каким стали для меня отношения с Лайлой. Я становлюсь беззащитным и ранимым. Итак, на этот раз она позвала меня обедать ради того, чтобы согласовать ближайшие планы. В следующий раз она легко может заявить, что не собирается продолжать наши отношения и пора закругляться с тем, что у нас есть. Мне уже довелось узнать на собственном опыте, что отношение Лайлы к жизни заставляет ее без предупреждения поворачивать то влево, то вправо, все время скакать туда-сюда во имя достижения максимально возможного. Кто знает, когда Лайла захочет от меня отвернуться?

Если учесть, что после очередной встречи с этой женщиной я всякий раз ощущал, что все больше к ней привязываюсь, приближалось время, когда придется принимать решение. Если я намерен продолжать с ней общаться, то придется смириться с тем, что настанет день, когда мои взгляды на развитие наших отношений войдут в противоречие с ее взглядами.

Надо идти вперед с широко раскрытыми глазами. Надо допускать оправданный риск. Подобно Лайле, гулявшей босиком по пляжу ночью, мне следует наслаждаться тем, что у меня сейчас есть.

* * *

На Корсо открыли новую лапшичную. Когда мы вечером встретились снова, на этот раз на пристани, Лайла предложила зайти туда и перекусить по-быстрому. Я заказал лаксу[12]. Лайла подошла к стойке, чтобы тоже сделать заказ, но вдруг ее внимание привлекла банка с овощным порошком, стоящая на поверхности из нержавеющей стали.

– В меню написано «без аджиномото», – нахмурившись, произнесла она, – а этот бренд использует аджиномото.

– Аджиномото? – переспросил я.

– Глутамат натрия. Чертов нейротоксин.

Голос Лайлы повысился, не очень сильно, но в нем звучало столько отвращения, что люди, стоящие в очереди позади нас, умолкли. Я вдруг понял, что сейчас стану свидетелем чудовищной вспышки гнева.

– Лайла…

– В меню написано «без аджиномото», – бесцветным голосом произнесла женщина средних лет, стоявшая за стойкой, – но небольшое количество может присутствовать в некоторых ингредиентах. Если у вас аллергия, я могу их исключить.

Лайла взяла меню со стойки, порывисто его развернула и хлопнула им перед женщиной.

– Без аджиномото, – громко прочла Лайла. – Вам надо либо изменить меню, либо перепечатать его.

– Успокойся, Лайла. – Я слегка потянул ее за руку. – Оставь это.

– Исследования постоянно подтверждают, что глутамат натрия – яд для человека. Он обладает кумулятивным действием и может привести к поражению головного мозга. А еще глутамат натрия часто вызывает аллергию. Вы не имеете права добавлять его в пищу и не сообщать об этом людям. – Лайла перевела дух, немного успокоилась, но явно собиралась просвещать женщину дальше. – Вы понимаете, насколько это серьезно?

Женщина за стойкой переубежденной не казалась.

– Леди! Вы будете заказывать лапшу или нет?

– Блин! Нет! Я сюда и через миллион лет не приду. И если я зайду сюда через неделю и увижу, что меню не перепечатали или не заменили еду, я позвоню в соответствующие органы власти.

Позади нас началось движение. Я оглянулся: несколько человек, прежде стоявших в очереди, направились к выходу. Те, кто еще не ушел, с интересом смотрели на Лайлу. Некоторые тихо переговаривались. Женщина за стойкой тоже это заметила. Она нервно махнула рукой по направлению к входной двери.

– Думаю, вам надо уйти, или я вызову полицию.

Лайла приподняла брови, глядя на женщину. Прежде чем она вновь открыла рот, я дернул ее за руку.

– Лайла! Давай уйдем, прошу тебя!

Она повернулась ко мне, вздохнула и отошла от стойки.

Уже снаружи она выплеснула на меня свое раздражение:

– Нельзя легко относиться к пищевым консервантам. Я проверила меню по интернету, прежде чем мы сюда пошли. Я знаю: она не права.

– Ну, мы не будем здесь ужинать. Зачем устраивать такой грандиозный скандал?

Мне не казалось, что Лайла по-настоящему разгневана, но она прямо-таки вибрировала от нервного раздражения.

– Каллум! Это незаконно. Нельзя давать неправильные данные о пище. Почему ты не понимаешь, что меня так расстроило? Сегодня она подмешивает в еду глутамат натрия, а завтра может подбросить кусочек радиоактивного стержня.

Я поднял руки вверх, поняв, что она по-настоящему в ярости и этот спор мне ни за что не выиграть.

– Давай лучше отправимся в пиццерию. Или пойдем домой, и я… накормлю тебя.

Я колебался. Учитывая ее строгую диету и мои ограниченные кулинарные способности, я на самом деле страшился подобной возможности. Лайла вопросительно приподняла брови.

– Соевый смузи? – предложил я.

На ее лице возникла легкая улыбка. Лайла неохотно взяла меня под локоть. Мы зашагали вниз по Корсо.

– Для меня на самом деле важно не употреблять глутамат натрия. Извини, что сорвалась. Я ненавижу людей, которые недооценивают всю серьезность этого.

– Хорошо, Лайла. Я понял.

На самом деле я не особенно понимал, в чем тут дело, но лично для меня хватало и того, что Лайла боится глутамата натрия, словно черта.

– Тут дальше по Корсо есть еще одна лапшичная, – сказала она. – Я и там могу поесть. Согласен?

– Конечно.

Я ощутил облегчение от того, что Лайла начала успокаиваться. Сердитая Лайла была силой, с которой приходилось считаться. Мы направились в другую лапшичную и сделали заказ.

Лайла глубоко вздохнула и посмотрела на меня.

– Тебя это поставило в неудобное положение?

– Ну, ты едва не оторвала голову той официантке за стойкой, отпугнула половину посетителей, – поморщившись, рассмеялся я. – А так, с чего бы мне чувствовать себя в неудобном положении?

Она чуть вздрогнула.

– Я не скандалистка.

– Вижу, – приподняв брови, произнес я.

– Серьезно, – настаивала Лайла, – но в мире есть кое-что, за что следует бороться. Я на самом деле верю в то, что следует маркировать вредные добавки. Я избегаю глутамата натрия из принципа, но некоторые люди сверхчувствительны к нему. Есть причина, почему ввели эти правила. Они берегут человеческую жизнь.

– Ты на самом деле собираешься вернуться в то заведение и проверить, послушались ли они тебя?

– Разумеется. Это мой долг.

– Но это же не твоя проблема.

– Почему не моя проблема? Я же знаю об этом!

– Ты не обязана решать все проблемы мира, о которых знаешь.

Подобная мысль казалась мне просто смехотворной.

– Именно такое отношение к жизни и является одной из проблем современного мира, – нахмурилась она. – Здесь на карту поставлено человеческое здоровье. Все, что мне нужно сделать, это еще раз прийти туда и сделать один телефонный звонок. Разве это трудно?

– Если ты смотришь на это под таким углом, то да, но при обычных обстоятельствах… Если честно, я бы не взглянул, что там написано в меню насчет глутамата натрия, а если бы заметил несоответствие, то мне бы в голову не пришло, что я могу или должен по этому поводу что-то делать.

– Ты и правда предлагаешь мне сидеть сложа руки?

Слава богу, в ее голосе не было негодования, только растерянность, возможно, даже немного обиды. Мы сидели на стульях для ожидающих своей очереди. Ее рука лежала на подлокотнике подле моей. Я приподнял ладонь и положил сверху, переплетая наши пальцы.

– Я этого не говорил. Если уж на то пошло, я не считаю, что вправе диктовать тебе, что следует или не следует делать.

Я притворился испуганным собственной смелостью. Лайла окинула меня таким взглядом, что я понял: она не в настроении шутить.

– Я не знаю, – признался я. – Что ты считаешь пределом, достойным твоего вмешательства? Нам в Мэнли нужно больше велосипедных дорожек. В прошлом году я едва не сбил двух велосипедистов. Мне кажется, кто-то должен этим заняться. Думаешь, я обязан лоббировать этот вопрос в муниципальном совете? Что мне делать, когда я вижу по телевизору передачи о голодающих детях? Я знаю о проблеме. Очевидно, мне надо пожертвовать деньги, но я не знаю, когда мне следует остановиться. Следует ли мне отдавать до тех пор, пока я не стану банкротом? Человек не в состоянии выиграть все битвы в мире.

– Каллум! Человек должен хотя бы что-то делать. Это нужно не столько миру, сколько тебе самому. Надо действовать, когда ты обнаруживаешь нечто, затрагивающее твою душу, какую-то несправедливость, или нечто некрасивое, или нечто такое… на что ты внутренне весь ополчаешься… Не важно, насколько большим или малым оно является. Именно это составляет жизнь. Все остальное просто не заслуживает твоего времени.

Я не знал, что на это ответить. Я не знал даже, что обо всем этом думать. Воцарилось молчание. Забрав наш заказ, я молча согласился с тем, чтобы поесть у меня. Лайла постепенно успокоилась и вновь оживленно болтала о событиях минувшей рабочей недели. Я же никак не мог прийти в себя. Женщина, которая боролась за все, вызывающее отклик в ее душе, была той единственной, которая вызвала отклик в моем сердце за долгие годы.

– Мне пора домой, – сказала она после ужина.

Она поднялась со стула. Я последовал ее примеру, но вместо того, чтобы проводить ее к входной двери, я взял ее за руку и молча привлек к себе.

Даже после недельного знакомства с Лайлой я ощущал в себе большие перемены. Я словно бы и сам вырос. Хотел сказать ей об этом, но понимал, что не смогу выразить свои мысли вслух. Лайла испугается и сбежит от меня, словно котенок. Поэтому я просто обнял и поцеловал ее.

– Оставайся, – зашептал я.

– Но…

Голос ее был слабым, а решимость и того слабее. Взгляд молил меня убедить ее остаться.

– Останься, Лайла… Пожалуйста.

Она тяжело сглотнула. Я видел в ее глазах противоречивые чувства, вступившие в скрытую борьбу. Одна сила внутри нее тянула Лайлу прочь от меня, а другая, противоположная ей – возникшая между нами связь, – требовала, чтобы она осталась. Я даже заметил тот миг, когда я победил. Лицо ее разгладилось. Она обвила руками мою шею.

* * *

Лайла разбудила меня на рассвете. Я даже проснуться по-настоящему не успел. Мы заскочили к ней домой за одеждой свободного покроя и рюкзаком, набитым едой. После мы вскочили на первый скорый паром, плывущий в Сидней, где сели на поезд.

Лайла наметила наш маршрут. Начать мы должны были с обзорной площадки в Катумбе, спуститься по чему-то с грозным названием Гигантская лестница, пройтись по влажному субтропическому лесу, а потом вернуться обратно.

Когда мы добрались до обзорной площадки на Эхо-Пойнт, солнце еще невысоко поднялось над горизонтом. Туристов было немного из-за холодов, но Лайла прежде говорила, что к девяти здесь будет полным-полно одиночек и туристических групп, поэтому лучше приехать пораньше, чтобы можно было в полной мере насладиться зрелищем. Она стояла у перил ограждения и любовалась впечатляющим панорамным обзором густого бушленда и бескрайнего пространства долины, простирающейся в обе стороны так далеко, насколько хватало взгляда. Знаменитые скалы Три Сестры располагались под нами. Они были окутаны туманом, стлавшимся низко на дне долины. Лайла глубоко вздохнула, словно желая вобрать в легкие весь воздух. Потом она обернулась ко мне и улыбнулась.

– Если что-либо и сделает из тебя защитника окружающей среды, то только этот вид.

– Замечательно.

Я уже бывал в этих местах, но не помнил, чтобы прежде величие увиденного произвело на меня такое впечатление. Я взял фотоаппарат и сделал несколько снимков, включая обозревающую окрестности Лайлу. Заметив это, она улыбнулась мне. Пришлось щелкнуть фотоаппаратом еще раз. Когда я взглянул на то, что у меня получилось, то ощутил полную силу чуда, которым в детстве мне казалась фотография. Мне удалось уловить миг времени, запечатлеть его навечно, сделать нечто, достойное этой магии.

– Пошли! – шагая вперед, произнесла Лайла. – У нас впереди великий день.

* * *

Она не шутила.

Мы шли пешком долгое время. От Эхо-Пойнта мы направились к Гигантской лестнице. Когда мы наконец спустились по тысяче металлических и каменных ступеней, то очутились за лесополосой на дне долины. Указатели сообщали о различных путях обратно на вершину. Можно было воспользоваться в том числе и железной либо канатной дорогой. Когда я сказал Лайле об этом, она рассмеялась и решительно повела меня по длинной пешеходной тропе.

– Куда ты меня ведешь? – спросил я, когда мы оставили группу других туристов и зашагали в глубину бушленда.

Тропа была хорошо утоптанной и обставленной указателями, но теперь мы оказались одни, если не считать птиц, которыми кишели кроны деревьев вверху.

– В лес Лауры. А это тропа Дарданелл. Мы вернемся по Федеральной тропе, а затем поднимемся вверх по ступенькам.

– Вверх? – воскликнул я. – Нет, только не вверх!

– Нет, как раз вверх.

Последующие несколько часов мы провели в дороге. Местность, к счастью, была равнинной. Мы изредка останавливались и ели приготовленные Лайлой фрукты. Отдыхали мы недолго. Сначала мы разговаривали о здешней флоре и фауне, но вскоре забрели в более дикие места, и наш разговор принял другой оборот.

– Впервые я побывала здесь с папой, – сказала Лайла. – Кажется, мама преподавала пение в Катумбе. Припоминаю, что это был небольшой семинар по вокалу. Уверена, что надолго мы тут не задержались. Помню, что я спускалась по ступенькам целую вечность. Мы почти добрались до низа, но потом я просто отказалась идти дальше, и папе пришлось нести меня. Он подхватил меня на руки и посадил себе на плечи поверх рюкзака. Потом ему удалось уговорить меня слезть, и я шла сама до леса Лауры. Когда мы возвращались обратно, папа воодушевил меня своим энтузиазмом до такой степени, что я поднялась на самый верх. – Улыбка скользнула по ее лицу, и Лайла бросила на меня взгляд. – Мой папа был замечательным человеком. Одна из тех чистых душ, которые способны любить всем сердцем. Думаю, если бы кто-то другой женился на моей маме, она бы съела его живьем. Мамина душа всегда на девяносто девять процентов состояла из музыки. Папе удалось пробудить в ней спящий один процент, и тот оказался лучшим из всего, что в ней было. Он всеми силами ее поддерживал и мечтал только о том, чтобы воплотить в жизнь все мамины мечты. – Помолчав, она призналась: – Я каждый день вспоминаю его.

– Думаешь, ты пошла в него?

Все, что я о нем знал, я услышал от Лайлы, но казалось, что отец и дочь должны быть похожи. Рассмеявшись, она отрицательно покачала головой.

– Папа был высоким, коренастым. Говорил он с сильным ирландским акцентом. Он переехал сюда уже подростком и первое время жил у тети с дядей. Обычно он молчал, пока не привыкал к новым людям. А уж после этого становился самым громогласным во всей компании. У папы был прямо-таки трубный глас. Почти каждое предложение он заканчивал взрывом смеха. От него я унаследовала цвет волос, еще кое-что, но в целом я скорее похожа на маму. У мамы есть музыка, у меня – закон. Обе мы одержимы, но по-разному. А ты на кого похож больше: на маму или на папу?

Я поморщился.

– Не знаю. Внешне я вылитый отец, за исключением волос. Волосы у меня мамины. Если бы я пошел в папу, то к этому времени совершенно облысел бы.

– Ты, кажется, очень заботишься о своих волосах.

– Волосы – моя гордость.

– Нет. Самое красивое в тебе – это глаза и форма челюсти, но и волосы у тебя тоже ничего.

– Спасибо, – рассмеялся я. – Вполне с тобой согласен.

– А какой была твоя мама?

– Красавицей, – сказал я, чувствуя, как сжимается мое горло. – Даже когда она состарилась, лицо у нее оставалось мягким и добрым. Она была настолько импозантной, что будь у нее на носу бородавка, люди все равно эту бородавку не замечали бы.

– А как у нее сложилась карьера?

– Ее карьерой стала наша семья. Мама часто говорила, что три сына – это полный рабочий день. Она двадцать лет потратила на то, чтобы выступать третейским судьей в бесконечных спорах близнецов.

– А ты в их споры не вмешивался?

– Нет, – хихикнув, произнес я. – Я никогда не любил буянить. Всегда занимался своим хобби. В зависимости от возраста, это было чтение, рисование или фотография. Эд и Вилли часто старались втянуть меня в свои проделки, но я вставал и уходил от них подальше.

– Кажется, ты получил отличное воспитание.

– Знаю. Во многом так и есть. Мне повезло. Эд и Вилли были близки… Мама и папа также были очень близки…

Тропа сворачивала на поляну. Бегущий вдоль нее мелкий ручеек здесь образовывал небольшой водопад. Мелодичный плеск падающей сверху воды присоединился к симфонии жизни, клокочущей вокруг нас. Не сговариваясь, мы оба остановились, чтобы понаблюдать за течением ручья.

Лайла подступила поближе ко мне. Она взяла меня под руку.

– Ты чувствовал себя обойденным? – спросила она.

– Я понимал, что они меня любят. Знал, что я хороший ребенок. Я никогда не попадал в неприятности. Мама и папа всегда мной гордились. Но при этом я все же ощущал себя паршивой овцой. Нелепо, правда? Все это меня мучило… я уверен. Просто близнецы были друг с другом как-то особенно близки. Их дружба совсем не напоминала то, что они испытывали по отношению ко мне. А мама и папа… они просто любили друг друга. Даже по прошествии десятилетий совместной жизни они были друг от друга без ума. Я ясно помню, как несколько раз начинал рассказывать за столом о том, что случилось в школе, потом поднимал голову и понимал, что мама смотрит на папу. Казалось, что меня вообще нет в комнате.

Неожиданно мне пришло в голову, что я сейчас жалуюсь на свое спокойное, не лишенное родительской заботы детство той, кому довелось пожить в семи странах прежде, чем ей исполнилось двенадцать лет. Я замешкался, стараясь сообразить, как смягчить созданное мной впечатление.

– Все было нормально. Ты же понимаешь… Просто так складывалось…

Мы углубились в долину. Уже некоторое время мы вообще не встречали людей. Казалось, вся вселенная уменьшилась до нас двоих, миллиона птиц наверху и неизвестных животных, шелестящих в кустарнике. Я думал о том, что сказал ей сейчас, обо всех личных страхах и комплексах, о которых прежде никому не рассказывал. Возможно, я и самому себе никогда в этом не отваживался признаться. Я вдруг вспомнил, как лежал рядом с первой своей подружкой. Я тяжело дышал, боясь открыть глаза и увидеть разочарование на ее лице.

– Мне кажется, все имеет свои хорошие и плохие стороны, все, даже если то, что случается с тобой в жизни, кажется только хорошим или только плохим, – тихо произнесла Лайла.

Я наконец взглянул на нее. Выражение ее лица было задумчивым. Сочувствие вместо презрения. Я вздохнул с облегчением.

– То, как мы кочевали, подобно цыганам, в детстве казалось мне забавным, хотя я не могла получить ни нормального образования, ни представления о нормальности. То же в определенном смысле относится к твоей семье, Каллум. Хотя твоя жизнь была хороша и стабильна, хотя родные тебя любили, ты чувствовал себя ужасно одиноким, будучи пятым колесом в семье. Тебе не следует притворяться, что это не так.

– Мне нравится с тобой разговаривать, – выпалил я, возможно, придавая слишком большое значение тем нелепым подростковым переживаниям.

Лайла до сих пор держала меня под руку. Она прислонилась щекой к моему плечу, но тотчас же отстранилась. Это был странный жест, напомнивший мне о том, как Лайла сегодня рано утром взирала на долину и дышала полной грудью.

– Мне тоже нравится с тобой говорить, – сказала она через некоторое время, потом переместилась и встала, опершись спиной мне на грудь.

Я обнял ее за талию и уткнулся подбородком в ее макушку. Вместе мы любовались водопадом.

* * *

К Гигантской лестнице мы добрались ближе к вечеру. Я едва ли не полностью исчерпал объем карты памяти своего фотоаппарата. Вода у нас почти кончилась. Бедра мои горели огнем еще до того, как мы стали подниматься. Поход занял практически весь день, но Лайла отказалась даже обсуждать возможность вернуться назад на поезде.

– Так будет нечестно! – запротестовала она, когда я ей это предложил.

Я был в приподнятом настроении, но одновременно чувствовал себя ужасно уставшим. Лайла утомилась не меньше меня, хотя я видел, что она не готова это признать. По дороге назад она несколько раз споткнулась, шагая по тропинке. Хотя Лайла до сих пор улыбалась, словно набедокуривший сорванец, я видел усталость на ее лице.

– Если я в детстве смогла взобраться наверх, ты и подавно сможешь, – подтрунивала она надо мной.

Мы начали подниматься к обзорной площадке, протискиваясь среди потока спускавшихся вниз туристов. Большинство встречающихся нам по дороге людей молчали. Мы сосредоточили все наши силы на утомительном подъеме по почти вертикально вздымавшейся лестнице. Когда солнце скрылось за горизонтом, в долине быстро стало холодать. Изо рта вырывались клубы пара.

Я уже видел вершину впереди нас и ощутил последний прилив энергии и облегчения, а потом Лайла начала терять равновесие. Она оступилась, покачнулась назад, но я успел вовремя отреагировать, подхватив Лайлу, не дав ей покатиться вниз по ступенькам. Я посадил ее с краю, спиной к скале. Мне сразу же стало ясно, что ей по-настоящему больно.

– Лайла!

Лицо ее сморщилось. Она указала рукой на свою лодыжку.

– Кажется, я ее растянула.

В ее голосе прозвучала неподдельная боль. Люди проходили мимо нас и следовали дальше так, словно мы были камнями на пути речного потока. Я помог Лайле подняться. Она попыталась встать на ногу, вскрикнула и оперлась о меня.

– Ай! Не думаю, что смогу идти дальше, – умоляюще глядя на меня, произнесла она.

Я высоко поднял ее, прижал к груди и начал медленно подниматься. Не имело значения то, что она была невысокой и стройной. Из-за дополнительного груза мои и без того утомленные мышцы теперь отчаянно протестовали. Каждый шаг давался с трудом. Лайла, обняв меня за плечи, прижалась лицом к моей шее.

Преодолев несколько ступенек, я сказал, переводя дух:

– Тебе не следовало рассказывать о том, как ты вынудила своего отца нести тебя вниз. Теперь я знаю: ты только притворяешься, чтобы самой не идти.

Лайла поцеловала меня в щеку.

– Но при этом ты все равно меня несешь.

– Что поделать? Я не могу устоять перед красивой девушкой.

Я донес ее до кафе в здании туристического центра на обзорной площадке. Затем я осторожно снял кроссовок и исследовал ее лодыжку. Синяк и опухоль стали уже вполне заметными. Я понял, что сегодня Лайла никуда сама не пойдет. Я положил ногу Лайлы на ее сумку, которую пристроил на сиденье стоящего напротив стула. Потом я сходил за теплыми напитками и закусками.

Мы немного посидели, любуясь долиной, которую только что вместе покорили. Лайла попивала чай из чашки и холодную воду из бутылки. Я присел рядом с ней, обнял, слегка прижимая ее к груди, согревая пальцы рук. Я размышлял о положении, в котором мы оказались. Как добраться до дома так, чтобы ее нога снова не разболелась?

– Мы можем взять такси до станции или даже до Мэнли, если ты не против. Вызвать? – предложил я.

Поездка на такси обойдется в несколько сотен, но иначе придется добираться до Мэнли поездом, плыть на пароме, а последние кварталы до моего или ее дома идти пешком.

– Давай останемся здесь на ночь, – вдруг предложила Лайла.

Я непонимающе уставился на нее.

– Но тебе же больно?

– Ну-у… это всего лишь растяжение. – Она отмахнулась от моей тревоги, а затем показала рукой куда-то на восток. – Там есть замечательные отели. Давай отправимся к ним. Там и остановимся.

– Но мы не взяли с собой запасную одежду… дезодорант, даже зубные щетки.

– Мы можем одеться в то, что на нас есть. Обещаю, что без дезодоранта ты один день сможешь обойтись. Уверена, мы сумеем где-нибудь найти зубные щетки.

– А пижамы?

– Каллум! Я никогда не сплю в пижаме. Наверняка и ты не умрешь, проспав одну ночь без нее, – рассмеялась она. – Ты понимаешь, что это становится привычкой: мне приходится насмешками заставлять тебя расслабиться и получать удовольствие. Иди, найди такси.

Идея начала мне нравиться. Мои отговорки вдруг показались просто смехотворными. Мы можем найти романтическое гнездышко на ночь. Я буду сам ее лечить.

– Думаю, так будет лучше. Утром, мне кажется, тебе полегчает.

Лайла улыбнулась. Она положила свою руку поверх моей, лежащей на столе.

– Конечно. Мне будет очень неудобно на заднем сиденье такси по пути назад в Сидней. Лучше остаться здесь посреди дикой природы и отдохнуть. Сходи за такси, пожалуйста.

* * *

Услужливый водитель довез нас до здания в старинном стиле, стоящего на краю скалы. Оставив Лайлу в такси, я побежал внутрь узнать, есть ли свободный номер. У них оказалось несколько свободных номеров, включая люкс с гидромассажной ванной и видом на долину.

– Двухместный номер… – начал я машинально, но потом передумал и отдернул руку с кредитной карточкой. – Нет, пожалуйста. У вас есть сьют?[13]

В номере были камин и королевская кровать. Администратор выразил полнейшую готовность принести в номер зубные щетки, пакет со льдом и какое-то болеутоляющее для Лайлы. Когда мне дали ключ от номера, я вернулся, чтобы помочь Лайле вылезти из такси и добраться до лифта.

Солнце начало садиться за горизонт, и долину осветили лучи заката. Камин только что затопили, но подогреваемые полы превратили номер во вполне уютное местечко. Войдя, мы вздохнули полной грудью, привыкая к теплу.

– Так-то лучше, – сказал я, подходя к камину.

Лайла, напротив, неуклюже захромала к балконным дверям и распахнула их.

– Лайла! Какого черта?

– Поищи в мини-баре шампанское. – Выйдя на балкон, Лайла смотрела сверху вниз на долину. – А ресторан внизу есть?

– Да, но…

Я предпочел бы заказать ужин в номер, чтобы она могла есть, пристроив ногу на подушке.

– Давай выпьем, полюбуемся закатом, а потом пойдем ужинать.

– Но твоя нога…

– Лифт есть, – пожав плечами, сказала Лайла.

Она наверняка уже все для себя решила… снова. Я рассмеялся.

– Ты похожа на четырехфутовый бульдозер. Знаешь?

– Успокойся, Каллум. Я не настолько низенькая. Мы живем только раз. Когда мы снова здесь окажемся? Давай будем наслаждаться тем, что имеем.

Я выстрелил пробкой от шампанского и налил каждому по бокалу. Вынеся шампанское наружу, поставив бокалы на кофейный столик, я помог Лайле присесть на скамью.

– Отдохни, – сказал я. – Я попросил администратора прислать пакет со льдом. Если ты немного передохнешь, я помогу тебе дохромать до ресторана, где мы поужинаем. Хорошо? Место стильное, а мы оба одеты, как заправские пешие туристы.

– Кому какое дело? – Она подняла свой бокал. – За приключения.

– За приключения, – повторил я. – В следующий раз поедем на поезде.

– Если бы мы поехали на поезде, то мой план заманить тебя сегодня вечером в этот романтичный номер потерпел бы фиаско.

– Тебе только нужно было попросить.

* * *

Что-то разбудило меня среди ночи. Возможно, я случайно толкнул ногу Лайлы, и она издала стон. Возможно, я повернулся во сне и затронул натруженную мышцу. Как бы там ни было, я проснулся, полежал несколько минут и понял, что больше не засну.

Думая о том, что Лайла сейчас спит на кровати рядом со мной, я медленно поднялся. Служащие отеля забрали нашу одежду в ночную прачечную. Я накинул пушистый белый купальных халат и подошел к окну. Ранее мы задернули шторы, но теперь я откинул штору в сторону и взглянул на долину.

Я вспоминал о том, как на прошлой неделе смотрел вместе с Лайлой на звезды. Она говорила, что город стирает детали. Здесь, конечно же, любоваться ночным небом удобнее, но было слишком холодно, чтобы выходить наружу, особенно в купальном халате. Даже стоя у окна, я ощущал исходящий от стекла холод.

Поддавшись странному импульсу, я распахнул дверь и быстро вышел на балкон. Воздух снаружи был неподвижен. Долину снова заволокло туманом. Подняв глаза, я увидел белесые завитки Млечного Пути и тысячи звезд, ранее скрытых от меня светом большого города. Если бы мне раньше не перехватило дыхание из-за холодного воздуха, это случилось бы от одного этого вида.

Балконная дверь слегка приоткрылась.

– Извини, Лайла. Я не хотел тебя будить.

Она просунула голову в образовавшуюся щель, взглянула на небо и, почувствовав холод, издала протестующий писк.

– Это еще куда ни шло, – сказала Лайла, глядя на небо. – Верь или не верь, но здесь видно даже лучше, чем у меня на севере, где в округе почти нет домов. Однако, пусть мое сердце греет то, как ты мерзнешь здесь лишь ради того, чтобы полюбоваться звездами, лично я иду спать.

– Я еще постою минуточку.

Я стоял на балконе, пока пальцы на руках и ногах не окоченели. Потом вернулся и забрался в кровать к Лайле.

* * *

Лайле удалось хорошенько выспаться, но утром на следующий день, когда она проснулась, она показалась мне очень бледной.

– Надо, чтобы тебя осмотрел врач, – мягко попытался я на нее повлиять, пока мы возвращались на поезде в город, но Лайла лишь издала пренебрежительный звук, отклоняя мое предложение.

До причала Мэнли мы добрались уже в послеобеденное время. К этому времени Лайла с трудом могла стоять, слегка опираясь на свою больную ногу. Я понимал, что в таком состоянии она вряд ли сможет пройти три квартала до своего дома.

– Послушай, – твердо заявил я, – я схожу за своей машиной и отвезу тебя домой.

– Я только…

Ее лицо исказило неподдельное страдание, но защита своей независимости вошла у Лайлы в привычку, поэтому она начала мне перечить даже сейчас, когда на самом деле хотела именно того, что я ей предложил.

– Лайла! Теперь моя очередь разыгрывать из себя босса. – Я обнял ее за плечи и посмотрел ей прямо в глаза. – В будущем я в любое время позволю тебе завлечь меня в ледяные воды океана или протащить вверх и вниз по тысяче ступенек, но сейчас разреши мне о тебе позаботиться. Я отведу тебя в кофейню, и ты подождешь меня там.

Она поджала губы и кивнула.

Глава шестая

Лайла

7 сентября

Я забрела на опасную территорию.

Кого, блин, я собираюсь обмануть? Я ныряю с аквалангом в коварных водах.

Я сделала ошибку, а потом целый букет ошибок, которые лишь усложнили мое глупое положение. Почти каждый день я полна благих намерений, обещая себе, что отдалюсь от Каллума, а потом вернусь к нормальному порядку вещей.

Вот только нами обоими завладело необъяснимое влечение. Каллум шутит, сравнивая меня с бульдозером, не понимая, что ему следует опасаться не этого, а возникшей между нами близости, легкости общения, беззаботного смеха, обычных радостей жизни и искры, пробегающей всякий раз, когда наши взгляды встречаются. Я слышу, как щелкают шестеренки в его голове, пока он ищет совместного будущего, которого у нас нет.

Надо разорвать связь, возникшую между мной и Каллумом. Она уже приносит нам душевные терзания.

Он мне не нужен. Он мне точно не нужен.

Нельзя, чтобы он стал мне нужен. Я не имею права продолжать играть с его чувствами.

Я не хочу с ним порывать, но я должна… По крайней мере, мне придется когда-то нажать на тормоза. Ирония заключается в том, что он позволяет мне решать, как часто мы будем встречаться, а я слишком эгоистична и мне нравится быть с ним. Я пытаюсь себя убедить, что все эти странные свидания на пароме и уикенд, проведенный в походе, никому не повредят. «Скорее дружеская встреча, чем свидание», – помнится, думала я в пятницу утром, планируя поход в горы.

Глупо. Полный идиотизм и безрассудство.

Это должно закончиться сегодня же вечером.

Я споткнулась вчера, если на то пошло, трижды спотыкалась. Первый раз я оступилась, когда начала уставать, а в последний имела вполне реальный шанс скатиться по ступенькам до самого дна долины, когда мы взбирались по лестнице. После этого я с трудом ходила и старалась не думать. Я знала, что если позволю себе задуматься, то впаду в панику, как впала в нее сейчас.

К счастью, меня никогда прежде не преследовали одержимые любовники, но я вполне могу представить тот страх, который при этом испытываешь. Он прячется в каждой тени. Я вижу его лицо в толпе. Я ощущаю его дыхание, когда остаюсь одна. Последние пять лет я испытываю нечто похожее, когда чувствую приближение болезни, когда вижу ее следы повсюду, даже там, где ее и в помине нет.

Итак, я оступилась. Всякий может оступиться, особенно если очень устал. Каллум был там, и он, кажется, воспринял это как должное. Все его мысли отражаются у него на лице. Уверена, я бы заметила, если бы он задумался о причине моего несостоявшегося падения. Наверняка ничего страшного в этом нет. Наверняка это ветер колышет шторы, и нет там прячущегося маньяка с мачете. Наверняка по чистой случайности черный автомобиль уже двадцать минут едет за мной. Наверняка это обычная усталость и неуклюжесть, которые едва не отправили меня лететь кувырком на дно долины.

Но если это не так?

Каллум заснул у меня на диване. Он настоял на том, чтобы остаться со мной. С тех пор как мы вернулись, он изображает сиделку: сходил за лекарствами в аптеку и за ужином. Я попыталась примириться с реальностью, заверяя себя, что даже Каллум, человек вполне здоровый, тоже устал, пусть и на день позже, и теперь храпит, словно циркулярная пила, хотя еще только восемь часов вечера. Но Каллум не падал.

Правда заключается в том, что растяжение пройдет так же, как моя тревога. Это не первая ложная тревога с тех пор, как я вылечилась. Время от времени я вижу знаки, не являющиеся таковыми, и симптомы, которые существуют только в моей голове. Они проходят, когда мой разум отвлекается на что-то другое. Это одна из причин, почему мне вредно сидеть без дела. Если я буду лениться, то стану много думать, нафантазирую себе неизвестно что, а потом уговорю свое тело сдаться.

Только одно мне следует запомнить из того, что я сейчас ощущаю. Тревожный стук сердца в груди и всплески паники, скорее всего, сойдут на нет к тому времени, как рассосутся синяки, поэтому мне сейчас нужно добраться до стола и сесть писать, не откладывая, пока все свежо в памяти.

Я запуталась в этих отношениях. На прошлой неделе я пустила все на самотек, позволяя гормонам вести нас туда, куда им хотелось. Я думала, что он мне подходит, а я – ему. Я надеялась, что все ограничится приятной игрой, которая никому не причинит горя. Когда мы неожиданно встретились на Джордж-стрит, я подумала, что если бы я верила в судьбу, то решила бы, что это именно она. Я вообразила, как рассказываю маме о том, что пыталась поступить так, как полагается, и спасти Каллума от всех сложностей моего существования, но вновь случайно наткнулась на этого мужчину на следующий день. Мама окинет меня умудренным годами и опытом взглядом, тем самым, каким она обожает смотреть на своих учеников, а потом скажет, что вселенная хочет мне что-то этим сообщить. Я рассмеюсь, но в глубине души буду этому рада, ибо хочу поверить в подобную возможность.

Каллум то и дело заявляет, что он закоренелый холостяк, но я-то вижу, что на самом деле он хочет любить и чтобы его тоже любили. Мы увлеклись друг другом. Пока что дело не зашло далеко, но каждый раз, когда мы встречаемся, слова плывут сами по себе, а эмоции следуют за ними. Каждый день, когда я откладываю решение, проблема усугубляется.

Я положу этому конец завтра. Знаю, я говорю себе это каждый день уже в течение целой недели, но мне все же придется превратить свой страх хоть в какой-то конкретный поступок.

Глава седьмая

Каллум

Утром Лайле стало значительно легче. С ее лодыжкой еще не все было в порядке, но по крайней мере она могла без особого труда передвигаться, пусть и прихрамывая. Я пошутил, что теперь у нее есть причина ходить на работу босиком. Сегодня Лайла вела себя по-другому. Проснувшись, она сразу же засобиралась в офис. Когда я отправился переодеваться к себе домой, Лайла все же поцеловала меня на прощание. Шагая по улице, я старался убедить себя в том, что имею дело с ее обычным эмоциональным состоянием, вызванным сосредоточенностью будничного утра.

Но Лайла не ответила на мое послание, в котором я предлагал ей встретиться вечером и отправиться вместе на пароме домой в Мэнли. Я лежал без сна до полуночи, но ответа так и не последовало. Когда я проснулся утром следующего дня, меня ждало текстовое сообщение:

Извини, Каллум! Как я и опасалась, они подали апелляцию. Теперь я с головой погружена в работу. Позвоню тебе, если найдется свободное время, но я не знаю, когда оно у меня выпадет.

Я сознался самому себе, что в моей душе нарастает горькое разочарование. Мне хотелось с ней встретиться, но я все прекрасно понимал. Ей надо спасать лягушек, и насекомых, и еще что-то, столь же важное для экосистемы.

В течение следующих нескольких дней я регулярно посылал ей текстовые сообщения, и она так же регулярно отвечала.

Занята с делом «Хемвея». Извини, Каллум. Я тебе напишу, если что-то изменится.

Спасибо, что помнишь. Свяжусь, если станет поспокойнее.

Извини, Каллум, но работы по горло. Я тебе позвоню, когда станет посвободнее.

Это дело появилось в новостях. Оно попало также и в газеты. Ее имя упоминалось в статьях, хотя фотография была старой, а сами журналисты ограничивались цитированием пресс-релиза:

Сёрша Мак-Дональд, старший партнер в «Дэвис Мак-Нелли», выступая против разработки месторождения полезных ископаемых от имени нескольких групп защитников окружающей среды, заявила: «“Хемвей Майнинг” имеет дурную репутацию из-за своих грязных приемов и беспринципной напористости, когда дело касается разграбления природных богатств ради собственной прибыли. Наш случай – яркий тому пример. “Дэвис Мак-Нелли” и наши партнеры среди общественных активистов осуществят все возможное, чтобы помешать их дальнейшей хищнической деятельности. Финансовая прибыль “Хемвей Майнинг” не может служить оправданием огромному риску, которому подвергаются редкие виды на территории Минчинского национального парка».

Меня подтачивало нетерпение, но я признавал, что ей сейчас не хватает свободного времени. А еще я понимал, что даже если наши отношения являются для нее определенной ценностью, когда на кону такое, я всегда буду оставаться лишь вторым.

* * *

Это случилось в четверг вечером. Уже перевалило за восемь, когда зазвонил домофон. В моей квартире домофон звонил нечасто, потому что гости в мой дом почти не приходили. Мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, что это вообще за звук.

– Алло!

– Каллум! Это я.

Я впустил Лайлу в дом. Оставалось еще время, пока она, пройдя через небольшой вестибюль, появится на пороге моей квартирки. Я бросился приводить в порядок гостиную. Если не брать во внимание неоконченный ремонт, я помешан на чистоте. В общем, делать было нечего, но я все равно ощутил необыкновенный прилив энергии. Чувствовалась в ее голосе какая-то странная скованность, природу которой я не мог понять.

Когда она постучала в дверь, я замер, прежде чем отпереть замок.

– Привет, – произнес я, постаравшись придать голосу нотки теплоты и радости, но мое лицо при виде Лайлы осунулось.

Она плакала. По щекам катились крупные капли. Судя по тому, как покраснели ее глаза, Лайла плакала уже давно.

– Я пыталась получить еще один судебный запрет и проиграла дело.

Лицо ее сморщилось. Она икнула.

– Я не смогла никого убедить выступить на моей стороне. Я подвела лягушек, Каллум.

– О Лайла! – Я затащил ее вовнутрь и обнял. – Все хорошо, Лайла. Я знаю, ты сделала все, что могла.

– Гидроразрыв пласта приведет к загрязнению водоемов метаном. Лягушки и водяные клопы погибнут. Не представляю, как я проиграла дело.

– Разве это конец пути? Разве больше ничего нельзя предпринять?

Я посадил ее на диван, и Лайла прижалась к моей груди. Она всхлипнула.

– Нет. Я даже не смогла добиться временного запрета. Завтра они уже направятся на место. Мне нечем крыть их карты. Без экспертов, согласных рассказать суду, что же на самом деле произойдет в экосистеме, ничего не получится.

Я представления не имел, что на это сказать. Тело ее напряглось. Разочарование и горечь поражения были почти осязаемы. Я еще крепче прижал ее к себе и дал выплакаться.

Так, мне кажется, всегда случается, когда имеешь дело с задачами вселенской важности. Если я потерплю неудачу, я потеряю клиента, возможно, получу разнос на заседании совета директоров, но это… Когда Лайле не удавалось добиться успеха, это означало утрату чего-то незаменимого. Я думал об этом, поправляя пряди волос, спадавшие ей на мокрое от слез лицо. Слишком преданная своей работе, она испытывала полное расстройство всех чувств.

– Извини, что так к тебе заявилась, – через некоторое время сказала она.

– Да нет, я рад, что ты пришла, – искренне запротестовал я.

– Я с ума схожу от собственного бессилия. Проиграть там, где мы обязаны были выиграть, – ужасно несправедливо. Многие из моих дел были, что называется, в серой зоне, но здесь существует четкая граница между белым и черным.

Лайла отстранилась от меня и обхватила себя руками за плечи. На ней до сих пор был черный деловой костюм. Заметив следы туши для ресниц на щеках, я догадался, что сегодня она выступала в суде. За исключением тех первых дней нашего знакомства, когда она появлялась перед судьей, я почти не видел Лайлу с макияжем.

– Не могу сказать, чтобы я ошиблась, что-то упустила или недоработала… Возможно, это всего лишь одна из несправедливых неизбежностей. Даже если бы я все сделала идеально, ничего не вышло бы.

– Может, принести воды?

Лайла кивнула. Я прошел на кухню и медленно налил воду в стакан, обдумывая свой следующий шаг. Когда я вернулся в гостиную, она уже поднялась и, кажется, намеревалась направиться к двери.

– Извини, Каллум. Мне не надо было приходить. Это не твои проблемы.

Я протянул ей стакан воды. Она не пошевелилась, и я сунул его Лайле прямо в руку и сам сжал ее пальцы вокруг стекла.

– Конечно же, ты поступила правильно, когда пришла. Если даже мы и не стали ближе, то друзьями уж точно стали. Я рад, что ты здесь.

Глядя на меня, она выпила воду, не отрываясь, а потом передала обратно пустой стакан.

– Чего бы тебе сейчас хотелось? – спросил я.

Лайла перевела взгляд с меня на дверь, затем снова посмотрела на меня, причем с таким испугом, что я вдруг понял: пусть Лайла действительно была занята на этой неделе, она намеренно меня избегала. Я поставил стакан на кофейный столик и широко развел руки.

– Я весь твой, Лайла. Если ты хочешь, присядь тут и излей душу. Я готов тебя выслушать. Если хочешь, можем посмотреть глупое шоу по платному каналу. Если пожелаешь, я куплю тебе дюжину бутылок вина, только скажи мне.

Лайла явно пребывала в смятении. Я подался вперед и взял ее тоненькую руку в свою.

– Ты пришла сюда потому, что хотела меня видеть. Теперь, пожалуйста, разреши мне помочь тебе.

Лайла кивнула и позволила снова привлечь ее к себе. Голову она положила мне на грудь.

– Я так полагаю, никаких нормальных овощей у тебя тут нет? – спросила она.

– Есть. У меня в контейнере лежит пакетик с порезанными овощами для быстрого обжаривания с помешиванием, а в подвесном шкафчике найдется китайская лапша.

Вздохнув, она подняла на меня взгляд.

– Я такая голодная, что согласна на эти овощи, хотя уверена, что их предварительно обработали хлором, чтобы подольше оставались хрустящими. Что же до лапши, то если она выжила в подвесном шкафчике, значит, без консервантов здесь не обошлось.

– Как пожелаешь, – улыбнулся я. – Приготовлю я?

Я видел, как пальцы ее рук, лежащие на бедрах, сжимались и разжимались. Плечи ее были напряжены, а зубы крепко сжаты. И вдруг все напряжение схлынуло, и Лайла, несмотря на слезы, улыбнулась.

– Пожалуйста.

* * *

Лайла откусывала понемножку от подгоревших кусочков брокколи и цветной капусты, которые мне пришлось соскребать со сковороды. Она не одобрила мой первоначальный рецепт блюда, резко выступив против соуса терияки, который я хотел добавить к овощам перед жаркой. Пришлось добавлять к полуфабрикату мед, сою и овощной бульон. Я явно ошибся с очередностью, отправляя ингредиенты на сковороду, либо слишком ее разогрел, либо, что еще вернее, напутал и с тем, и с другим. Теперь то, что я приготовил, представляло собой зрелище, похожее на последствия ядерного взрыва.

– Знаешь, что ты на самом деле ужасно бездарный повар?

– Да я это и прежде знал, – выдавил я.

Лайла рассмеялась и с решительным видом принялась за стручковый горошек. Пока я готовил, она сидела на стоящем на полу подвесном шкафчике рядом со мной и пыталась объяснить, какой вред может принести газ из угольных пластов. Залив обугленный вок[14] водой, я помог ей спрыгнуть вниз и пошел в гостиную к дивану.

– Бездарный повар, – повторила она, шагая вслед за мной, – но ты очень милый.

– Слава богу! – с облегчением выдохнул я. – А я уже опасался, что все испортил.

Я наблюдал за тем, как она гоняет приготовленную мной еду по большой миске, куда я все это высыпал. Мне стало нехорошо на душе.

– Если хочешь, я выйду и куплю тебе что-то. Лайла! Мне нетрудно.

– Нет, останься. – Чтобы подкрепить свои слова, она отправила в рот еще один обугленный кусочек, убедительно разыгрывая аппетит. – Кое-что из этого почти… – прожевав, она с трудом проглотила, – почти съедобно.

Опустившись на диван, Лайла поджала под себя ноги. Вернувшись на кухню, я принес ей бокал вина, а себе пиво. Затем я уселся рядом с Лайлой.

– Я до сих пор не могу поверить, что ты живешь без стейков.

– Мне их почти и не хочется, – она протянула вилку к тарелке и рассмеялась, – если не считать таких вот вечеров.

– Не думаю, чтобы смог бы жить без мяса. Слишком его люблю.

– Смог бы, смог бы. Человек может прожить без многих вещей. На карте жизни еда занимает не так уж много места. Если ты можешь жить без половины кухни, то обойдешься без чего угодно.

Взгляд ее глаз переместился в направлении кухни. Я поморщился.

– И в чем, как ты полагаешь, заключен смысл жизни?

– Блин, Каллум! Подобные вопросы нельзя задавать человеку после такого жуткого рабочего дня и половины бокала вина.

– Думаешь, люди живут ради какой-то определенной цели или просто радуются тому, что у них есть? Это не твоя обязанность – спасать Землю.

Лайла поставила тарелку между коленями и потянулась за вином.

– Нет, это моя обязанность – спасать Землю. Я решила, что это моя работа, – пожав плечами, сказала она, – моя работа. Я не могу делать ее одна, я не в состоянии добиться всего, но я хотя бы могу внести серьезный вклад.

– А что, если Землю нельзя спасти?

– Я об этом думала. – Она отставила бокал и посмотрела на меня. – Что, если все эти маленькие победы ничего не стоят? Что, если мир прошел точку безвозвратного нарушения всей экосистемы?

– И?

– Возможно, так оно и есть, возможно, все как раз наоборот. Это, если начистоту, борьба всей моей жизни, борьба оптимизма с реализмом. Бывали времена, когда трудностей оказывалось так много, что я, как говорят, не видела под этими завалами вершины башни. Я со всем справлялась, но удача рано или поздно заканчивается. – Она вздохнула. – Сегодня именно такой случай.

– Как бы там ни было, ты сидишь сейчас здесь и ешь подгоревшую брокколи, когда у меня в холодильнике лежит половина коровы, которая родилась, влачила жалкое существование, изнашивала свое маленькое сердце лишь для того, чтобы ее забили.

– Но я продолжаю бороться, – грустно произнесла Лайла, и я понял, что надо поскорее сменить тему разговора. – Я чувствовала себя благословенным человеком, не благословенным каким-либо богом, а просто благословенным, удачливым, везунчиком… Я обязана посвятить свою жизнь борьбе…

– И что предпочтительнее сделать с мертвой коровой? Отдать мясо бездомному?

Рассмеявшись, Лайла кивнула.

– Когда я доем это вкусное барбекю из овощей, давай найдем ватагу бездомных и подарим им морозильник, полный мяса, которое они не смогут самостоятельно приготовить. Это точно будет этически верным поступком. – Обмотав спираль лапши вокруг своей вилки, она стала медленно ее жевать. – Лапша недоваренная. Если честно, я даже удивляюсь тому, что лапша может быть настолько жесткой.

У меня иссяк запас остроумных ответов, поэтому я только показал Лайле язык. Она улыбнулась.

– Я не заметила в ванной комнате ванны, когда умывалась там в прошлый раз. Ты вообще-то принимаешь ванну?

– Принимаю.

Прежняя ванна была громадной, как все здесь, к тому же отличалась странным ярко-голубым цветом. В мои планы входило избавиться от ванны и расширить душ. На этот раз моя неповоротливость сыграла мне на руку.

– Честно говоря, не люблю мудреные ванны с ароматизированной пеной.

– Прошу тебя, Каллум! – капризным, но в то же время одобрительным тоном произнесла Лайла. – Мудреные ванны с ароматизированной пеной заставляют организм купаться в токсичных химикалиях. Куда лучше просто теплая вода.

Рассмеявшись, я чмокнул ее в голову, когда проходил мимо.

– Я посмотрю, что смогу сделать.

* * *

После ванны Лайла успокоилась и теперь была молчаливой и нежной. Мы лежали на диване, погрузившись в обстоятельные дебаты насчет пользы и экологических выгод вегетарианского образа жизни. Я защищал тезис «почему я люблю мясо» и проиграл. Было трудно противопоставить мои субъективные пристрастия реальным фактам влияния мясо-молочной промышленности на атмосферу. При любом раскладе это была бы тяжелая битва, но спорить с опытной законницей, которая сегодня проиграла важное дело в суде… Я был обречен с самого начала. Мы заснули на диване, но я проснулся в полночь и с легкостью перенес Лайлу на мою кровать.

Она лежала, не шелохнувшись, когда я положил ее на матрас. Я лег рядом и обвил ее руками. Уже засыпая, я ощутил ее взгляд на себе. Я открыл глаза. Она смотрела на меня с довольной улыбкой.

– Спасибо, Каллум.

Я нежно поцеловал ее.

– В любое время.

* * *

Все пришло в движение с того вечера, когда Лайла обратилась ко мне за утешением. Наши отношения перешли на новый уровень, и это сразу же стало заметно. Вдруг мы начали вместе ужинать каждый вечер, что чаще всего заканчивалось общей постелью или у меня, или у нее.

Когда мы решили, что не будем торопиться, я искренне с этим согласился. Я был без ума от радости из-за каждой проведенной вместе ночи, но, если начистоту, так близко сходиться я не собирался. Просто так вышло, и все тут. Уверен, что Лайла чувствовала примерно то же самое. Полагаю, мы оба были одиноки в каком-то смысле слова, поэтому эмоциональная близость и дружеское общение стали для нас сродни наркозависимости. Никто не винит магниты в том, что они притягиваются. Здесь то же самое.

Мы не обсуждали это, хотя много говорили. На протяжении этих первых замечательных недель мы часто болтали до полуночи, но никогда не пытались вслух анализировать того, что между нами происходит.

Нет, мы не рисковали. Я обхаживал нового клиента, крупного автомобильного производителя, чей счет мог бы покрыть все мои потенциальные расходы на квартал вперед. Лайла сначала разгребала последствия суда с «Хемвеем». Разобравшись с этим, она принялась усиленно готовиться к защите интересов группы жителей, обеспокоенных строительством нового торгового центра. Ходили слухи, что строители собираются срубить зарубцевавшееся дерево[15]. Лайла уже была во всеоружии. Я рассказывал ей о рекламной кампании, которую мы планировали провести, продвигая интересы автомобильной корпорации. Лайла отчитывалась мне о своих изысканиях в области происхождения необычных следов на коре дерева. Часто разговор сам по себе заходил о ее путешествиях, или моем образовании, или гамбургере, съеденном мной на обед, или она делилась мыслями о глупости реалити-шоу.

Сила природы, олицетворяемая Лайлой, стала моим образом жизни куда быстрее, чем я мог себе представить.

– Давай пойдем куда-нибудь поесть мороженого, – предложила она, когда я уже готовился ложиться в постель.

– Но… я же помыл голову.

– Я компенсирую тебе неудобство тюбиком пасты.

Итак, мы отправились в пешую прогулку по пригороду, закончившуюся в одном кафе-мороженом на Корсо, где продавали изготовленный из кокосового молока сорт, облюбованный Лайлой. Вначале я еще пытался возражать, но вскоре убедился, что, если я с Лайлой, о том, чтобы лечь спать пораньше, следует забыть. На самом деле я начал с нетерпением ожидать этих поздних ночных прогулок, особенно после того, как открыл для себя вафельные конусы с мороженым.

В кафе-мороженом у витрины стоял высокий стол и несколько табуретов вокруг. Мы сидели, ели и отпускали замечания о людском потоке, который тек мимо нас по Корсо.

– Вспомнил тут о каникулах, которые как-то проводил вместе с семьей, – сказал я однажды вечером. – Мы поехали в Кэрнс[16]. Каждый вечер я и мои братья, не предупреждая родителей, сбегали из дома, чтобы полакомиться мороженым.

– Вижу, ты был не таким уж примерным мальчиком, – подмигнув, сказала Лайла.

– Подстрекателями выступили близнецы. Уверен, меня они потащили с собой только затем, чтобы в случае, если нас застукают, сказать, будто я за ними присматривал, – криво усмехнувшись, произнес я. – Но, в любом случае, было забавно. Когда мы бродили там поздно вечером в поисках мороженого, я фантазировал, будто эти каникулы никогда не закончатся.

Мой рабочий день по-прежнему оставался ненормированным. Дел было невпроворот. Разница заключалась в том, что, вернувшись из офиса, я больше не работал на дому и не занимал все свободное время мыслями о предстоящих задачах. Что касается Лайлы, то после похода за мороженым, вне зависимости от того, у нее или у меня мы ночевали, она открывала свой лэптоп и трудилась, пока я дремал в гостиной либо шел прямиком в спальню. Не женщина, а машина.

Посреди недели она часто предлагала встретиться во время обеденного перерыва. Несколько раз, когда я приходил, то обнаруживал, что Лайла по дороге из офиса подобрала бездомного или парочку туристов. Они обедали вместе с нами. После первого случая я спросил, понимает ли она, насколько это небезопасно, а Лайла рассмеялась так, словно я удачно пошутил.

– Я прохожу мимо этого бездомного каждый день, ты, кстати, тоже. Он живет на Круговой набережной. Если бы он собирался напасть на меня и убить, то мог это сделать в один из тех вечеров, когда я в одиночестве спешила к позднему парому, а не среди дня в переполненном кафе.

Что до туристов, то Лайла шла позади них, пока те на испанском спорили, где находится железнодорожный вокзал. Она прожила несколько месяцев в Мексике, когда путешествовала по миру, поэтому поняла, о чем речь, и просто не смогла не помочь. Когда же она узнала, что испанцы прилетели только сегодня, она пригласила их с нами пообедать.

Вкратце рассказав мне об этом, Лайла выжидающе на меня смотрела и улыбалась так, словно ее объяснений было вполне достаточно, чтобы понять, зачем она пригласила на ужин случайных прохожих.

Было бесполезно спорить с подобной логикой женщины, которая жаждала общения со всем миром. К тому же Лайла по-глупому не рисковала: она не привела бездомного к себе домой, чтобы он выспался у нее на диване… Она не сообщила туристам, где живет, на случай, если им понадобится ее помощь, но, если учесть, что я вообще не замечал этого бездомного до тех пор, пока он вдруг не появился за столом во время моего обеденного свидания с Лайлой, поведение подружки сводило меня с ума.

Но настоящее безумие начиналось на выходных. Я всегда любил подольше понежиться по утрам в постели, но дни ничегонеделанья теперь остались лишь в воспоминаниях. Я почти каждую пятницу предлагал вечером выключить будильники, зашториться и спать столько, сколько получится. Лайла смотрела на меня так, словно никогда прежде не слышала подобной несуразной глупости, а потом принималась забрасывать меня идеями насчет того, как можно с максимальным удовольствием провести часы, оставшиеся до возвращения в наши респектабельные офисы.

Прожив всю жизнь в Сиднее, я предпочитал ленивые, расслабленные выходные, во время которых не слишком удалялся от дома. Я никогда не воспринимал город как нечто полное достопримечательностей, достойных того, чтобы их увидеть. Лайла, напротив, знала обо всех культурных и развлекательных местах в пределах городской черты. Я, словно турист в собственном городе, открывал и исследовал все способы и возможности изучить Сидней. Мой фотоаппарат, долгие годы пролежавший в своем футляре, снова увидел свет. Вскоре я раскошелился на новые линзы, карты памяти и светофильтры, для того чтобы лучше задокументировать наши совместные приключения. По вечерам я, вместо того чтобы работать, редактировал фотографии, сделанные во время наших совместных вылазок. Это было интересно.

– Ты когда-нибудь катался на буксируемом парашюте? – вполне невинно поинтересовалась она однажды в пятницу вечером.

На следующий день я оказался привязанным к концу каната, другой конец которого крепился к катеру, мчащему по водам Сиднейского залива. Я летел на высоте в сто метров вместе с сидящей рядом Лайлой. Все страхи, которые я первоначально ощущал, исчезли, как только мы поднялись повыше, а внизу простерлись сверкающие золотом воды залива. Позади нас солнце клонилось к закату. Атмосфера была бы почти умиротворяющей, если бы не резкий ветер, бьющий нам в лицо. Я уже начинал задумываться, не сидит ли Лайла на какой-то наркоте. Уж слишком странными казались мне ее постоянные заверения, что можно одновременно чем-то заниматься и отдыхать.

На следующий день Лайла предложила поехать в город, чтобы позавтракать. После этого она небрежным тоном сообщила, что начало отправления экскурсии по Харбор-Бриджу – всего в двух шагах отсюда.

Ты бывал на мосту?

И вот мы взобрались вверх. И снова город, который я якобы любил, предстал передо мной в совершенно ином свете. С самой верхней части арки моста Сидней показался мне больше и величественнее, чем прежде. На обязательной общей фотографии, на которой настаивал гид, я обнимал Лайлу. Вид у меня был какой-то ошеломленный, словно я вцепился в нее из-за нахлынувшего на меня страха. На самом деле я не боялся. Я испытывал сильнейшую радость и удивление.

На следующих выходных штурм продолжился. В конечном счете мои уикенды теперь были наполнены веселой усталостью, подобной той, которую я впервые ощутил, выбравшись из долины в Катумбе. Мне все это ужасно нравилось, но в то же время мне хотелось убедить Лайлу хотя бы на день замедлить свой бег. Нельзя ли немного побездельничать, сидя перед телевизором в домашней одежде?

Однажды в воскресенье мы отправились в Кампердаун на день города, потом посмотрели фотовыставку в музее современного искусства. Когда на дома спустились сумерки, в голову Лайле пришла очередная блестящая идея, и мы поехали через мост в Луна-парк. Поскольку к экстремальным аттракционам я всегда относился весьма прохладно, Лайле пришлось едва ли не силком тащить меня на американские горки. Когда мы наконец сошли с них, я заявил, что с этого времени буду называть их Горками Лайлы.

– С какой стати? – язвительно спросила она. – С какой стати ты назвал это дребезжащее старье в честь меня?

– Ты меня неправильно поняла, – улыбнулся я. – Мои ассоциации не имеют никакого отношения к возрасту этого аттракциона. Просто вагончик набирает скорость в мгновение ока, а потом без предупреждения резко поворачивает. Ты ощущаешь острейшее удовольствие от быстрой езды, несмотря на то что рядом тебя подстерегает смерть.

– И это ты называешь комплиментом?

– Думай, что хочешь.

– Ты меня дразнишь, но я-то вижу, как тебе это понравилось, хотя почти все время, пока мы катались, ты визжал, словно ребенок.

И вот, стоя позади открытых будто в зловещей улыбке ворот Луна-парка, Лайла, быстренько чмокнув меня в губы, поспешила к очередному аттракциону.

* * *

В пятницу, покидая офис, я позвонил Лайле.

– Привет. – В ее голосе чувствовалась улыбка.

Она была рада тому, что я ей позвонил. Я тоже улыбнулся сам себе.

– Привет, Лайла! Что ты надумала?

– Я сейчас на причале, дожидаюсь парома, отходящего в пятнадцать минут шестого. А ты?

– Увидимся через минутку. Я сейчас как раз на подходе. Какие планы на ужин?

– Не знаю. А у тебя?

– Надеюсь, ты не откажешься со мной поесть. Обещаю, что на этот раз готовить не буду.

Я прошел через турникет и увидел Лайлу, одиноко сидящую на краю пристани. Она смотрела на здание оперы. На коленях у нее лежал мобильник, а в ухо был вставлен наушник. Я замедлил свой шаг, полностью поглощенный выражением ее лица. Если бы я мог на секунду забыть, что она сейчас разговаривает со мной, я был бы абсолютно уверен, что она общается с человеком, который ей очень… очень важен. На ее лице цвела мягкая довольная улыбка. Дважды на моих глазах она потянулась и поправила пряди волос, спадающие на плечи.

– Я тебя не слышу, – вдруг сказала она. – Ты на связи?

Выключив телефон, я сунул его обратно в карман. Лайла заметила меня и встала.

– Как прошел день?

– Продуктивно, – чмокнув меня в щеку, сказала Лайла. – А у тебя?

– Все по-прежнему. Как насчет ужина? Давай сегодня поедим дома.

– Ладно. – Ее лицо озарила улыбка, которая тут же погасла.

Я уже примерно знал, что она сейчас скажет, когда тень заслонила свет, исходящий из ее глаз. Я научился узнавать такие перепады в ее настроении. Всякий раз это означало, что Лайла хочет от меня отдалиться. Такие периоды повторялись с удивительной регулярностью, несмотря на то что большую часть нашего свободного времени мы уже на протяжении почти месяца проводили вместе.

– Это же не обязанность подружки?

– Обязанность подружки? – притворяясь, что удивлен, повторил я. – Слишком самоуверенное с твоей стороны заявление. Я просто проголодался.

– Я вот… Я понимаю, что мы много времени проводим вместе, но ты должен осознавать, что я тебе не подружка.

– Лайла! Даже если бы ты захотела стать моей подружкой, к чему, как я вижу, ты не особенно рвешься, мы уже слишком старые для подобного рода отношений.

Рядом швартовали паром. Мы, не задумываясь, смешались с толпой и стали наблюдать, как пассажиры, приплывшие с Мэнли, сходят на берег.

– А кто мы в таком случае? – спросила Лайла.

– Это что, каверзный вопрос?

– Не знаю.

– Мы два зрелых человека, получающих удовольствие от общества друг друга. А разве мы должны становиться кем-то другим?

Она с минуту размышляла над моими словами.

– Знаешь, ты мне дал идеальный ответ на мой вопрос.

– Кто-нибудь говорил тебе, что ты слишком увлечена анализом?

– Я просто хочу, чтобы между нами не было недомолвок.

– Давай сядем на паром, поужинаем, и между нами всю ночь не будет никаких недомолвок.

– Э-э-э, Каллум!

– Хочу тебе напомнить, что еще не прошло шестидесяти секунд с тех пор, как я дал идеальный ответ.

Рассмеявшись, Лайла игриво подтолкнула меня к трапу.

– Ступай на паром, Каллум.

* * *

Мы заскочили в супермаркет на Корсо. Я нес продуктовую корзину, а Лайла выбирала продукты с полок. Потом я направился в гастрономический отдел, где взял предварительно проваренную курицу для барбекю.

– А комментариев насчет курицы не будет? – спросил я, когда мы двинулись дальше вдоль рядов стеллажей.

– Даже не представляю, с чего начать, – подняв глаза к потолку, произнесла Лайла. – Учитывая все то, чему подверглась эта предполагаемая пища, я бы не рискнула назвать «курицей» содержащее сальмонеллу, модифицированное гормонами нечто, в которое впрыснули белки и жир.

– Г-м-м, у меня аж слюнки потекли, – подмигнул я ей. – Надеюсь, ее вдоволь накачали искусственными гормонами. Я их обожаю.

В супермаркете было людно, как всегда по вечерам. Мы встали в очередь перед кассой позади седой пожилой женщины, толкающей перед собой почти пустую тележку. Спустя несколько минут подошел ее такой же седой муж, неся в руках хлеб, сухое печенье и бытовую химию. Он положил все это ей в тележку.

– А туалетная бумага? – вдруг спросила старушка.

– Извини, дорогая, забыл.

– Господи! – проворчала старушка с такими модуляциями в голосе, что становилось понятным: это последняя капля в долгой череде прегрешений мужа. – Тогда сходи и принеси.

Мы с Лайлой молчали. Старик отошел вглубь супермаркета. Когда он вернулся, его жена вырвала у него пачку туалетной бумаги и швырнула ее в тележку. Муж наклонился, чтобы поцеловать жену, пытаясь свести все к шутке, а та, нахмурившись, отпихнула его.

Я, поморщившись, посмотрел на Лайлу, а та округлила глаза, давая понять, что и сама заметила происходящее. Но лишь после того, как мы отошли достаточно далеко от кассы, я позволил себе заметить:

– Именно таких отношений я всеми силами стремлюсь избежать.

– Боишься вместо жены получить сварливую старую стерву?

– Не только. Я говорю о браке в силу обязательств. Зачем жить рядом с таким человеком? Они поженились, скажем, лет сорок назад. Мне кажется, им следовало развестись через год.

Какое-то время мы шагали, храня молчание. Наконец Лайла, повернув голову, посмотрела на меня.

– Не исключено, что сегодня у них просто выдался плохой день. У всех случаются такие периоды. Вполне возможно, что мужу в целом неплохо живется.

– И что в их ссоре навело тебя на мысль, что они могут быть счастливы?

– Есть причина, почему в большинстве культур существует институт брака в той или иной форме. Людям важно быть уверенными в том, что их партнер останется с ними вне зависимости от того, насколько уродливыми они станут на старости лет.

Я думал над тем, что она мне сказала, пока мы шли домой. Не впервые у меня возникло ощущение, что в моем черепе есть отверстие, через которое мысли Лайлы проникают в мой мозг и заставляют его работать на повышенных оборотах. Я просто не мог понять, к чему она сейчас клонит.

– Ты же сейчас не защищаешь институт брака? Или я чего-то недопонимаю?

– Брак сам по себе прекрасен, Каллум, – настойчиво заявила Лайла. – Я не утверждала, что тебе не нужно жениться. Я никогда такого не говорила. Думаю, из тебя получится замечательный муж. Ты заботливый, верный и внимательный.

– Тогда почему ты не хочешь, чтобы я стал твоим мужем?

– Блин! Не делай мне предложение.

По ее тону чувствовалось, что она изо всех сил нажала на тормоза. Я рассмеялся. Передо мной вновь была прежняя Лайла.

– Во-первых, я не верю в институт юридически оформленного брака. Конечно, я понимаю, что вопросы семьи подлежат юридическому оформлению, особенно в том, что касается прав на собственность, но совместное проживание сейчас дает обеим сторонам примерно одинаковые права с теми, кто зарегистрировал свой брак. И зачем, в таком случае, нужно втягивать в отношения между людьми еще и правительство? В то же время я всей душой верю в то, что моногамия замечательна и прекрасна, когда дело касается большинства людей.

– Но не в твоем случае.

– Нет, точно нет, – замотала она головой. – Мне этого не надо.

– Почему?

– А ты почему не хочешь жениться?

– Вижу, ты уходишь от ответа.

– Чем так ужасна та размолвка, свидетелями которой мы стали в супермаркете? Он забыл принести туалетную бумагу. Она рассердилась. Когда муж вернулся, то постарался загладить свою вину. Ты заметил, как он хотел ее поцеловать? По-моему, очень мило. А позже, я уверена, она тоже его поцелует, и они будут чмокать друг друга, как делают это пожилые люди, сидя на диване и пересматривая старые комедии восьмидесятых годов. Я готова поспорить, что теперь они в большей степени подходят друг другу, чем во время своего первого знакомства. Они притерлись друг к другу. Даже если бы они не были женаты, их связывала бы любовь, иначе они разбежались бы после первой ссоры, не говоря уже о том, что таких ссор у них в прошлом могли быть тысячи.

– Лайла! Ты сводишь меня с ума.

– Ты вполне можешь жениться, – продолжала развивать тему моя спутница. – Кто-то должен повстречаться тебе на пути и немного тебя приручить. Она убедит тебя, что следует употреблять здоровую пищу, закончить ремонт в квартире и взять наконец отпуск.

Лайла все говорила, но с каждой секундой я ощущал, как в ее голосе все отчетливее звучат странные нотки. Что это? Ревность? Я, взяв ее под согнутый локоток, остановился, заставив ее повернуться ко мне лицом.

– Так значит, я должен найти себе подходящую леди и жениться? – тихо спросил я.

Взглянув мне в глаза, она кивнула.

– А если я найду эту леди завтра, как мне следует с тобой поступить?

– Ты с самого начала знал, что я не хочу серьезных отношений…

– Ты и правда предлагаешь мне, встретив завтра кого-то, остаться с ней? И ты не обидишься?

Лайла, ни секунды не колеблясь, утвердительно кивнула.

– Лгунья.

Голос мой упал почти до шепота. Я видел, как она потупилась, часто моргая.

– Я с самого начала сказала…

Говорила она теперь уже нерешительно. Лайла откашлялась, глубоко вздохнула и подняла на меня взгляд.

– Мне будет грустно, но, если ты повстречаешь и полюбишь подходящую женщину, я буду за тебя рада и скажу, что ты принял разумное решение.

– А если я скажу, что уже встретил подходящую женщину, которая меня приручает? Что мне в таком случае делать?

Я склонил голову, намереваясь ее поцеловать. Воздух вокруг нас вдруг стал тяжелым, а разговор принял пугающе личный оборот. Неужели я достиг такого значительного прогресса в своих отношениях с ней? Как так получилось, что, начав спорить с Лайлой, выступая против брака, я ощутил себя победителем только тогда, когда перевел разговор на наши отношения?

Лайла отдернула голову и высвободилась из моих объятий.

– В случае, если ты повстречаешь кого-то, кто годится на роль жены, первым делом поинтересуйся, собирается ли она вообще выходить замуж. Если она ясно даст понять, что не желает брать на себя никаких долгосрочных обязательств и хочет иметь возможность в любое время передумать, ты должен уважительно к этому отнестись.

Я улыбнулся, а она лишь тяжело вздохнула.

– Короче говоря, подводя итоги: брак одновременно невыносим и прекрасен, я должен стремиться к нему, а вот ты не должна.

– Точно. – Она выдохнула, изображая огромное облегчение. – Наконец ты меня понял! Мы сегодня идем к тебе или ко мне?

– Ко мне. – Было во всем этом нечто примитивное и собственническое, такое, что мне в сущности не свойственно, но проснуться рядом с ней в своей спальне было настолько приятно, что я с нетерпением предвкушал эту минуту. – Я приготовлю тебе завтрак.

– А может, лучше ты заплатишь за мой завтрак?

– Заметано.

Мы вновь тронулись с места.

– Ты ставишь меня в тупик, Каллум, – мягким голосом произнесла Лайла. – Все, что ты рассказал мне о своей жизни, заставляет меня чувствовать себя так, словно я чего-то не понимаю. Я знаю, как тяжело приходится ребенку, который не находит себе места. Я много раз пыталась приспособиться к новой школе, поэтому на собственном опыте понимаю, каково это. Но если бы я встретила тебя и не знала твоего прошлого, то решила бы, что имею дело с побитым жизнью разведенным мужчиной. Поскольку ты вырос, имея положительную модель брака перед глазами, откуда, спрашиваю я тебя, этот цинизм?

– Просто в реальном мире так не бывает, Лайла. Мои родители заставляли поверить, что любить просто, а на самом деле все совершенно не так.

– А если ты смотришь в прошлое через очки с розовыми стеклами? Твои родители не могли быть настолько идеальными. Я люблю своих родителей, но не закрываю глаза на их недостатки. Моя мама – самовлюбленная взбалмошная женщина.

– Ну, я бы не назвал отношения моих родителей идеальными, – пожав плечами, сказал я. – Они любили нас. Они воспитывали нас, подталкивая в нужном направлении, но не слишком сильно. Когда я слышу американский акцент, до сих пор ощущаю теплоту и уют. Все это из-за светлых воспоминаний о мамином нежном голосе, который оставался неизменным всю ее жизнь до самой смерти.

– Но…

– Что «но»?

– Я же не прошу рассказать тебя, какими замечательными были твои родители. Меня интересует, почему ты боишься заводить серьезные отношения с женщинами. Когда я тебя спрашиваю, ты всякий раз переводишь разговор на родителей. По-видимому, подсознательно ты понимаешь, что ответ прячется где-то там.

Я чувствовал себя почти предателем, говоря об этом, меня раздирали противоречивые мысли, когда приходилось делиться своими подозрениям пусть даже с Лайлой, но слова все же потекли, сначала медленно, затем все быстрее:

– Они не ругались, Лайла. Я не помню ни ссор, ни споров; даже каких-либо разногласий по тому или иному вопросу я за родителями не замечал. Они вели себя словно две половинки одного целого. Я жил в спокойной обстановке, чувствуя себя в полной безопасности, окруженный родительской любовью. Можно сказать, что у меня было идеальное детство. Ну и как, спрашивается, мне строить отношения, похожие на те, что были у моих родителей? Найти такую женщину просто невозможно. Все это напоминает неосуществимую мечту. Или я не прав? А если я всю жизнь буду искать женщину, которая предназначена мне судьбой, и не найду? А если мне все же удастся ее найти, будет ли это означать, что все десятилетия, потраченные на ее поиски, прошли впустую?

Лайла призадумалась. Я видел, что добился своими рассуждениями определенного успеха.

– Я не встретил ни единой женщины, которая полностью отвечала бы этому идеалу. Даже ты далека от совершенства, ибо чересчур увлечена вегетарианством и вообще со странностями.

Лайла улыбнулась. Ее внимание мне польстило.

– Я не говорю, что не верю в институт брака, просто в глубине души я ищу идеальный брак, а поскольку идеал невозможен, я лучше останусь холостым. Родители создали у меня ложное представление о любви. Конечно, они ссорились. Они просто не могли не ссориться, но им удавалось это от нас скрывать. У папы карьера складывалась отлично, он пережил много приключений до той знаменитой встречи в супермаркете, но, если послушать отца, его жизнь вообще не имела никакого смысла до тех пор, пока он не повстречал нашу маму. Что бы я о них ни думал, как бы здорово это ни казалось, я подсознательно стремлюсь к этой безумно идеальной жизни, которая абсолютно недостижима. У меня было немало почти идеальных подружек, но ни одна из них не являлась совершенством. Так нечестно по отношению и к ним, и ко мне.

– Я так и знала, – с тихим триумфом в голосе произнесла Лайла.

Глаза ее светились каким-то странным огнем. Казалось, она решила, что вот-вот одержит победу.

– Я догадывалась, что в глубине души ты романтик. Нет у тебя никакого страха перед обязательствами. Ты максималист. Ты предпочтешь всю жизнь оставаться один, вместо того чтобы связать свою судьбу с неподходящей женщиной. Ты не хочешь рискнуть, а потом разочароваться.

– Вот именно!

– Ну, и зачем я нужна в твоей жизни? Ты сам говоришь, что у нас нет ничего общего. Ты, должно быть, на самом деле сдался, если тратишь время на такую, как я.

– Я встречал множество людей, с которыми у меня не было ничего общего, – пожав плечами, заявил я, – но ты в этом отношении рекордсменка.

– Я серьезно, Каллум.

Мы уже подходили к моему кварталу, к моей квартире, которую я начал считать своим домом лишь совсем недавно, пару недель назад. Я переложил пакет с продуктами в другую руку, размышляя, что можно сказать Лайле.

Теперь, по прошествии изумительных недель, проведенных вместе, Лайла должна осознать, что все же есть причина, почему мы с таким упорством возвращаемся друг к другу. Я даже замечал в ней определенную нерешительность. До сих пор я вел себя осторожно, опасаясь, слишком сильно надавив, спугнуть ее, но не пришло ли время покончить с играми? Неспроста мы с такой легкостью приняли эти совместные поездки на пароме, совместные ужины и беседы. Все это, казалось, произрастало из новых глубин моей души.

– Дело в том, Лайла, что ты ближе всего к моему недостижимому идеалу. Когда я встречаюсь с тобой, то вся эта критика с моей стороны кажется нелепой. Когда мы вместе, я невольно начинаю задумываться, не хочется ли мне все же остепениться, раз нам так легко. – Лицо ее осунулось, и я поспешил исправиться: – Не смотри на меня так, Лайла. Я же не делаю тебе предложение.

– Нет, не делаешь.

– Теперешнее положение вещей кажется мне идеальным.

– И ты хочешь, чтобы это продолжалось вечно?

– Мы познакомились месяц назад. Не исключено, что со временем ты окажешься полнейшим кошмаром. Не исключено, что вскоре я разгляжу, кем на самом деле является самая изумительная на свете женщина.

Лайла теперь смотрела прямо перед собой. Свернув за угол, мы направились к моему многоквартирному дому. Она даже не улыбнулась моей слабой попытке пошутить.

Переведя дух, я тихим голосом произнес:

– Если мы день за днем будем стареть вместе, разве в этом есть что-то плохое?

– Этому не бывать, Каллум, – прошептала Лайла, отрицательно покачав головой.

– Может, да, может, нет. Если не получится, мы все равно ничего не потеряем. Ты вот десять минут жарила меня на медленном огне, выведывая, почему я против института брака. А как насчет тебя? Ты пыталась убедить меня в том, что мне обязательно нужно найти себе жену, но при этом, посмей я назвать тебя своей подружкой, уверен, ты с удовольствием вырубила бы меня приемом каратэ, а затем скормила бы акулам в заливе.

– Разговор не обо мне.

– Теперь о тебе.

– На все есть своя причина.

Рассмеявшись, я покачал головой.

– Так нечестно. Если ты решила поиграть со мной в психолога, я тоже хочу.

– Мой случай не похож на твой, Каллум. Для меня одиночество – осознанный выбор. – Она пришла в раздражение, и между ее бровями пролегла морщина. – Я живу в мире с собой, а вот ты… не думаю.

– Если тебе все равно, быть ли одной или встречаться со мной, почему ты, в таком случае, со мной общаешься? Каждый раз, когда ты говоришь, что тебе необходимо свободное пространство, я с уважением отношусь к твоим желаниям. Обычно ты решаешь, когда в следующий раз мы увидимся…

А потом случилось то, чего я прежде за Лайлой не замечал: лицо ее исказила паника, тотчас же сменившаяся чувством вины. Я бы не удивился, если бы Лайла сейчас выронила пакет с продуктами и убежала бы прочь от меня. Я загнал ее в угол, чего делать не собирался. Возможно, я слишком на нее давил.

– Я ни на что не жалуюсь, – неуверенно добавил я.

Лайла глубоко вздохнула и медленно покачала головой. Мы теперь оказались у входной двери. Я начал открывать замок, что на время избавило меня от необходимости смотреть Лайле в глаза.

– Каллум! Ты мне нравишься. Если уж начистоту, мне и стейк нравится.

– Да неужели?

Я повернул ключ в замке, затем остановился и посмотрел на нее.

– Ты шутишь?

– Нет. Иногда мне его на самом деле очень хочется. На прошлой неделе, когда мы ужинали, ты приготовил себе сочный антрекот… Я едва не вырвала вилку у тебя из рук, но я решила не есть мясо. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Я еще могу понять, почему ты не ешь стейк… Метан, углерод и… и прочие вещества. Это имеет смысл. Но, блин, какое отношение наличие бойфренда имеет к окружающей среде?

Мы зашли внутрь и двинулись плечом к плечу на кухню. Лайла поставила свою сумку на столешницу. Повернувшись ко мне спиной, она принялась молча раскладывать покупки. Я положил купленную для себя еду на обеденный стол. Заданный мной вопрос повис в воздухе. Похоже, она не собиралась на него отвечать. Теперь пришло время мне впадать в панику… Она уже вытащила практически все продукты из сумки, когда та выскользнула у нее из рук. Упаковка с фалафелем[17], кулинарным полуфабрикатом, полетела вниз. Лайла попыталась подхватить ее, но не смогла.

– Блин, – пробурчала она.

В ее голосе звучало раздражение, которое она выпустила на свободу, желая подавить неприятное чувство, вызванное своей неуклюжестью. Я постарался вернуть начатый мной разговор в привычную колею, так как ощущал себя водителем на полной скорости, мчащимся прямиком на дерево.

– Мы встречаемся всего лишь несколько недель, как ты знаешь… – Я пытался говорить рационально и бесстрастно, поскольку результат начатого мной разговора уже был предрешен. – С любой другой женщиной, с которой я встречался прежде, я бы сейчас принаряжался ко второму или третьему совместному ужину и только надеялся бы, что этот ужин закончится постелью. Учитывая, что мы оба… Как ты это назвала? Не расположены к браку?

Лайла одновременно кивнула и передернула плечами. Она до сих пор стояла ко мне спиной.

– Ну, наши отношения развиваются очень быстро, но это не значит, что сегодня вечером мы должны обсуждать наше будущее, – закончил я.

Лайла развернулась и, заложив руки за спину, оперлась на столешницу позади себя. Медленно выдохнув, она все же на меня посмотрела.

– Работа – мой муж, Каллум. Я и ты… чем мы бы ни были… ну… Я просто закрутила небольшую любовную интрижку за спиной у мужа. Ты никогда не займешь главное место в моей жизни. Я не стану обещать тебе будущее… Никогда. Если ты начнешь надеяться на большее, подай мне знак, и каждый пойдет своим путем.

– Вполне разумно. Мы условились, что будем жить одним днем. Это меня вполне устраивает. Ты первая заговорила о браке.

И вновь я попытался добавить немного юмора в ситуацию, в которой нарастало напряжение. На этот раз Лайла хотя бы невесело улыбнулась.

– Я просто хочу, чтобы ты был счастлив.

– Я счастлив, – я указал рукой на курицу, – и голоден. Хочу съесть что-то, изобилующее животными жирами. Давай поедим?

Глава восьмая

Лайла

31 сентября

В ночь, когда умер Харуто, я сидела на этом балконе с дневником, похожим на тот, который веду сейчас. В ту ночь я решила выращивать цветы, а еще пообещала себе две вещи.

Повинуясь душевному порыву, я решила, что брошу коммерческое право и постараюсь внести свою лепту в дело его жизни, попытаюсь внести свой вклад в спасение Земли. Экология тогда не была полем моей битвы, но я чувствовала, что должна что-то сделать ради него. Я записалась на послевузовский курс по изучению природоохранного законодательства. Спустя несколько недель мне удалось уговорить Алана открыть в нашей фирме природоохранный отдел, когда я закончу изучение курса. Со временем я перестала делать это лишь в память о Харуто. Теперь я сама прониклась его идеями, но на это ушло довольно много времени: первый год я каждый день чувствовала себя притворщицей, борющейся за то, во что не верю.

Второе обещание было скорее подарком самой себе, оно не было продиктовано верностью и чувством вины по отношению к Харуто. Я сидела на этом месте с бутылкой вина, которое Нэнси делает на ферме, рыдала, опорожняя коробочку с гигиеническими салфетками, и в конечном счете поклялась себе, что никому больше не позволю строить свое будущее вокруг меня.

Харуто Абель не был первым мужчиной, с которым у меня завязались серьезные отношения. Если быть до конца искренней, любила я его не так сильно, как могла бы или должна была. Он был хорошим человеком, а когда-то просто великим человеком, но любовь наша была удобной и комфортной, а не страстной и всепроникающей. Мы познакомились в трудное для обоих время. Уверена, он думал, что помогает мне, я же вцепилась в него, словно в спасательный круг оптимизма и надежды. Разумеется, меня к нему тянуло. Харуто всегда оказывался психологически более сильным, когда вступал с кем-то в противостояние. Он был прирожденным лидером, супергероем борьбы за экологию и казался непобедимым – до тех пор, разумеется, пока не проиграл.

Только сейчас, оглядываясь на прошлое, я понимаю, насколько же незрелой тогда была. Мне просто требовалась его помощь. На самом деле я плохо его знала. Вначале я лишь поднималась ради него утром с постели, когда больше никакие доводы не помогали. Потом он стал источником надежды, постепенно обретшей очертания будущего. На его месте мог бы очутиться кто-то другой. Уверена, что, если бы мы встретились при других обстоятельствах, я бы не удостоила его даже второго взгляда.

Несмотря на все это, смерть Харуто едва меня не доконала. Я даже представить не могла, насколько тяжким будет груз вины и одиночества, обрушившийся на меня после его смерти. Он долго болел, и я из возлюбленной превратилась в сиделку. Впрочем, возможно, это лишь усложнило дело. Я была слишком поглощена уходом за ним. Когда он умер, я утратила опору в жизни. Реальность заключалась в том, что обрести ее я могла лишь в новом смысле жизни, с головой погрузившись в работу.

За последние недели я часто вспоминала Харуто. Странно, если учесть, что сейчас у меня появился другой. Я размышляла, что бы он сказал, увидев Каллума, а потом улыбнулась, подумав, как бы Харуто ужаснулся, встретив человека, занимающегося разработкой рекламных кампаний – как раз тех кампаний, против которых он сам вместе с другими постоянно вел борьбу. Я перестала употреблять в пищу продукты животного происхождения сразу же после нашего возвращения из Мексики. Харуто, помню, очень злился даже тогда, когда я пила коровье молоко в его присутствии. Вид того, что ест Каллум, мог бы, пожалуй, свести Харуто в могилу.

Я начинаю понимать, что в присутствии Каллума постепенно теряю свою решительность. Нет, я продолжаю заверять себя, что буду держаться от него подальше, не позволю нам сблизиться ради его же интересов, убеждаю себя, что так будет лучше, но в его присутствии все мои благие намерения теряют смысл. При виде его ухоженных с неимоверной претенциозностью волос, когда Каллум появляется в толпе на пристани, при дребезжании телефона, когда от него приходит сообщение, я ощущаю необыкновенный трепет в животе, словно я опять стала тринадцатилетней школьницей, влюбившейся в первый раз. Нелепо и мило одновременно.

Он говорит, что его вполне устраивает жить одним днем. Он обещает не искать обязательств, но я вижу, что где-то в глубине души Каллум надеется, что дни как-нибудь превратятся в десятилетия и мы, сами того не осознавая, придем к тому, что будем сидеть рядышком и разглядывать фотографии наших внуков. Я вижу это в его взгляде. Я слышу это в его голосе. Хотя я стараюсь не обращать внимания на подтекст его слов, во время споров он приводит вполне логичные доводы.

Если бы я была более порядочным человеком, я бы не ответила на все его последующие звонки. А лучше бы сейчас закончить все раз и навсегда. Логика подсказывает мне, что сложившаяся ситуация ни к чему хорошему не приведет, но я все равно хочу продолжения. Древняя, как мир, борьба сердца против разума. Мое сердце каждый раз одерживает победу.

Дело не только в том, что я в него по-глупому втюрилась, хотя и это само по себе проблема. Нет, есть что-то в Каллуме, что заставляет жить одним днем. Я хочу получить все, что возможно, от настоящего, но позже я обязательно стану размышлять о будущем. Когда я снова заболею? Как скоро это произойдет? Буду ли я готова, когда это случится? Смогу ли я принести пользу миру прежде, чем меня не станет? Сколько жизни я смогу запихнуть в эти месяцы, годы или десятилетия, прежде чем умру?

А потом в моей комнате появляется Каллум. И для меня существует только здесь и сейчас. Этого мне вполне хватает. Он наделен замечательной способностью заботиться обо мне, окружая пониманием и поддержкой, которые я стремилась найти во всех, с кем сводила меня жизнь. Одно то, что я рядом с ним, делает меня здоровее.

Ну вот, я лгу сама себе. Я говорю себе, что он понимает: все временно, и мы без лишних эмоций расстанемся, когда придет срок. Черт! Может, чувство новизны притупится, и Каллум сам со мной порвет. Я говорю себе, что я ему нужна, что он учится у меня, как следует заботиться о другом человеке. Время, проведенное со мной, послужит Каллуму трамплином, оттолкнувшись от которого, он нацелится на другую женщину, способную остаться в его жизни на долгие десятилетия. Я говорю себе, что когда он кое-чему научится, я тихо исчезну из его жизни, оставив лишь воспоминания.

Я говорю себе, что не причиню ему никакого вреда, что я с самого начала была с Каллумом откровенна. Если он расстроится, это не моя вина. Я говорю себе, что поступаю правильно.

А затем, когда вся эта ложь начинает эхом отдаваться в моей голове, я говорю себе, что тоже заслуживаю счастья, пусть даже непродолжительного.

Глава девятая

Каллум

В любых отношениях есть свои подводные камни. То, что она с таким упорством отказывается ходить в обуви, действует мне на нервы. Я могу смириться с горой грязной посуды в раковине у нее на кухне или с полнейшим беспорядком в шкафах, но я никак не могу понять, почему такая умная, социально активная женщина считает незазорным появляться босиком почти везде и всегда.

Однажды во время обеденного перерыва я, проходя мимо обувного магазина, поддался минутному порыву. Когда я встретил Лайлу на причале вечером того же дня, в моей руке был бумажный пакет.

Улыбнувшись, я протянул ей подарок.

– Что это?

Она, казалось, обрадовалась, и я решил впредь почаще удивлять ее.

– То, что сделает твои поездки на работу более комфортными.

Я видел, как радость тает на ее лице. Раскрыв пакет, она вытащила оттуда дорогие босоножки, которые я сегодня купил ей в подарок.

– Они без каблуков… Ты можешь носить их в большой сумке вместе с лэптопом. Если те туфли, в которых ты ходишь на работе, неудобные, то всегда можно надеть эти…

Лайла перевела дух и только затем, сунув туфли обратно в пакет, порывисто ткнула им меня в грудь.

– Не тот размер? – спросил я, хотя знал, что размер подходящий: Лайла столько раз разувалась у меня на глазах, что я невольно запомнил, какой у нее размер ноги.

– Не пытайся изменить меня, Каллум.

– Я не…

– Я – это я. Я часто хожу босая. Смирись или отвали.

– Погоди, Лайла!

Я поднял руки вверх, словно это могло ее утихомирить. Прежде я не слышал, чтобы она говорила с таким раздражением и злостью в голосе.

– Мне казалось, что это станет наилучшим решением: тебе будет удобно, а ноги останутся чистыми.

– Тебе уже должно быть яснее ясного, что мне все равно, грязные у меня ступни или чистые. По правде говоря, мне наплевать, заботит или не заботит тебя, насколько чистые у меня ноги. Ты, возможно, захочешь узнать, что эти жутко дорогие туфли делают маленькие дети на бангладешских потогонных фабриках. Я не единожды схлестывалась в суде с этой компанией-учредителем из-за ее наплевательского отношения к основополагающим принципам охраны окружающей среды.

Лайла перевела взгляд в сторону залива, явно с нетерпением ожидая, чтобы паром прибыл поскорее и увез ее подальше от отвратительного подарка, который я пытался ей всучить. Я постарался понять, что же произошло. Я перешел красную линию? У нее сегодня плохой день? Или все вместе?

– Извини, Лайла. Я думал, что это разумно.

Издав тихий стон, она провела рукой по своим волосам.

– Это было разумно, Каллум, но меня терзает мысль, что твой поступок разумен скорее с твоей точки зрения, чем с моей. Ты стыдишься того, что я хожу босая?

Я стыдился того, что она громко кричала, а на пристани, как обычно, уже толпились люди. Стыдился ли я того, что Лайла ежедневно то и дело разувалась? Доля правды в этом была, но я также был уверен, что, по крайней мере частично, мой поступок продиктован куда более светлыми мотивами.

– Иногда мужчина просто хочет выказать свою заботу о девушке даже в том случае, если эта забота ей и не нужна.

Лайла не ответила. Я долго ждал, пока не решил вновь попытаться…

– Лайла! Извини, что расстроил тебя. У нас же все в порядке?

– Не уверена.

Мы молчали на протяжении всего пути через залив. Я не был уверен, стоит ли давить на нее сейчас. Вспоминая скандал, учиненный ею в лапшичной несколько недель назад, я понял, что, хотя это случается нечасто, Лайла иногда ведет себя как очень взбалмошный человек. Лайла подобна жарким дням в Сиднее, когда грозовые тучи появляются на небе словно из ниоткуда. Все хорошо, пока ты случайно не нажмешь на спусковую кнопку, и тогда грянет взрыв. Я постепенно признал то, что, купив ей туфли, пересек красную черту, но реакция Лайлы на мое «преступление» все равно была несоразмерно бурной. Я не знал, как сообщить это Лайле, не рискуя вызвать очередную вспышку злости. По крайней мере, сейчас она просто молчала и дулась.

Мы сошли с парома и зашагали по пристани. Хотя Лайла шла в ногу со мной, она не сказала мне ни слова. Уже когда мы добрались до входа, до меня наконец дошло, насколько полна ее жизнь, как много у нее дел и как мало времени остается на отдых. Она постоянно в движении: в будние дни полностью посвящает себя работе, а на выходных предается всяческим безумствам вместе со мной. Поэтому нет ничего удивительного в том, что ее эмоции висят на волоске, что иногда приводит к взрыву.

– Лайла! Извини, что расстроил тебя, – тихо произнес я.

Я взял ее за руку, но та безвольно повисла в моей. Она посмотрела на меня ничего не выражающим взглядом.

– Извини, что сорвалась с цепи, – сказала она.

– Итак, у нас все нормально?

– Нормально.

На следующий день я отнес босоножки обратно в магазин, и мне вернули деньги. Единственное, что не давало мне покоя, – угнездившаяся где-то на задворках моего разума тревога. Успокоиться я смог, лишь пообещав себе постараться найти способ помочь Лайле немного замедлить ритм ее жизни.

* * *

Однажды мы ужинали у Лайлы дома, когда позвонила ее мать. Лайла жестом попросила не шуметь, пока они разговаривают. Беседа оказалась очень непродолжительной, Лайла предпочитала ограничиваться краткими ответами.

– Да, спасибо… скоро… нет, хорошо… да, работаю…

Когда она закончила разговор, я вопросительно приподнял брови.

– Кое-кто секретничает.

Я старался говорить тем самым шутливым тоном, с каким Лайла обращалась ко мне почти каждые пять минут. Ее подтрунивания заставляли меня ощущать себя одновременно центром вселенной и милым увальнем. К сожалению, мне не удалось перенять ее легкую непринужденность, поэтому вышло так, будто я ее в чем-то обвиняю. Несмотря на фарфоровую белизну своей кожи, Лайла почти никогда не краснела, но сегодня я стал свидетелем редкого исключения.

– Я не рассказала маме о тебе, – призналась она. – Мама не поймет.

– Как твоя свободомыслящая мама-хиппи может осудить появление мужчины в жизни дочери?

Лайла съежилась и встала из-за обеденного стола, так и не доев свой салат.

– Она моя мама, – спокойным голосом произнесла Лайла.

Взяв телефон, она с отсутствующим видом уставилась на него сверху вниз.

– Ее отношения с папой не напоминали романы «Миллс-энд-Бун»[18], в отличие от истории твоих родителей, но все равно они любили друг друга. Если что, мама последовала бы за папой хоть на Луну. Она хочет такой же любви для меня, я это знаю, поэтому, если ей станет известно, что мы встречаемся, у нее возникнут неоправданно большие надежды, а мама мне слишком дорога, чтобы разбираться со всем этим дерьмом.

– Уверен, что в прошлом ты рассказывала ей о своих бойфрендах.

Мы не занимались созданием подробной хронологии ее романтических похождений, но на стенах в рамках висели фотографии, на которых Лайла была запечатлена с несколькими разными мужчинами. Один азиат грузного телосложения попадался особенно часто. Фотографии были сделаны в разных экзотических местах, поэтому я пришел к выводу, что Лайла с ним путешествовала по миру. Если они были знакомы так долго, что вместе объездили весь мир, ее мать должна о нем знать. Повернувшись ко мне спиной, Лайла отложила телефон.

– Конечно, рассказывала. Она знает обо всех, но ты другой.

Я видел, что Упрямая Лайла снова заводится, поэтому решил не усугублять.

– Я не хотел тебя доставать, Лайла. Забудь обо всем. Тебе решать, что говорить маме.

По правде говоря, я тоже никому о ней не рассказал, за исключением Карла, но с братьями я теперь почти не общаюсь, а после повышения на работе от моей общественной жизни осталась зияющая пустота. Где-то в глубине души я смирился с этим и перестал бороться, поэтому, никому ничего не рассказав о Лайле, я отнюдь не собирался делать из наших отношений тайну. Просто мне некому было о ней рассказывать.

– Наши отношения – как раз то, что ей от меня нужно, – не обратив внимания на слабую попытку извиниться, сказала Лайла. – Если она с тобой познакомится и увидит, что мы вместе, она все не так поймет.

– Тебе уже сорок, Лайла. Тебе на самом деле важно, поймет она или нет? Мы счастливы тем, что имеем. Этого, по-моему, достаточно.

Когда Лайла ко мне повернулась, я заметил затаенную энергию, бурлящую в ней, ощутимое раздражение, природу которого я не мог понять.

– Пойдем прогуляемся, – мягким голосом предложила она.

Весна вступила в свои права, и ночной холод начал отступать. Двери, ведущие на балкон, мы оставили приоткрытыми после того, как Лайла завершила свой ежевечерний ритуал поливки растений, растущих у нее в горшках. Проникающий в квартиру сквозняк был приятен, а не вызывал озноб. Было бы неплохо отправиться на прогулку, но Лайла выглядела очень уставшей. Я знал, что если мы сейчас отправимся на улицу, то без мороженого не обойдется, а после мороженого, вернувшись домой, Лайла усядется за свой лэптоп, чтобы работать.

– Давай сегодня останемся дома. Посидим в обнимку на диванчике. Может, посмотрим кино…

Она отрицательно замотала головой.

– Мне нужно на свежий воздух.

Я попытался говорить откровенно.

– Ты выглядишь усталой, Лайла.

– Я устала, но после прогулки я буду лучше спать.

– Лайла… – Внезапно я ощутил себя беспомощным. – Я понимаю, что ты очень занятая женщина. Я вижу, что ты жонглируешь дюжиной дел одновременно. Я понимаю, что тебе нравится такой образ жизни, но в последнее время ты кажешься мне очень утомленной. Нельзя ли хотя бы сегодня вечером немного успокоиться?

Иногда я замечал на ее лице выражение крайней степени решимости, когда Лайла свято верила, что права, и собиралась любой ценой отстаивать то, за что боролась. И на этот раз обстоятельства складывались таким же образом. На лице ее застыло выражение упрямства чистейшей воды.

– Каллум! Я так живу.

– Но я-то не живу, – возразил я. – Мне необходимо иногда отдыхать. Я хочу провести это время с тобой… Только сегодня. Давай ты прижмешься ко мне и поможешь мне немного тебя расслабить.

– Может, завтра? – предложила Лайла. – Сегодняшняя ночь просто великолепна. Мне на самом деле очень хочется выйти прогуляться. Если ты устал, оставайся.

Как я мог ей отказать? Я встал, чтобы обуться, понимая, что проиграл. Ради нее же самой мне нужно придумать, как вытащить подругу из ее бесконечной изнуряющей суеты. Пока же мне ничего не оставалось, кроме как собираться на прогулку.

* * *

На следующее утро Лайла разбудила меня, хорошенько встряхнув, в пять часов утра.

– Поехали со мной на побережье, – заявила она.

Ни тебе «с добрым утром», ни какой-то другой преамбулы. Грубые нотки, звучащие в ее голосе, подсказали мне, что, пока я спал, Лайла переживала нешуточную внутреннюю борьбу. Глядя на мир сонными глазами, я не мог понять, не сплю ли я сейчас. Возможно, мне сейчас снится нелепый сон.

– Зачем?

– Познакомишься с мамой. Увидишь дом и сад. А еще познакомишься с Нэнси и Леоном.

Она лежала, опираясь на свой согнутый локоть, и смотрела на меня сверху вниз. Лайла полностью проснулась и выглядела очень красивой. Я погладил ее лицо.

– Если ты этого хочешь…

Лайла замешкалась и слегка кивнула.

– Думаю, да…

Глава десятая

Лайла

24 октября

Итак, теперь мы официально вместе. Я позволила этому случиться. Исправить ситуацию, просто отказавшись с ним сейчас встречаться, уже не получится. Я собиралась как-нибудь субботним утром расположиться в кафе и за добротным поздним завтраком спокойным голосом сообщить Каллуму, что нам надо немного отдохнуть друг от друга. Я намеревалась сказать именно это: отдохнуть друг от друга. Он даже не догадается, что мое решение является окончательным. Потом я удалю его номер из телефона, сменю график поездок на пароме и не стану отвечать, если он будет звонить.

Сейчас, когда я пишу все это, мой план кажется довольно простым в осуществлении. Каждый вечер я говорю себе: «Завтра». А утром, проснувшись в его постели, решаю подождать еще один день. Не успеваю оглянуться, и вот уже прошла неделя.

А пока его присутствие, подобно корням, проникает в почву моей жизни. Все мои сотрудники о нем знают. Руперт, служащий на пароме, спрашивает меня, где Каллум, если утром я сажусь на паром в одиночестве. Джесс, чей кабинет расположен напротив моего, спросила, кто он мне.

Каллум изучил все мои предпочтения, антипатии, увлечения и даже некоторые секреты… Хорошо, что не все.

Госфорд – мое тайное убежище. Он кажется расположенным на другой стороне мира от Мэнли, который навсегда останется для меня корпоративной раковиной, в которой я прячусь, пока работаю. Но ферма… Господи! Ферма – мое внутреннее святилище. Я уезжаю туда отдыхать, праздновать, предаваться горю, зализывать раны и даже воссоединяться с собой, когда жизнь становится слишком уж бурной. Прежде я никого туда не возила, даже Харуто, хотя он неоднократно меня об этом просил. Мне казалось это неуместным. Полагаю, у меня было так много сомнений насчет наших отношений, что я просто не хотела выставлять напоказ эту часть себя. Он знал все обо мне, абсолютно все, а мне хотелось утаить хотя бы что-то.

Но от Каллума я не желаю держать это в тайне. Мы ведем интересную игру в кошки-мышки. Я хочу, чтобы меня поймали. Пусть он узнает, какая я настоящая, по крайней мере, узнает столько, сколько возможно за время, пока мы будем вместе.

Вот поэтому я решила отвезти его домой. Когда бы это ни случилось, я хочу, чтобы Каллум запомнил меня такой, какой я бываю в своем святилище, полном жизни, бываю собой…

Глава одиннадцатая

Каллум

Госфорд находится в полутора часах езды от наших квартир по красивым, вписанным в ландшафт автомобильным дорогам, которые по вечерам забиты машинами. Потребовалось несколько недель для того, чтобы организовать поездку туда на уикенд. Нам пришлось взять выходной в пятницу, чтобы уехать раньше, избежав таким образом часа пик. Хотя поехали мы на гибридном авто Лайлы, ей хотелось, чтобы за рулем был я.

– Я смогу поработать, пока ты будешь вести машину, – настаивала она, но не прикоснулась ни к своему айпаду, ни к лэптопу на протяжении всей поездки.

Лайла лишь смотрела в окно и рассказывала о национальном парке, мимо которого мы проезжали, и о водоемах, появлявшихся в поле зрения. Она очень привязана к природе. Ее радость во время нашей поездки за город на зеленеющее побережье была едва ли не осязаемой. Она знала названия всех растений, типы лесов и обитающие в каждой речушки виды. Она поведала мне о песчаных карьерах, пока мы ехали на север. В другом месте Лайла принялась рассказывать о поданном ею судебном иске, направленном против расширения шоссе.

Я то и дело задумывался над тем, что, если бы жизнь сложилась иначе, Лайла с легкостью устроилась бы на земле, выращивала бы себе пищу, стараясь обрести единение с миром. Учитывая, насколько мы не похожи друг на друга, удивление вызывает сам факт, что мы вообще сошлись. Я столько раз ел вместе с ней, что неплохо знал, что предпочитает Лайла, но каждый раз, когда я глотал что-то растительное, внешне похожее на мясо, я чувствовал себя обманутым. Я люблю полуфабрикаты, технологии и телевидение. Она также не отказывалась от всего этого, но только ради того, чтобы больше работать. Если все это выкипятить, в сухом остатке мы будем иметь ее жажду воссоединиться с землей в жизни и после нее.

«Ферма», как она ее изредка называла, располагалась на окраине Госфорда. Когда мы съехали с шоссе, дороги постепенно стали узкими и неровными. Наконец мы выбрались на узкую грунтовую дорогу, бегущую параллельно морскому берегу.

– Ну вот, – произнесла Лайла, как только за поворотом показались кованые ворота.

Я увидел окруженный со всех сторон кустарником и деревьями небольшой кирпичный домик.

– А тут живут Леон и Нэнси.

Я повернул в сторону ворот и медленно двинулся по длинной подъездной дорожке, обсаженной огромными серыми эвкалиптами.

Пляжный домик представлял собой квинтэссенцию всех австралийских пляжных домиков: никаких излишеств, никакого пафоса, лишь выкрашенная голубой краской обшивочная доска да белые рамы. Единственной выдающейся особенностью этого дома были описанные Лайлой в мельчайших подробностях фруктовый сад и огород, за которыми присматривали Леон и Нэнси.

– А сколько лет твоим арендаторам? – спросил я, когда мы выходили из автомобиля.

Я явно недооценил размеры хозяйства и объем выполняемых здесь работ.

– Им за шестьдесят, но Леон и Нэнси – старые рабочие лошадки, – улыбнулась Лайла. – Они имеют с огорода вполне достаточно, чтобы платить за обучение внука в университете.

– Ух ты! – Пройдя несколько шагов, я заглянул за маленький домик. – Очередной вид на океан?

– Ага.

– И сколько же ты зарабатываешь? – спросил я, резко разворачиваясь к ней.

– Я унаследовала дом, дурашка, – улыбнулась Лайла. – Я хорошо зарабатываю, но, не перемени я специализацию, к этому времени я была бы очень даже неплохо обеспечена.

Я знал, что она партнер в фирме. Я видел, как тяжело она работает, иногда по восемнадцать часов в сутки. Затем, поспав часа три, она поднималась и отправлялась на пробежку, чтобы начать все заново.

– Пойдем, взглянешь на дом.

Она почти бегом приблизилась ко мне, схватила за руку и повела к ступенькам, ведущим на небольшое крыльцо. Лайла отперла защитный экран и тяжелую входную дверь. Мы вошли внутрь.

Как и в ее квартире, расположенной в Мэнли, все здесь носило неповторимый отпечаток личности Лайлы. Я видел фотографии ее дедушки и бабушки в квартире, но здесь эти снимки висели повсюду. Не оставалось сомнений в том, что раньше дом принадлежал им. Лайла провела меня в спальню, где жила, когда была подростком, в хозяйскую спальню, которую занимала сейчас, а затем в небольшое помещение, которое превратила в свой кабинет. Весь интерьер был в голубых тонах. То тут, то там я замечал предметы морской тематики. На всех окнах висели полупрозрачные белые жалюзи, лишь немного смягчавшие льющийся сквозь них свет. Дом пронизывали потоки солнечных лучей. До моего слуха долетал двадцатичетырехчасовой саундтрек разбивающихся о скалы волн и шелест листвы эвкалиптов под морским бризом.

– После их смерти я сорвала войлочный палас с полов, покрасила половицы, а затем и весь дом, – рассказывала Лайла. – А во всем остальном он остался таким, каким я помню его с детства. Конечно, я могла бы многое здесь переделать, но предпочитаю оставить все как есть.

Мы вышли на широкую террасу с видом на океан. С севера и юга ее ограждали стенки, сложенные из стеклянных блоков-кирпичей, а вот с востока тянулись лишь низенькие перила. На одном краю террасы стоял длинный деревянный стол, на другом – новенькая скамья из лозы и два таких же кресла. Приподняв одно из сидений, Лайла извлекла из-под него несколько мягких подушечек, сшитых из сине-белой плотной ткани. Она осторожно разложила их поверх сидений. За ними последовали несколько фонарей «летучая мышь», которые она расставила на столе. После этого Лайла взяла меня за руку и повела вниз по ступенькам по направлению к обрыву.

Несколько десятков метров редкой травы и чахлого кустарника тянулись от дома к хлипкому заборчику, за которым начинался крутой обрыв, а ниже волны бились о берег. Когда мы подошли к заборчику, я, осторожно перегнувшись, посмотрел вниз. Между скалами были заметны небольшие песчаные участки, но я нигде не видел тропинки, спускающейся вниз, либо пляжа, на который можно было бы спрыгнуть. Вот только вид отсюда открывался просто грандиозный.

– Ну вот, Каллум, это дом, мой настоящий дом.

– Красиво.

На самом деле дом ничего особенного не представлял по сравнению с ее великолепной квартирой в Мэнли. Исключительность этому месту придавала радость, которую Лайла здесь, очевидно, испытывала. Я был очень признателен Лайле за то, что она разделила со мной эту радость.

* * *

Пета Мак-Дональд не вошла, а прошествовала в комнату.

Внешне она походила на стареющую оперную диву. Не хватало, конечно, успеха и славы. Мать Лайлы была красавицей, пусть и увядающей. Эльфийская грива волос отливала неестественным оттенком бургундского вина. Такие же, как у Лайлы, проницательные голубые глаза были обрамлены искусно нанесенными линиями темно-голубой подводки и ярких коричневых теней для век. На руках у нее были изысканные и длинные искусственные ногти. Я подумал, что же Лайла говорит матери о риске воздействия химических продуктов. Когда Пета переступила порог, она, похоже, не была готова застать здесь еще кого-либо, кроме дочери. Она просто не смогла скрыть своего удивления.

– Что на ужин, дорогуша…? О, блин!

Я поднялся со своего высокого табурета, сидя на котором, чистил свежий горошек для салата, попивая красное вино из бокала. Лайла не замешкалась.

– Мама! Это Каллум. Каллум! Это Пета. А теперь давайте сядем за стол.

– Каллум! Очень приятно с вами познакомиться, – произнесла Пета.

Она прикоснулась к руке, которую я протянул для рукопожатия, но затем привлекла меня к себе и обняла.

– Я так понимаю, это вполне заурядная ситуация, хотя, признаюсь, я ничего о вас до этого не слышала.

– Приятно познакомиться, Пета, – сказал я. – Теперь я вижу, от кого Лайла унаследовала свою красоту и изящество.

– Я приготовила стир-фрай, мам, с ореховым соусом, как ты любишь. Каллум сделал тебе салат. У меня на десерт есть черный рис и манго.

Лайла еще раньше зажгла большие свечи в фонарях «летучая мышь», а вокруг них все украсила зелеными ветками. Прежде меня удивляло, с какой стати Лайла сегодня так суетится. Теперь же я понял, что был свидетелем нарастающей, словно снежный ком, нервозности, которая сейчас прямо-таки бросалась мне в глаза. Лайла явно не собиралась объяснять, даже в двух словах, мое присутствие здесь. Когда мы с Петой отстранились друг от друга, Лайла, насыпав стир-фрай в миску, устремилась прочь из кухни.

– Похоже, мне не следует спрашивать, приходитесь ли вы ей бойфрендом, – понизив голос, сказала Пета.

– Я полагаю, вам следует самой сделать вывод, так ли это.

Мы заулыбались.

– Хорошо, Каллум, в таком случае налейте мне вина. Я не из тех клуш, на которых легко произвести впечатление.

Я тотчас же выполнил ее просьбу. Мы с Петой, выйдя на веранду, присоединились к Лайле. Моя подруга нетерпеливо поглядывала на миску со стир-фраем, явно не горя желанием смотреть матери в глаза. Я сел рядом с ней и под столом положил руку ей на колено. Пета уселась напротив и некоторое время нас разглядывала.

– Можешь расслабиться, Лайла, – сказала Пета. – Я не в обиде на тебя за то, что ты не рассказала мне, что встречаешься с ним… Уверена, на то есть свои основания, хотя я понятия не имею, какими они могут быть.

– Лайла говорила, что вы поете, – вставил я.

– Да, конечно. А вы любите музыку?

У меня сложилось впечатление, что Пету легко можно отвлечь, ведь мне совсем не улыбалось присутствовать при неприятном выяснении отношений между матерью и дочерью. Я сосредоточился на теме музыки, и в течение следующего часа Пета устроила для меня целый спектакль без музыкального сопровождения, рассказывая о своих пристрастиях и опыте.

Пета на сцене, без сомнения, была очень похожа на Пету за обеденным столом. Оживленная и порывистая, она светилась энергией и харизмой, приковывающей к ней все мое внимание. Она была обаятельной женщиной, пусть даже крайне эгоцентричной. Я легко мог представить, как она таскает за собой семью вокруг мира в поисках более яркого прожектора, но при этом не мог понять, почему у Петы ничего не получилось. Она показалась мне вполне способной добиться славы.

– Знаете, мы год прожили в Лондоне, Каллум. Тогда я участвовала в постановках театра Вест-Энда.

– Лайла, сколько тебе тогда было лет? – поинтересовался я.

– Господи! Кажется, десять. Папа работал в лондонском Сити. Я только помню, как на протяжении всех этих месяцев в Лондоне гуляла по городу сама по себе, пока ты весь день пропадала в театре, а папа колесил по столице от сада к саду. – Лайла рассмеялась и возвела глаза к небу. – Ужасно нерадивые родители!

– Лайла! Мы знали, что ты о себе позаботишься. Даже в детстве ты умела добиваться своего. Господь свидетель! Если ты чего не хотела, то нам приходилось туго. У меня ушел год на то, чтобы научить тебя пользоваться горшком.

– Об этом ты постоянно мне говоришь.

– Я ее кормила грудью, Каллум, пока Лайле не исполнилось почти три года. Я снова и снова пыталась отнять ее от груди, а дочь дожидалась, пока я засну…

– И где вы выступали? У вас были главные роли?

– Я пела в хоре в первых «Кошках»[19].

Пета пожала плечами, притворяясь беззаботной. У меня сложилось впечатление, что она несколько раз в день вставляет в свой рассказ этот славный эпизод.

– Уверена, мне бы дали главную роль, но танцевала я не идеально.

– После этого мы поехали вслед за «Кошками» в Нью-Йорк, – сообщила мне Лайла.

– А затем перебрались в Индию.

– После Нью-Йорка «Кошки» шли в Индии?

– Нет. Я ушла из «Кошек». Мы отправились в Индию для того, чтобы я могла найти душевный покой в ашраме. Я чувствовала себя опустошенной.

– Каллум, пока не уехал учиться в университет, все ночи проводил в одной и той же спальне, – сообщила Лайла матери.

– В скучной, словно ручка двери, спальне, – поддакнул я.

– Иисусе! Бедное дитя. – Пета потянулась за вином. – И чем вы теперь занимаетесь?

Это был первый вопрос ко мне, если не считать ее любопытства насчет того, кем я прихожусь ее дочери. Пета застала меня врасплох.

– Я работаю в маркетинге.

– Когда-то я сама подумывала о том, чтобы заняться рекламой. Некоторое время я заигрывала с этой мыслью. У меня были фантастические идеи. Наверное, у меня бы получилось.

Взаимопонимание между Лайлой и ее матерью меня поразило. С каждой услышанной историей становилось очевидно, что у Лайлы достаточно причин корить мать за безумную, лишенную всякой стабильности жизнь, которую они вели. Вместо этого Лайла пребывала с ней в мире. Она смотрела на Пету с неподдельной нежностью.

Когда бриз с моря стал зябким, мы перебрались внутрь. Мы с Петой уселись в гостиной, а Лайла отправилась заваривать кофе и готовить десерт.

– Значит, это у вас серьезно? – спросила Пета, как только дочь вышла из комнаты.

Голос ее вновь стал низким, а тон – нетерпеливым и обстоятельным. Я заколебался с ответом.

– Думаю, вам следует спросить об этом у Лайлы, Пета.

– Лайла, если бы хотела, уже давно бы мне рассказала. Я не знаю, как относиться к этой игре в «сохрани тайну» и прочей чуши.

– Мы сравнительно недавно знакомы. Быть может, Лайла опасается, что вы превратно все истолкуете.

Пета призадумалась. По ее губам скользнула почти благодарная улыбка.

– Спасибо, Каллум. Вмешиваться в ваши дела я не буду. – Прежде чем я успел с облегчением перевести дух, Пета пригвоздила меня к стулу ледяной угрозой: – Только запомните: если вы ее обидите, я вас найду, и вы пожалеете, что на свет родились.

– Лайла! Тебе нужна помощь?

Я попытался встать, но Пета помешала этому, схватив меня за руку и заставив вновь плюхнуться обратно. Выражение ее лица вдруг стало дружелюбным и мягким.

– Не стоит убегать. Я просто предупредила.

Глава двенадцатая

Лайла

29 октября

Я пропустила пару стаканчиков вина, поэтому моя сегодняшняя запись будет еще сумбурнее и запутаннее, чем обычно.

Когда мама познакомилась с Харуто, она повела себя с ним холодно и даже грубо. К сожалению, он также был с ней холоден и груб. Мне пришлось вести беседу то с ней, то с ним. Когда Харуто посреди обеда поднялся из-за стола и прошел в ванную комнату, мама подалась всем телом вперед и прошептала что-то вроде: «Ты с ума сошла?»

Я должна отдать маме должное: она всегда позволяла мне самой принимать решения. Если мама была против, она ставила меня в известность, но в любом случае помогала мне. На многих перекрестках она просила меня свернуть налево, а мне хотелось идти направо. Когда я сворачивала направо, она все равно шла вместе со мной. Мама так и не смягчилась по отношению к Харуто, но после их знакомства она несколько раз попыталась навести мосты. Мама не хотела, чтобы я училась в университете. Она говорила, что не стоит тратить четыре года своей жизни на учебу. Путешествия по миру могут дать мне куда больше. Но потом, когда пришло время перебираться в Сидней и учиться, мама купила все, что нужно было для общежития. За все эти годы ни единого семестра не минуло, чтобы она не попыталась приобрести все необходимые мне учебники. При этом мама считала мою затею пустой тратой времени. Такова уж она! Самой большой поклонницей Петы всегда была сама Пета, но ее любимым проектом неизменно оставалась я.

Я предчувствовала, что Каллум ей понравится, и не ошиблась. Он часами напролет слушал вчера вечером мамину болтовню, подливая нам в бокалы вина. Вчера он проявлял ко мне все обычные знаки внимания. Тем временем я приметила в маминых глазах блеск, который я никогда прежде в них не замечала. Думаю, это было одобрение.

«Он мне нравится, – прошептала она мне на ушко, когда мы обнялись, прощаясь. – Лайла, он великолепен. Я очень за тебя рада».

Я тоже рада, по-настоящему счастлива, возможно, впервые. Я правильно поступила, привезя Каллума сюда. Пусть встретится с моей семьей и займет свое место в моей жизни. Да, ему здесь место, хотя Каллум, если честно, не отличит моркови от эвкалипта.

В другой жизни, в другое время я вышла бы за него замуж.

Наше бракосочетание состоялось бы где-нибудь в живописной местности, возможно, в Голубых горах, возле горы Томах, где раскинулись ботанические сады. Там на возвышении есть заросшая травой, но свободная от кустарника поляна, откуда открывается красивый вид на обширную долину. Мы запланируем церемонию на вторую половину дня, под вечер, когда золотой диск солнца будет садиться за горы позади нас. Аромат эвкалиптов будет тяжело висеть в весеннем воздухе. Каллум наденет что-нибудь неофициальное, например темно-серые брюки свободного покроя и рубашку без воротника. Никакого пиджака либо галстука. Он будет нервничать, ожидая меня, но братья станут похлопывать его по плечу и шутками пытаться отвлечь. Соберутся гости, немного, не более дюжины или около того. Они обступят нас кружком. Я приглашу Бриджит и Алана… возможно, помощников, если они не достанут меня на этой неделе. Все должно пройти гладко. Пышную церемонию мы вряд ли запланируем. Мы с Каллумом обговорим все в деталях за пару месяцев, а потом по электронной почте за несколько дней уведомим гостей о часе и месте. Пусть приезжают, если захотят. Минимум всякой ерунды.

Я приду туда пешком, с распущенными волосами, со свободно ниспадающими локонами. Скорее всего, я наложу немного косметики, но чуть-чуть. Я хочу, чтобы Каллум видел меня, когда будет давать обеты, меня, а не мою поддельную ипостась. Оденусь я в светло-голубое платье. Уверена, что не всем это придется по вкусу, но я всегда считала, что голубой цвет очень подходит к моей бледной коже и волосам. А еще я принципиально не собираюсь одеваться в белое. Платье будет сшито из тяжелой шелковой ткани, с неглубоким вырезом спереди.

Я не стану обувать туфли. Каллум расхохочется, когда я выйду на поляну. Мои ступни будут касаться мягкой травы. Я буду наслаждаться каждым мигом происходящего. Скорее всего, всплакну, возможно, разревусь до неприличия. Мама, которая будет вести меня между двумя рядами гостей, закатит глаза. А еще она обязательно настоит на том, чтобы спеть для нас. Мама и ее чертово пение.

Священник проведет обряд по упрощенной схеме. Думаю, его роль ограничится несколькими фразами. Говорить будем в основном мы – я и Каллум.

После этого мы устроим скромный пир в близлежащем заведении. Мы засидимся допоздна. Обойдемся всего несколькими бутылками вина. Сельский антураж будет дополнен лишь красивым голубым тюлем и несколькими живыми цветами в банках из-под варенья. Еда должна быть, разумеется, только из выращенных на грядке продуктов. Не будет ничего животного происхождения, разве что Каллум втайне принесет какие-нибудь мясные деликатесы и съест их под столом, пока я не буду на него смотреть.

Позже мы уединимся где-нибудь в хижине посреди национального парка. Только я, Каллум, миллион деревьев, птицы и жуки. Он растворится во мне, а я – в нем. Мы будем строить планы на будущее, даже решим расширить сад на ферме. Там мы будем жить, когда уйдем на пенсию. Каллум научится работать на земле. Леон и Нэнси не вечны, и, Господь свидетель, садовод из меня не вышел.

В другой жизни, в другое время, позже, когда я пойму, что не могу заснуть, а пока у меня есть эта жизнь и это время. Ночью я лежу без сна и выискиваю поводы впасть в панику. Когда я пытаюсь очистить свое сознание перед сном, ум начинает усиленно работать. Не было ли судороги в руке, когда я резала сегодня томат? Забыла ли я о встрече из-за занятости или из-за того, что с моим мозгом что-то не в порядке? Не становлюсь ли я неуравновешенной, даже не замечая этого?

Ирония всего этого от меня не укрывается. Я стараюсь не думать, почему не могу быть с Каллумом, и вижусь с ним все чаще, а в остальное время фантазирую о нем. Полагаю, это демонстрирует то умиротворение, которое даруют мне наши отношения. Даже тогда, когда я превращаюсь в клубок страхов, я всегда могу успокоиться, начав мечтать о совместной жизни, которой никогда не суждено стать явью.

Полгода назад мысль о болезни мелькала в моем мозгу раза два в неделю, не чаще, не задерживалась там и уносилась прочь. Теперь же я вспоминаю о ней ежедневно. Очень легко при этом соскользнуть в состояние вечного беспокойства. Эти очертания в тенях постоянно норовят принять образ чудовищ. Пока не заметно ни одного явного симптома. Нет ничего такого, что я не могу объяснить происками собственного воображения либо побочным эффектом того, что я слишком многого от себя хочу. Если моя ремиссия дала обратный эффект…

Смысла нет думать о болезни, но я все время возвращаюсь к этому в своих мыслях. Если бы я не была такой трусишкой, то позвонила бы в клинику и договорилась бы об обследовании. Это может успокоить меня, но не исключено, что результат будет как раз противоположным и мне придется распрощаться с Каллумом.

Я пока к этому не готова.

Глава тринадцатая

Каллум

Выходящие на восток стеклянные двери домика на берегу вели на террасу, а оттуда открывался чудесный вид на океан. Это означало, что прелестный бриз был к твоим услугам и днем, и ночью, но одновременно такая планировка позволяла солнечным лучам на рассвете проникать прямиком в спальню. Что ни говори, а этот дом был естественным врагом любителей поспать.

Проснулся я, как только комнату залил солнечный свет. Лайла продолжала посапывать. Меня позабавила такая смена ролей. Она спала на спине, засунув обе руки под подушку. Локти широко разведены. Некоторое время я смотрел на нее и прислушивался к ее мерному дыханию. Я думал о том, не здесь ли нужно искать волшебный ключ, способный даровать Лайле покой. Вот и все, что мне, оказывается, нужно было сделать: привести Лайлу домой.

Уже давно перевалило за восемь, а она все спала. Учитывая, что в Мэнли Лайла к шести часам обычно вскакивала с кровати и уже была вся в делах, она явно увлеклась. Даже когда Лайла наконец поднялась с постели, она не бросилась хлопотать со скоростью примерно миллион миль в час. Вместо этого она заварила себе кофе, а затем уселась за барной стойкой, одетая лишь в одну из моих рубашек. А потом, к величайшему моему удивлению, она принялась читать что-то не по работе, а для собственного удовольствия. Это случилось впервые с тех пор, как мы познакомились, пусть это были лишь новости в интернете.

– Не будешь утром работать? – спросил я.

Лайла приподняла брови.

– Сегодня уикенд.

– Ты всегда работаешь по выходным.

– Когда я здесь, то не работаю.

Позже она переоделась в свободного покроя футболку и шорты. Волосы она заплела в косу и перекинула ее через плечо. От нее словно исходила странное свечение. На побережье она вся будто бы лучилась в ожидании предстоящего дня.

– Леон и Нэнси хотят с тобой познакомиться. Они пригласили нас к завтраку.

– Ты рассказала обо мне смотрителям своего сада, но не матери?

– Иди одевайся, – улыбнулась Лайла. – Они тебе понравятся.

Мы прошлись по извилистой подъездной дорожке, пересекли грунтовую дорогу и подошли к небольшому кирпичному домику, в котором жили Леон и Нэнси. Они встречали Лайлу на крыльце, словно долго отсутствовавшего члена собственной семьи.

– Лайла! Как хорошо, что ты приехала!

Леон сошел вниз с бетонных ступенек и заключил ее в свои медвежьи объятья.

– А это, должно быть, Каллум.

– Приятно познакомиться.

Я обменялся со стариком рукопожатием. Леон мне подмигнул.

– Очень приятно с вами познакомиться. Друг Лайлы – наш друг. Ради бога, скажите, что вы едите яичницу с беконом.

Я рассмеялся, покосившись на Лайлу:

– Скорее да, чем нет.

Нэнси была одета в майку и свободного покроя штаны из плотной ткани камуфляжной расцветки с большими карманами. Я так и не понял: то ли Нэнси специально оделась как девушка-подросток, то ли такая одежда больше всего подходила той, кому весь оставшийся день придется работать в саду. Изборожденное морщинами загорелое лицо подсказало мне, что она часто бывает на солнце.

– Не волнуйся, Лайла. Я приготовила тебе на завтрак вегетарианские тортильи.

– Спасибо, Нэнси.

– Мы в подвале выращиваем грибы, – рассказывала Нэнси, следуя вдоль веранды к входной двери. – Люди правду говорят: относись к ним, словно это твой муж.

– Словно муж? – переспросила Лайла, хотя я подозревал, она уже догадалась, о чем говорит Нэнси.

– Держи их в темноте и корми дерьмом, – со вздохом произнес Леон, хотя его вздох был уж слишком довольным, словно это была их любимая шутка, которую им не надоедало повторять уже на протяжении нескольких десятилетий.

– Если они растут в навозе, то как они могут быть вегетарианскими? – спросил я.

Леон и Нэнси рассмеялись. Лайла приподняла брови, глядя на меня.

– С каких пор ты стал истовым вегетарианцем?

– Эй! Если повезет, я могу съесть половину поросенка. Не называй меня вегетарианцем. Я всего лишь защищаю твои интересы, Лайла.

– Вы мне уже нравитесь, молодой Каллум, – сказал Леон, указывая мне на ламинированный тиковый обеденный стол.

Стулья были из винилового пластика лимонного цвета. Ковер имел пестрый коричневатый ворс. Казалось, что я вновь вошел в комнату дома, в котором провел детство. Возможно, именно поэтому меня не особенно удивило то, что Леон назвал меня молодым.

– Я так понимаю, вы не эколог, в отличие от Лайлы?

– Я сражаюсь по другую сторону экологических баррикад, помогаю экологам не скучать, подкармливая корпоративную машину, – сказал я и добавил, увидев его непонимающий взгляд: – Я рекламист.

– Как интересно! – воскликнула Нэнси.

Старушка пошла на кухню. Я услышал щелчок и гудение горящего газа кухонной плиты.

– Леон тоже работал на корпорацию до того, как ушел на пенсию.

– Да?

– Ага. Я был заместителем директора по производству. В те дни бытовую технику покупали на всю жизнь или даже дольше, – смеясь, произнес он и встал. – Чай или кофе?

– Кофе, пожалуйста. А чем занимались вы, Нэнси?

– Ну, я всего лишь растила детей…

– Всего лишь, – повторил вслед за ней Леон. – Нэнси всего лишь оставалась дома с пятью нашими детьми, пока я ездил на работу. Знаете что? По сравнению с ее работой я наслаждался отдыхом сорок часов в неделю.

– Пятеро детей? Ух ты!

– А еще одиннадцать внуков, а теперь к тому же пять правнуков. Я уверена, что будет больше. – Нэнси стояла над сковородкой, но все же указала рукой себе за плечо. – Вон там их фото.

Я посмотрел мимо Лайлы на большую фотографию в рамке, висящую в центре стены столовой. Стоящие посреди людского моря Леон и Нэнси счастливо улыбались. Я переводил взгляд от их детей среднего возраста на широко улыбающиеся лица представителей младшего поколения.

– Вот это да!

Я задумался над вопросом: что ты чувствуешь, глядя на фотографию на стене и видя суммарный итог твоей жизни? Я перевел взгляд на Лайлу. Та смотрела на меня. Когда я улыбнулся, она отвернулась. Хотел бы я знать, о чем она сейчас думает!

– В наше время иметь большую семью было легче. Вы, ребята, доживаете до какого-то периода своей жизни, а потом стараетесь завести ребенка, а мы много времени тратили на то, чтобы не иметь детей, и иногда терпели поражение.

– Ах, Нэнси! – нарушила наконец тишину Лайла. – У меня такое чувство, что ты ни разу в жизни не вела себя опрометчиво. – Лайла перевела взгляд на меня. – Не позволяй этой сладкоречивой леди тебя одурачить, Каллум. Нэнси – одна из самых умных женщин из всех, которых я знаю.

– Я тебя слышу, – произнес Леон, притворяясь обиженным.

– Леон – один из самых умных мужчин из всех, которых я знаю, – подмигнув ему, сказала Лайла.

– Так-то лучше, мне кажется.

– Каллум! Одно яйцо или два?

Бекон начал шипеть. Дразнящий солоноватый запах бил в нос. Казалось, я мог бы насытиться одними лишь этими ароматами.

– Одно, пожалуйста.

– Из-под наших несушек, – сказал Леон. – Они здесь на свободе ходят. Нэнси паршивок с рук кормит.

– Откуда, ради всего святого, у вас время кормить с рук кур, если у вас через дорогу такой огромный сад? – спросил я.

– Ну, сейчас сад сам о себе заботится, – сказал Леон. – Мы тратим всего несколько часов в день, подрезая и вырывая сорняки. Это нетрудно, а за фрукты и овощи мы выручаем немало денег на сельскохозяйственных рынках. Мы получили от сделки куда больше, чем Лайла.

– И не говорите. Я прогадала, – рассмеявшись, заявила Лайла. – Вы целыми днями трудитесь в саду, а я раз в месяц появляюсь на выходных и загружаю машину свежими овощами. Бедная я.

– Это поддерживает в нас молодость, – возразила Нэнси. – Мы бы ссохлись, как чернослив, если бы не сад. Прежде мы удивлялись, почему твои дед с бабкой так долго оставались такими бодрыми, Лайла. Может, в этой земле заключена какая-то волшебная сила?

– Скорее, это не магия, а хорошее питание и физические нагрузки.

– Как бы там ни было, а мы благодарны за это. С продаж на рынках мы имеем достаточно, чтобы оплачивать Заку учебу в университете, и на жизнь ему хватает.

– Зак – это ваш внук? – вставил я.

– Он учится на врача. Говорит, когда закончит университет, будет работать в Африке.

Леон поставил кружки с кофе передо мной и Лайлой.

– Он так и поступит, – заметила Нэнси. – У этого паренька – одноколейная дорога.

– Леон! Как там дела в саду? – спросила Лайла.

– Клубника в этом году как будто с ума сошла. Тысячи ягод. Салат тоже уже подрос. Подождем, когда ты попробуешь свеженьких огурцов. Такие сладкие, словно на десерт подавай.

– Ням-ням.

– На прошлой неделе мы заработали на рынке кругленькую сумму, продавая цветы цуккини, – вставила Нэнси. – Их покупали эти странные молодые люди с нелепыми прическами, в старомодной одежде. Кто ест цветы? Впрочем, не наше дело.

– Я регулярно ем цветы, – сказала Лайла.

– Это другое. Ты съедаешь всего несколько, полностью получаешь от них все, что можно… По крайней мере, ты не готовишь их с киноа[20], свиной печенью и прочей гадостью.

Лайла поморщилась.

– Ха-ха. Мне жаль вас, ребята, с вашими паршивыми яйцами и беконом, источающим жир и засыпанным солью, – фыркнула она.

– Я позволю себя жалеть, как только заполучу кусок бекона, – заверил я ее.

– Эта скорбь не затянется, Каллум, – сообщила мне Нэнси. – Мы поедим, а затем отведем вас в сад и покажем, где что растет. А потом, надеюсь, вы приступите к работе.

* * *

К Леону и Нэнси Лайла пришла в пластмассовых садовых шлепанцах, но, как только мы пересекли дорогу и очутились в саду, она сбросила их. Я уже приоткрыл было рот, собираясь сказать ей, что она рискует получить солнечный ожог ступней либо порезать подошвы о камни или что-то еще, на что можно наступить в саду, но Лайла лишь приподняла брови.

– Я сдаюсь.

– Ну наконец-то, – улыбнулась Лайла.

– Если не можешь победить, присоединяйся, – посоветовал Леон.

– Подошвы у Каллума настолько мягкие и нежные, что, ступая по кафельной плитке, он рыдает, – поддразнила меня Лайла, взяв за руку.

– Разница характеров делает отношения интересными, – сказала Нэнси.

Она шла в авангарде, опережая нас на несколько шагов с таким видом, словно ее вела жизненно важная цель. Леон же шагал позади нас, то и дело останавливаясь ради того, чтобы взглянуть повнимательнее на листву или оторвать отставшую от ствола кору. Меня удивляло, как при таких различиях в поведении вообще возможно прийти одновременно в одно и то же место. Впрочем, подольше побыв в саду и огороде, я отбросил эти мысли, полностью отдавшись изумлению. Леон и Нэнси то и дело заканчивали друг за другом фразы, почти моментально переходя от полного несогласия к довольному смеху. Напряжение, возникающее из-за разногласий, тут же уступало место комфортному единодушию, а вскоре опять приводило к небольшому конфликту. Постоянная круговерть. Леон и Нэнси вместе образовывали мозаику, каждый фрагмент которой воплощал компромисс, переговоры, душевное тепло и страсть. Все это вместе создавало картину уникальных и замечательных отношений.

Я все утро таскал с собой фотоаппарат. Наконец мне удалось сделать несколько снимков. Я пытался сосредоточиться на самом саде, но три человека, идущие подле меня, также требовали внимания моего объектива. Я делал репортажные съемки того, как Леон стряхивает листок с плеча Нэнси, а сама Нэнси, поддавшись внезапному порыву, обнимает Лайлу, вспоминая, как та, будучи молоденькой девушкой, залезла на верхушку пекана.

– Леон и дед Лайлы спорили о том, следует ли вызывать пожарных, а Лайла вдруг решила, что с нее довольно жизни на дереве, и спустилась вниз так, словно это было проще простого. Это случилось вскоре после того, как ты сюда переехала, Лайла. Тебе трудно было ужиться в новой школе. Если бы твои дед и бабка и так уже не поседели к тому времени, то после твоего появления это обязательно случилось бы, – покачивая головой, сказала Нэнси. – Впрочем, мы с самого начала знали, что с тобой будет масса хлопот. Еще не рождался на свет ребеночек с такими огненными волосами.

– Да, да, бесшабашная рыжеволосая попрыгунья, – вздохнула Лайла. – Я и наполовину не такая рыжая, какой была ты, старая ворчунья.

Обменявшись шпильками, они тотчас же обнялись. Я поспешил их сфотографировать, пока длилось это объятие.

– Думаете, я не заметила, что вы меня снимаете, Каллум? Я не привела себя в порядок для этого. – Нэнси приподняла брови, глядя на меня. – У нас тут в саду есть правило: за каждую фотографию – час работы. И я собираюсь взыскать с вас долг до последнего часа.

– Пожалуйста… Я с радостью готов замарать руки.

– Но не ноги, – заразительно рассмеялась Лайла.

– Хорошо, а теперь вы оба ступайте пропалывать овощные грядки, а мы пока соберем фрукты, чтобы отвезти завтра на базар. Мы увидимся позже.

– Замечательно. Спасибо за завтрак. – Расцеловав Леона и Нэнси в щеки, Лайла взяла меня за руку. – Посмотрим, из чего ты сделан, городской пижон.

* * *

Мы молча работали бок о бок, склонившись над землей. Так продолжалось довольно долго. «Огородик» был просто огромен, но поддерживался в порядке с армейской тщательностью. Редкие стебельки сорных трав проросли недавно, может, пару дней назад, как мне показалось. Выдирая их из влажного грунта, я размышлял о Леоне и Нэнси, о том, как они напоминают моих родителей.

– Они считают: то, что привлекает тебя в человеке, со временем начинает раздражать, – вдруг послышался голос Лайлы.

Она стояла над грядкой саженцев, расставив босые ноги по обе стороны от нее. Оторвав взгляд от бурьяна, я увидел, как она шевелит грязными пальцами ног. Затем она приподняла грязную же ступню, показав ее мне, и рассмеялась.

– Признаю, что меня это раздражало с самого начала, – заверил я ее.

– Знаешь, в тебе тоже есть такое, что выводит меня из себя.

– Да ну?

Я бросил небольшой сорняк в сторону Лайлы. Она неуклюже попыталась его поймать и ойкнула, когда стебель шлепнулся о ее колено.

– По крайней мере, меня нельзя назвать неуклюжим.

– Да, но у тебя не растут волосы.

– Нет, они растут.

– У тебя все время одна и та же прическа.

– Я просто довольно часто стригусь. Если запустить волосы, они начинают завиваться.

– И как это – довольно часто?

Я откашлялся.

– А разве это важно?

– Раз в две недели?

– Каждую неделю.

Напротив моего офиса располагалась небольшая парикмахерская. Уже на протяжении многих лет я каждую пятницу после работы туда захаживал.

– Каллум! – немного нервно рассмеялась Лайла. – За этот год ты стригся чаще, чем я за всю свою жизнь.

– Я ничего не имею против того, чтобы выглядеть хорошо.

– А восковая эпиляция груди?

– А это важно?

– Не особенно. Так как?

– Не исключено.

Я терпеть не мог волосы на груди… и на спине, но, раз она этого не заметила, раскрывать секреты я не собирался.

– Я так и знала! – пронзительно воскликнула Лайла почти с радостью. – У тебя не возникало чувство, что в наших отношениях я играю роль мужчины?

– Несколько раз эта мысль приходила мне в голову. Впрочем, я и не ожидаю, что ты будешь вести себя согласно каким-то стереотипам.

– А маникюр и маски для лица?

– Регулярно не делаю, но случается. Ты слышала о метросексуалах? Я просто не хочу отстать от моды.

– Каждому свое, Каллум, – не переставая смеяться, произнесла Лайла. – Ты в курсе, что складываешь свои трусы, а потом сортируешь их по цвету? То же, кстати, с носками.

– Как всякий нормальный человек.

Я понимал, что она меня поддразнивает, но мне это нравилось главным образом потому, что Лайла невольно раскрыла, насколько хорошо успела меня изучить.

– Это не нормально, Каллум. Все это свидетельствует о болезненной дотошности. Ты, насколько я заметила, даже свои туфли в линию выстраиваешь. Лишь бы все стояло в строжайшем порядке.

– Все зависит от твоих предпочтений. – Меня удивило, что Лайла подмечает такие пустяки. – Ты что, вынюхиваешь, что к чему, когда у меня бываешь?

– Ничего вынюхивать не надо. Все стоит на виду. У тебя даже чертова буфета в доме нет…

Она права. Я столько провозился с дверцами платяного шкафа, что это меня вконец доконало.

– А еще ты прихорашиваешься дольше, чем я, хотя волосы у тебя раз в пятьдесят короче моих. С каждым днем они становятся все длиннее. Я их не подстригаю, а ты стрижешься чуть ли не каждый час.

– Это официальная жалоба, или ты решила выпороть мое эго, чтобы я не очень задавался?

Рассмеявшись, Лайла пожала плечами.

– Я не жалуюсь, но разве не забавно, что мы подходим друг другу в одном, будучи полными противоположностями в другом?

– У нас много общего…

Я выпрямился и выгнул спину. Она уже начала ныть, хотя вслух я этого признавать не собирался.

– Оба мы преуспели в построении наших карьер. Оба работаем не покладая рук. У обоих нет какой-либо общественной или личной жизни, о которой стоило бы упомянуть. Мы оба предпочли жить в одном и том же городе, даже в одном и том же районе. То, что нас отличает друг от друга, и делает нас привлекательными, а сходство помогло нам друг друга найти.

Лайла молчала. Она отбросила прочь вырванную сорную траву и взяла секатор. Расхаживая между грядками, она срезала овощи для салата. Спустя несколько минут она вернулась ко мне с руками, полными овощей.

– Думаешь, у нас подходящее сочетание схожего и несхожего?

Неуверенность, звучащая в ее голосе, удивила меня. Лайла потерла свою щеку, оставив на ней пятно грязи. Собранные в конский хвост волосы все равно вились, несмотря на жару. Я мешкал не более секунды, потом вытер грязные руки о в общем-то чистые джинсы и взялся за фотоаппарат. Лайла застенчиво улыбнулась. Я несколько раз щелкнул камерой.

Засовывая фотоаппарат в чехол, я постарался свести все к шутке.

– Ну, в общем-то, могло бы быть и получше.

* * *

После прополки мы поели свежего салата, приготовленного Лайлой, а затем решили немного вздремнуть на террасе. Предложила это Лайла. Я был в шоке. Она даже ночью мало спала, не говоря уже о том, чтобы отдыхать днем.

Мне пришло в голову, что во время поездки в Госфорд я придумал несколько способов, как заставить ее расслабиться и отдохнуть. Я гордился собой, надеясь на позитивное влияние отдыха на Лайлу.

Иногда ее состояние меня тревожило. Я пока не мог разобраться, что тут к чему, но чувствовал, что она на всех парах мчится к эмоциональному срыву, вызванному выгоранием на работе. Единственной уступкой, которую Лайла делала на благо собственного здоровья, если не считать безумной диеты, была ежедневная прогулка ускоренным темпом. Иногда она работала от восхода до заката, продолжая в том же духе даже тогда, когда я уже засыпал. Спала Лайла тревожно, ворочаясь во сне так, словно даже там не могла найти покоя.

Если бы я мог остановить какой-нибудь миг в наших отношениях, то он бы приходился на этот полудрему в плетеных креслах на берегу океана. Наш разговор тек неспешно. Она прижалась ко мне, когда налились тяжестью ее веки. Дыхание ее стало глубоким и мерным. Я тоже погрузился в дрему, завороженный наступившим вокруг умиротворением: ее мягкие волосы на моем плече, аромат ее духов, разлитый в воздухе, ее дыхание и шум волн внизу. Ее присутствие пьянило. Я был влюблен.

Понимание этого шоком не стало, однако именно в тот день я впервые это осознал. Я любил родителей, любил братьев, возможно, я любил свою работу, но это было другое. Любовь, возникшая между мной и Лайлой, любовь, расцветшая всего за несколько месяцев, произрастала из глубин моей души и была настолько же прочной и реальной, как сама земля.

Когда мне еще не было тридцати, папа иногда заговаривал со мной о том, что неплохо бы мне остепениться. Его беспокоило мое будущее. Иногда его благонамеренные речи превращались в многословные проповеди о том, как знакомство с моей мамой изменило его жизнь. Надеюсь, я вел себя достаточно уважительно, но, признаюсь, меня очень раздражал его идеалистический взгляд на мир. К этому времени у меня уже было множество подружек, и я хорошо знал, как работает система и какие чувства во все это вовлечены.

До знакомства с Лайлой я не понимал настойчивого утверждения отца, что подходящая женщина может и вправду изменить мою жизнь. Десятилетиями пренебрегая его советами, я вдруг понял, что во многом на него похож. Мы были мужчинами, которые быстро и сильно влюблялись, пусть даже я полжизни потратил на то, чтобы найти ту, которая мне подходит, и узнать о себе это.

Я размышлял над тем, когда следует, если следует, сказать ей об этом. Возможно, это случится через многие месяцы, которые перейдут в года. Не исключено, что мое признание будет тысячи раз застревать у меня в горле, зачахнет и умрет из-за того, что Лайла станет настаивать на том, чтобы мы жили одним днем.

Не имело значения, что она делала или говорила сегодня днем. Она может до конца своей жизни ходить босой, а я все равно буду безумно любить ее до отвращения грязные ноги.

Я безнадежно, целиком и полностью влюбился в нее, по крайней мере с того дня, как это осознал. Все, что мне оставалось, – следить, чтобы она от меня не ускользнула.

* * *

Азиат на фотографиях в квартире Лайлы привлек мое внимание уже в первую ночь, когда я оказался там. Иногда, когда она на меня не смотрела, я разглядывал их совместные снимки, пытаясь угадать, насколько близки они были друг другу. Я пришел к выводу, что их явно связывали романтические отношения. Они достаточно долго встречались, чтобы побывать по меньшей мере на трех континентах. Я несколько недель разглядывал эти фото, и азиат уже не казался мне полным незнакомцем. Меня сводили с ума догадки, кем же он был для нее.

Однажды поздно вечером Лайла стояла на балконе. Уже стемнело, но она купила новое растение. Оно показалось Лайле каким-то увядшим, и она решила срочно пересадить его. С моря дул легкий бриз. Я наблюдал за ее работой через колышущийся тюль гардин. В это время я просматривал на лэптопе пришедшие за день на мой электронный ящик письма. Дело оказалось не особенно интересным, поэтому я пошел на кухню, чтобы налить себе стакан воды.

Возвращаясь к столу, за которым прежде сидел, я снова скользнул взглядом по фотографиям и решил как бы невзначай спросить:

– Кажется, ты много путешествовала с этим парнем? Он твой друг?

Лайла повернулась, чтобы увидеть, о ком я говорю, а потом снова уставилась на цветочный горшок.

– Нет. Он был моим любовником.

Она больше ничего мне не сказала бы, если бы я не стал на нее давить.

Я все еще стоял, повернувшись спиной к гостиной, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно:

– Вы долго были вместе?

– Около года.

Я ждал, но она молчала. Это было все равно что рвать зуб.

– И-и-и?

– И-и-и?

– И-и-и? Я не знаю. Хоть что-то.

– Ревнуешь?

– Нет… Просто любопытно.

Конечно, я ревновал… очень ревновал, особенно сейчас, когда она заявила, что была с ним целый гребаный год, а когда я пытался запланировать что-то на неделю вперед, Лайла сразу же начинала нервничать.

– Его звали Харуто Абель. Мы были вместе, а потом он умер. Конец истории.

Ее слова всерьез меня задели. Шокировало даже не то, что она сказала, а та непринужденность и легкость, с которой Лайла произнесла «а потом он умер», словно надеялась, что я не обращу на ее слова особого внимания. Я уже возвращался, собираясь присесть на диван, но, заслышав такое, остановился и взглянул в ее сторону.

– Блин, Лайла! Извини.

Она пожала плечами и стряхнула над горшком прилипшую к рукам землю. После этого она полила растение из лейки. От моего внимания не укрылось, что разговаривала Лайла, стоя ко мне спиной. Выражения ее лица я не видел, поэтому не мог судить, насколько неприятен ей этот разговор.

– Люди умирают, Каллум. Грустно, но такова жизнь. – Поставив лейку на стоящий на балконе столик, она развернулась ко мне. – Я сейчас сполосну руки, и мы пойдем. Сегодня мне ужасно хочется мороженого.

– Минуточку, Лайла. Ты не можешь просто так все оставить. Когда… – Я даже не мог заставить себя произнести это слово. – Когда это случилось?

Лайла нахмурилась.

– Около пяти лет назад. Мне на самом деле неприятно об этом говорить. Пожалуйста! Давай просто пойдем, куда хотели.

– Но ты никогда о нем прежде даже не заикалась, – озадаченно произнес я. – Как так вышло, что ты ни разу упомянула о нем в разговоре? Мы же с тобой болтаем буквально обо всем.

– Я уже рассказала тебе, что случилось: мы познакомились, встречались, он умер, а жизнь продолжается. Вот и все!

– Но… – Сглотнув, я заставил себя давить на нее дальше, хотя и не был уверен, что это разумно. – Как он умер?

– Я не хочу об этом говорить.

Напряжение в ее голосе усилилось. Она зашла в комнату и с излишней силой задвинула скользящую дверь на место.

– Если тебе обязательно об этом говорить, то лучше я сегодня схожу на прогулку одна.

Лайла направилась прямиком к двери, и я поспешно поставил стакан воды на стол, желая следовать за ней.

– Послушай, Лайла, я хочу понять. Это, наверное, было очень тяжело, но ты никогда не упоминала при мне его имени. Сама понимаешь, мне просто любопытно…

Она захлопнула за собой дверь, и я остался один в ее квартире. Немного успокоившись, я подошел к стене и начал разглядывать фотографии, на которых Лайла была снята вместе с азиатом. Вот они сидят на полу и едят лапшу. Наверное, это в Китае. Вот они кувыркаются где-то в снегу. Вот они стоят перед указателем с надписью «Мехико-Сити». На каждом снимке азиат обнимал Лайлу за плечи, а та улыбалась.

Я все присматривался к этим фотографиям, переводя взгляд со снимка на снимок, пока не заметил кое-что странное в выражении лица Лайлы. В ее глазах застыла апатия. Возможно, дело было в том, что она слишком много путешествовала. Возможно, поездка оказалась не настолько грандиозным приключением, как она прежде думала. Возможно, за прошедшие годы фотографии выцвели, и я вижу на них не то, что там было первоначально запечатлено… Но теперь, вглядываясь в фото, я ощущал исходящую от них тревогу.

Было легче поверить, что бесшабашная, готовая преодолеть миллион миль Лайла всегда была такой. Я замечал трещинки на ее фасаде, хотя и не часто. Обычно она шла по жизни, танцуя, а не плача, но при виде безжизненного взгляда на этих фотографиях я преисполнился желания не наседать на нее, а утешить. Схватив ключи, лежащие на скамье, я устремился вслед за Лайлой.

Уже возле кафе-мороженого до меня дошло, что искать ее здесь смысла нет. Лайла не из тех, кто успокаивает себя едой. Напротив, я заметил, что когда она расстроена, то почти ничего не ест. Перейдя дорогу, я направился на север вдоль пляжа. Меня совсем не удивило, когда я нашел ее недалеко от дома, сидящей на песке со скрещенными ногами. Она черпала пригоршнями песок и наблюдала за тем, как он сыплется между ее пальцами.

Лайла не подняла головы, когда я подошел к ней. Я молча уселся рядом. Волны накатывались на берег перед нами. Она тихо придвинулась поближе. С ее стороны это было извинением, мольбой об утешении и признанием своей вины. Я обнял ее за плечо и, склонив голову, прикоснулся к ее волосам, отвечая таким образом на ее молчаливое извинение своим.

– Несчастный случай…

В моих объятиях голос ее прозвучал едва слышно. Если бы я не придерживал Лайлу так близко к себе, шум волн, пожалуй, заглушил бы его.

– В Мексике. Его доставили обратно в Австралию, но Харуто, несколько месяцев пробыв в коме, все же умер. Я не люблю говорить об этом. Мне даже неприятно об этом вспоминать. Если я могу, то вообще об этом не думаю.

– Спасибо, что сказала.

В тот вечер я наивно решил, что все понял. Всегда в наших отношениях существовали скрытые от моих глаз подводные течения. Даже когда между нами завязалось нечто похожее на серьезные отношения, часть ее личности всегда оставалось тайной для меня.

Имело смысл предположить, что после того, как Лайла потеряла любовника таким трагическим образом, она инстинктивно опасалась сильно привязываться к другому человеку. Я даже ощутил самодовольство при мысли, что теперь лучше ее понимаю. У нее был мужчина, с ним она путешествовала по миру, а затем ее жестоко его лишили. Возможно, это случилось у Лайлы на глазах, или она первой прибыла на место трагедии и попыталась спасти его жизнь. В ее рассказе зияли огромные пробелы. Я узнал лишь один голый скелет, но мое плодовитое воображение только радо было заполнить все лакуны всевозможными предположениями. Полагаю, так я мог ощущать себя владеющим ситуацией.

В потоке мыслей, вызванных открытиями сегодняшнего вечера, до меня между прочим дошло, что в определенной мере Лайла до сих пор привязана к Харуто. Я уловил напряжение чувств, прозвучавшее в тех нескольких словах, какими она рассказала мне о Харуто. Помню, как живот скрутило от разочарования и ревности.

– Наконец удалось, – через некоторое время произнесла она.

– Что удалось?

Лайла вытянула ногу и потерлась своей покрытой песком ступней о мою.

– Заставить тебя выйти на пляж без туфлей.

Глава четырнадцатая

Лайла

17 ноября

Я сегодня упала. Разговаривая по телефону с Бриджит, я подошла к своему столу с папкой в руках. Мне нужно было просмотреть один документ. Я хотела присесть и, промахнувшись, шлепнулась задом мимо кресла на пол.

Никто этого не видел и не слышал. Я особенно не ушиблась. Вскочив без особого труда, я благополучно уселась в кресло и раскрыла папку так, словно ничего не произошло.

Но слова плыли у меня перед глазами. Нет, я не плакала, просто я так отчаянно боролась с охватившей меня паникой, что, кажется, забыла о том, что мне еще нужно смотреть и дышать. Ужас поднялся во мне и грозил накрыть с головой. Я боролась с ним до тех пор, пока не загнала обратно, и только тогда смогла вернуться к работе. До самого вечера я не позволяла себе вспоминать о падении.

Каллум считает забавным, что я такая неуклюжая. Я посмеиваюсь вместе с ним, но каждый раз, когда он упоминает о моей неловкости, я думаю, насколько же она бросается в глаза даже ему. Замечает ли он, что в последнее время я стала более неуклюжей, или я была такой с первой нашей встречи, просто теперь он считает безопасным подшучивать надо мной?

Четыре часа утра. Я сижу одна в своей квартире, не могу заснуть. У меня нет повода винить в бессоннице храп Каллума, так как мы впервые за много недель не спим вместе. Мы ночевали то у него, то у меня. Я успела привыкнуть к умиротворяющему ощущению его рук, обнимающих меня, словно они на самом деле могли меня спасти.

Я сказала ему, что сегодня должна поработать. Он меня поддержал, со всем согласился и решил потратить этот вечер на доделку шкафа у себя в квартире. Я даже лэптоп сегодня не включала. Все мое время отняло беспокойство. Я должна провериться. Если я позвоню Линн даже сейчас, среди ночи, она мне ответит и примет, как только сможет.

Я не могу.

Когда папа заболел и мама отослала меня к бабушке и дедушке, я вдруг почувствовала себя рыбой, вытащенной из воды. Помню свой первый день в средней школе Госфорда. Я смотрела на толпу школьников, стараясь свыкнуться с мыслью, что мне придется провести шесть лет вместе с этими детьми. Для меня тогда шесть лет казались целой вечностью. Дольше всего мы прожили в Калифорнии. Целый год, вот только мы дважды за это время переезжали с места на место.

В детстве я не пряталась от трудностей жизни. Те первые несколько месяцев в Госфорде были просто ужасными, но я встретила их с высоко поднятой головой. Родители мамы всегда стояли рядом, словно моя личная команда поддержки. Я не спряталась от мира в мечтах, книгах или перед телевизором. Я, преодолевая все препятствия, научилась искусству дружбы, а также с ног сбилась, пытаясь догнать одноклассников в успеваемости.

Я никогда не притворяюсь, что все в порядке, когда это не так. Я не уклоняюсь от столкновения с оппонентом. Если начистоту, в фирме я получаю удовольствие от конфронтации с людьми, так что людям со мной приходится нелегко. Когда я вернулась на работу после смерти Харуто, я поменяла за четыре месяца пять секретарей, прежде чем нашла Бриджит. Она не менее дюжины раз грозилась от меня уйти. Я все время теряю помощников, иногда всех скопом. Алан говорит, что я ставлю их в тупик. Так, например, я могу вполне дружелюбно болтать с ними в комнате отдыха после того, как ранее в тот же день кричала на них, обвиняя в том, что они напортачили и загубили все дело, кричала до тех пор, пока им не пришлось искать прибежище в туалете. Честно говорю: при обычных обстоятельствах я не трусишка, но после знакомства с Каллумом… Ладно, что есть, то есть. Прошло чуть более трех месяцев со дня нашего знакомства, и я не только позволила мимолетному приключению превратиться в устойчивые отношения, но теперь, словно страус, засовываю голову в песок, когда дело касается моего здоровья.

Думаю, надо предложить Каллуму совместную поездку на Рождество. Он не очень высокого мнения о том, чем я люблю заниматься. Вот и отлично! Я тоже не очень высокого мнения о его пристрастиях. Мне кажется, что большую часть времени мы уравновешиваем друг друга. Он меня успокаивает, а я его подталкиваю. В этой динамичной игре «тяни-толкай» есть своя прелесть.

Впрочем, не исключено, что он прав и мне на самом деле нужно передохнуть. Не исключено, что я стала излишне мнительной, когда дело касается моего здоровья, и все эти мнимые симптомы легко объясняются переутомлением.

Да. Всего один месяц в Госфорде перезарядит мои аккумуляторы. После этого я, вполне возможно, на полных парах устремлюсь обратно, таща Каллума за собой на буксире.

Глава пятнадцатая

Каллум

Вода потеплела, и теперь можно было плавать с дыхательной трубкой. Большую часть дня я провел вместе с Лайлой в бухте Капустного дерева, располагающейся рядом с пляжем Шелли. Утром я прошвырнулся по торговому центру и приобрел подводный бокс для своего фотоаппарата. Наша непродолжительная поездка затянулась, когда я понял, как трудно делать приличные фото под водой и как много тут интересных объектов для съемки.

В результате я получил серьезный солнечный ожог шеи и спины. В постель мы легли раньше, чем обычно, и не могли заснуть из-за эмоционального возбуждения, вызванного тем, что мы повидали за день.

В высокое окно моей спальни лился холодный белесый свет фонарей переулка, протянувшегося позади дома. Я завесил окна плотными голубыми шторами, но лучи света все равно пробивались в щелки. Я смотрел в изножье кровати на стеганое одеяло, состоящее из коричневых, синих и белых лоскутов. Оно накрывало наши сплетенные ноги. В полутьме под одеялом мы казались единым целым.

– Тот конек-тряпичник, который заплыл за скалу… Каллум! Ты меня слушаешь?

Толкнув меня, она повернула голову и взглянула на меня.

– Слушаю. А что? Ты рассказывала о морском коньке.

– Нет, ты не слушаешь. – В ее тоне звучало осуждение. – Я говорила о крабе, которого ты вытащил из лужи, оставшейся после прилива.

– Лайла! Я тебя слушаю. Ты об этом говорила пять минут назад. Когда ты толкнула меня локтем, ты говорила о коньке, которого я хотел сфотографировать, но он юркнул за камень.

Меня начал бить озноб. Это чувство было мне уже знакомо. Теперь я одинаково реагировал на все эти странности с ее стороны. Время от времени Лайла говорила или делала что-то странное, а я утешался тем, что она, возможно, всего лишь очень устала. По крайней мере, у меня теперь были доказательства, чтобы аргументированно ей возразить. Лайла тоже долго пробыла под солнцем, поэтому чувствовала себя выжатой как лимон. Я попытался убедить себя в том, что Лайла просто перегрелась на солнце, поэтому попытался свести все к шутке.

– Ты не перетрудилась?

– А-а-а… Ну да, – тихо и мягко произнесла она.

Не успел я расслабиться, как она добавила:

– То был не морской конек, а конек-тряпичник. Разные виды.

– Признаю свою ошибку.

Хотелось бы мне сомневаться, но я успел изучить все нюансы и модуляции ее голоса. Она исправляла мои ошибки в терминологии с таким видом, словно не делала этого прежде, хотя на самом деле поправляла меня за сегодняшний день по меньшей мере десять раз. Когда я сказал «морской конек», я хотел подшутить над ней. Я был уверен, что прежде она тоже шутила со мной. Лайла закатывала глаза, а потом тихо хихикала. Именно поэтому я продолжал называть тряпичника морским коньком.

Прошло несколько минут. Ее дыхание стало глубже.

Я решил, что Лайла уже заснула, когда она прошептала:

– Тебе нужно поехать со мной в Госфорд на Рождество.

– Но… до Рождества еще несколько недель.

– Ну и что?

– А мы уже строим планы на недели вперед? – Я вдруг ощутил необыкновенную легкость на сердце. Такую, словно меня наполнили гелием. – Я, должно быть, не обратил внимание на выход очередной директивы.

– Я просто решила, что тебе там понравится. К Леону и Нэнси обычно приезжают дети. Много шума, смеха и суеты.

– Замечательно. Спасибо.

– Я собираюсь взять несколько недель отпуска. Я подумала… Может, и ты захочешь отдохнуть?

– Да?

Возможно, мы и впрямь перегрелись на солнце, и теперь у меня галлюцинации.

– Со мной.

– Это…

Меня тотчас же накрыло волной счастья. Отпуск с ней? Так обычно ведут себя семейные пары. Большая победа, что ни говори.

– Просто замечательно! А что мы там будем делать?

– Ничего. – Слово прозвучало почти невнятно. – Ровным счетом ничего.

– Я могу фотографировать.

– Г-м-м.

– А еще помогать Леону и Нэнси в саду. Они же не будут против? Только пусть покажут, что мне делать.

Лайла не ответила. Я улыбнулся сам себе и удобнее устроился в постели. Кадровики будут только счастливы, если я уменьшу свой запас неиспользованных дней оплачиваемого отпуска. Время тоже подходило как нельзя лучше: приближалась пора традиционной новогодней вечеринки «Тайсона», куда приглашали наших клиентов, а по этому мероприятию я тосковать не буду.

* * *

Дольше всего я не ходил на работу, когда умерли мои родители, – целых две недели. С приближением даты отъезда в Госфорд, где мы намеревались провести целый месяц, я начал нервничать.

Я понятия не имел, чем заниматься, если не работать. Я знал, что Лайла сейчас занята одним делом. В суде его начнут рассматривать через пару недель после окончания нашего совместного отпуска. Ей будет чем заняться. Мои планы оказались попроще. Я буду помогать Леону и Нэнси, читать какую-нибудь книгу, фотографировать и… бездельничать. На первые недели этого достаточно.

Я вставал рано и работал в фруктовом саду вместе с Леоном и Нэнси до тех пор, пока солнце не поднималось слишком высоко. Сезон созревания косточковых плодов был в самом разгаре. Мы с Леоном срывали фрукты по мере их созревания и складывали в пенопластовые коробочки, готовясь к ярмарке в рождественский Сочельник. Нэнси расхаживала по саду и методично занималась несложной для нее обрезкой.

– Раньше мы обрезали только зимой, – поведала она мне в первое мое утро в саду. – Но теперь, когда деревья уже староваты, приходится немного подрезать и летом. Надо контролировать форму и размер деревьев, чтобы не слишком разрастались. Хорошо, когда деревья пышные, но надо за всем этим следить. Лучше пусть дерево передаст свою жизненную силу плодам.

Оказалось, что обрезка деревьев – почти искусство. Нэнси без колебаний давала ценные указания, помогая им овладеть. Оказалось, что при этом нужно придавать им определенную форму. Если обрезать в нужном месте, это будет гарантировать долгую жизнь дерева.

– Не здесь! – несколько раз восклицала Нэнси, когда я подносил к ветке кончики секатора. – Святые небеса, Каллум! Дайте лучше я.

После этого шестидесятивосьмилетняя старушка отстраняла меня своим протезом берцовой кости и срезала толстые зеленые ветви так легко, словно они были сделаны из сливочного масла.

Было что-то по-настоящему органичное в работе на природе. Я расслаблялся в тысячу раз быстрее, чем если бы мы отдыхали на курорте, с коктейлем в руке возле плавательного бассейна. По вечерам я гулял вдоль берега моря, вновь учась обращению с фотоаппаратом и чувствуя себя отрезанным от всего электронного мира. Я несколько раз сфотографировал Лайлу украдкой, пока она попивала вино на террасе или собирала в саду свежие пряные травы.

Главным образом я напоминал себе, что жизнь не всегда должна протекать в подобной монотонности, когда и снять нечего. Само это понимание – золото. В первые ночи я падал на постель рядом с Лайлой. Мои мышцы, невостребованные за долгие годы, теперь болели, а «Тайсон Криэйтив» находился за миллиард миль от моих мыслей.

* * *

Я никогда не умел праздновать Рождество, особенно после того, как уехал из дома. Смерть родителей лишь усугубила ситуацию. Лайла и Пета, напротив, словно две девочки, суетились в предвкушении приближающегося прихода Санта-Клауса.

Стараясь унять растущее чувство неуверенности, я бродил со стаканчиком вина, пока они украшали старую пластмассовую елку. Пета пела рождественские песенки, развешивая на ветвях старомодные игрушки и свою любимую блестящую мишуру.

– Помнишь, как мы жили в Нью-Йорке? Тогда на Рождество начался такой снегопад, что движение повсюду застопорилось.

Ностальгия оборвала ее песню, даже замедлила быструю речь Петы.

– Я вот вспоминаю тот год, когда мы жили в Дарвине, а ты преподавала в старшей школе. Рождество мы встретили у вонючей запруды, ели речных раков. – Лайла содрогнулась, но по улыбке, скользнувшей по ее губам, я понял, что воспоминание это скорее приятное.

– Или тот год, когда папа умер… – начала Пета.

От меня не укрылся взгляд, которым дочь обменялась с матерью. Лайла нахмурилась и едва заметно покачала головой. Заметив это, я попытался присоединиться к их разговору.

– А что случилось?

– Тяжелый выдался год, – тихо произнесла Лайла.

Хотя я прекрасно понимал правоту ее слов, инстинктивно я также знал, что за тем взглядом, которым она наградила мать, что-то кроется. Пета, у которой слова никогда не заканчивались, без сомнения, с легкостью принялась бы описывать все страшные перипетии того времени, а Лайле такое наверняка не понравилось бы.

– Мы отпраздновали Рождество в этом доме и подарили друг другу растения. Я вручила маме саженец розы, которая сейчас растет в садике при ее доме в Госфорде, а мама подарила мне бонсай. Теперь это деревце стоит на балконе у меня в Мэнли.

– А еще я подарила тебе миленький маленький керамический горшочек с цветком. Я его на рынке купила, – улыбаясь собственным воспоминаниям, произнесла Пета.

– Цветок завял еще до того, как ты мне его подарила!

– Да, – подмигнув мне, сказала Пета. – Мне казалось, что и так сойдет.

– Пета!

Я перевел взгляд на Лайлу, но обе женщины рассмеялись, а Лайла взмахом руки с зажатой в ней гирляндой развеяла мою обеспокоенность.

– Она шутит, Каллум. Ведь растения в маленьких горшочках надо часто поливать, но мы с мамой этого не знали. И до сих пор не знаем…

Негромко посмеиваясь, Лайла бросила взгляд на маму. Короткий миг общей печали. Меня поразило, что они способны относиться не без доли юмора к смерти горячо любимого, как я уже понял, мужа и отца.

Они продолжили украшать елку, а я молча встал и вышел на террасу, где растянулся на сплетенной из лозы скамье и принялся глядеть на океан. Уже наступил вечер. Небо было подернуто светло-лиловым и оранжевым светом. На моих глазах день клонился к своему завершению.

Позади меня Лайла и Пета смеялись, обмениваясь рождественскими воспоминаниями. Меня удивляла степень их эмоциональной привязанности друг к другу. Я мало знал об отце Лайлы, но мне казалось, что и без этого я чувствую глубину их скорби. Меня утешало то, что они, судя по всему, перенесли свою утрату куда легче, чем я. Все мои мысли сейчас вращались вокруг этого. Прошло уже десять лет, а я до сих пор не мог думать о смерти матери без того, чтобы у меня что-то не сжалось в груди. Иногда мне казалось, что я так и не смогу думать об отце без иррационального гнева за то, что он не сумел жить дальше без нее.

Я понял, что разница заключалась в том, что они разделили свое горе между собой. Теперь они даже могли шутить о периоде наибольших страданий в умиротворяющем свете угольков теплоты их отношений.

Эд и Вилли, куда более дружные, чем я, провели много дней после маминой смерти вместе с отцом. Они были рядом с ним, когда папу сразил удар. Он как раз писал открытки десяткам людей, посетившим похороны его жены. Папа сидел в глубоком и мягком цветастом кресле, в котором мама часто читала. Он молчал, пристально уставившись в одну точку на заднем дворе. Позже Эд рассказал мне, что отец внезапно опустил голову вниз на стол. Они с братом решили, что папа плачет, пока его неподвижность не навела их на мысль, что здесь что-то не так.

Я был один у себя дома. Морально я еще не подготовился к возвращению на работу, но и мысль, что придется вот так сидеть дни напролет, погрузившись в собственные воспоминания, была мне нестерпима. Я сказал остальным, что слишком занят и не могу взять отгул, что я буду присоединяться к ним только вечером. Я зашел так далеко, что каждый день надевал костюм, чтобы никто не смог вывести меня на чистую воду. Кажется, я смотрел по телевизору марафон, когда раздался звонок.

Не знаю, сожалел ли я когда-либо о том, что предпочел держаться в стороне. Если бы я решил провести последние часы жизни отца рядом с ним, это было бы предпочтительней во всех отношениях, однако же намного больнее для меня. Я помню его за ужином накануне вечером. Папа был печален, подавлен, но он был жив.

Эд всхлипывал, когда позвонил мне вскоре после приезда скорой помощи. Парамедики все еще не оставили попыток реанимировать папу. Я всегда воображал себе, что, когда Эд и Вилли наблюдали за суетой парамедиков, они стояли, крепко обнявшись: два близнеца, чья братская любовь намного превосходила то, что они чувствовали по отношению ко мне. После похорон отца и поминок Эд и Вилли просили меня вернуться с ними в дом и пропустить по стаканчику. Поминки мы справляли в любимом пабе отца, располагавшемся в соседнем квартале. Сюда он каждую пятницу ходил выпить пива с приятелями.

На поминки я, конечно, остался, но затем поехал домой. Потом я сидел в своей квартире, ощущая всю тяжесть одиночества, на которое сам же себя и обрек. На следующий день я отправился на работу. Это стало одновременно спасением и наказанием.

– Каллум!

Лайла стояла в дверях. На лице ее застыло вопросительное выражение. Я привстал и поднял руку с бокалом.

– Просто захотелось свежего воздуха. Вы и без меня неплохо справляетесь.

– Нет. Мы без твоей помощи не сможем водрузить менору[21] на верхушку елки.

– Ты собираешься водружать менору на рождественское дерево?

– А разве не все так поступают? – Она приподняла брови и улыбнулась. – В Нью-Йорке напротив нас по коридору жила еврейская семья. Они, конечно, не праздновали Рождество, но мы праздновали с ними Хануку[22]. Мама решила, что будет удобно пригласить их на рождественский обед. Угадай, чем мы их угощали?

– Только, пожалуйста, не говори, что жареной свининой.

– Ой, Лайла! Ты такая бестактная! – донесся из гостиной голос Петы. – Я очень старалась, Каллум, честно, старалась. Я запекла курицу и немного свинины. На верхушке рождественского дерева я водрузила менору в знак того, что уважаю их культуру. Свинину они, конечно, есть не стали, но курица им пришлась по вкусу, и они хорошо провели время.

– Вышло все нелепо, – сказала мне Лайла, – но после этого менора стала в нашей семье частью традиции. Возможно, это весьма неучтиво, но без меноры наверху ничего не получится, а ты единственный, кто может туда дотянуться.

Менора оказалась сделана из пластика. Золотистую краску разбрызгали поверх пластмассы, а снизу кто-то неуклюже приклеил воронкообразную картонку, на которую менору ставили на вершину елки. Мне даже не пришлось вставать на цыпочки, чтобы нахлобучить ее сверху. Я отступил на шаг, желая полюбоваться своей работой. Лайла обняла меня за талию и прижалась ко мне.

– Красиво. Правда же?

Я уже лет двадцать не наряжал рождественское дерево. Хаос украшений, неравномерно развешенных на ветвях, безумные сочетания цветов оскорбляли мое чувство стиля и прекрасного. Гирлянды были настолько старыми, что я видел довольно длинные участки, на которых не осталось ничего, кроме хлопчатобумажной нити. Они украшали не только елку, но висели повсюду в комнате, обрамляя каждую дверь и большинство фотографий в рамочках.

Но самой нелепой казалась здесь менора.

Я обнял Лайлу за плечо и слегка сжал его.

– Красиво. Вы обе совершенно рехнулись, но елка красивая.

* * *

Мы с Лайлой оба не умели выбирать подарки. После неудачи с туфлями я больше не осмеливался ничего ей дарить. Лайла тоже ничего мне не покупала.

Это делало Рождество еще более трудным и интересным мероприятием.

Мы не обсуждали предстоящий праздник. Учитывая то, как Лайла не любит всяческое расточительство, я надеялся, что это обстоятельство избавит меня от лишней головной боли, но по мере того, как на протяжении первых дней нашего пребывания в Госфорде тема Рождества становилась все более популярной, я понял, что увильнуть не удастся. При этом я понятия не имел, что ей подарить.

Заехала Пета. Ей понадобились фрукты для подарков своим ученикам, последним в этом году. Лайла как раз работала у себя в кабинете. Пока мы складывали плоды в сплетенные из лозы корзинки, я спросил у Петы, что она думает насчет этого, но пожилая женщина и сама не знала, что мне посоветовать.

– Лично я купила ей шарф из ангоры, – сообщила она мне.

– А разве это не шерсть животного?

– Конечно, да. Эти красивые кролики происходят из Китая, – начала рассказывать мне Пета. – Иногда их ощипывают живьем, а они пищат, моля о пощаде. Но шерсть безумно мягкая. Из нее делают замечательную одежду.

– Но… зачем вы тогда купили этот шарф? Даже если это шутка, не думаю, что Лайла оценит ее по достоинству.

– Лайла собирается подарить мне набор кулинарных книг для вегетарианцев, или соковыжималку для овощей, или крупное пожертвование какой-нибудь экологической благотворительной организации…

– Ну и что?

– Мы проделываем такое каждый год: покупаем друг другу тщательно подобранные дорогие подарки, которые не прочь были бы получить сами, вручаем их, разыгрываем радость, а потом тихонько меняемся ими до наступления ночи.

– Вы самые странные мать и дочь из всех, которые попадались мне в жизни.

– Вы привыкнете к нам. Купите ей обручальное кольцо. Ей понравится.

– Да. – Я почти рассмеялся, но эта мысль уже проскальзывала в моем мозгу примерно миллион раз. – Уверен, она будет в восторге.

Я уже видел, как Лайла рождественским утром запускает коробочку с кольцом с террасы прямиком в море.

– А если какие-нибудь другие драгоценности? Может, серьги или ожерелье?

– Просто великолепно! – с явным сарказмом в голосе воскликнула Пета. – Грандиозная идея, Каллум! Подарить на первое совместное Рождество женщине, которая полжизни провела, борясь с горнопромышленными компаниями, изделие, появившееся на свет благодаря деятельности одной из этих компаний! С таким же успехом можно завернуть подарок в шкуру носорога из Красной книги. Драгоценности, которые она носит, изготовлены из возобновляемого сырья. Если нет, то, будьте уверены, она их унаследовала от моей матери.

– Да уж, бог миловал, Пета. А что ей все-таки нравится?

– Ну… Не уверена, что смогу помочь. Я давно сдалась и больше не пытаюсь придумать, чем бы ее порадовать. Каждый год я вкладывала массу усилий, и каждый раз заканчивалось тем, что дочери не нравилось то, что я ей покупала. То, как мы теперь обмениваемся подарками, значительно упрощает дело. – Заметив мой умоляющий взгляд, Пета вздохнула. – Она не оценит большинство из обычных гаджетов или новинок. Нет, мне кажется, вам надо подойти к выбору подарка очень тщательно.

– То есть?

– Это вам надо пораскинуть мозгами и решить.

– Спасибо, Пета. Вы мне очень помогли.

Услышанное сюрпризом не было, вот только до Рождества осталось всего несколько дней. Выбор был невелик. Мне придется или съездить на день в Сидней, или попытаться найти что-нибудь в Госфорде.

* * *

– Прокачусь немного!

На следующий день после полудня я стоял у двери, уже сжимая в руке ключи.

– Ты куда? – окликнула меня из кабинета Лайла.

Я пробурчал что-то насчет покупки продуктов и устремился к своей машине. Отъезжая от дома, я не имел какого-либо четкого плана. Я надеялся на то, что сейчас, когда время поджимает, у меня в голове сама собой возникнет замечательная идея.

Я остановился в Госфорде и несколько часов бродил по торговому центру в поисках чего-то подходящего. Пытаться предугадать, что скажет Лайла на тот или иной подарок, было ужасно трудно. Я прямо-таки слышал, как она отпускает колкие замечания: «Безрассудное растранжиривание денег! Не хочу поддерживать корпоративную машину! Ужас!» В то же время, замечая мечтательные ностальгические огоньки, вспыхивавшие в глазах Лайлы всякий раз, когда она проходила мимо рождественского дерева, я понимал, что праздник для нее до сих пор не утратил своего значения.

Я должен был что-то найти.

Я чувствовал: Лайла вскоре заметит, что мое отсутствие слишком затянулось. В свое оправдание я купил кокосового молока и сказал себе, что вернусь сюда еще раз, но завтра. Чувствуя себя проигравшим, я направился к машине, скользя взглядом по выставленным в витринах товарам. Сверкающие драгоценности в одной из них привлекли мое внимание. Я задумался, как Лайла воспримет подобный подарок.

«Как ты мог мне такое подарить? Ты вообще меня не знаешь!» – запротестовала внутренняя Лайла.

«Я хотел подарить тебе что-то красивое. К тому времени как я нашел это украшение, оно уже давным-давно не являлось частью природы, – мысленно попытался я спорить. – Я хочу тебя немножко побаловать. Разве ты не можешь просто любоваться им? Тогда вред от разработки недр будет хотя бы чем-то оправдан».

Нет, это не поможет, но, так или иначе, мне все равно надо что-то ей купить. Я вошел в ювелирный магазин…

* * *

– Счастливого Рождества, Каллум!

Лайла находилась в приподнятом настроении. Я понял это прежде, чем открыл глаза. Взглянув, я увидел, что она лежит рядом со мной, опираясь на согнутую руку. На губах ее играла хитрая улыбка. Поцеловав ее, я вновь откинулся головой на подушку.

– Разве нельзя на Рождество поспать чуть подольше?

– Сегодня не время спать. Надо помочь Леону разобраться с шатром, но прежде я хочу вручить тебе подарок.

– Ну хорошо.

Вскочив с постели, Лайла пошлепала на кухню. Я приподнялся, потянулся и пошел за ней в одних лишь трусах-боксерах. Она сидела на корточках под деревом в окружении прямоугольных коробок и свертков с подарками. Прошлым вечером, когда мы ложились спать, под елкой лежали всего-то три небольших подарка: один – от Лайлы для Петы, а еще две коробки изысканного шоколада, которые я купил для Леона и Нэнси.

– Вижу, Санта заходил в гости, – несколько озадаченно произнес я.

– Можешь звать меня миссис Клаус.

Лайла протянула мне сверток, а я медленно опустился на пол рядом с ней.

– У меня для тебя только один подарок, Лайла.

– И у меня, – сказала она, хотя я видел по меньшей мере десяток свертков. – Это набор.

– Надеюсь, оберточная бумага подлежит вторичной переработке?

– Конечно, – нетерпеливо вздохнула она. – Если на то пошло, она уже вторично переработана и будет снова перерабатываться. А теперь, блин, разворачивай подарки.

По весу и размеру я понял, что это книги. Когда я сорвал яркую обертку, то увидел знакомый мне логотип.

«Путешествуй по планете в одиночку. Франция».

Каждое издание посвящалось одной стране на каком-либо из континентов. Помимо этой, были и другие книги: посвященная тренировке марафонцев, энциклопедия ремонта и руководство по фотографии.

Когда я развернул последнюю книгу, Лайла хлопнула в ладоши и с видимым удовольствием сообщила:

– У тебя могут быть миллионы отговорок, но я, по крайней мере, сделала так, чтобы ты узнал, как следует заниматься тем, чем ты хочешь.

Я замер перед этой выставкой книг, а затем перевел взгляд с них на блестящие голубые глаза Лайлы. Я ощущал, как у меня в груди бушует вихрь чувств.

– Каллум! – Она внезапно встревожилась и, привстав, неуклюже опустилась мне на колени. – Извини, если тебе не нравится…

– Нравится… очень нравится…

Я не знал, как ей объяснить. В ее подарках заключалось обещание, невысказанный намек на то, что нас ожидает совместное будущее. Я воображал, как мы вместе летим в гости к Эду в Париж. Лайла вспоминала о своем прошлом, не особенно удачном посещении этого города. Я представлял, как мы вместе бегаем марафонские дистанции. Я буду прибегать на несколько часов раньше ее, но тем лучше: буду ждать Лайлу на финише. Она вернула меня к жизни. Лайла напомнила мне обо всех тех мечтах, осуществление которых я отложил ради своей карьеры. Я привлек ее к себе и, зажмурившись, зарылся лицом в ее волосы.

– Не думаю, чтобы кому-то еще удавалось так хорошо меня узнать.

Она расслабилась и тоже меня обняла.

– Уф! – выдохнула она. – Ты заставил меня минутку поволноваться. Хочешь кофе?

– С удовольствием, но сперва разверни подарок от меня.

Видно было, что Лайла едва ли учла возможность, что и ей могут что-то подарить. Она заглянула под елку, а затем перевела взгляд на меня.

– Где?

– Спрятал.

Я поцеловал ее в лоб, встал и направился в нашу спальню. Небольшую коробочку я положил в сумку с туалетными принадлежностями.

– Не хотел, чтобы ты подсмотрела.

Когда я вернулся с крошечной коробкой в руке, я увидел, что Лайла испугалась. Глаза ее сузились, а плечи сгорбились. Я наблюдал за тем, как ею овладевает подозрение. Лайла вся напряглась. Она даже поджала пальцы ног.

Улыбнувшись, я протянул ей коробочку.

– Успокойся, Лайла. Это тебя не укусит.

Бросив на меня опасливый взгляд, она принялась срывать оберточную бумагу.

– Надеюсь, эта бумага пригодна для повторной переработки, – предупредила она меня.

– Конечно… конечно… Не уверен, что она из вторсырья, готового к последующей переработке, но уж точно из чего-то подобного.

Серая ювелирная коробочка отнюдь не уняла ее тревогу. Она замерла.

– Каллум?

– Туда можно положить разные вещицы, – заметил я.

– Каллум…

– Просто открой эту чертову коробку, Лайла.

Она вздохнула и приоткрыла коробочку.

– О-о-о…

– Сейчас ты это уже знаешь, но я все же сообщу: добыча золота очень вредна для окружающей среды, – слегка поддразнил я Лайлу, когда она приподняла цепочку, лежавшую в коробочке. – Наверняка ради изготовления этой цепочки и подвески пришлось перелопатить пятнадцать тонн породы. Я уже умалчиваю о том, что во время этого в окружающую среду выделялось множество вредных химических веществ. Но именно этот кулон на цепочке совершенно точно сделан вручную из вторично переработанного золота. Сапфиры добыты со всеми этическими предосторожностями прямо здесь, в Новом Южном Уэльсе. Бриллиант в центре – тоже вторсырье. Это когда-то было фамильной драгоценностью… точно-точно… – Потянувшись, я осторожно приподнял цепочку и прижал ее к шее Лайлы. – Два молодых взбалмошных подростка влюбились друг в друга в самом конце тридцатых. Они поженились, провели две ночи вместе, а потом он уехал на войну. Времени для обмена кольцами, приемов и фанфар тогда не было, но он пообещал все возместить, когда вернется. Вот только они не знали, что ему не суждено вернуться. После себя он оставил ей сына. Когда сын вырос, он купил этот бриллиант и вделал его в кольцо в память об обещании отца. Время шло. Его мать умерла, а сын даже не женился, поэтому кольцо вернулось обратно в ювелирный магазин.

– Красиво, – прошептала Лайла.

Ее руки, трепеща, осторожно прикоснулись к кулону на шее.

– Ювелир работает только с экологически дружелюбными материалами, придерживаясь всех этических норм по отношению к природе. Делая эту подвеску, он учел историю этого бриллианта, что бы это, черт возьми, ни означало. – Защелкнув застежку, я нежно поцеловал Лайлу в шею, прежде чем ее волосы вновь упали ей на плечи. – Мне просто хочется, чтобы у тебя было что-то красивое, то, что ты в порыве злости не выбросишь в море со скалы.

– Что, меня не так уж легко ублажить?

Повернувшись, Лайла обвила руками мою шею. Я поцеловал ее и улыбнулся.

– Почти всегда ты бываешь ужасно вредной.

– Веселого Рождества, Каллум.

– Веселого Рождества, Лайла.

* * *

Традиционно Леон и Нэнси устраивали для своей семьи рождественский обед, а Пету и Лайлу часто приглашали в качестве гостей. В этом году, впервые за много лет, должны были приехать все их внуки. В воздухе витал дух Рождества. Хотя я уже почти лет десять по-настоящему не отмечал Рождество, я ощущал радостное предвкушение приближающегося праздника.

Нэнси вся раскраснелась и отнюдь не от жары на кухне и суеты по дому. Когда мы пришли, Леон повел нас показать, как они подготовились.

– Она вертится на кухне с четырех утра, – сообщил он. – Сумасшедшая женщина.

– Ты не будешь жаловаться, когда позже попробуешь этот картофель.

– Не посмею. Только не жалей для меня масла. Отдай лучше долю Лайлы.

– Вопрос с маслом мы решим после того, как я увижу, что вы сделали с шатром.

Леон махнул рукой по направлению к двери.

– Мне кажется, это приказ о выступлении, Каллум.

– Я вам помогу, – вызвалась Лайла.

Кулон висел у нее на шее. Она то и дело прикасалась к нему и улыбалась. Учитывая, с каким трудом и тщательностью я выбирал подарок, могу сказать: я попал в десятку.

– Лайла! Если бы ему понадобилась помощь какой-нибудь слабосильной вегетарианки, он нанял бы курицу.

Лайла игриво шлепнула меня по руке, я подмигнул ей и последовал за Леоном прочь из душной, жаркой кухни. Шатры были возведены рабочими прокатной компании еще вчера днем. Два шатра соединялись вместе без перегородки, образуя большую букву Г. Там было довольно просторно, чтобы мы все расположились, не теснясь, и еще оставалось место для детских игр. С одного края установили промышленный кондиционер, постоянно накачивающий внутрь охлажденный воздух. На небе не было видно ни облачка, значит, жара будет невыносимой. Типичное австралийское Рождество.

Мы с Леоном установили два длинных стола параллельно друг другу в одном крыле шатра. Потом расставили вокруг столов стулья. Пластмассовые окна мы украсили гирляндами. Напротив мест, где будут сидеть взрослые, мы поставили винные бокалы, а напротив детских – цветные пластмассовые стаканчики. А еще был пакет с красными и зелеными воздушными шариками. Половину я надул и оставил лежать на земле вокруг шатра. Остальные я тоже надул, но до разной степени округлости, и развесил их на одной из белых стенок шатра так, чтобы создавалась иллюзия того, что шарики растут из земли. Пета подошла как раз тогда, когда я уже заканчивал.

– Нет, вы не мужчина на час, – заметила она. – Уже и не помню, когда дочь была такой довольной. Хорошо, что вы не послушались меня и купили ей то украшение.

– Это необычное украшение. Оно вполне экологическое, в стиле Лайлы и хиппи.

– Она мне рассказала, но больше похоже на уловку, с помощью которой можно заставить человека заплатить очень высокую цену за второсортное дерьмо. Я-то думала, что из всех людей вы первый раскусите такую уловку, – рассмеявшись, произнесла Пета. – Я все же должна признать, что шатер выглядит просто великолепно.

– Спасибо, Пета.

– Музыки только не хватает. Без рождественских песен не обойтись!

Она быстро отыскала док-станцию для айпада и врубила на полную мощность свой список воспроизведения. Начали подъезжать машины. Отсюда это было похоже на приливную волну радости, движущуюся на нас.

В преддверии Рождества я много думал о прошлом и моей семье. Рождественский обед в семье Леона и Нэнси на поверку оказался настолько сумбурным и веселым, что я невольно полностью вовлекся в происходящее. Я не смог запомнить все лица и имена: слишком уж много приехало новых людей. Представляли их мне быстро и хаотично. Я здесь был чужаком, но все знали, как меня зовут, и спешили ко мне со своими разговорами. Первым делом я познакомился с социальной работницей из Мельбурна и ее мужем-чиновником. С их сыном подросткового возраста я обменялся парой фраз в самом конце. Он показал мне рисунки, которые молча набросал, сидя в углу. Меня и Лайлу он изобразил превосходно. Я попросил у него разрешения оставить эти портреты себе. Около часа я вел беседу с молодым студентом-медиком, которого финансово поддерживали Леон и Нэнси. Меня поразило его страстное желание применить себя в медицине стран третьего мира. Я познакомился с младшей дочерью Леона и Нэнси, работающей в пожарной бригаде, ее мужем с очень мягким голосом и приемной дочерью И-Лян. Как ни странно, но это единственное имя, которое я сумел запомнить.

Было очень много вкуснейших мясных блюд. Лайле, само собой разумеется, пришлось довольствоваться салатами. Из музыкального центра несся бесконечный замкнутый хоровод рождественских песен. Лайла, которая, подобно бабочке, едва-едва притрагивалась к скромной пище, которую сама же выбрала, сидела между мной и Петой. С детьми и внуками Леона и Нэнси она болтала с такой непринужденностью, словно они были ей родня.

Никогда у меня не выпадало дня, подобного этому. Когда все наелись и уже начали прибирать за собой, Нэнси послала Лайлу, Пету и меня приглядывать за детьми, пока остальные работают.

Мы уселись на стульях, а вокруг нас по саду Леона и Нэнси носились дети, истерически смеясь и поливая друг друга из водяных пистолетов. Пета очень осторожно опустилась на свое место так, словно немного приболела.

– Слишком плотный обед?

– Всегда так, – очень тихо произнесла она.

Уже само по себе это меня слегка потрясло. Я даже не предполагал, что Пета умеет быть сдержанной. Я посмотрел на Лайлу, которая наблюдала за детьми. У нее был очень отрешенный взгляд.

– С тобой все в порядке?

– В порядке. – Лайла чуть вздрогнула, улыбнулась мне, а затем глубоко вздохнула. – Замечательный день, правда?

– Изумительный, – согласился я.

– Когда ты был маленьким, у вас дома праздновали так же? – поинтересовалась Лайла.

– Да… точно так… – тихо произнес я. – Много шума и веселья. Все зависит от людей.

Помню выражение маминого лица, когда мы открывали наши подарки. Маме не терпелось удостовериться, что ей удалось порадовать нас, купив именно то, что было в наших списках подарков для Санты. Так всегда и выходило, даже если мы выражали наши желания очень туманно. Я вспомнил, как папа изображал недовольство, когда его будили рано. Он боролся с близнецами за право выдавать подарки, и каждый раз это заканчивалось его победой в споре. Когда мне было тринадцать лет, родители подарили мне фотоаппарат, хотя в то время он стоил немалых денег. Когда мне исполнилось семнадцать, в рождественское утро на подъездной дорожке самым загадочным образом появился новый автомобиль. Мама всегда готовила уйму жареного мяса, включая индейку, большая часть которой потом оказывалась в мусорном ведре. Во времена моего детства мало кто в Австралии ел индейку, тем более целиком, но мама продолжала скучать по холодной погоде на Рождество и огромному семейству, которое она оставила в Нью-Йорке. Даже когда мы повзрослели, никто из мальчиков не осмеливался забыть о Рождестве до самой смерти наших родителей. И я тоже всегда приезжал, хотя и считал себя чем-то вроде довеска к своей семье.

Но вдруг я увидел свою семью со стороны: приятные воспоминания… замечательные воспоминания… Они значительно перевешивали саднящее чувство от того, что я был там словно посторонним. Впервые за много лет я почувствовал, что скучаю по братьям. Несмотря на определенное напряжение, время было замечательным. Возможно, оглядываясь на свою семью сквозь линзы взрослости и фильтр десятилетий, я смог более отчетливо разглядеть все детали…

– Думаю, пришло время обменяться подарками. – Слегка дрожащий голос Петы оборвал мои раздумья.

Она медленно вытащила рождественский подарок из своей сумки. Лайла с лукавой усмешкой на лице проделала то же самое.

– Счастливого Рождества, мама.

Лайла протянула ей небольшой сверток. Пета вручила ей свой. Ее пакет был побольше и явно мягким на ощупь.

– Счастливого Рождества, дорогая, – тихо произнесла Пета.

В ее глазах застыли слезы. Она прижала маленький подарок дочери к своей груди.

– Успокойся, мама. – Лайла попыталась рассмеяться. – Все не так уж плохо. А теперь разворачивай.

Пета тяжело сглотнула и кивнула. Я подумал, что, возможно, мать и дочь поссорились в перерыве всего этого веселья. Я слегка помассировал Лайле плечи. Она улыбнулась и начала разворачивать подарок.

– Мило. – Лайла взялась за шарфик лишь кончиками пальцев, словно боялась, что он может как-то ее запачкать. – Настоящая ангора?

– Да, дорогуша.

– Красиво… – Лайла уронила шарфик себе на колени и указала на пакет в руках Петы. – А как тебе твой?

В руке Пета держала брелок для ключей. Она приподняла брови и посмотрела на Лайлу.

– Красиво?

Я взял его в руку и перевернул. В пластике брелока я увидел фотографию глубокой долины, поросшей до самого горизонта камедными деревьями. Обратная сторона была такой же, за исключением крошечной, почти нечитабельной надписи: «Многоуважаемый платиновый благотворитель “Коалиции по борьбе с рудничными газами”».

– И сколько ты пожертвовала? – тихим голосом поинтересовался я у Лайлы.

– Ты не хочешь этого знать, – весело ответила она. – Это подарок для будущих поколений в буквальном смысле слова.

Лайла потянулась, желая забрать брелок, но Пета вовремя выхватила его из моей руки.

– Эй! – запротестовала Лайла – Так не годится! Мне не нужны твои замученные кролики, а ты не можешь оставить себе оба подарка.

– Могу, – возразила Пета.

Она нахмурилась, глядя на дочь, а я не мог понять, что, черт побери, я упустил, что же могло вызвать такое раздражение.

– И оставлю…

Они смотрели друг на друга, а я вздрогнул и полез себе в карман.

– Может, вы отдадите Лайле этот дрянной брелок в обмен на это? Счастливого Рождества, моя сварливая не-теща.

Как я и надеялся, Пета отвлеклась и приняла из моих рук небольшой сверток. Она уставилась на подарок.

– Каллум! Я даже не предполагала, что вы можете мне что-то подарить. Очень невежливо с моей стороны…

– Ничего страшного, – заверил ее я.

День и так был заполнен событиями. Ничего больше мне и не хотелось.

– От того же самого ювелира, который сделал твой кулон, – сообщил я Лайле, когда ее мать извлекла из коробочки большие сверкающие серьги и тотчас же прижала их к своим ушам.

Они оказались броскими, кричащими и блестящими. Как раз под стать их владелице. Как и в случае с кулоном, ювелир использовал вторсырье, правда, в отличие от подарка Лайлы, серьги ее матери украшали большие поддельные драгоценные камни.

– Восхитительно, Каллум!

На глаза Пете навернулись слезы, и, к моему немалому изумлению, она расплакалась, притянула меня поближе и обняла. Я ощутил, как дрожит ее тело.

– С вами все в порядке, Пета?

Я нерешительно похлопал ее по спине.

– Дайте мне секунду, чтобы успокоиться, – прошептала она. – Не хочу, чтобы дети увидели, что я плачу, и расстроились.

– Ну прямо звезда сцены, – произнесла Лайла, хотя ее глаза также подозрительно поблескивали.

Она поднялась со своего места и указала на разыгрывающуюся у нас на глазах водяную баталию.

– Вы, девочки, сидите здесь и плачьте, а я пойду расстреливать невинных детишек.

Уходя, Лайла двигалась как-то неуклюже, но все мое внимание сейчас было поглощено Петой. Я всеми силами пытался ее успокоить, гадая, не перебрала ли она шампанского за обедом. Или дело в том, что ей вдруг вспомнился покойный муж?

– Извините, – через некоторое время произнесла Пета.

Она выпрямилась и принялась стирать расплывшиеся по щекам полосы туши для ресниц. Я наблюдал за тем, как Лайла гоняется за детьми по саду.

– День выдался утомительным, но ваш подарок подобран с большой тщательностью. Спасибо, Каллум. Спасибо, что принесли моей дочери счастье. Не думала, что увижу ее такой счастливой.

Слезы снова проступили у нее на глазах. Я погладил ее по руке, надеюсь, без снисходительности.

– Она изумительная, – мягким тоном произнес я, – хотя иногда излишне упрямая и порой становится сущим наказанием. Вы случайно не поругались?

Пета тяжело сглотнула и встала.

– Думаю, пища в животе утряслась, и теперь можно пропустить еще один бокал шампанского. Я скоро вернусь.

Оставшись один, я огляделся. Мой взгляд скользнул от детей к беспорядочно снующим взрослым, убирающим со стола. Я издал вздох сытого довольства. Все же это было незабываемо.

* * *

Пета решила заночевать в пляжном домике. Она сказала, что перебрала вина за обедом и не рискнет сейчас ехать домой. Пока мы возвращались по подъездной дорожке обратно, Пета шла, опираясь на руку дочери.

Они шагали медленно. Я отвлекся, раздумывая о том, как же мне понравилась сутолока дня и как неожиданно все это было. Я снова подумал о братьях. Как там у них дела? Эд наверняка встречает Рождество в обществе жены, возможно, вместе с ее семьей. А как насчет Вилли? Есть ли у него подружка? Или он проводит Рождество в одиночестве, так, как прежде делал я, сводя все празднование к злоупотреблению полуфабрикатами?

Мысленно я вновь перенесся в будущее. Интересно, вернусь ли я сюда через год? Как у нас с Лайлой все сложится к тому времени? Моя квартира будет отремонтирована. Смогу ли я ее продать и перебраться к ней? Сумею ли я переубедить Лайлу насчет детей? Решим ли мы сочетаться браком?

Будущее казалось почти лучезарным, вполне возможно, куда более замечательным, чем прошлое. Я очень изменился за прошедшие месяцы. Постепенно я исправлял свою искаженную концепцию семьи. Впервые я начал и сам подумывать о том, чтобы создать свою собственную.

Мои мысли бродили без цели, а вот ноги несли туда, куда надо. Пока женщины плелись в хвосте, я вырвался вперед. Когда Пета была здесь, легко было выпасть из их разговора, особенно после того, как за обедом между ними возникла какая-то напряженность.

Подойдя к входной двери, я обернулся: Лайла и Пета обнимались. Они остановились на порядочном расстоянии от дома. Мне понадобилась минута, чтобы разглядеть, что они дрожат. Такая дрожь бывает только тогда, когда человек плачет. Я улыбнулся, решив, что являюсь свидетелем рождественского примирения матери и дочери, произошедшего после того, как все спорные моменты были улажены.

Повернувшись, я вошел в дом.

Глава шестнадцатая

Лайла

25 декабря

Теперь не осталось сомнений.

Я предпочла бы их не рассеивать. Я предпочла бы, чтобы моя ремиссия, мое чудо не имело бы срока давности. Эта болезнь прежде у всех протекала без ремиссии, поэтому никто не знал, чего ожидать. Я предпочла бы верить, что вылечилась. Я должна была жить так, словно здорова.

За рождественским обедом мама вдруг схватила меня за руку. Хватка была слишком сильной, и я сначала не поняла, в чем дело. Мама отпустила меня так же внезапно, как схватила, и мы обе увидели, что моя рука слегка трясется на столе. Я и прежде никогда не чувствовала хорею[23], только замечала. Пока еще проявления были незначительны. Большинство людей, скорее всего, решат, что я просто перенервничала. Но это не нервы. Я не могу контролировать эти подергивания. Со временем все только ухудшится. Болезнь меня уничтожит.

Полагаю, что теперь, когда надежды почти не осталось, я могу быть честной с собой. Уверена, что полгода назад большую часть времени я чувствовала себя совершенно здоровой. С тех пор кое-что изменилось. На каком-то уровне подсознания я понимала, что делаю с Каллумом. Тем хуже для меня.

Люди с болезнью Хантингтона могут десятилетиями вести полноценную жизнь. Они женятся и выходят замуж. У них бывают дети. Они делают блестящую карьеру. Они веселятся, достигают многого в жизни и обзаводятся каким-то хобби. Если я сейчас расскажу все Каллуму, он почувствует себя опустошенным, но потом обратится к своему гребаному Гуглу и спустя полчаса опять будет полон надежд и планов. Угасание будет очень медленным, начнет он спорить со мной, и мы сможем извлечь все, что можно, из того времени, которое у нас осталось. Можно будет попробовать экспериментальное лечение. Мы найдем выход… вместе.

Если бы я прежде не наблюдала за двумя любимыми людьми, которых медленно убивала эта болезнь, я поддалась бы уговорам и позволила бы ему и дальше укореняться в моей жизни. Я перестала бы скрывать, что безумно влюблена в него. Мы съехались бы, возможно, отправились куда-то путешествовать, и, быть может, я в итоге вышла бы за него замуж.

Единственной слабостью, которую я позволила себе, несмотря на болезнь, было то, что я допустила Каллума в свою жизнь. Наши отношения достигли точки невозврата так быстро, что, когда я осознала, что на самом деле происходит, я уже не хотела останавливаться. Я рассматривала это в качестве роскошной награды за то, что так хорошо сохранилась, несмотря на годы.

Но довольно. Моя награда, удобство, которое я буду испытывать в течение последних месяцев или лет жизни, и близко не сравнится с болью, которая обрушится на Каллума. Я наблюдала за тем, как в нем постепенно просыпаются жизнерадостность и внутренний свет, как Каллум понемногу выползает из раковины, в которой прежде жил. Я не хочу быть той, кто отбросит его назад.

Я не собираюсь разыгрывать из себя мученицу. Не хочу, чтобы он наблюдал за моим умиранием. Я хочу, чтобы он запомнил меня такой, какая я сейчас. Пусть Каллум возьмет воспоминания обо всех этих месяцах с собой и пронесет до конца своей жизни. Пусть продолжит расти. Мне бы хотелось, чтобы через десять лет, когда он случайно наткнется на фотографии, где мы запечатлены в этом прибрежном домике, или ныряем с маской и трубкой, или летаем на буксируемом парашюте, или посещаем галерею искусств, Каллум улыбнулся бы и вспомнил обо мне с любовью и легкой ностальгией. Я не хочу, чтобы, глядя на ту же фотографию, он содрогался бы при мысли обо мне, извивающейся, корчащейся, истекающей слюнями на подушке в хосписе. Я не хочу, чтобы он менял мне катетерный мешочек, или кормил через назогастральный зонд, или постоянно напоминал мне, как меня зовут.

И да, возможно, это эгоистично с моей стороны, но мне нравится то, как он на меня смотрит. В его взгляде ощущается восхищение. И я тоже смотрю на него с восхищением. Это святое. Я хочу запомнить все хорошее, а не то, что случится после.

Когда я сказала маме, что должна отпустить его, мама умоляла меня передумать. Она хочет, чтобы я все ему рассказала и позволила самому решать, как поступить. Мы шли по подъездной дорожке. Каллум вырвался вперед и скрылся в доме. Мы с мамой оставались снаружи около часа. Мы обе плакали. Мама долго-долго убеждала меня в том, что мне не обойтись без его любви. Кажется, в конечном счете я смогла ее переубедить. Она, как никто другой, должна понимать, что здесь к чему.

Позже я узнала, что, пока мы спорили, Каллум отправил своим братьям по текстовому сообщению. Ему явно не терпелось вновь наладить с ними мосты. Я им горжусь. Пока это маленькие шаги, но Каллум «пошел в народ», старается наладить отношения, скорее для себя, чем для других, и я надеюсь, что в некоторой мере подтолкнула его к этому решению. Это будет самым наилучшим моим наследием, оставленным миру: Каллум Робертс, умный, великодушный, заботливый… Он уже понял, что у него есть, что он может предложить другим.

Мне следует закрепить все это для нас обоих прежде, чем двигаться к своей новой, последней стадии земного существования. Но прежде я дам себе еще несколько дней на то, чтобы подготовиться к прощанию.

Глава семнадцатая

Каллум

Я спросил у Лайлы, что произошло между ней и матерью на Рождество. Случившееся нависло грозовой тучей над головой моей подруги, и я не имел представления, как ей помочь.

Лайла много отдыхала, чего я давно от нее хотел, вот только этот отдых совсем не походил на то времяпровождение, которое я себе воображал. Я рисовал в своих фантазиях, как Лайла будет читать книги, сидя на скамье, обдуваемая морским бризом, а на ее лице будет играть довольная улыбка. Вместо этого она часами просиживала в своем кабинете, уставившись на экран компьютера. Когда я спрашивал, все ли с ней в порядке, не хочет ли она заняться со мной чем-то другим, она огрызалась. Видно было, что под поверхностью все время клокочет раздражение, ждущее своего часа, чтобы на кого-то выплеснуться.

По ночам, впрочем, она, как и прежде, приходила ко мне в постель и прижималась к моему телу. Я видел, что Лайла из-за чего-то расстроена, и это что-то – не я. Мне казалось, что я догадываюсь, в чем тут дело. Несмотря на все причуды Петы, мать и дочь были очень близки, поэтому я легко мог понять: любые трения между ними могут ужасно сказаться на настроении Лайлы.

Мои подозрения, похоже, подтвердились, когда, вернувшись в дом однажды вечером после прогулки, я нечаянно подслушал часть ее телефонного разговора с матерью:

– Я просто хочу побыть одна с Каллумом. Хорошо?

Ее приглушенный шепот разнесся в сумрачной тишине. Я специально громко хлопнул дверью, чтобы Лайла услышала, что я дома. Положив трубку, она издала возглас недовольства. Я снова попытался ее разговорить.

– Лайла! Может, тебе полегчает, если ты выговоришься?

– Каллум! – Недовольство в ее голосе теперь было нацелено непосредственно на меня. – Я не хочу, блин, ни о чем с тобой говорить. Если я передумаю, я тебя уведомлю, а теперь, пожалуйста, перестань меня допрашивать.

– Разве этого ты хочешь? – вздохнул я. – Я о тебе беспокоюсь. Я вижу, что ты несчастлива, поэтому пытаюсь помочь. Извини, если я тебя раздражаю.

Я приготовился к возможной вспышке ее гнева и был удивлен, когда лицо ее дернулось. Она дышала глубоко и тяжело. Лайла боролась, чтобы сдержаться, но вместо гнева я увидел в ее глазах боль.

– Мне просто нужно побыть в одиночестве. Есть что обдумать.

Я ощутил, как мне становится немного не по себе. Опущенные вниз плечи… смятение и боль в ее взгляде… то, как она старается держать себя настороже со мной… Казалось наивным оглядываться назад, но я отмел мысли прочь сразу же, как только они появились. Я был твердо уверен в том, что мне улыбнется удача, а узы между мной и Лайлой вполне прочные. Если что-то на самом деле не так, Лайла скажет мне, когда будет готова, и мы все решим вместе. Если я все же прав и ее странная отчужденность объясняется ссорой с матерью, Лайла все равно вскоре расскажет мне обо всем.

– Я стараюсь лишний раз тебя не тревожить, – как можно мягче произнес я.

– Да. Я вижу и очень это ценю…

С трудом сглотнув, Лайла подошла и слегка чмокнула меня в щеку.

– Знаю.

А потом она прошла мимо меня из кухни на террасу. Немного подождав, я откупорил бутылку вина и последовал за ней. Я молча наполнил ее бокал и уселся рядом.

Мы сидели так довольно долго. Уже совсем стемнело. Не говоря ни слова, Лайла взяла меня за руку и повела вниз по ступенькам к заросшему травой участку между домом и скальным обрывом.

Она подняла голову и посмотрела на небо. Я тоже.

– Видишь, никакого светового загрязнения, – тихо произнесла Лайла. – Такое можно увидеть только тогда, когда город не застилает тебе вид своим светом.

Каждый раз, когда я смотрел в ночное небо, на нем появлялось все больше такого, на что стоило посмотреть. Лайла права. То, что можно увидеть здесь, в ее доме близ Госфорда, не идет ни в какое сравнение с Сиднеем. Мы стояли так некоторое время, пока вдалеке над океаном не блеснула падающая звезда. Есть ли традиция загадывать желание, когда видишь падающую звезду? Я не был уверен, но я загадал.

Когда через некоторое время я, опустив голову, взглянул на Лайлу, ее освещенное звездным сиянием лицо выражало совершеннейший покой. Я решил: что бы там ни было, самое худшее уже в прошлом.

* * *

Оставшиеся до Нового года дни снова выдались нелегкими. Лайла все еще много времени проводила наедине с собой, но ее гнев, кажется, улегся. Теперь она уделяла мне больше времени, хотя в моем присутствии часто просто молчала. Лайла сидела рядом со мной, когда я читал, либо помогала исполнять поручения Нэнси и Леона в саду. Мне казалось, что она успокаивается. Это вопрос времени, когда Лайла мне все объяснит.

– Завтра – твой день рождения.

Произнесенное нараспев напоминание меня ошарашило, когда я услышал его от Лайлы. Кажется, я осознавал, что эта дата приближается, но не особенно обращал на это внимание. На меня навалилось напряжение текущих дней. Меня целиком поглощали она и наша размолвка. То, что я постарел на год, казалось событием маловажным.

– Ага.

– Ты не выглядишь воодушевленным. Тебе завтра исполняется сорок лет, как-никак.

– Мне хорошо об этом известно, – рассмеялся я и поднялся из-за барной стойки, за которой завтракал, читая книгу.

Я отнес грязную посуду в раковину и направился к входной двери.

– Я подготовила для тебя сюрприз.

– Не стоит, Лайла. Я не хочу это праздновать, – сказал я, снимая с вешалки шляпу и нахлобучивая ее на голову.

По правде говоря, мне нравился не столько сам сюрприз, сколько радость, звучащая в ее голосе.

– У тебя что, кризис среднего возраста? – крикнула мне вдогонку Лайла.

– А разве весь этот отпуск не из-за кризиса среднего возраста? – крикнул я в ответ и позволил двери громко хлопнуть за мной, направляясь на очередную прополку.

* * *

Проснувшись утром в день моего рождения, я застал Лайлу на кухне, где она жарила бекон.

– Господи боже! Я схожу с ума.

Я и впрямь обалдел от увиденного.

– С днем рождения, Каллум.

– Ты жаришь бекон?

– Яичницу с беконом. Я, разумеется, есть это не буду. Яичница – для тебя.

Встав позади нее, я обнял Лайлу за талию.

– Что за неожиданное угощение!

– Ага. Я тоже так подумала. – Поморщившись, она перевернула шипящее на сковороде мясо. – Хорошо выспался?

– Спал как убитый.

– Хорошо. Сегодня будет долгий день.

– А что такое?

– Сегодня вечером тебя ждет сюрприз.

Повернувшись, она чмокнула меня в щеку.

– И я должен ждать до вечера?

– Ага.

– А что, если я не могу ждать?

Лайла пожала плечами.

– Очень плохо.

* * *

Нэнси попросила меня вскопать один участок сада, чтобы подготовить землю к посадке. Утром этот участок земли находился в тени, отбрасываемой домом. После завтрака я несколько часов провел, ковыряясь в грязи. Когда солнце высоко поднялось в небе, температура повысилась, пожалуй, до сорока градусов. Быстро приняв душ, я уселся под вентилятором в гостиной с книгой «Путешествуй по планете в одиночку» в одной руке и прохладительным напитком в другой. Лайла готовила весь день, и я с удовольствием отметил, что, должно быть, она собирается устроить мне праздничное застолье.

После четырех она ушла в спальню. Я зевнул, потянулся и последовал за ней.

– Ну? И каков план?

– План?

Она весело поддразнивала меня. На кровати лежали голубое коктейльное платье и цепочка с кулоном, подаренная мной на Рождество. Я приподнял брови.

– В нем ты будешь выглядеть просто сногсшибательно.

– Разумеется, – согласилась Лайла. – Ты бы лучше оделся. Вскоре нам надо трогаться в путь.

– Ехать?

Учитывая, сколько всего было приготовлено, я предполагал, что мы будем обедать дома.

– Ты меня слышишь? Одень что-нибудь поприличнее.

– Я ничего для выхода с собой не захватил.

– Тогда просто прими душ и переоденься в чистое, – рассмеялась она.

* * *

Я довольно скоро догадался, что мы возвращаемся в город. Лайла положила на заднее сиденье небольшой переносной холодильник и коробку с несколькими бутылками вина. Она настояла на том, чтобы сесть за руль. Пока автомобиль двигался на юг, Лайла болтала без остановки, демонстративно не отвечая на мои вопросы, куда мы едем.

Центральный деловой район Сиднея в канун Нового года представлял собой сущий кошмар. Около миллиона человек столпилось вдоль побережья залива, и все они желали наблюдать за салютом. Даже в половине шестого вечера уже невозможно было никуда спокойно добраться. Нам понадобилось сорок минут, чтобы доползти до здания, где работала Лайла.

– Мы что, едем к тебе в офис? – рассмеявшись, спросил я. – Кажется, я понял твой план. Ты собираешься устроить меня где-то в глубине комнаты для совещаний вместе с вином и едой, а сама пойдешь на деловую встречу, пока я буду развлекать себя сам.

Улыбка у нее была лукавой. Она нажала кнопку дистанционного управления на своем брелоке для ключей. Рулонные ворота подземного гаража отворились. Возле двери лифта находилось парковочное место с ее именем. Остановив машину, Лайла указала на заднее сиденье.

– Надеюсь, с твоими мышцами все в порядке?

– К чему вопрос?

– Нам сегодня придется много ходить пешком, а ты будешь нести вино.

* * *

Мы присоединились к толпам гуляющих по улицам. Лайла махнула рукой по направлению к Круговой набережной, расположенной всего в нескольких сотнях метров отсюда. Мы медленно побрели к заливу. На ногах у нее были сандалии на ремешках с небольшими каблучками. Прежде чем мы вышли из квартала, Лайла остановилась, поставила на асфальт переносной холодильник и молча сняла сандалии.

Я рассмеялся.

– Извини, Каллум. Я понимаю, что это твой день рождения, я собиралась ходить в них весь вечер, но…

– Ничего, – улыбнулся я. – Я уже привык к этому.

Она удивленно посмотрела на меня, потом сунула сандалии в свою сумочку и направилась к Круговой набережной. Мы добрались до паромного причала, но Лайла продолжала идти по направлению к восточному концу набережной, поближе к Оперному театру. Толпа становилась все плотнее. Люди едва двигались вперед, явно надеясь пробраться поближе к прибрежной полосе, чтобы потом лучше видеть салют над заливом. Дети в восторге прыгали возле своих родителей так, словно они скакали не на цементе, а на батуте. Подростки изо всех сил старались казаться непринужденными и развязными. В окружении этой восторженной юности стояли взрослые, всячески старающиеся выглядеть безучастными, но даже они не могли погасить свет в своих глазах и улыбки, играющие на губах.

Я люблю город. Я люблю то, как город отмечает приход Нового года. Это та же радость, что была на праздновании Рождества у Леона и Нэнси, только масштабы намного грандиознее.

Я до сих пор не имел представления о том, что задумала Лайла, пока она не указала на причал водных такси.

– Интригует.

Шкипер водного такси помог нам забраться в небольшой катер. Лайла шепотом сообщила ему, куда ей надо. Катер рассекал воды залива, направляясь прямиком к Северному Сиднею по ту сторону от Харбор-Бридж. Еще было тепло, но маленькое водное такси почти не защищало нас от ветра, пока мы неслись вперед. Брызги хлестали нас по лицам. На воду уже были спущены тысячи судов. Они лавировали, стараясь занять более выгодные места, чтобы в полной мере насладиться знаменитым салютом. Водному такси пришлось лавировать, огибая их.

– Что ты затеяла? – спросил я у Лайлы. – Я не думал, что ты любитель фейерверков. Если затраты тебя не ужасают, то выделяемый при этой дым уж точно придется тебе не по вкусу.

– Сегодняшний вечер – не мой, а твой, – пожав плечами, сказала она. – Будет несправедливо, если свое сорокалетие и Новый год ты встретишь, сидя на ферме и поедая кроличью еду.

– Мне и такая программа по вкусу… почти идеально…

Лайла отрицательно покачала головой.

– Я придумала кое-что получше.

Водное такси причалило к пристани Северного Сиднея. Когда мы сошли на берег, Лайла указала мне на другое судно, стоящее чуть дальше.

Судно было роскошным, но небольшим: плоскодонный понтон с установленными полукругом мягкими кожаными креслами в кормовой части. Женщина в форме встречала нас на причале. Мужчина в гражданском сидел за штурвалом. На маленьком столике открытая емкость со льдом поджидала наше вино.

– Черт побери! – присвистнул я. – Изумительно! Как ты это организовала?

– Личная любезность владельца, – сказала женщина в форме, забирая у Лайлы переносной холодильник и целуя ее в щеку. – Счастливого Нового года!

– Каллум! Это Пейдж. Пейдж! Это Каллум.

– Лайла и мой босс вместе учились в университете, – сообщила мне Пейдж.

Она забрала коробку из моих рук, спустилась вниз, на палубу судна, и положила вино в емкость для охлаждения.

– Он также мой давний клиент, еще с тех пор, когда я занималась коммерческим правом. Несколько лет назад я помогла ему разобраться с кое-какими юридическими трудностями. Он мне многим обязан. Я решила, что сейчас пришло время напомнить ему об этом, – рассказывала Лайла. – Тебе нравится?

– Грандиозно, – произнес я, привлек ее к себе и поцеловал. – Даже не верится, что ты это делаешь ради меня.

– Я даже приготовила для тебя побольше мяса, – поморщилась Лайла. – Тебе лучше оценить это по достоинству.

– Я ценю, – сказал я, окинул взглядом судно и залив, а затем покачал головой. – Ты просто чудо.

– Да, но без связей ничего бы не вышло, – заметила она.

– Это мой приятель Льюис, – сообщила нам Пейдж.

Молодой человек на судне помахал нам рукой в знак приветствия.

– Надеюсь, вы не против, если он посидит на носу и составит мне компанию.

– Еды хватит и для вас двоих, – заявила Лайла. Она сжала мою руку и осторожно ступила на понтон. – Пошли! Я хочу посмотреть на залив до того, как придется встать на месте и ждать салюта.

* * *

В течение следующих нескольких часов мы катались по заливу, махали руками компаниям на других судах, уничтожали приготовленные Лайлой блюда и попивали вино, которым она запаслась. Пейдж и Льюис в основном держались в стороне, лишь время от времени делая замечания об интересных местах и других судах. Они поели вместе с нами, а потом вернулись на нос.

– Когда я учился в университете, я тоже встречал Новый год на воде, – сказал я Лайле.

Солнце начало садиться. Сияние его лучей померкло. Остался лишь золотистый отблеск в надвигающихся сумерках. Вокруг нас на прогулочных и более мелких судах шумели веселящиеся люди. Нет, есть все же что-то поистине удивительное во встрече Нового года в Сиднейском заливе! Как одно из немногих мест в мире, где первым можно встретить приход нового дня Нового года, залив всегда притягивает к себе толпы людей.

– Судно, правда, таким шикарным не было. Мы плавали на одной из тех жалких посудин, где еда из морепродуктов и выпивка включены в счет. Ешь и пей столько, сколько сможешь. Одного из моих приятелей вырвало прямо на меня.

На самом деле рвало мою подружку, вот только я не помнил, как ее звали. Единственное, что запомнилось, – пятно от красного вина, оставшееся на юбке.

– Класс! – хихикнула Лайла.

– Разве тебя не поражает, как весь город выходит на улицы встречать Новый год? – тихо спросил я.

– Честно? Бесполезное расходование ресурсов, как по мне, – поморщилась Лайла, но потом выражение ее лица смягчилось. – Но… Помнишь, как ты говорил мне, что город заряжает тебя энергией?

Я кивнул. Конечно, я помнил, но меня, признаться, приятно удивило то, что и она запомнила.

– Я просто знала, что тебе понравится, – произнесла Лайла, обводя рукой открывающееся перед нами зрелище. – Когда ты – маленькая фигурка на маленьком суденышке, окруженном огромным городом и огромной толпой, ты острее всего ощущаешь приход нового, полного возможностей года. На работе обычно организуют вечеринку для наших клиентов. Я едва не потащила тебя туда, – она сначала улыбнулась, потом скривилась, – но затем вспомнила, что ты мне на самом деле симпатичен. А «Тайсон» тоже устраивает вечеринки на Новый год?

– Ага, устраивает. Что-то вроде обязаловки. Лично я рад, что в отпуске. Нескончаемая, безостановочная болтовня с несколькими десятками клиентов, когда ты хочешь напиться до беспамятства, чтобы этого не видеть, но не имеешь права.

Я присутствовал на всех приемах у «Тайсона», начиная с тех пор, как получил диплом. Отвертеться от этого не было никакой возможности, за исключением этого раза, когда я взял отпуск.

– Моя фирма скромнее, но у нас все равно поднимается суета. Приглашают лишь клиентов определенного уровня. Из еды – лобстеры, икра и телятина. Кошмар! Когда мы решили отправиться в этом году на ферму, я сказала Алану, что на этот раз я пас, поэтому он настоял на том, чтобы Бриджит, Анита и…

Она вдруг умолкла и нахмурилась.

– Что такое? – спросил я.

Я проследил за ее взглядом: Лайла уставилась на контейнеры из-под еды, стоящие на закусочном столике. Все там, судя по всему, было в порядке. Я перевел взгляд на ее лицо, искаженное той мыслью, которая заставила ее умолкнуть.

– Анита и… – повторила Лайла, – Бриджит, Анита и…

– Лиам, – назвал я имя одного из ее помощников, которых Лайла постоянно ругала. – Не кажется ли тебе забавным, что я знаю его имя, но при этом ни разу в жизни с ним не общался? Лайла! Тебе подлить вина?

– Подлей, обязательно подлей. Давай.

Я сделал так, как она просила, но тень опустилась на радужный мыльный пузырь, в котором я сейчас витал. За последние месяцы я множество раз пытался объяснить все эти маленькие странности тем, что Лайла очень устает на работе, но все вместе они образовывали более объемную и полную картину, которую я уже начал распознавать. Нет, что-то с ней явно не в порядке. В Госфорде мы прожили уже две недели. За это время Лайла ничего, в общем-то, не делала. Как ни странно, но именно на ферме она стала еще более рассеянной, а я-то ожидал, что отдых обострит все ее чувства. Я надеялся, что отдых приободрит Лайлу и она опять сможет работать в авральном режиме. Но нельзя было отрицать, что Лайла продолжала спотыкаться, пусть не в прямом смысле: по крайней мере, слова у нее на языке по-прежнему заплетались.

Воцарилось долгое молчание. Наконец она посмотрела в мою сторону.

– С тобой все в порядке, Лайла? В последнее время ты сама не своя.

Мой вопрос ее, по-видимому, совсем не встревожил.

Лайла пожала плечами и ответила:

– Ты тоже, кстати. Ты занялся ремонтом, работаешь в саду, фотографируешь и даже написал своим братьям. Эти последние месяцы многое нам обоим принесли.

– Думаешь, ты просто переутомилась?

– Вижу, ты хочешь, чтобы я расслабилась и отдохнула…

Лайла бросила на меня колючий взгляд. Рассмеявшись, я кивнул.

– Если бы в этом не было доли правды, я бы ни за что тебе этого не спустила с рук. Я сейчас, во время отпуска, неплохо отдыхаю. Не беспокойся обо мне. Договорились?

– Я люблю о тебе беспокоиться.

– Даже не думай испортить мой тщательно подготовленный сюрприз к твоему дню рождения всякой серьезной болтовней о том, что мне нужно больше отдыхать и легче относиться ко всему происходящему, – вдруг заявила Лайла. – Налей-ка лучше шампанского, и продолжим веселиться.

Она была права. Лучше отложить разговор на потом. Я потянулся за бутылкой.

* * *

Стемнело незадолго до девяти часов вечера, когда устроители торжества пустили в небо «семейный» фейерверк. Возгласы восторга, издаваемые сотнями тысяч людей на воде и берегах, звучали, словно музыкальное сопровождение к световому шоу, разворачивающемуся у нас над головами. Харбор-Бридж расцвел всеми цветами радуги. Возможно, салют на Новый год был рассчитан именно на таких людей, как я, тех, кто любит город, замечает его красоту, но в ежедневной суете не в состоянии оценить ее по достоинству. Один раз в году Сидней прихорашивается, и мы наслаждаемся этим зрелищем.

– Неописуемо, – тихо произнес я и взглянул на Лайлу.

Отблески радуги танцевали в ее глазах.

– Ты не туда смотришь! – запротестовала она.

После нескольких бокалов вина, в праздничной атмосфере, поддерживаемой толпами, Лайла находилась в смешливом настроении, а на ее лице застыло детское выражение ожидания чуда. Кажется «Моэту»[24] удалось усыпить ту часть ее мозга, которая была чувствительна ко всему, угрожающему экологии. Теперь она всей душой восхищалась салютом, а мне очень нравилось наблюдать его отражение в ее глазах. Я сжал ее лицо в ладонях.

– Спасибо, Лайла.

Я наклонился и поцеловал ее. Этим поцелуем я выразил все, что она не готова была услышать: как сильно я ее люблю, как благодарен я за ту радость, которую она мне дарит, как я сейчас счастлив… Лучше всего было то, что я почувствовал в ее ответном поцелуе те же самые чувства, но уже по отношению ко мне.

* * *

На ферму мы вернулись на следующий день после полудня. В машине Лайла была необычайно молчалива. Я объяснил себе ее поведение тем, что мы поздно легли спать. За ужином я наконец вынужден был признать, что Лайла вновь стала странно замкнутой.

– Блин!

Вдруг она выронила вилку и начала тереть лицо ладонями.

– Извини, Каллум. Я немного отвлеклась… просто… Просто мне и правда нужно кое-что сделать. Готовлюсь к новому делу. Ты не против, если я не буду доедать, а постараюсь кое-чего добиться, прежде чем ложиться спать? Обычная предварительная работа. Надо кое-что перечитать. Хочу закончить, а то недоделанная работа сводит меня с ума.

И вновь на экране радара моего инстинкта появились крошечные помехи. Несмотря на все стереотипы, связанные с ее профессией, врать Лайла не умела.

– А это точно не может подождать?

Она медленно покачала головой. Складка между ее бровями углубилась. Я колебался. Внутренние сомнения усилились. Я не знал, следует ли мне постараться вызвать ее на откровенный разговор, узнать наконец, что происходит, или лучше оставить все так, как есть.

– Ну, тогда делай, что считаешь нужным.

Она отодвинула свой стул и вышла. Я попытался смотреть глупую комедию по телевизору, но вскоре долгий день нагнал меня, и я понял, что мне пора ложиться спать. Я остановился у двери кабинета. Лайла сидела за своим письменным столом, подогнув одну ногу под себя. Она смотрела в потолок.

Я задал ей логичный, как мне казалось, вопрос:

– Проблемы с интернетом или с делом?

Вздрогнув, она обернулась, бросив на меня несколько раздосадованный взгляд. Волосы ее были скручены и скреплены на макушке карандашом в небрежный узел. Лицо ее без косметики неожиданно показалось мне ужасно изможденным. Гнев быстро сменился горечью, и это мне ни капли не понравилось.

– С интернетом сегодня все в порядке, а зря…

Экран позади нее светился сотнями рядов мелкого текста. Я решил, что, должно быть, не совсем правильно истолковал увиденное и Лайла мне на самом деле не врала. Я знал, что дело, которым она будет заниматься после отпуска, трудное и серьезное.

– Могу я чем-то помочь? – мягко спросил я.

Рука ее отстранилась от лица, но глаза оставались прикрытыми. Она вновь молча покачала головой. При этом прядь волос выбилась из узла на голове и упала ей на плечо.

– С тобой все в порядке?

Теперь я на самом деле встревожился. Лайла выглядела так, словно недавно плакала. Я не видел ее плачущей с той ночи, когда она проиграла дело Минчинского национального парка. Не уверен, что я тогда и сам был на высоте. Ее голубые глаза открылись, и Лайла слабо улыбнулась.

– Извини, Каллум. Все хорошо. Я просто… Господи! Мне нужно отвлечься. Думаю, я съезжу завтра в город.

– На день?

Она кивнула.

– Хорошо, любимая. Не буду тебя отвлекать. Спокойной ночи.

– Спасибо, Каллум. Спокойной ночи.

* * *

Лайла уехала рано. Пока она отсутствовала, я подрезал ветви, прогулялся, почитал и немного поспал. Лайла вернулась, когда солнце уже село. Она казалась такой же, как всегда.

– Ты решила свою проблему? – спросил я.

Лайла резко рассмеялась.

– Если бы…

Но это был конец нашего разговора. Мы вместе отправились в спальню, чтобы заняться любовью. Все было так же замечательно, как всегда, но той ночью в происходящее вмешалось нечто мучительное. Даже в то время я это почувствовал. После Лайла лежала на моей груди. Слезы медленно катились из ее глаз на мою кожу. Сначала мне казалось, что следует это не замечать, но спустя несколько минут ее тело начала сотрясать мелкая дрожь. Это игнорировать уже не получалось.

– Точно все в порядке? – спросил я.

Я погладил ее по спине, поцеловал волосы, крепко обнял… Я просто хотел, чтобы она знала: я рядом, хотя, если честно, у меня не было никакой возможности помочь, если дело касалось ее работы. Я до сих пор верил, что дело в работе.

– Иногда все идет из рук вон плохо, и ничем не поможешь.

Голос ее был жалким и слабым.

Инстинкт подсказал мне: что-то не так. Внутренний голос звучал все громче и громче. Я пытался найти наиболее оптимальный путь, не желая слишком давить, чтобы позволить Лайле разоткровенничаться тогда, когда она будет к этому готова, но нотки скрытой душевной боли в ее голосе едва не повергли меня в панику.

– Поговори со мной, Лайла, пожалуйста.

– О чем ты хочешь поговорить?

– Ну, если ты скажешь причину, по которой ты плачешь, это будет неплохо для начала.

– Я плачу из-за того, что хочу, чтобы жизнь стала сказкой, а она не становится.

– Помнишь, как несколько месяцев назад ты сказала мне, что все в жизни имеет свою хорошую и плохую стороны?

– Не помню, что за чушь я тогда несла.

Самокритика не была ее сильным местом, и эти слова прозвучали как-то бесцветно.

– Конечно, помнишь. Ты всегда все помнишь. Завтра ничего не делай. Забудь, что нужно что-то там читать. Займешься этим позже. Тебе надо отдохнуть. Ты сейчас в отпуске, как-никак.

– Нет. Дальше откладывать не получится, – тихо произнесла Лайла. – Надо покончить с этим.

– Ну, может, как-нибудь на днях?

– Помнишь ту ночь, когда мы гуляли по пляжу Шелли и я заманила тебя в воду?

– Конечно, помню. Я никогда этого не забуду.

– Та ночь принесла мне только хорошее.

– Мне тоже.

Поцеловав меня в последний раз, Лайла попрощалась со мной, делая вид, что собирается спать. Она часто страдала бессонницей. Просыпаясь среди ночи, я порой слышал, как она бродит по дому, но не в этот раз. То ли она притворилась спящей, то ли на самом деле почти мгновенно заснула, а вот я лежал и смотрел в потолок.

* * *

Только за завтраком я наконец в полной мере осознал, что ее подавленность вызвана не ссорой с матерью, не трудностями, связанными с ее новым судебным иском. Что-то на самом деле разладилось, и это непосредственно касалось наших отношений.

Мы сидели на скамейке на кухне. Мы почти всегда там сидели, когда завтракали в домике на побережье. Лайла снова стала странно молчаливой. Когда мы допили кофе, я предложил пойти в сад и подрезать ветки, но Лайла положила свою ладонь поверх моей.

– Каллум… – сказала она.

В ее голосе прозвучал ледяной холод, совсем не вяжущийся с той теплотой, которая была в нем на протяжении долгих месяцев нашего знакомства. Что-то новенькое. Деловитая Лайла вернулась. Я вдруг почувствовал, что она собирается разбить мне сердце.

– Что случилось?

Голос мой дрогнул. Я прокашлялся.

– Мы сами себя обманываем. Я говорила тебе, что это не навсегда. Пора прекращать, пока мы друг другу не навредили.

– Пока не навредили? – Я не верил собственным ушам. Ее слова не могли быть правдой. – Думаешь, мы можем просто расстаться, и никто не будет задет за живое?

Я сорвался на крик, что, признаться, очень меня смутило.

– Ты не можешь утверждать, что я тебя не предупреждала.

Господи! Какая же она холодная! Я смотрел на нее, пытаясь понять, что за равнодушная незнакомка сидит передо мной. Куда девалась страстная, порывистая женщина, которая, положив голову мне на грудь, плакала прошлой ночью?

– И как это будет, Лайла? Ты тут принимаешь решения. – Я ощущал, как у меня в груди закипает гнев. – Мне, что, сейчас уехать и больше тебе не звонить? Ты собираешься вычеркнуть меня из жизни, даже не потрудившись ничего объяснить?

– Я не обязана ничего объяснять. Я с самого начала тебя предупредила, – прошипела она.

Лайла вдруг покачнулась на табурете и едва не упала назад. Ухватившись рукой за барную стойку, она попыталась сохранить равновесие. Я подался вперед, желая ей помочь, но Лайла со злостью отстранила мою руку.

– Не прикасайся ко мне, Каллум. Собирай свои вещи и уезжай.

– У нас был насыщенный отпуск. Давай сегодня немного отдохнем, расслабимся, а завтра поговорим об этом еще раз.

– Ты меня не слушаешь, Каллум. Завтра не будет. Уезжай.

– Почему так со мной поступаешь? Ты и правда думаешь, что я перечеркну то, что у нас было, без борьбы? Нет, не надейся.

– Ты не можешь ни к чему меня принудить. «То, что у нас было», – так думаешь ты, а не я.

Я не мог понять, что это за бесстрастная женщина и куда подевалась Лайла. Внезапно она заговорила уже мягче, и эта перемена снова застала меня врасплох.

– Я понимаю, что это тяжело слышать, но я больше не хочу быть с тобой, Каллум. Ты меня не переубедишь. Я хочу, чтобы ты уехал и больше не возвращался.

– Не понимаю.

Я пытался сохранять спокойствие, опасаясь снова опуститься до истерических воплей. Учитывая, насколько Лайла вспыльчива, нужно было действовать осторожно.

– Пожалуйста, Лайла! Давай все не торопясь обсудим. Мы были счастливы вместе. Я просто не могу понять, почему ты хочешь все разрушить. Есть другая причина?

– Я уже все тебе сказала, Каллум. Я не собираюсь изображать перед всеми счастливую семью. Я не собираюсь выходить замуж ни за тебя, ни за кого-либо другого. Извини, если за то время, что мы вместе, у тебя сложилось превратное мнение насчет этого. Я не хотела. Сейчас мне нужно снова полностью сосредоточиться на работе.

Лайла расставила все точки над «i». Язык и все ее поведение свидетельствовали, что сейчас Лайла выступает передо мной так, словно находится в зале суда.

– Ты просто боишься.

Я хватался за соломинку. Она действительно решила от меня избавиться. Вот так просто! Я помнил, что она меня предупреждала, нет, она мне не врала, но ее реакция на происходящее была настолько очевидна, что я не обращал внимания на ее слова.

– Ничего я не боюсь. – Все напускное куда-то подевалось, и Лайла окинула меня презрительным взглядом. – Чего я должна бояться? Любви? И ты полагаешь, что это любовь? Ты впервые в жизни эмоционально привязался к другому человеку и уже возомнил, что это любовь?

Жестокость ее слов была настолько чудовищной, что у меня перехватило дыхание. Разумеется, я не собирался умолять или плакать у нее на глазах, но ее поведение было настолько ужасным, что я впал в состояние, похожее на шок.

– Я уеду, – признал я свое поражение.

О возвращении назад после услышанного речи не шло. Возможно, когда она остынет, мы еще раз поговорим об этом. Возможно, со временем что-то изменится. Но теперь она нанесла мне такой мощный удар, что прийти в себя после него я быстро не смогу.

– Возьми машину, – предложила она. Лица ее я теперь не видел, но, судя по голосу, расстроенной Лайла не была. Таким тоном она вполне могла обсуждать погоду. – Оставишь ее у моего дома.

– Нет, лучше не надо.

– Как ты доедешь?

– Теперь это не твоя проблема, – сказал я.

В горле все сжалось. Я вышел из комнаты, отправился в спальню, нашу спальню, и принялся складывать вещи, чувствуя себя попавшим в ловушку какого-то ужасного кошмара, основанного на моих самых жутких страхах, касающихся будущего наших отношений. Я уложил вещи в чемодан, взял фотоаппарат, лэптоп и, обремененный всей этой поклажей, вернулся на кухню.

Мне ужасно хотелось, чтобы Лайла позвала меня обратно. Я почти ощущал, как эти слова повисли в воздухе, но, хотя я и не услышал, как она выходила, ее в доме не было. Пустые комнаты насмехались надо мной. Я подумывал о том, не следует ли дождаться ее возвращения и попытаться еще раз все обговорить, не вдаваясь в эмоции, но даже в своем горе я прекрасно понимал, что Лайла все окончательно решила и дверь передо мной уже захлопнулась.

Я вызвал такси и поехал домой.

Глава восемнадцатая

Лайла

3 января

Не знаю, бывает ли это с другими, но иногда я возвращаюсь к какому-то определенному моменту в прошлом, а потом словно прилипаю к нему. Запечатленными оказываются все мелочи, вплоть до температуры воздуха, освещения, силы ветра, и впоследствии это невозможно вспомнить без того, чтобы вновь не пережить.

Вследствие этого, когда я вспоминаю тот вечер, когда умер Харуто, первым делом на память приходят холодный ветер и золотистый закат. Состояние его было вполне стабильным. Его родители отправились поужинать, но мне не хотелось оставлять его одного. Медсестра, заскочившая в палату перед тем, как заступить на ночную смену, сказала, что для осени небо необычайно безоблачное и мне просто необходимо развеяться на свежем воздухе. Я последовала ее совету и прошлась по расположенному рядом с больницей парку, наблюдая за тем, как уточки собираются вместе, чтобы согреться. Я впитывала последние лучи заходящего солнца. Наслаждалась каждой секундой, проведенной вне стен той унылой палаты.

А затем я вернулась обратно, в флуоресцентный свет коридора, и обнаружила хаос, царящий у ее входа. И вот я вновь непреднамеренно совершила нечто такое, о чем буду сожалеть до конца своих дней.

Всякий раз при виде заката, мерцающего в фиолетовом сумраке над Сиднейским заливом, я мысленно возвращаюсь к тому вечеру, когда впервые встретила Каллума. Ощущение чуда в тот день висело в воздухе. Я тогда едва отваживалась дышать. Когда я закрываю глаза, я возвращаюсь в прошлое. В воздухе ощущается соленый запах моря и смога. Напряжение, вызванное шутливыми пререканиями, разбудило мое тело и чувства после продолжительного сна. Почти сразу же после того, как он со мной заговорил, я поняла, что пересплю с ним, возможно, в эту самую ночь, поняла, что нам будет хорошо вместе, если, конечно, мы сможем быть вместе.

Сегодня у меня возникнет еще одно стойкое воспоминание, которое будет накрепко связано с летним утренним солнцем, освещающим морской берег. Нет ничего на свете, подобного этому. С моря дул холодный бриз, но солнце сияло так ярко, что я знала: через несколько минут моя кожа обгорит. Пока я уходила прочь от дома и от Каллума, я думала о том, что двойной шок от жары и холода в моем сердце навсегда сплетутся воедино.

Я виню в этом надежду. Я слишком долго носилась с ней, хотя и понимала, что надежда меня обманывает. Она нашептывала мне на ухо ни на чем не основывающиеся обещания, заверяя, что, несмотря на трудности, все как-то утрясется. Ее непобедимый оптимизм сделал меня слабой и заставил поверить в вечное лето.

Но зима все равно пришла. Мне удалось не обращать внимания на осень, отворачиваться от увядающей листвы и не замечать холода, витающего в воздухе, но однажды, проснувшись, я поняла, что надежда меня покинула.

Опасность самообмана заключается в возникающем после этого голоде. Появляются чувство утраты и внутренняя пустота, которую ничем нельзя заполнить. Я познала любовь. Она меня изменила. Я нашла новый фундамент для счастья, которое никогда больше не испытаю. Из разноцветного мира я опять сползла в черно-белый. Прежде мне даже не приходило в голову критиковать этот черно-белый мир, но теперь мне ужасно не хватало цветного.

О Каллум! Если бы только был иной способ!

Нет ничего в моей жизни, что я не отдала бы за возможность сесть и спокойно объяснить ему завтра, почему я это делаю, почему мое решение окончательное, почему я должна быть такой жесткой, но, как бы я ни доверяла Каллуму, еще больше я верю тому, что успела о нем узнать. Я знаю: то, что я задумала, будет во благо нам обоим.

Глава девятнадцатая

Каллум

Самое худшее заключалось в том, что у меня оставались еще две недели отпуска, которые казались теперь бесконечной пустошью, как до Лайлы, и у меня не было даже работы, чтобы чем-то себя отвлечь. Казалось, что Лайла и вселенная вступили в заговор с целью напомнить мне, что солнечный свет проник в мою жизнь только с ней.

Первые два дня я с трудом мог заставить себя подняться с кровати. У меня и прежде случались периоды острейшей депрессии, но не такой…

Я не понимал, что случилось. Я лежал в кровати, прокручивая в голове дни и недели, предшествующие тому ужасному утру, в поисках признаков беды. Прежде я был уверен, что понимаю то положение, в котором очутился: мы нашли друг друга, мы строим совместное будущее, а небольшие недоразумения, порой возникающие между нами, я объяснял тяжелой работой Лайлы, ее прошлым либо причудами. Только теперь до меня дошло, что Лайла так и не поднялась до уровня тех чувств, которые я к ней испытывал. Возможно, стресс последних месяцев как раз и вызван был тем, что я усиленно толкал ее к отношениям, в которых она не была заинтересована. Я еще глубже погрузился в самого себя и теперь задавался вопросом, как я смогу вытащить себя из норы, в которую Лайла меня загнала, и вернуться к жизни.

Дни за днями, а потом недели за неделями я позволял своей квартире обрастать грязью. Я почти ничего не ел. Не принимал ванну. Я позволял себе чахнуть в своей тоске. Время от времени я заставлял себя тащиться на кухню, заваривал крепкий эспрессо и пытался уговорить себя храбро смотреть в лицо миру и предстоящему дню, но потом все же решал, что с меня довольно, и снова ложился в кровать, раздавленный и побежденный.

Я остро ощущал отсутствие в моей жизни друзей и семьи. Кто-то просто обязан был постучать ко мне в дверь, потребовать, чтобы я взял себя в руки, и вытащить из квартиры, но никто не стучал. Я проверял свой мобильник сто раз в день. Никто мне не звонил. Лайла не давала о себе знать. Нет, кое-кто мог мне позвонить, например, братья или Карл, если бы я дал им знать, что вернулся и нуждаюсь в них. Вот только это был не мой стиль, поэтому я терпеливо сидел в полном одиночестве, держа поблизости телефон.

Моя сдержанность лишь один раз дала слабину. Как-то в одиннадцать часов дня я просматривал свои контакты и остановился на ней.

Лайла.

Это слово заключало в себе столько красоты, что, глядя на него, я ощутил, как все перед глазами начинает расплываться. Прежде чем мой мозг смог вмешаться, я отправил ей сообщение: «Ты точно этого хочешь?»

Ответ пришел немедленно: «Да».

С этим спорить смысла не было. Я дал ей много времени, чтобы остыть, успокоиться и позвать меня обратно. Она вновь меня отвергла.

Итак… как есть, так есть…

* * *

Хотя это были самые длинные недели моей жизни, отпуск наконец закончился, и я вернулся на работу.

– Рад, что ты здесь. Без тебя тут все катится в тартарары, – приветствовал меня Карл, когда мы встретились у лестничного колодца для того, чтобы вместе выпить кофе. – Как Лайла?

Я лишь покачал головой. Учитывая, что мы были старыми друзьями, Карл понял все, что нужно.

* * *

Жизнь превратилась в вопрос, как бы протянуть еще один день.

Как мне казалось, боль постепенно должна была затухать, но это происходило недостаточно быстро. Наше комфортное во всех отношениях знакомство стало для меня настоящим откровением. Впервые в жизни я мог находиться рядом с другим человеческим существом и чувствовать прочнейшую душевную связь с ним. Погружаясь в работу, я отвлекался, но, когда она заканчивалась, я лежал без сна и ощущал саднящую боль в груди. Я знал, что этой ране никогда не суждено до конца затянуться. Останется шрам, который станет частью меня. По крайней мере, я понимал, чего лишился.

* * *

Телефон зазвонил во вторник утром. Прошло двенадцать недель и три дня с тех пор, как Лайла вышвырнула меня из своего дома и жизни. Номер не определился, но по работе мне часто звонили таким образом. Я ничего не заподозрил.

– Каллум Робертс.

– Каллум, это Пета.

Я знал только одну женщину по имени Пета, но даже если бы я знал двух, ее голос все равно не позволил бы мне ошибиться. Жизнь, проведенная в постоянных переездах, подарила ей своеобразный акцент. А еще даже в произнесенном ею приветствии слышалась музыкальная певучесть. На короткий миг у меня перехватило дыхание. Я медленно повернулся во вращающемся кресле и взглянул на залив. Утром, когда я плыл на пароме, было еще солнечно, но теперь набежали тучи, окутав все вокруг зловещей серостью.

– Каллум! – Голос ее звучал неуверенно, что Пете свойственно не было.

– Да, слушаю.

– Мне очень жаль… – В тоне Петы и впрямь чувствовалась жалоба. – Мы можем встретиться?

Пета сейчас была в городе, сидела в кафе на углу тех улиц, на которых находились наши с Лайлой офисы. Я уже со счета сбился, сколько раз мы с ней встречались там за ланчем. Направляясь из своего офиса в кафе, я тщетно пытался вспомнить, сколько же все-таки раз… Я нервничал, поэтому шел медленно. Когда я наконец-то добрался туда, у Петы был такой вид, словно она уже собиралась уходить. Сумочка лежала у нее на коленях, а сама Пета, не отрываясь, смотрела на вход.

– Не уверен, что из этого разговора выйдет что-нибудь путное, – вместо приветствия произнес я, садясь напротив в вычурное кресло без подлокотников, стоящее в уголке кафе.

– Привет, Каллум, – улыбнувшись, сказала Пета.

Выглядела она даже не усталой, а изможденной. Так будет точнее. Впервые мне в голову пришла мысль, что с Лайлой могло случиться что-то плохое.

– Как Лайла?

Когда я произнес ее имя, горло мне сдавило. Я сглотнул, ожидая, что ответит Пета. Мне хотелось услышать от нее: «С ней все в порядке. Мне просто нужно с вами поговорить».

– Я закажу нам кофе, – произнесла Пета вместо ответа на мой вопрос.

В животе у меня все сжалось. Мне одновременно хотелось ускорить и замедлить происходящее. Возможно, это последняя минута перед тем, как я узнаю, что с Лайлой все совсем не в порядке, что ее сбила машина, что она заболела, что… она выходит замуж за другого.

Выходит замуж за другого… Это даже хуже всего остального.

– Латте, пожалуйста, – произнес я.

Пета встала и направилась к барной стойке. Я наблюдал за тем, как она делает заказ, а затем возвращается обратно. Она не улыбнулась человеку за стойкой и старалась не смотреть мне в глаза, когда вернулась. Как только Пета уселась в свое кресло, глаза ее наполнились слезами.

О боже! О боже! О боже!

– Она… – Я осекся.

Я просто не мог закончить эту фразу. В моем воображении возник образ тела Лайлы, лежащего в морге. Я оцепенел.

– Нет… нет… – Пета нервно замотала головой и затрясла руками. – Нет, она не умерла, но, Каллум, Лайла очень больна.

– Не может быть!

Нет, я несу полную чушь. Мне захотелось взять сказанное обратно.

– Извините, Пета… Просто Лайла выглядит очень здоровой.

Даже тогда, когда я это произносил, я не особенно верил собственным словам. Все же я замечал кое-какие признаки того, что со здоровьем Лайлы не все в порядке. Я отметал их прочь, теша себя высокомерной надеждой, что смогу разобраться со всем, что бы с ней ни стряслось. Я помнил слепую наивность своей уверенности, будто отдых – все, что Лайле нужно.

– Полагаю, Лайла никогда не рассказывала вам о Джеймсе, – почти шепотом произнесла Пета.

Ждать моего ответа она не стала. Я понятия не имел, к чему Пета клонит. Нет, я, конечно, знал, что отца Лайлы звали Джеймс, знал, что он умер, но к чему она ведет? Что бы это ни было, это касалось его жизни, а не смерти.

– Джеймс страдал генетической болезнью. Мы уверены, что и его мать ею страдала. Ее тоже звали Сёршей. Я с самого начала считала, что не стоило давать ребенку это дурацкое имя, – слабо улыбнулась Пета. – Она умерла еще до рождения Лайлы, там, в Ирландии. Все, что знал Джеймс: перед смертью она сошла с ума, и ее пришлось госпитализировать.

Я сидел и смотрел на Пету, ожидая грядущего удара. Ко мне начало приходить понимание того, на что я так долго искал ответы и не мог найти. Вдруг я понял, что просто не могу больше смотреть на Пету. Слушать эти слова было невыносимо, но видеть знакомые глаза… Я выглянул через витрину на улицу и принялся наблюдать за движением, вслушиваясь в неторопливый ритм ее слов.

– Лайле было одиннадцать или двенадцать лет, когда у Джеймса начались проблемы. Я запомнила тот день, когда муж впервые признался, что теперь с трудом может поднять садовую лопатку. До этого он столько лет копался в земле, а теперь, видите ли, не может, – тихо рассмеялась Пета. – Я решила, что Джеймс придумывает отговорки, что ленится или трусит. Ему с самого начала не хотелось переезжать с места на место. Ему просто хотелось быть со мной. Я знала, что его тревожит будущее Лайлы и стиль жизни, который мы ведем. Мне тогда показалось, что Джеймс хочет обманом заставить меня где-нибудь осесть и заняться канцелярской работой, когда моя карьера, как я верила, пошла на подъем.

Официантка молча поставила перед нами на стол две чашки кофе. Я посмотрел на жирные сливки, плавающие на поверхности, очертания которых образовывали нечто похожее на листок дерева.

– И не только я ему не поверила. К врачам Джеймс не обратился. Он вообще не любил докторов, а идти с таким неопределенным симптомом просто не счел нужным. Спустя несколько месяцев пальцы его рук начали нервно подергиваться, – Пета теперь перешла на шепот. – А потом стал меняться его характер. Джеймс впал в депрессию и легко выходил из себя…

Тяжело вздохнув, Пета вся как-то передернулась и потянулась за чашкой кофе. Теперь я смотрел прямо на нее. Она побледнела. Ее бил озноб.

– Это болезнь Хантингтона, – сообщила она мне.

Я не слышал о такой болезни, но это не остановило меня от самых зловещих предположений.

– И чем ее лечат?

– Ничем.

– Но… должно же быть лекарство!

Я повысил голос. В кафе повисла тишина. Пета, потянувшись через стол, положила свою ладонь поверх моей. Ее рука была теплой, моя – холодной. Я понял, что дрожу. Я даже не осознавал, какие чувства бушуют в моем теле. Возможно, это был физический шок.

– Извините, Каллум, нет никакого лекарства.

– Мы найдем кого-нибудь, – произнес я. – Если ей нужна помощь, мы должны найти… отыскать что-нибудь…

– Дорогой! Есть препараты, но они лишь помогают приглушить симптомы болезни, – она говорила со мной так, словно я был маленьким мальчиком, и, как ни странно, это теперь меня успокаивало, – но ничто не в состоянии вылечить саму болезнь. Дело в мутации гена. В мозгу больных не хватает одного белка. В свое время, обычно в зрелом возрасте, мозг повреждается, и процесс остановить просто невозможно.

Я отдернул руку и провел ею по лицу. Смешно, но последние жалкие месяцы моей жизни показались мне вдруг почти счастливыми по сравнению с тем, что я сейчас услышал.

– Совсем ничего нельзя сделать? – тихо произнес я.

– Не на этой стадии. По крайней мере, нам о таком не известно. – Пета отхлебнула кофе из чашки. – Лайла знала, что у нее болезнь Хантингтона. После смерти Джеймса она прошла обследование. Первые симптомы болезни проявились лет пять, может, шесть назад. Потом началась ремиссия…

Вот оно! Проблеск надежды, в которой я так нуждался. Я поднял взгляд на Пету.

– Если это случилось однажды, то может и повториться.

В ее глазах светилась такая жалость, что это было почти невыносимо.

– Каллум! Она рассказывала вам о Харуто?

Просто превосходно! Теперь я должен слушать истории о ее бывшем любовнике, с которым она встречалась целый год.

– Она вскользь упоминала о нем.

– Лайла сказала, что он умер?

Я кивнул.

– У Харуто также была болезнь Хантингтона. Они путешествовали. В Мексике, как мне помнится, он попал в какую-то передрягу, в результате чего его мозг был поврежден. Случилось это одновременно с чудесным исцелением Лайлы.

Я не понимал, к чему она клонит, и многозначительно уставился на Пету, а когда пояснений не последовало, прямо спросил:

– В чем дело, Пета?

– Это всего лишь предположение, но мы с лечащим врачом Лайлы подозреваем, что они с Харуто подверглись какому-то экспериментальному лечению в Мексике. И то, что они испытали на себе, помогло Лайле, но убило Харуто.

– Вы у нее спрашивали?

– Она, разумеется, все отрицала, – вздохнула Пета. – Что бы там ни случилось, рассказывать об этом Лайла не хочет. Если это лечение стоило Харуто жизни, я вполне могу ее понять. Они бы на это не решились, если бы знали.

Я уговорю ее все мне рассказать. Затем я уговорю ее сесть в самолет и отыскать то волшебное зелье, которое она тогда приняла. Мне просто необходимо встретиться с Лайлой. Но прежде мне нужно знать, чего ожидать.

– Что с Лайлой происходит сейчас?

– На Рождество вернулась хорея, как тогда, несколько лет назад. Это медицинский термин, обозначающий непроизвольное подергивание конечностей. Развитие болезни вполне предсказуемо, но никто не знает, как она себя поведет после пятилетнего отсутствия симптомов. Если начистоту, до сих пор не было известно о случаях ремиссии.

Пета с отсутствующим видом стерла кончиком пальца след помады, оставшийся на ободке чашки.

– И как сейчас? – спросил я.

Пета вертела чашку на столешнице. Хотя она на меня не смотрела, я заметил, что ее глаза наполнились слезами.

– Врач говорит, что болезнь словно бы нагоняет потерянное. Ее течение крайне стремительное. Я не знаю, сколько ей осталось, Каллум. За последний месяц она трижды переболела воспалением легких. Каждый раз Лайла говорит, что хочет позволить пневмонии ее убить. Она не желает умирать от болезни Хантингтона, но всякий раз она выкарабкивается. Мне кажется, она просто чувствует, что не закончила одно дело. И мы с вами знаем, что это за дело.

– Значит, у нее бывают судороги? Плохая координация движений? Что-то еще?

– У нее изменилась походка, а еще речь… Не знаю… Трудно объяснить… Лайла сейчас говорит слегка невнятно. Но хуже всего то, что ей трудно глотать. Именно из-за этого Лайла постоянно болеет. По мере развития болезни будут страдать познавательные функции, появятся психические симптомы… Джеймс впал в депрессию, а еще у него случались безумные и непредсказуемые перемены настроения. Это неврологическое заболевание. – Пета закусила губу и несколько секунд меня разглядывала прежде, чем закончить. – Каллум! Ее разум постепенно угасает.

– Вы уверены, что именно поэтому Лайла со мной порвала?

Все зависело от этого… все… Мне понадобится время, чтобы со всем разобраться, все понять и найти ответы, но прежде чем я решу, какие шаги следует предпринять, я должен знать, действительно ли Лайла не хотела, чтобы я наблюдал за развитием ее болезни.

– В такой смерти нет места достоинству. – Пета растерла слезы по щекам. – Джеймс умирал десять лет. Под конец мы оба тысячу раз на дню жалели, что он до сих пор не умер. Мы отправили Лайлу к моим родителям, а сами пытались жить, но нормально жить было просто невозможно, особенно в последние годы. Мы лишь выживали в ожидании передышки. Единственное, что хуже этой болезни, – смерть от нее в полном одиночестве. Подозреваю, моя дочь боится – боится больше, чем умереть от этой болезни, – заставить кого-то другого наблюдать за тем, как она страдает, претерпевая при этом все душевные терзания. Но я не уверена, что вы с ней согласны.

При мысли о том, что Лайла сейчас лежит одна в больничной палате, я порывисто вскочил со своего места.

– Где она?

– Вы должны быть абсолютно уверены в том, что именно этого хотите, Каллум. Обдумайте все хорошенько. Почитайте о болезни. Я не хочу, чтобы вы, сначала попытавшись к ней вернуться, потом сбежали, когда дела примут по-настоящему мрачный оборот.

– Дела и так мрачнее мрачного. – Поскольку прозвучало это резче, чем я собирался, Пета инстинктивно подалась от меня назад. – Я не высыпался с тех пор…

Я перевел дыхание и наконец встретился с Петой взглядом.

– Если я смогу провести с ней еще немного, несколько дней или даже недель, я буду очень за это благодарен. Время рядом с Лайлой компенсирует всю ту душевную боль, которую я испытаю, наблюдая за ее болезнью. Вы бы сюда не приехали, если бы не знали, каков будет мой ответ.

Пета кивнула и допила кофе.

– Тогда пошли.

Глава двадцатая

Лайла

10 марта

Настало время.

Я откладывала это пять долгих лет, хотя никогда не откладываю дела надолго. Нужно сделать это сейчас. Я скольжу… скольжу, и никто не знает правды. Когда я умру, правда умрет вместе со мной. Это будет несправедливо.

В прошлом я уже вела похожий дневник, главным образом для того, чтобы быть уверенной: я не потеряю часть себя. Это значило очень много. Когда у меня появились первые симптомы, я начала делать записи для того, чтобы отслеживать, когда я принимала лекарства. Со временем он превратился в полноценный дневник и теперь отражает мою личность и принятые мной решения. Дневник стал гарантией того, что я все равно смогу, если понадобится, найти саму себя. Я знала, что болезнь будет отбирать у меня память. Я хотела удостовериться, что смогу вспомнить, кем я когда-то была.

Я познакомилась с Харуто, когда в первый раз наведалась в Ньюкасл, в клинику по лечению болезни Хантингтона. Ему назначили сразу же передо мной, но Линн припозднилась. Теперь я знаю, что она почти всегда этим грешит. Он читал журнал «Новый ученый». Время от времени он сотрясался от нервного тика, как и все, сидящие в приемной. Кроме меня. Сидя рядом с ним, я нервничала. При виде каждого дерганого движения окружавших меня пациентов я ощущала, как напряжение в моей груди становится все сильнее. А потом сдавленное «привет» сорвалось с моих губ. Сосед улыбнулся. Кажется, его первыми словами, обращенными ко мне, были: «Вы новенькая?»

Харуто не знал своих биологических родителей. Его бросили еще младенцем. Он сменил несколько семейных детских домов и еще до того, как научился ходить, очутился в семье Дженис и Райана Абелей, которые тотчас же начали строить свою жизнь вокруг него. Приемные родители предоставили ему все те возможности, которых он при других обстоятельствах был бы лишен, однако одно исправить им никак не удалось, а именно – ущербный ген в его ДНК, до поры до времени скрывающий свой разрушительный потенциал.

В отличие от меня, Харуто ничего не знал о болезни Хантингтона, поэтому не страшился неизбежного поворота событий и не готовился к нему. Ему не было еще сорока, когда проявились первые симптомы болезни, в его случае связанные с психиатрией. В то время он находился на вершине карьеры. Выдающийся ученый-эколог, на счету которого было немало славных побед на поприще защиты окружающей среды. Он достиг всего, о чем когда-то мечтал, но медленно погружался в депрессию. Он принялся систематически разрушать отношения со своими друзьями и коллегами. Один случайно оказавшийся полезным психолог предположил, что проблемы кроются в его усыновлении. Ему следует провести анализ собственного ДНК и тем самым хотя бы кое-что узнать о своем происхождении. Харуто заказал по интернету необходимый комплект и провел этот анализ на бытовом уровне, выявив свое генетическое наследие и возможные проблемы, кроющиеся в ДНК.

Анализ подтвердил то, что он уже и так в принципе знал: оба его биологических родителя были японцами. А вот наличие гена, вызывающего болезнь Хантингтона, стало полной неожиданностью. Правила игры переменились буквально за одну ночь. Еще несколько несложных анализов крови, сделанных позже, подтвердили, что он был ходячей бомбой с часовым механизмом, которую уже привели в действие.

Когда я с ним познакомилась, ему исполнилось сорок четыре года. Харуто всеми силами пытался найти способ побороть болезнь. Я была на десять лет его младше. Там, где он чувствовал злость, я испытывала лишь страх. У меня начали подергиваться руки. Внятность моей речи тоже оставляла желать лучшего. Но самым худшим было то, что мой разум словно погряз в болоте. Мыслям приходилось преодолеть вязкую жижу прежде, чем они обретали ясность. Когда я пыталась заглянуть в будущее, то видела ужасающий ураган неопределенности.

Харуто был другим. Он получил степень магистра по экологии, поэтому кое-что знал о генетике и стволовых клетках. Несколько лет он потратил, изучая прорывы в лечении редких генетических заболеваний, и был твердо уверен, что есть способ победить болезнь. Он хотел убедить Линн попробовать что-то экспериментальное. Если не удастся, Харуто собирался обойтись без нее.

Я присосалась к нему, словно паразит. Когда он вернулся после встречи с врачом, я всучила Харуто свою деловую визитку и попросила позвонить мне. Моя встреча с Линн в тот день оказалась полезной, как и все последующие. Харуто позвонил мне вечером. Мы встретились в кафе. Минули недели, затем месяцы, и вышло так, что мы стали жить вместе. Харуто обитал в крошечной квартирке в центральном деловом районе города. Стены там были оклеены страницами с журнальными статьями, листочками с какими-то высказываниями и электронными адресами. Аптечка, висевшая в ванной, была забита лекарствами.

К тому времени Харуто уже успел сделать себе имя. Он уже давно деятельно занимался защитой окружающей среды. Страсть к борьбе он унаследовал от Дженис и Райана. Они совершали безумные поступки, например, приковывали себя цепями к деревьям тропического леса, а их приемный сын был рядом. Их одержимость оставила на нем заметный след. Харуто работал на всемирные экологические организации, участвовал в кампаниях по защите китов, пчел и небольших лесов, в сохранении которых другие не видели особого смысла.

Впрочем, ко времени нашего знакомства единственной его заботой было спасение самого себя. Он жил на сбережения, но вскоре я стала ему финансово помогать. Меня это не волновало. Я занималась коммерческим правом, поэтому могла себе это позволить. К тому же проявлять бережливость при данных обстоятельствах не было смысла. Я воспринимала наши отношения как выгодный взаимообмен: я оплачивала его ипотеку, он дарил мне надежду.

На сайт доктора Чарльза Харуто вышел после долгих и неудачных поисков. Люди, которые, впрочем, мало разбирались в науке, поддерживали утверждения доктора, что его методика помогает. Харуто искал клинику и невролога, занимающегося лечением стволовыми клетками, которое запрещено в подавляющем большинстве стран мира. Тысячи неизлечимых больных, подобно Харуто, ежедневно тщетно искали этот самый спасательный трос, чаще всего становясь жертвами всевозможных мошенников. В отличие от них, Харуто точно знал, что ищет. Он послал доктору Чарльзу целый список вопросов. Получив на них вполне удовлетворительные ответы, Харуто несколько раз беседовал с врачом по скайпу. А потом он однажды вечером сообщил, что мне надо продать кое-какие из моих ценных бумаг и взять на работе продолжительный отпуск.

Дженис и Райан умоляли нас не уезжать. Райан очень надеялся на то, что, если мы продолжим соблюдать режим, предписанный Линн и клиникой, специализирующейся на лечении болезни Хантингтона, мы будем иметь в запасе годы, возможно, десятилетия, прежде чем болезнь разрушит нашу жизнь. Кто знает, что случится за эти годы? Впереди нас ждало медленное угасание. За это время пройдут клинические исследования новейших лекарственных препаратов. Не исключено, что будет изобретено лекарство от этой болезни. Дженис, само собой разумеется, просто хотелось иметь Харуто у себя под крылом. Она боготворила своего приемного сына. Если бы ей позволили, полагаю, она с радостью нянчилась бы с ним у себя дома до самого конца.

Помню, как мне было не по себе, когда я пришла к Алану и сообщила, что собираюсь на год отойти от дел. Все знали, что я больна. Работала я не особенно эффективно. Я это прекрасно сознавала, но ничего не могла с этим поделать, как бы ни старалась. Больше я не выступала в суде, не только потому, что не могла должным образом уследить за собственными мыслями. Моя речь, когда я уставала, теряла внятность, а слова словно извергались волнами, между которыми образовывались длительные паузы. Но самым страшным для меня оказалось то, что мои ступни начали терять чувствительность. Мне пришлось сменить туфли на высоких каблуках на балетки, чтобы случайно не упасть. Алан беспокоился, он помогал, хотя я не стала рассказывать ему, что со мной не в порядке. В тот день, когда я попросила об «отпуске», он меня, признаться, шокировал, крепко обняв на прощание.

Клиника находилась в Мексике. Там все было зарезервировано на месяцы вперед, но мы с Харуто попытались выжать все возможное из этого ожидания. Мы перестали принимать прописанные нам лекарства и отправились в путешествие по Азии и Европе, пока наконец не очутились в Центральной Америке.

Ко дню перелета в Мексику я почти перестала чувствовать собственные ноги. Ходить я могла, но только не по пересеченной местности. Я, отчаявшаяся и неуклюжая, слепо следовала за Харуто. Он же страдал не столько физически, сколько психически. За одно утро Харуто легко мог из эйфории впасть в беспричинную раздражительность, а затем вернуться в прежнее эмоциональное состояние несколько раз, иногда совершенно без повода. Его кратковременная память еще особенно не пострадала, а вот с долговременной дела обстояли ужасно. Однажды Харуто стоял насмерть в споре со мной, утверждая, что он живет в Перте, а не в Сиднее. По ночам я лежала без сна и раздумывала над тем, стоит ли ему позволять таскать меня за собой по всему миру, надеясь лишь на то, что доктор Чарльз, возможно, сумеет меня вылечить. Впрочем, без этой надежды у меня вообще ничего не оставалось, ради чего стоило бы жить, поэтому я решила, что пусть все идет своим чередом.

Доктор Чарльз был американцем. Постоянно он жил в Чикаго, а в Мексику летал несколько раз в год для лечения пациентов стволовыми клетками. Мы так и не узнали его фамилии. «Зовите меня доктор Чарльз», – говорил он. Его пациентам ничего не было известно о клинике в Чикаго, а чикагских пациентов лечить в Мексику он не отправлял. Таким образом он защищал свою профессиональную репутацию у себя дома.

Хотя с первой личной встречи доктор Чарльз произвел благоприятное впечатление на Харуто, лично я сразу же поняла, что мы совершили чудовищную ошибку. Внешне он походил на актера из рекламы, которую крутят по вечерам: скверный автозагар и ненатурально белые зубы в обрамлении накачанных коллагеном губ. После того, как мы поздоровались, доктор Чарльз тотчас же обрушил на нас целый ворох заоблачных обещаний и вздорной статистики. Харуто, несмотря на весь свой ум и осторожность, проявленные в Сиднее, на этот раз попался на золоченый крючок пустых посулов. Он, который отправлял врачу по электронной почте разумные, научно обоснованные вопросы, стал удивительно наивным. Помню, как я заметила восторг на лице Харуто, когда он слушал разглагольствования доктора Чарльза. Я же, хотя в то время почти ничего об этом не смыслила в теории, тут же отметила неправдоподобность заверений врача, а также бросающуюся в глаза вульгарную ненаучность того, чем американец нас потчевал.

Как бы там ни было, я согласилась. Возможно, я даже надеялась, что мнимое лечение меня быстро убьет.

Харуто лечили первым. Врачи собрали клетки с нашей кожи, а также, ради эксперимента, изучили нашу реакцию на наркоз. Доктор Чарльз сказал Харуто, что надеется со временем получить Нобелевскую премию, но также он сообщил нам, что пройдет еще немало лет, прежде чем другие медицинские учреждения начнут широко использовать его методы. Прошло несколько недель до того, как клетки были готовы. Харуто отвезли в операционную. Я встретилась с ним через несколько часов, когда Харуто восстанавливался после операции. Его общее состояние не изменилось, если не считать небольшого отверстия в черепе. Полагаю, операция на головном мозге была настолько безопасной, насколько это вообще возможно. Они даже не выбрили ему всю голову, лишь маленький участок вокруг небольшой ранки.

Первую операцию я пережила на следующий день. Помню, как очнулась после анестезии. Еще не ощутив слабую боль в голове, иголку капельницы в руке и головокружение, я почувствовала, как меня накрывает волна разочарования. Я была уверена, что умираю.

Когда в клинике убедились, что наши раны не инфицированы, мы вернулись в гостиницу и стали ждать.

Сначала мне показалось, что это все мне просто чудится, что я выдаю желаемое за действительное, воображаю себе, что ощущения возвращаются в мои ступни. Харуто тоже казалось, что симптомы его болезни стали менее заметными, хотя лично я ничего подобного не видела. Я ощущала, как в нем кипит с трудом сдерживаемое напряжение. Временами оно выплескивалось наружу в виде нерациональной раздражительности и истерик. Помню, что мне не раз приходилось уходить из гостиницы, когда Харуто впадал в иступленную, всепоглощающую ярость. Тогда я гуляла по улицам Мехико-Сити, ожидая, когда гроза уляжется. В начале наших отношений я пыталась утешить, отвлечь Харуто или взывала к его разуму, но после того как мы добрались до Мексики, достучаться до него в такие моменты стало просто невозможно. Его злость и нерациональное поведение все больше отдаляли нас друг от друга. Единственным выходом было избегать Харуто до тех пор, пока он не успокоится.

Когда спустя месяц он вернулся в клинику для дальнейшего лечения, меня совсем не удивило, что вместо ремиссии у него наблюдалась деградация. А вот я демонстрировала явное улучшение. Когнитивные функции восстанавливалась, я снова чувствовала свои ноги, а от непроизвольных подергиваний в руках вообще ничего не осталось.

Доктор Чарльз был воодушевлен, очень воодушевлен. Врач обещал Харуто, что после одной или двух процедур ему станет намного лучше. Мне он тоже рекомендовал продолжить лечение.

Второй сеанс для нас обоих был запланирован в один и тот же день. Мы стояли первыми в списке на операцию. Теперь, когда я сжимала руку Харуто, мои пальцы не дергались. Он смотрел на меня так, словно надеялся подзарядиться от меня энергией исцеления. Прежде он давал мне надежду, а теперь я ему. Харуто вновь вызвался идти первым, но медсестра назвала мое имя. Мы обнялись, и я прошла в операционную.

Очнувшись в реабилитационной палате, я надеялась увидеть рядом Харуто, но его нигде не было. Время шло, а он не появлялся. Никто из медсестер не разговаривал по-английски. Доктор Чарльз не показывался. Прошло несколько дней прежде, чем я выяснила, что случилось.

Мы знали о существующем риске. Даже Харуто, несмотря на весь свой слепой оптимизм, понимал, что мы доверили свою жизнь врачу, который лечит на основе теории и удачи. Возможно, просто удача закончилась: вторая операция Харуто имела ужаснейшие последствия. Больше я никогда не видела доктора Чарльза. Я так и не узнала, что именно пошло не так. Харуто я отыскала спустя несколько дней в палате интенсивной терапии другой больницы. Он пускал слюни на свою подушку и никак не реагировал на мое присутствие.

Самой жестокой иронией стало то, что за ночь в мои ноги вернулась вся полнота ощущений. Пока я пыталась придумать, как помочь Харуто, я ходила вокруг больницы по гравиевым дорожкам, и острые камешки, впивающиеся в подошвы, вызывали у меня ощущения еще более загадочные, чем секс.

Я придумала историю об автокатастрофе и устроила так, чтобы Харуто эвакуировали на специальном медицинском самолете в Сидней и поместили под присмотр Линн. Когда врач, наблюдавший за ним во время перевозки, спросил, откуда у пациента следы хирургической операции на голове, я разыграла замешательство, а затем сказала, что, должно быть, его оперировали в больнице уже после сотрясения мозга.

Линн и маму оказалось не так легко одурачить. Сначала они засыпали меня вопросами. Им казалось немыслимым, чтобы мои симптомы просто взяли и исчезли. В то же время им представлялось невозможным, чтобы следы на голове Харуто появились в результате автомобильной аварии. В то время волосы у меня были покороче, но я легко спрятала крошечный шрам, собрав их сзади в конский хвост. Я ничего им так и не сказала. Хотя в дневник я записывала все мои мысли после случившегося с Харуто, хотя я стала еще более откровенной после его смерти, я никогда не писала о случившемся. В глубине души я боялась, что, если изложу все это на бумаге, чувство вины усилится и раздавит меня.

Однако, вновь очутившись в положении, когда мне в самом буквальном смысле стало нечего терять, я решила, что пора вывести всех на чистую воду. Это воспоминание, подобно всем другим, быстро бледнеет. Важно разобраться прежде, чем я это забуду. Возможно, я наберусь храбрости и оставлю этот журнал, чтобы его прочли. Люди узнают обо мне такое, чего не знает никто. Моя любовь Каллум. Моя неудача Харуто.

Время догнало доктора Чарльза так же, как оно догнало меня. Несколько месяцев назад, когда я поняла, что проявления хореи вернулись и моя рука снова пускается в этот проклятый танец, я провела несколько дней на ферме, выслеживая его через интернет. Пока Каллум наслаждался отпуском, я вконец позабыла о работе и принялась искать доктора Чарльза. Учитывая, что случилось с Харуто, это было сродни безумию, а быть может, просто не зависящей от воли человека реакцией на происходящее, либо мне просто нужно было чем-то себя занять, пока я не придумала, как поступить с Каллумом.

Доктора Чарльза я отыскала через несколько дней. Когда я узнала о его судьбе, моя собственная судьба решилась. Его звали Чарльз Морган, и он отбывал пожизненный срок в чикагской тюрьме. Судя по новостям, его операции заканчивались намного чаще так, как с Харуто, чем так, как со мной.

Когда я была еще здорова, часто, словно безумная, повторяла мантру: «Лайла! Тебе досталось чудо, предназначенное Харуто». Я всегда знала, что так оно и есть, но мне повезло лишь на время. Операция только отложила неизбежное, и теперь со мной случится то, что давно предназначено судьбой.

Глава двадцать первая

Каллум

Я стоял перед дверью палаты Лайлы и наблюдал за ней. Она лежала, опираясь на приподнятое изголовье койки, со всех сторон обложенная подушками. Свалявшиеся огненно-рыжие волосы покрывали ей плечи и грудь.

Она была бледной, ужасно бледной. Я видел на Лайле больничную рубашку под покрывающей ее простыней. Белая кожа на фоне белых простыней. Далее виднелись две завязки уродливого больничного халата. Лайла терпеть не могла спать в одежде. Должна была существовать веская причина, почему она так оделась. Я боролся с иррациональным желанием ворваться в палату, сорвать с нее халат и хотя бы переодеть во что-то поприличнее.

Ее руки лежали поверх простыни. Даже теперь, когда она спала, пальцы непроизвольно шевелились. Нет, это не было постоянным движением, лишь периодическими подергиваниями. Если бы я не знал, то подумал бы, что она просто видит сон. Движения были смутно знакомыми. Я попытался вспомнить, не замечал ли я, чтобы она так делала в Госфорде. Да, но тогда я просто не обратил на это внимания, сочтя за дурную привычку.

– Не будите ее, – попросил я, когда Пета подошла к двери.

Она повернулась ко мне, и, к своему немалому ужасу, я расплакался.

– Пожалуйста, Пета! Давайте сначала немного прогуляемся, прежде чем пойдем к ней.

Я не дал ей возможности ответить, повернулся и двинулся так спокойно, как мог, по коридору обратно к лифту, на котором мы только что поднялись. Я ткнул в кнопку первого этажа и, оказавшись в одиночестве, прижал сжатые кулаки к глазам.

Лайла еще не знала, что Пета со мной связалась. Несмотря на всю свою браваду в кафе, теперь, когда я очутился рядом с Лайлой, я осознал, что стою перед выбором, настоящим выбором. Теперь, когда мне известно, что она больна, я буду оплакивать Лайлу так или иначе, но я должен решить, хочу ли я наблюдать за тем, как она постепенно разваливается, теряя свою личность.

Последнее, что мне сейчас было нужно, это кофе, но я заказал себе чашечку. Я позвонил в офис, объяснил, что столкнулся с непредвиденной ситуацией и не знаю, когда вернусь. После этого я уселся за столик в кафетерии и принялся следить за тем, как уплывали минуты.

«Минуты, которые ты мог бы провести с ней», – напомнил мне ворчливый голос в голове.

Если я буду постепенно ее терять, мне следует проводить каждую секунду рядом с ней, впитывать в себя Лайлу, прежде чем болезнь полностью похитит ее у меня.

Или я могу вернуться домой, в не до конца отремонтированную квартиру, съесть стейк, выпить молока и посмотреть глупую передачу по телевизору… А еще можно пойти на работу и отсидеть в офисе до конца рабочего дня. Я смогу отыскать, чем заполнить пустоту. Остаться с Лайлой – значит стать свидетелем того, как пустота, оставшаяся после нашей разлуки, постепенно возвращается и становится даже больше.

Шло время. Слезы то и дело появлялись в уголках моих глаз. Я замечал, что на меня смотрят незнакомцы, но ничего не предпринимал.

Ко мне подошел старик с воротничком священника и уселся напротив.

– Могу я чем-то помочь, сын мой?

Я взглянул в его бледно-голубые глаза, обрамленные сеточкой морщин, и произнес:

– Как вы можете верить в Бога, если мир настолько ужасен?

Священник печально улыбнулся.

– Неправильно поставлен вопрос. Именно потому, что мир настолько ужасен, я и верю в Бога.

Задыхаясь, я прикрыл глаза.

– Если у меня и была вера, сегодня я ее потерял.

– Можно с вами немного посидеть?

– Сидите, если хотите.

Он молча сидел рядом довольно долго. Возможно, молился. Потом он протянул мне через стол свою визитку, пожал руку, после чего так же молча ушел.

Вскоре после этого пришла Пета и тоже села напротив. Взглянув на визитку, лежащую на столе, она негромко рассмеялась.

– Помню, когда Джеймсу поставили диагноз, это был шок. Я боролась, видит Бог, как я боролась. Я таскала бедолагу по медицинским светилам, врачам, знахарям, шаманам, травникам, натуропатам, духовным гуру… – Согнув визитку вдвое, она поставила ее на столешницу словно палатку. – Хуже всего оказалось то, что никто не сумел помочь. Конечно, я могла понять, что врачи просто не в состоянии его спасти. И я понимала, что из множества знахарей ни один не обладает достаточным уровнем квалификации, но мне казалось просто немыслимым, что никто, вообще никто не мог ничего сделать… вообще ничего, ни индивидуально, ни коллективно, несмотря на все мои мольбы, помощь и старания. Болезнь просто прогрессирует, и нет такой силы на свете, которая могла бы хоть немного это замедлить.

Я потянулся за визиткой священника и смял ее в кулаке. Пета положила руку поверх моего кулака и слегка сжала.

– Если вы хотите уйти, я вас пойму. По правде говоря, я смогу вас понять куда лучше, чем кто-либо другой, Каллум.

Пета была сильной женщиной. На ее лице застыло упорство. Я даже завидовал этой ее силе воли.

– Извините, что я вообще поставила вас перед выбором, но я не могла отпустить ее без того, чтобы позволить вам самому принять решение.

Я смотрел на столешницу. Ее покрывали царапины. Возле того места, где стояла моя чашка из-под кофе, верхний слой покрытия был напрочь соскоблен моими ногтями. Сколько я так просидел, бездумно скребя ногтями стол, потерявшись в своем горе? То, что сознание не знало, что делает тело, пугало.

Блин!

Пета вновь пожала мне руку. Еще один взгляд в эти до боли знакомые глаза – и выбор был сделан. Я вспомнил тот случай на пароме много месяцев назад, когда здравый смысл попытался вмешаться и я задался вопросом, подходим ли мы друг другу. Я помнил, как мои чувства к ней раздавили эту мысль подобно тому, как давят крошечное надоедливое насекомое. И на этот раз при столкновении с еще более здравым смыслом я поступил таким же образом.

– Схожу в уборную и приведу себя в порядок, – сказал я с уверенностью, которой не чувствовал. – Потом мы поднимемся к ней.

* * *

Лайла проснулась. Она сидела, опершись на подушки, почти лежала. Из ноздри ее торчала кислородная трубка. Лайла хмурилась. Она смотрела на стоящий перед ней на подносе чай. Когда Пета распахнула дверь палаты, я заметил, что Лайла прикасается к пакетику со сладким печеньем с таким видом, словно перед ней больное животное. Я рассердился на медперсонал. Я знал, что Лайла не привередлива к пище. Стоит дать ей морковку или банан, и она будет довольна. Зачем кормить ее печеньем длительного хранения? Идиоты.

Она подняла глаза, и наши взгляды встретились. Миллион чувств отразился на ее лице. Вина. Стыд. Грусть. Горе. Страдание…

Радость. Облегчение. Счастье.

– У тебя неприятности, Пета, – прошептала Лайла, прежде чем у нее сморщилось лицо и она зажала себе рот ладонями.

Ее речь изменилась. Теперь Лайла говорила слегка невнятно, словно пьяная, а еще немного неестественно.

Я подбежал к койке и нежно обнял ее так, словно она была птицей с перебитым крылом. Палату огласил плач, перешедший в рыдания. Понятия не имею, кто из нас рыдал громче.

– Тебе не следует видеть, как умирает человек, когда ему осталось самое большее несколько месяцев. Я не могу просить тебя стать частью этого, Каллум, просто не могу.

– Ничего страшного. Мне все равно, что там следует или не следует. И не беда, если ты меня за это возненавидишь. Если даже тебе осталось десять минут, я хочу быть рядом.

Лайла уткнулась лицом мне в плечо. Спазматические движения ее рук, прижатых к моей спине, внушали страх. Не менее тревожным был рвущийся из ее груди плач. Я слышал, как закрылась позади Петы дверь, когда она покидала палату. А еще до меня доносились звуки больницы, размеренный писк кардиомонитора и тихий свист воздуха. В самом враждебном, чужом мне месте, при обстоятельствах, которые несравнимы с моими худшими кошмарами, я ощутил себя так, словно вернулся домой.

– Пожалуйста, не прогоняй меня снова, Лайла. Мы справимся с этим вместе, – прошептал я, прижавшись ртом к ее волосам.

Я глубоко вдохнул, ожидая ощутить ее неповторимый запах, однако антисептическая стерильность больницы лишила Лайлу индивидуальности. Я уже готов был похитить ее из этой палаты и вернуть домой, туда, где она вновь станет собой.

– Что бы ни случилось, пожалуйста, давай пройдем этот путь вместе.

* * *

В тот день мы вели себя сдержанно. Я только что осознал беду, мои раны были слишком свежими. Мы просто не могли долго разговаривать. Я держал ее за руку. Потом я заснул на койке, держа Лайлу в своих объятиях. Медсестра попыталась отослать меня домой поздно вечером, но я заявил, что добровольно, без применения физической силы, никуда не уйду. После долгих переговоров мне предоставили для сна каталку, установив ее возле ее койки.

Утром пришла врач.

– Каллум! Это Линн Оверли, мой невролог, – представила Лайла на удивление молодую женщина в белом халате.

У Линн оказались огромные зеленые глаза и пышная копна белокурых вьющихся волос. Ростом она была с меня и имела широкие плечи олимпийской чемпионки по плаванию. Она напоминала амазонку, но, несмотря на ее физическую силу, присутствие этой женщины, как ни странно, успокаивало.

– А это Каллум Робертс, мой мужчина.

Мой мужчина. О, как же мне хотелось, чтобы она назвала меня так! Я не плакал, когда умерли мои родители, но теперь всякий раз, когда кто-то открывал рот, готов был разрыдаться.

– Приятно познакомиться, Каллум. Вы выглядите гораздо лучше, Лайла. Ваша диаграмма также заметно улучшилась со вчерашнего дня. Как я понимаю, наконец-то вы начали принимать те антибиотики, которыми я давно пытаюсь вас накормить.

Линн взяла висящий в изножье койки Лайлы планшет с зажимом и пробежала глазами написанное на бумаге.

– Я и чувствую себя намного лучше. Когда я смогу вернуться домой?

Линн вернула планшет обратно, пододвинула табурет и уселась, почти касаясь бедра пациентки.

– Вот об этом я как раз и хочу поговорить, Лайла. Пришло время для откровенного разговора и продвижения вперед.

– Продвижения вперед? – криво усмехнулась Лайла. – Неужели вы нашли лекарство от этой болезни и забыли мне сказать?

Сожаление, отразившееся на лице врача, подсказало, что происходящее она принимает куда ближе к сердцу, чем рекомендовано людям ее профессии.

– Если бы это было так… – Линн перевела взгляд на меня. – Каллум! Вы не хотите немного прогуляться?

– Нет, – возразила Лайла. – Если Каллум желает остаться здесь, пусть услышит все, что вы собираетесь мне сказать.

– Хорошо, Лайла, – кивнула доктор. – Но это я надеюсь услышать кое-что от вас.

– Линн! – вздохнула Лайла. – Я все расскажу, если вы на самом деле хотите это знать. Только я не представляю, чем это сможет помочь.

– А о чем речь? – тихо спросил я у Лайлы.

– Как так вышло, что у меня случилась ремиссия.

– Понимаю, что дело щекотливое, – поморщилась Линн. – Просто мне кажется, что пришло время для откровенности.

Непроизнесенные слова повисли в воздухе. Пока эти слова еще не обрели форму, но я уже приготовился ловить каждое из них. Как мы сумеем снова добиться этого? Как быстро можно будет все организовать?

– А я не поставлю вас в щекотливое положение, Линн? Какой смысл во всех этих разоблачениях?

– Я не слышала ни об одном случае болезни Хантингтона, где бы наблюдалась ремиссия, не говоря уже о ремиссии, продержавшейся пять лет. Я теряюсь в догадках, Лайла, но дело даже не в этом. То, что они сделали с вами, является ключом ко всему происходящему. Когда я узнаю об этом, мы будем примерно понимать, чего ожидать дальше.

– Все равно ничего не выйдет, – вздохнула Лайла.

Теперь она сидела на своей койке, выпрямившись. Из ее носа уже не торчала кислородная трубка. Цвет лица был получше. Я размышлял о словах врача об антибиотиках. Не имею ли я к этому какое-то отношение?

– Один американский врач пролечил меня стволовыми клетками в мексиканской клинике. Сейчас он сидит в тюрьме.

– И больше вы ничего не знаете?

– Почему же? Знаю. – Вопрос врача одновременно рассердил и обидел Лайлу. – Невролог, делавший операцию, впрыснул полипотентные стволовые клетки в базальное ядро головного мозга.

– Какой вид хирургии?

– Стереотаксический.

– Сколько процедур?

– Две. Мне после первой же полегчало, а после второй началась ремиссия.

Спустя несколько секунд на лице Линн отразилась глубочайшая обеспокоенность. Глядя в пол, она покачала головой.

– До таких операций нам еще лет десять, Лайла, может, даже дольше.

– Мне все равно нечего было терять, – пожав плечами, произнесла Лайла, – в прямом смысле этого слова.

– Они впрыснули вам в мозг какую-то жидкость и сказали, что это стволовые клетки. С таким же успехом это могла быть туалетная вода. Вы бы не узнали.

– Ну, если бы я умерла, значит, умерла. А какой смысл мне было жить? Десятилетия медленного угасания. Это того стоило. Я получила пять лет полноценной жизни.

– Но… – произнесла Линн, явно пребывая в нерешительности, а затем запнулась, видимо, передумав.

Лайла вздохнула и принялась разминать шею, наклоняя ее в разные стороны.

– Да, Харуто лечился тем же. Не знаю, что пошло не так. Это была наша вторая процедура, но его организм повел себя по-другому, не так, как мой. Харуто так и не очнулся после операции. Я решила, что или врач допустил ошибку, или проблема была в анестезии.

– Давай отправимся в Мексику, – предложил я, окрыленный внезапно затеплившейся надеждой. – Мы полетим, как только ты немного окрепнешь. Обратимся в ту же больницу. Возможно, другой невролог…

Линн взмахом руки вежливо прервала меня.

– Кроме Лайлы и Харуто я сейчас припоминаю еще семерых пациентов, которые в надежде на исцеление отправились за море, в страны с менее строгими правилами в области медицины.

– Значит, у вас есть контакты, которыми мы можем воспользоваться?

– Вы неправильно меня поняли. Из этих семи у пятерых по возвращении не наблюдалось вообще никаких улучшений. Один больной умер, а еще у одного оказался поврежден мозг. Серьезный случай. Даже Харуто… Думаю, вы знаете, что он вернулся в состоянии овоща. Уже то, что Лайле удалось отыскать человека, который успешно прооперировал ее, не повредив при этом мозг и не занеся инфекцию, само по себе сродни чуду. Черт! Это даже еще не наука… даже близко не стоит. Готова поспорить, что, если вам удастся отыскать того же самого невролога и он повторит операцию, результаты будут другими.

– Даже не заикайся о том, чтобы я еще раз на это пошла. – Лайла устремила на меня взгляд, я открыл было рот, чтобы возразить, но она не позволила. – В прошлый раз это далось мне очень нелегко, а сейчас вообще все по-другому.

Она сжала мою руку. Я понимал, что эти слова обращены ко мне, но считал их полнейшей чушью. Я был уверен, что сейчас у нее еще больше причин бороться.

– Ты не должна сдаваться, – сказал я. – Ты не можешь. Пусть нам придется подождать несколько лет, но со временем эта операция станет вполне безопасной.

– Даже если врачи усовершенствуют лечение, даже если вскоре будет получено разрешение, у меня просто нет этих нескольких лет, Каллум.

Голубые глаза Лайлы умоляли меня понять. Сама по себе мольба в ее взгляде меня не обеспокоила. Испугался я умиротворения, отражающегося в них. Лайла на самом деле смирилась со своей болезнью, а значит, признала свое поражение.

– Ты не можешь этого точно знать.

– Знаю. Я чувствую. Я слышу это в собственном голосе, черт побери.

Лайла взяла мою руку и прижалась к ней щекой. Мои глаза наполнились слезами. Я открывал рот, словно рыба на суше. Мне хотелось с ней поспорить.

Когда Лайла заговорила вновь, ее слова звучали уже намного мягче:

– Несколько дней назад меня обследовали на способность глотать. Когда я глотаю, немного слюны попадает в легкие. Из-за этого я то и дело болею пневмонией. И буду болеть до тех пор, пока не умру.

– Но воспаление легких лечат. – Я так разнервничался, что вскочил со стула и принялся мерить шагами палату. – В прошлый раз ты добилась исцеления. Один раз на миллиард. Настоящее чудо! А теперь ты хочешь сдаться дерьмовой простуде!

– Если дерьмовая простуда меня убьет, это станет проявлением милосердия, – пожав плечами, сказала Лайла.

У нее были годы на то, чтобы подготовиться, у меня – часы, но я все равно не мог понять, откуда взялось такое спокойствие.

– Если я буду дожидаться, пока меня прикончит болезнь Хантингтона, я со временем забуду, как глотать, улыбаться и подтирать себе задницу. Однажды ко мне в палату придет мама, а я не вспомню, как ее зовут, потому что мой мозг утратит связь с ее именем и воспоминаниями о ней. Даже если ты напомнишь мне, кто она, мне будет все равно. Именно так вел себя папа. Ну а если я опять заболею, у меня поднимется температура, я буду кашлять, а потом умру… Сейчас это просто замечательно.

– Не хотите ли побыть наедине? – предложила Линн.

Я продолжал расхаживать возле койки Лайлы от стены до стены, выискивая малейший проблеск надежды, но как только я что-нибудь обнаруживал, Лайла или Линн тотчас же разрушали все мои чаяния.

– Я просто хочу понять, Линн, мне нужно знать, почему со всеми ресурсами больницы, с вашим опытом, со всей медицинской индустрией под рукой вы не можете ей абсолютно ничем помочь?

У меня сорвался голос.

– Мы можем ей помочь, Каллум. У меня здесь целая команда специалистов. Они будут лечить симптомы по мере их проявления…

Линн поднялась с табурета. Опечаленная, она медленно направилась к выходу.

– Единственное, чего мы не можем сделать, – это изменить ее ДНК.

* * *

В следующие дни мне почти не выпадало возможности покинуть пределы больничной палаты.

Я сидел рядом с Лайлой, спал рядом и делил с ней мерзкую больничную пищу. Мы молча держались за руки, говорили о погоде и читали газеты. Еще будет время для объяснений и серьезных разговоров, потом, но не сейчас. Все, что я делал, – впитывал в себя чудо того, что я снова рядом с ней.

А потом я начал искать ответы, стараться осознать, что же это такое. Лайла, Пета, а иногда Линн сидели со мной часами и показывали научные работы, учебники и дурацкие графики, с помощью которых я должен был попытаться понять, что с ней происходит. Линн показала мне секвенирование ДНК, которое было проведено много лет назад и выявило генетическую мутацию, приведшую теперь к болезни. Она терпеливо объясняла мне азы измерений тринуклеотидных повторов в генах. От их количества зависит степень мутации ДНК, а следовательно, степень подверженности болезни Хантингтона. Занеся полученные данные в компьютерную модель, можно было предвидеть появление симптомов у Лайлы лет в тридцать пять. Она была об этом осведомлена. Хотя симптомы могут возникать в разном возрасте, по опыту Линн выходило, что чем раньше проявляются симптомы, тем быстрее развивается болезнь. Некоторые пациенты с этой мутацией ДНК так и не заболевали до шестидесяти лет. Но в случае с Лайлой чуда не случилось, и своего шестидесятилетия ей не видать.

В этом свете многие странности Лайлы приобретали смысл. Например, то, как она боялась глутамата натрия. Я наткнулся на несколько не очень последовательно написанных статей, в которых высказывалось предположение, что глутамат натрия может иметь какое-то отношение к заболеваниям нервной системы. Для Лайлы этого было достаточно. Она прямо-таки с религиозным рвением исключала его из своей пищи.

– Я хотела в полной мере воспользоваться выпавшим мне шансом, – тихим голосом объясняла она мне. – Я читала… читала… читала, свято веря в любое новое предположение. Харуто был строгим вегетарианцем. Окончательно вегетарианкой я стала только после его смерти, но и прежде предпочитала пищу растительного происхождения. Наука вообще склонна считать, что растительная пища полезна для здоровья.

В больнице Лайла продолжала придерживаться вегетарианства. Я счел это свидетельством того, что она все еще на что-то надеется. Лично я считал, что никто не в состоянии безропотно вынести жалкую больничную вегетарианскую еду без твердой веры в то, что она полезна для здоровья.

И, конечно, я проводил свои собственные поиски. Пока Лайла спала, я бродил по интернету от ссылки к ссылке. Как на следующий день после нашего знакомства, так и сейчас я, в сущности, искал правильную комбинацию ключевых слов и символов, которая могла подарить мне то, в чем я так сильно нуждался: надежду.

Не имело значения, где я ее отыщу, хотя ситуация, признаюсь, меня ужасала. Исследования и эксперименты, основанные на свежих идеях, проводились по всему миру. Работа никогда не останавливалась. Существовали некоторые перспективные направления будущих изысканий. Определенную надежду давали исследования, связанные со стволовыми клетками. Эксперименты, проводимые на животных, доказали потенциал одного лекарственного препарата на основе модели ДНК, который, возможно, в состоянии на определенное время вызывать ослабление симптомов и ремиссию, как в случае с Лайлой.

Я показал Линн то, что нашел, когда Лайла была на обследованиях.

– В перспективе возможно, – мягко ответила Линн. – Я надеюсь, что еще при моей жизни ученые разработают лекарство от этой болезни. Вполне вероятно, что это лекарство как раз и будет создано на основе модели ДНК.

– А как насчет Лайлы? В статье писалось, что клинические испытания этого лекарства пройдут только через несколько лет.

– Да, Каллум. Испытания лекарственного препарата на людях проведут только через два года, как минимум.

Два года. Двадцать четыре месяца. Девяносто шесть недель. По сравнению с вечностью это ничто. Когда я высказал это вслух, Линн лишь молча покачала головой.

– Она должна, Линн. Она и так долго держалась.

– Вы продолжайте читать, продолжайте искать, – мягко сказала мне врач. – Не важно, насколько пессимистично настроены я или Лайла. Вы ее любите. Не бросайте своих поисков.

Я кивнул. Она права. Я не смогу перестать желать и пытаться, даже если от этого будет зависеть моя жизнь.

– Но если вы хотите, чтобы я была предельно с вами откровенна, Каллум, то слушайте… Я не знаю, как в той мексиканской клинике удалось спровоцировать ремиссию ее организма и почему болезнь вернулась. Я понятия не имею, почему ее организм так быстро сдает, но, пусть вам будет тяжело это слышать, я уверена, что Лайле остались не годы, а считанные месяцы. Думаю, она уже со всем смирилась.

– Я не могу сдаться.

– Разумеется, не можете, но мне думается, будет лучше, если вы сосредоточите всю свою огромную, прямо-таки фантастическую энергию на том, чтобы максимально облегчить Лайле жизнь в то время, которое у нее осталось.

Сказав это, Линн вышла. Я сидел, глядя в экран лэптопа, до тех пор, пока глаза у меня не начали болеть, а в голове не перепутались окончательно всевозможные теории и идеи. В китайском университете проводили эксперименты над животными, разрабатывая лекарство от этой болезни. Могу ли я отвезти Лайлу в Китай? Сумею ли подкупить кого-то, чтобы ей помогли? Можно ли будет попытаться выкрасть лекарство? Как мне убедить в этом Лайлу? Не захочет ли Пета меня остановить?

Я отложил эту идею в долгий ящик, когда в палату вернулась Лайла. Она очень устала. Я должен был ее успокоить и поддержать, а не донимать безумными идеями. Когда я покинул ее, чтобы раздобыть что-нибудь на ужин, что-то вместо жалкого салата, который ей давали здесь, в больнице, я пообещал себе, что вернусь к этой теме через неделю или две, когда все немного уляжется.

* * *

Пока Лайла лежала в больнице, ее навещали. Пета то приезжала, то уезжала, стараясь приспособить расписание своих частных уроков в Госфорде к новым обстоятельствам. Когда она могла, то ночевала в соседнем отеле. Нэнси и Леон привезли свежий салат и коробку с фруктами, а затем разделили с нами утренний чай так, словно мы сидели в кафе. Они принесли новости о своей семье, ферме и хороших видах на зимний урожай.

В среду днем, пока Лайла отдыхала, на пороге появились четверо незнакомцев. Я как раз читал газету, вернее, перечитывал в десятый раз вчерашний номер. Я поднялся и тихо выскользнул в коридор.

– Чем могу помочь?

– Вы, должно быть, Каллум?

Самый старший из них вышел вперед. Мне показалось, что он собирается пожать мне руку, но старик меня изумил, когда заключил в объятия.

– Я очень рад, что вы здесь. Я Алан, один из партнеров на фирме Лайлы. А это Бриджит… Анита и Лиам.

– Мы… были командой Сёрши.

Глаза Бриджит наполнились слезами. Она была молодой, на вид лет двадцати с хвостиком. Девушка казалась потрясенной происходящим.

– Я ее секретарь… Была.

– Лиам и Анита – помощники Лайлы, – тихим голосом представил их Алан, хотя в этом не было никакой нужды.

Я слышал их имена десятки раз, и обычно они сопровождались проклятиями, которыми раздраженная Лайла осыпала их за недостаточное рвение. Я окинул взглядом лица ее коллег и увидел горе в их глазах.

– Как она?

– Намного лучше, – ответил я.

Если иметь в виду воспаление легких, то да.

– Я очень рада, что вы с ней…

Бриджит расплакалась. Мне неожиданно стало не по себе при виде жалости в ее глазах. Я неуклюже замялся, ощущая несвойственную мне стеснительность.

– Я тоже… – сказал я.

– Входите-ка сюда, вы, идиоты! – донесся из палаты голос Лайлы.

Я толчком распахнул дверь, а ее коллеги последовали вслед за мной внутрь.

– Блин! Вы хоть понимаете, что это больница, а не ночной клуб? Почему вы все явились сюда одновременно?

Презрение в ее голосе шокировало меня, но, кажется, гости не обратили на это ни малейшего внимания.

– А Лайла строгий босс? – вдруг задал я вопрос.

– Господи! Ужасный, – сказала Анита.

Все мы немного нервно рассмеялись, а Лайла поморщилась.

– Я скучаю по тебе.

Бриджит подошла к кровати и попыталась взять Лайлу за руку. Та вырвала свою руку и нетерпеливо махнула ею в сторону стула, на котором я недавно сидел.

– Садись, Бридж. Это не прощание у смертного одра, как ты видишь. Ты не должна тут надо мной причитать. – Резкий тон Лайлы неожиданно разрядил напряженную атмосферу в палате, но затем она тихим голосом добавила: – Пока.

– У нас замечательные новости, Лайла. Нам удалось уговорить Энн Дженкинс. Она собирается приступить через пару месяцев.

Алан расстегнул пуговицы пиджака и уселся на краю постели.

– Энн станет партнером? – спросила Лайла.

– Она дала согласие выкупить партнерство.

– Замечательно, Алан. Мои поздравления.

– Я так и думал, что ты одобришь.

Лайла бросила взгляд в мою сторону и пояснила:

– Она юрист, куда лучше меня, и тоже занимается защитой окружающей среды.

Я взглянул на Алана и нахмурился.

– Работа Лайлы?

– Больше не моя, – сказала она. – Алан выкупил мое партнерство.

Лайла подвергла перекрестному допросу членов своей прежней команды, спрашивая насчет того или иного дела, интересуясь, как поживают другие сотрудники. Я же стоял у двери, переваривая новость о том, что она ушла с работы. Спустя несколько минут я посмотрел на свои наручные часы.

– Я вот… хочу заскочить домой за чистой одеждой. Лайла! Ты сама справишься?

– Разумеется, справлюсь, – улыбнувшись, ответила она.

Разговоры о делах ее приободрили. По дороге к себе домой я размышлял об этом. Конечно, я понимал, почему Лайла решила уйти с работы, но все равно ее решение застигло меня врасплох и ничего приятного не означало.

Я съездил домой, успел вернуться в больницу и только тогда понял, почему эта новость так сильно меня расстроила. Я старался найти признаки того, что Лайла не сдалась, возлагая все свои надежды даже на мельчайшие свидетельства воли к жизни. Она продолжала соблюдать диету, принимала антибиотики и, кажется, действительно очень радовалась тому, что я к ней вернулся. В то же время все мои усилия сейчас были сосредоточены на изучении болезни и методов ее лечения. Пока я делал свою работу, ища чудо, а Лайла делала свою, не сдаваясь, все шло хорошо.

Но Лайла сдалась. Она продала свое партнерство. Поставила жирную черту под борьбой и готовилась сказать всему миру: «Прощай». Для нее битва уже была проиграна. Я слишком зациклился на ее болезни и всем, что с ней связано. В моем мозгу просто не осталось места для осознания реальности: Лайла умирает. Я морально не готовился к ее смерти и никогда с этим не смирюсь… даже если она сумеет продержаться еще лет десять… двадцать… даже тридцать…

Пока я отсутствовал, коллеги ушли, а Лайла успела принять душ. Она сидела на койне и вытирала мокрые волосы полотенцем. Я увидел, что от капельницы на руке не осталось и следа.

– Лайла! Ты должна вернуться на работу.

Она уставилась на меня непонимающим взглядом.

– Ну, во-первых, ничего я не должна, а во-вторых, я не могу, даже если бы захотела.

– Послушай…

Я присел рядом с ней и взял из ее рук полотенце. Лайла повернулась так, чтобы мне было удобнее. Я принялся промокать и тереть ее волосы, старясь подобрать правильные слова.

– Тебе надо работать. Ты должна. Может, Алан поручит тебе какие-то не особенно важные дела, которыми ты могла бы заниматься прямо из дома?

Лайла молчала. Я не был уверен, что она вообще меня слушает. Наконец она повернулась и забрала у меня полотенце. Ее лицо ничего не выражало.

– Лайла!

Выронив полотенце, которое грудой упало на пол возле койки, она откинулась на подушку. Затем посмотрела мне в глаза, протянула исхудалую руку и погладила по щеке.

– Знаешь, Каллум, до знакомства с Харуто я вообще не интересовалась законодательством по защите окружающей среды.

Услышанное меня шокировало, на самом деле потрясло. Мне очень трудно было представить Лайлу без всего этого антуража хиппи-эколога. Я знал, что в свое время она занималась корпоративным правом, но прежде мне казалось, что это было всего лишь ступенькой на пути к тому, что она считала своим истинным предназначением, а именно – благородной деятельностью по спасению планеты. А еще мне совсем не хотелось слушать рассказы о ее мертвом любовнике, особенно сейчас, когда я знал, как он умер.

– Я изменила специализацию после его смерти. Защита окружающей среды была его страстью. Я чувствовала себя ужасно виноватой, потому что я выжила, а он нет. Мне казалось, что я обязана ради его памяти постараться что-то сделать. Оказалось, что мне это нравится. Я хиппи в душе, пусть даже об этом я узнала лишь пять или шесть лет назад.

Ее ладонь упала на мое бедро. Наши пальцы переплелись.

– Понимаешь, Каллум, у меня болезнь Хантингтона. Если бы я даже хотела, я бы просто не смогла вернуться на работу, не говоря уже о том, что я не хочу. Когда я поняла, что снова заболеваю, и немного оправилась от горя, я ощутила, что больше ничто надо мной не довлеет. Я больше не одержима выявлением признаков надвигающегося заболевания. Больше меня не терзает чувство вины за то, что я каким-то образом лишила Харуто его шанса изменить мир. У меня выдались пять замечательных лет, на которые я не рассчитывала. В течение этого времени я сделала очень много в память о нем. Но эти последние дни, недели или месяцы – только мои.

– А чем ты будешь заниматься?

Губы мои онемели. Лайла провела большим пальцем по тыльной стороне моей ладони.

– В основном, Каллум, я собираюсь болеть, а затем я умру. Ты должен это понять.

Я поднес ее руку к своей щеке и заслонился ею. Я не хотел, чтобы она видела, что я готов расплакаться, словно дитя… снова…

– Я хочу вернуться в Госфорд с тобой, – прошептала она. – Я хочу слоняться без дела по дому, есть свежую зелень и болтать вздор так, словно у нас впереди все время мира…

Ее ладонь резко дернулась, задев мое лицо. Я зажмурился.

– Я хочу притворяться, что мы уже давным-давно женаты, что со времени нашей свадьбы прошло не одно десятилетие, а впереди у нас столько же. Я хочу делать вид, что мы все на свете знаем друг о друге, но при этом продолжаем разговаривать, потому что нам просто нравится слушать голос друг друга.

Звучало мило… на самом деле мило. Лайла сидела прямо. Когда я приоткрыл глаза и посмотрел на нее, она решительно взглянула на меня.

– Но мы сделаем это по-моему. Когда придет время умирать, ты меня отпустишь, даже если это случится слишком рано и ты будешь против.

– Господи, Лайла! Ты не можешь об этом просить.

– Теперь я сильная. Я настолько сильная, насколько это возможно. Завтра утром, когда Линн будет делать обход, я сама себя выпишу и отправлюсь домой. Мы переночуем у меня. Мне нужно полить растения и собрать вещи, но потом я хочу, чтобы ты отвез меня в Госфорд. Когда я снова заболею, я не собираюсь возвращаться в больницу. Ты меня понял?

Возможно, я сумею ее переубедить, возможно, мне это не удастся, но она никогда не заставит меня оставить попытки. Я открыл было рот, готовясь все ей выложить, но Лайла прижала к нему свою ладонь.

– На этом закончим, Каллум. Если ты не согласен, ступай прочь. Я хочу, чтобы ты был рядом, но только на моих условиях. Если не можешь – лучше уходи.

Ее рука не отрывалась от моего рта. Наши взгляды встретились. Она меня изучала, высматривала непокорность, готовая в очередной раз меня прогнать. Я мягко отстранил кисть ее руки от своего лица.

– Понимаю.

Нет, не понимал. Разумеется, я ничего не понимал. Все было для меня совершенно новым и неожиданным. Я даже не вполне осознавал, в какой странной ситуации очутился, не говоря уже о том, чтобы понять, чего Лайла от меня хочет. Мне просто нужно время, чтобы со всем разобраться, а этот разговор не переживет месячной паузы.

– Хорошо.

Она с довольным видом улыбнулась, а потом ей на ум пришла грустная мысль:

– Конечно, вернуться в квартиру – это здорово, только, боюсь, от моих растений осталась одна труха.

* * *

Линн не стала возражать, когда Лайла попросила выписать ее на следующий день. Признаю, что чувствовал облегчение, когда вез Лайлу к ней домой в своей машине.

Лайла была совершенно права, когда говорила о своем «садике»: все растения завяли.

– Хотела бы я быть похожей на папу, – вздыхая, сказала она, прогуливаясь между цветочными горшками с лейкой в руке. – У него был дар. Все вокруг него цвело, а я, как бы ни старалась, не могу ничего добиться.

– Тебе это удалось не с растениями, а со мной, – тихо произнес я.

Лайла посмотрела на меня, и мы оба невесело улыбнулись моей банальности.

– И ты цвел все эти последние месяцы?

Тень вины омрачила ее лицо.

– Я не хочу, чтобы между нами оставались еще какие-то секреты, Лайла. Да, после нашего расставания в Госфорде я был глубоко, безнадежно несчастен, – сказал я, глядя на океан, простиравшийся за балконом. – Тебе следовало все мне рассказать.

– Я догадываюсь, как ты себя чувствовал. – Она издала грустный тихий смешок. – И теперь я понимаю, что с самого начала была права. Следовало предоставить тебе небольшую передышку, прежде чем сказать тебе, как ты мне нужен.

– Мне кажется, ты прожила чудесную жизнь, ты побывала во всех уголках земного шара, ты была знакома с замечательными людьми и многого достигла. Возможно, для тебя наши отношения – часть всего остального, но лично для меня… Встреча с тобой изменила ход моих мыслей, всю мою душу. И я ценю то, что ты, жалея меня, все скрывала, опасаясь грядущих проблем. Но факт остается фактом: когда я сравниваю жизнь без тебя с тем, что я буду испытывать, глядя на то, как развивается твоя болезнь, я понимаю, что предпочитаю страдать от беспомощности, но все же чувствовать себя странным образом благодарным уже за то, что ты – часть моей жизни.

Рука Лайлы дернулась, а вместе с ней зажатая в ней лейка. Вода расплескалась ей на ногу и на пол балкона. Лайла вела себя так, словно ничего необычного не произошло.

– Как ты поняла, что болезнь вернулась? – спросил я.

Лайла вырвала сорняк из горшка и пожала плечами.

– Я давно об этом догадывалась. Первые подозрения возникли еще до нашего знакомства. Зная, что над моей головой зависло лезвие гильотины, я всегда выискивала симптомы даже там, где их не было, но в прошлом году или даже… раньше у меня снизилась работоспособность. – Она выбросила бурьян через поручень балкона прямо на улицу, после чего продолжила поливать горшки. – Думаю, отчасти поэтому я старалась держаться от тебя подальше. – Она подняла голову и лукаво улыбнулась мне. – Видишь, я уже заблуждалась. Мы оба знаем, что это не те отношения, которые можно контролировать.

– Не кажется ли тебе, что это чертовски несправедливо: столько лет с тобой все было хорошо, а мы познакомились только тогда, когда ты уже заболевала?

– Игра случая, Каллум. – Она поливала полностью увядшее растение, словно надеялась на чудо. – После нашей первой встречи я решила, что будет нечестно, если наши отношения станут крепче, поэтому попросту сбежала после нашей первой ночи на работу, чтобы только не видеть тебя. А затем… Бац! Ты идешь мимо моего офиса как раз в самое неподходящее время. В глубине души я хотела бы поверить, что так предназначено судьбой, но в общем я сочла, что это случайность, и раз уж так вышло… – Замолчав, она обернулась в мою сторону. – Ты взял на работе отпуск?

– Мне прислали письмо по электронной почте.

Я прочел сообщение еще в больнице, пока Лайла складывала свои вещи, а потом начисто обо всем забыл. Как ни смешно, но сейчас работа отошла для меня на задний план.

– Директора предоставили мне трехмесячный оплачиваемый отпуск, после чего мы пересмотрим это дело.

– Пересмотрим, – тихо произнесла Лайла.

Из носика лейки теперь текла тоненькая струйка. Она повернулась, направив носик на меня.

– Продлишь отпуск?

– Ты в курсе, что поливаешь засохшие растения?

В десятках стоящих на балконе горшков из сухой земли торчали не менее сухие стебли. Лайла потрясла лейкой и удивленно приподняла брови.

– Мы сейчас выполняем все то, что содержится в моем предсмертном списке желаний, дурачок. Я хочу стать замечательным садовником, поэтому давай-ка займемся делом.

Глава двадцать вторая

Лайла

17 апреля

Не уверена, что прощу маму за то, что она рассказала обо всем Каллуму.

Я уверена в том, что буду вечно ей благодарна за это.

Я приблизилась к завершающему этапу моего пути. Мне остались считанные дни и недели. Мне кажется, я знаю, как это будет. Я готовилась к этому повороту в моей жизни уже почти шесть лет. Всё на своих местах. Все мои дела завершены, все, за исключением одного. Осталась лишь одна, самая лучшая нерешенная проблема, любовный узел, который я медленно развязываю, дожидаясь, когда пробьет мой час. Мама и Каллум даровали мне неожиданную красоту и тепло, но также непредвиденные осложнения в этот последний мой час.

Иногда я все еще мечтаю о нашей свадьбе. В мечтах я удаляюсь в тот сад посреди гор и обещаю ему подарить свою жизнь, которой у меня нет. Красивая, изысканная мечта, живущая в самой спокойной области моего мозга. Возможно, это последняя оставшаяся мне область. Это хорошо. Когда все сотрется из моей памяти, последние мои мысли будут о Каллуме.

Но сейчас… У меня как будто медовый месяц. Я самая счастливая женщина на свете, несмотря на то, что я полнейшая неудачница – до самой последней связи моего ДНК, буквально с момента зачатия.

Если бы были только трудности с глотанием, или только хорея, или проблемы с равновесием, я бы справилась. На все есть свои ответы. Дайте мне питательную трубку. Накачайте меня спазмолитиками. Дайте мне ходунки. Я справлюсь. На самом деле справлюсь.

Но… я вновь начинаю увязать в патоке. Ко мне возвращается чувство, что в голове у меня образуется вязкая жижа, а мысли скомканы и перепутаны. Я ищу идеи, а нахожу только концепции. Разница небольшая, я знаю, но она очень важна. Как называется вещь, которой я хочу поднести ко рту пищу? Я могу рассказать вам все об этой вещи. Она относится к категории столовых приборов и имеет четыре зубца. Она сделана из стерлингового серебра[25]. Дедушке и бабушке подарили целый набор этих вещиц в день их бракосочетания, поэтому ей как минимум семьдесят лет. Быть может, я смогу даже подсчитать точную дату, учитывая, что я помню, когда у них была годовщина. Я пользовалась этой вещью тысячи раз на ферме. Я могу воскресить в памяти яркие моменты этих прошлых трапез. Вещь эта острая, холодная и на удивление тяжелая, потому что набор очень качественный. Эту вещь кладут рядом с ножом и ложкой.

А потом я сажусь и, вертя это в пальцах, рассматриваю со всех сторон. Может пройти несколько минут, прежде чем я вспомню, что это вилка. Такое случается все чаще и чаще. Не каждый день, но через день. Туман вернулся, и он становится все непрогляднее.

Слишком много, всего слишком много. Именно из-за этого я не могу со всем этим справиться, по крайней мере, я так себе говорю. По правде говоря, я никогда не узнаю, что я смогу или не смогу, так как карты уже розданы без меня.

Глава двадцать третья

Каллум

Даже несмотря на сопутствующие обстоятельства, я ощущал облегчение от возращения в Госфорд. Думаю, мне всегда подспудно не хватало продолжения прерванного отпуска.

Я снова привыкаю к Лайле по мере того, как отступают шок и бредовое состояние недели, проведенной в больнице. Я научился не замечать нервные тики ее рук или то, как неуверенно она ходит. Ступает Лайла как-то неуклюже, а мышцы ног напряжены. Она до сих пор не любит сидеть на месте, старается сделать хотя бы несколько шагов. Однако, когда я наблюдаю за тем, как Лайла пересекает комнату или идет по саду, видно, что дается ей это с трудом.

Это плохо, но даже близко не сравнится с тем, как Лайла задыхается от кашля. В своей прямолинейной манере она предупредила меня, что я не должен впадать в панику, когда она пытается сглотнуть, а вместо этого начинает кашлять. Своей заботой я делаю только хуже, когда вскакиваю на ноги и спешу ей на помощь.

– Какого хрена, Каллум! Оставь меня в покое! – едва откашлявшись, однажды набросилась на меня Лайла.

Я научился сдерживаться и есть очень медленно, так, чтобы не заканчивать намного раньше ее. Я научился сосредотачивать внимание на своем дыхании во время еды. Когда Лайла, как мне показалось, в очередной раз подавилась, я дважды глубоко перевел дух прежде, чем попытался ей помочь.

Я также научился присутствовать где-то рядом с ней почти круглые сутки. Лайла двигается неуклюже. Уже страдает ее координация движений. Когда она идет в туалет, я непринужденно ошиваюсь где-то поблизости, прислушиваясь, не упадет ли она. Когда Лайла принимает душ, я жду возле ванной комнаты. Когда слышу, что она включает воду, я становлюсь у двери, желая убедиться, что с ней все в порядке. Когда воду отключают, я быстро ухожу прочь, чтобы она не узнала…

Теперь Лайла стала более откровенной со мной, говоря о наших отношениях и чувствах ко мне, но до сих пор отказывается принимать мою заботу. Я инстинктивно понимаю, что Лайла будет и дальше возражать против того, чтобы я относился к ней словно к инвалиду, даже тогда, когда она утратит свою независимость. Теперь я для нее отчасти ангел-хранитель, отчасти навязчивый ухажер-преследователь.

Подозреваю, что подсознательно моя мотивация объясняется еще и желанием впитать каждую секунду пребывания рядом с Лайлой, пока я еще могу, но в общем я просто боюсь. Каждое помещение, каждое дело, которым она занимается, каждый миг несут в себе потенциальную угрозу. Мне каким-то образом нужно получать все, что возможно, от каждой секунды. Деньки были замечательно долгими: я наслаждался ее обществом и охранял ее покой…

* * *

Как только мы приспособились к новому порядку вещей, я начал уговаривать Лайлу почаще бывать в саду. Под осенним солнцем она чувствовала себя совсем неплохо. Я клал в корзинку для пикников одеяло, книги и что-нибудь поесть, а потом отводил ее куда-нибудь, где росла мягкая трава. Что, в свою очередь, привело к тому, что Лайле захотелось снова работать в саду. Это занятие вызывало у меня беспокойство, но я видел, что ей это нужно.

– Как думаешь, что случается, когда мы умираем? – спросила она меня однажды, когда мы собирали с грядки урожай.

Я не знал, что ответить, но и молчать было бы неловко.

– Думаю, ничего особенного, – обтекаемо ответил я.

Не поймите меня превратно. Я искренне желаю, чтобы мой рационализм оказался ошибочным и Лайлу ждало после смерти какое-нибудь замечательное существование. Проблема состояла в том, что я в это не верил, не верил даже сейчас, когда мы оба очень нуждались в подобном утешении.

– Я считаю, что у нас есть только эта жизнь, – признался я и сунул сельдерей в плетеную корзинку, в которую мы складывали собранные овощи. – Ты ведь тоже так думаешь?

– Я склоняюсь к гуманизму. – Внезапно она сорвала листок сельдерея с растения, которое я только что срезал, и порывисто сунула его себе в рот. – Мне кажется, что, когда умираешь, ты словно бы засыпаешь. Это станет концом, отдохновением. Ты засыпаешь, словно после тяжелого дня, когда ты очень устал, или как будто под действием анестезии.

– Ты же не боишься? – спросил я.

То, куда повернул разговор, меня удивило и немного испугало. Я перестал работать, не в силах продолжать.

– Нет, – пожала плечами Лайла. – Смерть меня не страшит, а вот симптомы, сопутствующие болезни… Когда это случилось с папой и ему становилось все хуже, он стал ужасно импульсивным. Однажды мама застала его за тем, что он спускался вниз по утесу здесь, перед домом. Когда мама спросила у него, что он делает, папа заявил, что хочет немного поплескаться в воде. Он уже не осознавал, что это опасно.

Мысленно я сделал пометку: надо будет как-нибудь ночью укрепить забор, пока она будет спать.

– Но, мне кажется, я буду вести себя разумно, – тихо продолжила Лайла. – Я полагаю, что простужусь, у меня случится очередное воспаление легких, я буду терять сознание, потом приходить в себя, пока не придет тьма. Мой мозг не очнется, и я не почувствую страха. – Она улыбнулась. – Темнота. Умиротворение. Чего здесь бояться? Я даже ничего не узнаю, поэтому не испугаюсь.

Я принялся срезать сельдерей, растущий передо мной на грядке. Картина, которую она мне обрисовала, испортила мне настроение. А потом Лайла переступила через грядку и схватила меня за плечи. Мне пришлось посмотреть ей в глаза.

– Эй, послушай! Я буду удивлена, если после смерти очнусь среди фей и окажется, что какое-то загробное существование все же предусмотрено. Тогда я вернусь и устрою тебе веселую жизнь. Возможно, я проникну к тебе в спальню и переверну корзину с нижним бельем или так перемешаю твои туфли, что ты даже пару себе не подберешь.

Она изобразила ужас, и я засмеялся, хотя в животе у меня все сжалось.

– Мне легче представить себе, как я просыпаюсь однажды, а моя кровать усыпана листьями или цветами.

Она тоже рассмеялась и, склонившись, поцеловала меня в макушку.

– Ты прав. Надеюсь, я буду более утонченной, но, честно говоря, если я засну и проснусь чертовым духом, то сделаю так, что ты будешь выглядеть, словно побывал на Магди Гра[26].

* * *

– Симптомы дали себя знать сразу после того, как мне исполнилось тридцать четыре года, – рассказывала она, когда мы на следующей неделе лежали как-то ночью в постели.

Нервное ощущение первых дней улеглось, и я снова мог получать удовольствие от близости с ней.

– После смерти папы я сдала генетический анализ, а потому знала, что это должно случиться. Я знала также, что это случится рано из-за высокого числа CAG-повторов. Ты помнишь, сколько их у меня?

– Помню, что много.

– Сорок восемь, – произнесла Лайла, и по ее тону становилось ясно, что об этом числе она часто вспоминала на протяжении своей жизни. – Это много, но это не значит, что болезнь Хантингтона будет протекать с большими осложнениями, просто симптомы, скорее всего, проявятся раньше, и болезнь разовьется стремительно. Со мной это приключилось точно по расписанию.

– А с твоим отцом?

– Он был постарше, когда заболел, а бабушка – и того старше. В некоторых случаях течение болезни усугубляется с каждым последующим поколением. Именно поэтому у меня нет детей. На мне все это и закончится.

– Как ты поняла, что заболела?

– У большинства людей сначала проявляются психиатрические симптомы. Часто это необъяснимое возбуждение либо депрессия, но мне кажется, со мной пока все в этом плане в порядке. У меня же начали неметь ступни ног. Я это ощущала и часто выходила из себя. Я читала, что умственный труд смягчает двигательные симптомы, поэтому вместо того, чтобы обратиться к врачу, я начала работать, словно одержимая. Я работала и занималась научными исследованиями. А еще я злилась на весь мир.

– А потом ты вышла на невролога из Мексики?

– Нет, сначала я нашла Линн. Я предприняла то же, что и ты в то утро в больнице: пыталась уговорить ее подсказать мне хоть какую-то возможность исцелиться, – негромко рассмеявшись, сказала Лайла. – Меня терзало безумное подозрение, что существует какой-то прорыв в лечении, но она это от меня скрывает. В клинике у Линн я встретилась с Харуто.

Мы замолчали. Я смахнул волосы, упавшие ей на лицо, и прислушался к шуму океана.

– Хочешь, я тебе о нем расскажу?

Голос ее был тихим. Конечно, я не хотел. Я не хотел ничего знать, но в ее словах звучала такая тоска, такое желание выговориться, что я подавил растущую во мне ревность.

– Конечно.

– Ты мне никогда не рассказывал о своих бывших.

– О моих бывших рассказывать неинтересно.

– Уверена, что они о тебе рассказывают.

– Все мои бывшие уже давным-давно замужем, счастливы и хоть раз в жизни сообщили своим мужьями, что Каллум Робертс был тем еще засранцем.

Мы оба тихо рассмеялись.

– Расскажи хотя бы об одной.

Я вздохнул.

– Ты излишне требовательна. Я расскажу тебе об Аннализе. – Аннализа была моей последней подружкой до Лайлы. – Глупенькая, вечно хихикающая девчонка. Серьезно.

– Дай догадаюсь! Она была инструктором по фитнесу?

Похоже, Лайла решила меня немного поддразнить.

– Ошибаешься, – самодовольно произнес я, пока не осознал, что правда куда непригляднее. – Она врач-косметолог.

– О, это идеально! Дай-ка снова угадаю… Она была твоим личным косметологом.

– Недолго.

Я притворился, что пытаюсь выгородить себя. Похоже, тяжелый разговор вдруг принял легкомысленный оборот. Если даже шутить будут за мой счет, ничего страшного. Так все равно предпочтительнее.

– А разве конфликта интересов в ее случае не было? Разве юристы и врачи имеют право встречаться со своими клиентами?

– На самом деле это было даже удобно. Она не приходила ко мне домой до тех пор, пока мы не начали появляться на людях.

– А эта Аннализа, не приходившая к тебе домой косметолог, была красива?

– Не красивее тебя, но симпатичная, – не кривя душой, заявил я. – Миловидная – более точное для нее определение, чем красивая. Все мои бывшие подружки были симпатичными. Когда-то это казалось мне очень важным. Неудивительно, что я так и не остепенился.

– И что пошло не так?

– Мы встречались несколько месяцев. Все вроде было нормально… даже более чем нормально, но… Я не знаю… Я просто понимал, что наши отношения ни к чему не приведут…

– Она не была идеальной?

– Нет, не была, – согласился я.

Сердце мое норовило вырваться из груди. Я вдруг понял, что могу честно во всем признаваться и мои слова не причинят никакого вреда, ибо ситуации достигла, что называется, самого дна.

– Она не была тобой.

В глазах Лайлы вспыхнули игривые огоньки. Она прикусила губу и оперлась о мою спину. Я чувствовал, что она расстроена, и подозревал, что она не отступится. Лайла хотела меня. Больше ей не было нужды что-либо от меня скрывать. Я тоже мог быть с ней предельно откровенен.

Какое-то время мы молча лежали рядом.

– Я ненавижу эту болезнь, Лайла, – наконец сказал я.

– Знаешь, Каллум, а это даже не совсем болезнь. Проблема в моем ДНК. Из-за этого мне даже еще тоскливее на душе. Я страдаю не из-за несчастного случая, не из-за какой-то инфекции, которую подхватила. Болезнь является частью меня. Ненавидя ее, я должна ненавидеть саму себя. Вот это самое ужасное.

– А что обо всем этом думает Пета? Ты рассказывала матери, зачем ездила в Мексику?

– Нет. Мы сказали родителям Харуто. Они пытались нас отговорить, очень настойчиво пытались, поэтому я оставила маму в неведении. Она всегда была на моей стороне, как говорят, на все сто процентов, но было бы несправедливо взваливать на нее еще и это.

– Думаешь? Насколько я заметил, вы предпочитаете не смягчать ударов.

– Мама совсем растерялась, когда после генетического обследования оказалось, что я тоже больна, – вздохнула Лайла.

– Для нее это должно было стать ударом.

– Знаю, Каллум. Конечно, она переживала ужасные времена, но, господи, мне было еще хуже. Дедушка и бабушка умерли, когда я закончила школу. Потом умер папа. Жизнь изрядно нас потрепала и побила. Думаю, что мама дошла до ручки. Она настояла на том, чтобы я сдала анализы. Я искала лучик надежды и верила, что каким-то чудом выиграю в этой генетической лотерее, но не выиграла. Желая подвести черту под самым худшим годом нашей жизни, я поступила на юридический, и мир на короткое время стал моей раковиной. На следующей неделе я выяснила, что у меня тоже болезнь Хантингтона, а CAG-повторы частые. Лет через двадцать, если не раньше, мне предстояло встать на дорогу, ведущую в ад. Мне тогда очень нужна была моральная поддержка, но мама совершенно съехала с рельс, так что я осталась разбираться один на один со всем, на меня навалившимся.

– Сочувствую, Лайла.

– Я выжила. Я со всем справилась. У меня просто не было другого выхода. Я знала, что жизнь слишком коротка, по крайней мере, моя жизнь.

Кажется, Лайла пыталась шутить, но я не рассмеялся.

– Значит, ты все же решила поступить в университет?

– Мама не хотела. Она считала, что, если мне осталось лет пятнадцать полноценной жизни, я должна выжать из них все, что только можно. Она хотела продать ферму, чтобы я смогла попутешествовать по миру, пока в состоянии. Мама даже предложила отправиться со мной.

– Но ты все равно решила учиться.

– Я уже и так успела повидать мир. Я знала, что там есть, в большом мире. Мне хотелось знаний, информации, хотелось встретить вызов судьбы, но более всего я нуждалась в стабильности. Я мечтала немного побыть нормальной, прежде чем начнутся безумие и судороги.

– И тебе удалось.

– На самом деле удалось. У меня была замечательная жизнь, Каллум.

– И твоя мама изменила свое мнение.

– Да. Когда мама справилась со своим кризисом, она стала, что называется, первоклассной матерью, но я все равно не сказала ей, когда у меня проявились первые симптомы. Я просто ничего ей не рассказывала, но знала, что она и так поймет. Харуто ей не слишком нравился. Когда мы решили уехать и попробовать лечение стволовыми клетками, я ей сказала, что мы просто отправились путешествовать. Я общалась с мамой по электронной почте, писала так, чтобы у нее сложилось впечатление, будто я стараюсь взять от жизни все, что возможно.

Лайла слегка повернулась в постели, прижимаясь ко мне плотнее.

– Значит, ты перестала чувствовать собственные ступни. Из-за этого ты никогда не носишь туфли?

– Ну, неприятно, когда не ощущаешь землю под ногами… Но нет, дело не в этом. Я и прежде ходила босиком. Ненавижу чертовы туфли.

Я скорее почувствовал, чем увидел, как она улыбается в темноте.

– Харуто долго болел, прежде чем умер?

– Несколько месяцев. Самостоятельно он мог только дышать, а во всем остальном был словно овощ. Он так и не пришел в сознание. Я солгала всем, заявила, что мы попали в автомобильную аварию. Я даже его родителям ничего не сказала. Соврала, что с лечением стволовыми клетками ничего не вышло и мы решили немного развеяться, покататься по Мексике, а потом попали в аварию. Идиотская ложь. Они должны были знать правду, но я просто не смогла сказать этим милым людям, что Харуто умирает, а я жива.

– Сожалею, Лайла.

– Хуже того: я больше с ними не общаюсь. Когда Харуто умер, я сходила на его похороны, мы вместе поплакали, я пообещала, что буду звонить, и не выполнила свое обещание. Мне было слишком тяжело.

– Уверен, они поймут.

– Возможно.

– И что ты собиралась делать дальше? Заниматься адвокатской практикой?

– Когда ты в безнадежной ситуации, самое лучшее заключается в том, что тебе не нужно строить планы. Не помню, чтобы у меня были хоть какие-то надежды на то, что лечение подействует. Я просто не могла ничего не делать, только сидеть и ждать, когда мой мозг начнет меня предавать.

Я задумался, пытаясь представить, как чувствовал бы себя, оказавшись в ее положении. Я уже начинал считать себя экспертом по болезни Хантингтона, вот только не мог вынести мысли, что придется наблюдать за медленной деградацией Лайлы.

– Ты видела своего отца, когда он уже был болен?

– Да… довольно часто.

Я услышал, как переменился тон ее голоса. Когда Лайла рассказывала о себе, даже о Харуто, она старалась казаться невозмутимой, но как только я упомянул ее отца, в ее голосе появилась горечь.

– Это было просто ужасно. Из энергичного, полного жизни человека он… Папа не мог сидеть, стоять, даже лежать спокойно. Хорея так прогрессировала, что папа все время двигался, даже не понимая, что делает. А затем он начал сходить с ума. Постепенно он превратился в дергающееся бездушное тело, живущее в доме для хронических больных.

Я очень пожалел о том, что вообще завел об этом разговор. Прежде я видел несколько фото Джеймса Мак-Дональда. Теперь перед моим внутренним взором возник четкий образ этого человека. Вдруг я осознал, насколько дочь похожа на отца.

– Меня сплавили к бабушке и дедушке, и самым ужасным оказалось то, что каждый раз, когда я видела папу, ему становилось все хуже и хуже. Мозг глупенькой девочки-подростка воспринимал происходящее так, словно изменения в нем происходили буквально за одну ночь. Я всегда страшилась этого. А теперь все мои подростковые кошмары становятся явью. Если я сейчас сдамся, то мне станет после этого очень-очень страшно.

Воцарилось продолжительное молчание. Я подвинулся так, чтобы ее голова лежала на моей груди, а я мог гладить Лайлу по спине. После долгой паузы она снова заговорила. На этот раз ее голос был хриплым.

– Папа долго и медленно брел к своей смерти. Мама не поместила его в частную лечебницу. Ее родители заставили маму это сделать только тогда, когда папа уже даже не осознавал ее присутствия. Он прожил там несколько месяцев, а потом умер от сердечного приступа. Вместо горя мы почувствовали лишь облегчение. До его смерти мы уже сотни раз успели оплакать папу.

Я ничего не мог сказать на это. Мы лежали в тишине, если не считать ее тяжелого дыхания, а потом заснули.

* * *

Прошло несколько дней. Лайла принимала ванну, а я читал книгу, сидя на кровати.

Я прислушивался к звукам в ванной, опасаясь, как бы чего не случилось. Мне очень не нравилось, когда Лайла уходила туда одна. Слишком уж много там было потенциальных опасностей. Когда несколько лет назад Лайла устроила здесь ремонт, она распорядилась установить большую, отдельно стоящую ванну под окном. Как по мне, ванна стояла слишком далеко от стены. Лайле не на что было опереться, когда она забиралась в ванну или выходила из нее. А эти чертовы полы в ванной комнате были полнейшим кошмаром. Лайла всегда набирала слишком много воды, поэтому, когда она в нее залезала, вода выплескивалась, а пол становился очень скользким. Я расстилал на полу коврики и полотенца, но Лайла постоянно поднимала их и выбрасывала в корзину для грязного белья.

Через некоторое время я осознал, что переворачиваю страницы, но не понимаю ни слова из прочитанного, поэтому поднялся и подошел к двери ванной комнаты.

Она показалась мне такой красивой и хрупкой, когда я увидел, как она тихонько подпевает музыке, звучащей из айпада, который лежал на подоконнике.

– Привет, – улыбнувшись, сказала она. – Хорошая книга?

– Не очень. Может, нам пожениться?

Она не замешкалась с ответом:

– Я бы с удовольствием вышла за тебя замуж, Каллум Робертс, вышла бы тотчас же, если бы я была не я.

– Но ты – это ты…

– В этом, сам знаешь, заключается проблема… большая проблема. – Она подняла руку из воды и наблюдала, как капли падают обратно в ванну. – Я бы с удовольствием подарила тебе свою жизнь, но жизни у меня как раз и нет.

– Нет, у тебя есть жизнь, конечно, не такая продолжительная, как нам хотелось бы, но все же… – возразил я. – Хотя, каким бы благородным ни казалось твое желание избавить меня от этого непродолжительного жизненного опыта, ты упускаешь из виду один немаловажный факт.

– И какой же?

– Я тебя люблю. Я буду всегда тебя любить, не важно, больна ли ты или здорова, здесь или…

Мои глаза наполнились слезами, а потом и она заплакала.

– Я тебя люблю, – прошептала Лайла.

Она зажала ладонью рот, словно это могло остановить всхлипы, уже рвущиеся наружу. Подойдя к ванне, я опустился на колени рядом с ней.

– Я понимаю, что ты хочешь уберечь меня, Лайла, но одновременно ты лишаешь меня того, что мне дороже всего на свете.

– Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, Каллум.

Когда она была расстроена, дикция ее страдала, и я с трудом понимал, что она говорит.

– Я тоже тебе этого желаю, – произнес я.

Лайла неуклюже протянула свои мокрые руки поверх края ванны. Наши пальцы сплелись. Я прижался щекой к ее ладоням, не отрывая от Лайлы взгляда.

– Несмотря на все твои изумительные странности, ты – любовь всей моей жизни. Я не могу ничего исправить, Лайла, хотя хочу этого больше всего на свете. Но я могу обещать: я – твой, что бы ни случилось.

– Я очень тебя люблю, Каллум. Я чувствую то же, что и ты. Извини… извини, но это все, что у нас осталось. Я рада, что ты ко мне вернулся.

Мы немного помолчали. В тишине раздавалось лишь наше учащенное дыхание, а еще ее слезинки с равными интервалами падали в воду.

– Это похоже на обмен брачными обетами, – прошептала Лайла.

Я сжал ее руки и кивнул.

– Без юридической чуши?

– Почти так, как я мечтала, только я в своих мечтах не была голой, а ты не стоял на коленях в луже возле ванной.

Я выпрямился, и мы обменялись долгим нежным поцелуем. Я мог бы воспарить в небо. Она меня любит. Она только что в этом призналась. Все остальное выскользнуло из моей головы. Я жил этим мигом и не хотел двигаться с места, боясь разрушить хрупкую магию этого мгновения.

Плитки под ногами вывели меня из оцепенения. Сначала онемели колени, затем ступни. Потом я подумал о том, что вода в ванной уже должна остыть. Проклятую реальность не обмануть даже на несколько минут. Я опять ее поцеловал.

– И что ты хочешь на свадебный обед?

– Я через минутку вылезу и помогу тебе его приготовить.

В переводе эта фраза значила: «Пожалуйста, позволь мне это сделать самой». Не то чтобы Лайла до сих пор превыше всего ценила свою чертову независимость. Просто мои кулинарные таланты в области вегетарианской кухни ни на йоту не улучшились. Лайла смахнула упавшую на лоб прядь волос.

– Я знала, что в глубине души ты романтик.

– Ты вывела меня на чистую воду.

* * *

На ферме мы ввели традицию: каждое воскресенье весь день выискивали в саду, что там уже созрело, а затем подбирали подходящие рецепты блюд. Я покупал безумно дорогое вино, которое как нельзя лучше сочеталось с этими блюдами, и даже заказывал ведерко кокосового мороженого, которое Лайла так любила. Его специально доставляли сюда из Мэнли.

На закате по подъездной дорожке к дому подходили Леон и Нэнси. Пета прибывала вскоре после них. Мы усаживались на террасе, рассказывали друг другу разные истории, пили вино, смеялись до тех пор, пока едва не забывали причину, по которой мы все здесь собрались. Каждый воскресный вечер, таким образом, превращался в небольшое Рождество. Несколько часов я жил только происходящим, общением с Лайлой и ее окружением, ставшим для меня семьей.

В мерцающем пламени свечей я видел радость на лице Лайлы. Я наслаждался богатством и оттенками вкуса вина и пищи. Как бы Лайла ни уставала, после она нежно занималась со мной любовью. Раздвижные стеклянные двери были приоткрыты. Внутрь проникал прохладный зимний воздух и доносился плеск морских волн. Именно в такие ночи я чаще всего лежал без сна и думал, кто мы такие, откуда появились на свет, но при этом старался не думать, куда мы идем.

* * *

Утро выдалось прохладным, и мы решили прогуляться. Мы шагали по длинной подъездной дорожке по направлению к дому Леона и Нэнси. Если бы Лайла не отказалась от задуманного, мы пошли бы дальше, посмотрели бы, как там дела у соседей, но я видел, что, хотя до конца дорожки мы еще не добрались, Лайла уже устала.

– Ты рассказал Эду и Вилли обо мне?

– Я упомянул о тебе на Рождество, когда мы общались по телефону, – сказал я, – но обо всем остальном… Я с ними нечасто общаюсь, и пока вроде повода не было.

– Позвони им.

– Зачем?

– Рано или поздно тебе понадобится их помощь, Каллум.

Я о таком даже не задумывался.

– Я пока без них вполне обходился.

– Какие они?

Лайла остановилась, чтобы передохнуть. Я последовал ее примеру. Несмотря на сотни часов, проведенных в беседах, я лишь пару раз упомянул в разговоре своих братьев. Я пинал ногами гравий, рассыпанный по дорожке, а Лайла, заведя руки за спину, оперлась о ствол камедного дерева.

– Они на меня не похожи, – заявил я. – Братья не одобряют эпиляцию груди воском…

Лайла улыбнулась.

– В последнее время ты тоже этим не увлекаешься.

Она была права. Теперь я чувствовал, что превращаюсь в косолапого оборотня. Прошло несколько недель с тех пор, как я стригся. Волосы отросли, стали непослушными и спутанными, как моя жизнь.

– У меня сейчас другие приоритеты… А еще волосы растут с пугающей скоростью… Впрочем, это дела не касается. Нет, мои братья… – я искал подходящие слова, – настоящие мужики. Ты меня понимаешь?

– Мускулистые чуваки… ха-ха.

Она приподняла брови.

– Иногда они вели себя как полные придурки, скажу я тебе. Они любили хохмить, а в детстве часто дрались. Я же был собранным и хорошо учился. Пока я сидел за учебниками, они вечно друг с другом боролись либо развлекали девочек у себя в спальне. Когда мама их ловила, то строго отчитывала. А я все учился, и о том, как классно бывает с девочками, я узнал только тогда, когда поступил в университет.

– Что и к лучшему, – задумчиво произнесла Лайла. – Мне кажется, ты был очень неуклюжим подростком.

Я рассмеялся.

– Ты даже представить себе не можешь, насколько неуклюжим. Когда я шел, то руками едва не касался земли. Нет, неандертальцем я не выглядел, просто у меня в том возрасте были очень длинные конечности. С годами это прошло. Когда же мне перевалило за двадцать, я, честное слово, компенсировал все в общении с дамами.

Я ей подмигнул. Брови Лайлы вновь слегка приподнялись.

– Уверена, что компенсировал, но… Ты не пытался навести мосты с братьями, когда они переехали?

– Я не говорил, что мы взрывали мосты, поэтому наводить было нечего. Просто они не похожи по характеру на меня, но очень похожи друг на друга.

– И чем они занимаются?

– Эд помешан на спорте. Во Францию он поехал в качестве футбольного судьи. Контракт был краткосрочным, но потом он встретил свою будущую жену и теперь навсегда обосновался во Франции. Кажется, он тренирует довольно известную команду, вот только я не помню какую. Вилли – инженер-механик. Он занимается двигателями… или еще чем-то в таком роде.

– Выходит, он не только боролся с братом, но еще выкраивал время для учебы?

– Они учились. Эд изучал спортивную психологию или еще какую-то чушь… Но знаешь, в чем проблема? Я могу рассказать тебе о семнадцати способах впарить покупателю автомобиль, я сам вожу машину, но, стоит ей сломаться, я самостоятельно даже шину сменить не смогу. Что же до спорта… иногда я могу сыграть в сквош[27], но спорт в целом не мое.

– Тебе больше нравится рассматривать эскизы дизайна рекламы, пить утонченные вина либо стричься каждые пять минут, чтобы всегда выглядеть опрятно.

– Вот именно.

Лайла отстранилась от ствола дерева и неуверенно зашагала по подъездной дорожке.

– Ты вспомнил, как зовут жену Эда? – спросила она, когда я последовал вслед за ней.

– Карен.

– Разве? Мне казалось, что ты говорил, будто ее зовут Лизетта или Сюзетта.

– Я шучу. Я до сих пор не вспомнил.

– Засранец.

– В этом я тебе раньше честно признавался, но я милый засранец. Разве не так?

– Иногда таким бываешь.

Пройдя еще несколько шагов по дорожке, Лайла повернула ко мне голову и нахмурилась.

– Ты хоть пытался вспомнить, как зовут жену брата?

Я с трудом сглотнул.

– Лизетта, – произнес я. – Уверен, что Лизетта.

Глава двадцать четвертая

Лайла

11 мая

Если мой мозг похож на прилив, то сейчас настало время отлива. Прилив сделает песок мокрым. Я знаю, что оставила свой след в жизни, но следующая волна, которая обрушится на берег, уже не будет мной. Мое время минуло.

Сегодня утром Каллум помешал мне во второй раз принять антиспазматическое лекарство. Я совершенно забыла о том, что прежде он уже измельчил таблетку и дал мне ее с раствором меда. Минут двадцать я не могла сообразить, как пристроить полотенце для рук на столик с раковиной. Потом в ванную комнату тихо вошел Каллум и просто повесил полотенце на крючок. Каллум все время находится рядом, думает, что я не замечаю, как он стоит, затаившись, за дверью ванной или, словно ястреб, следит за мной из окна, когда я выхожу на свежий воздух.

Вчера мама спокойным голосом сообщила мне, что я на него кричала, и попросила сдерживаться. Не думаю, что смогу. Порой я просто не осознаю, что делаю. То же самое с моей хореей. Пока кто-то мне не скажет, я даже не замечаю, что меня бьет нервная дрожь. Все это раздражение накапливается где-то в моем подсознании.

Это ужасно, куда ужаснее, чем просто ужасно. Я побывала на месте Каллума, когда ухаживала за Харуто. Я знаю, как больно и тяжело наблюдать за тем, как небезразличный тебе человек страдает от этих симптомов.

Каллум десятки раз в день повторяет, что любит меня, но это излишне. Даже если бы он был немым, я бы и так все прекрасно поняла. Его любовь поет в его взгляде, прикосновениях и поцелуях. Одно то, что он до сих пор рядом, о многом говорит. Когда он молча разделяет горошины пополам, чтобы я могла их проглотить, я знаю, что это любовь. Когда он притворяется, что в пятый раз перестилает кровать, пока я иду в примыкающую к спальне ванную, я знаю, что это любовь. Когда он снова и снова покрывает пол в ванной комнате импровизированными ковриками, чтобы я не поскользнулась, я знаю, что это любовь, хотя, признаюсь, я схожу с ума из-за того, что со мной возятся, словно с ребенком.

Я волнуюсь за Каллума. Я умираю. Я знаю, что моя смерть станет для него сильным ударом. Смерть Харуто едва меня не убила, а ведь связь с ним была не такой крепкой, случайной в каком-то смысле. Думаю, Каллум сразу же вернется на работу и будет вкалывать двенадцать месяцев в году, пока вдруг не осознает, что он снова ужасно одинок.

Если бы перед смертью я могла чего-нибудь пожелать и быть уверенной, что мое желание осуществиться, я бы не стала просить о спасении. Я бы пожелала Каллуму жену, плодовитую и мягкую женщину с пышными формами: кажется, ему нравятся такие. Она притянет его к своей пышной груди, утешит, будет готовить ему мясо мертвых животных и родит красивых детей. Она заставит Каллума позвонить его братьям. Он переедет с ней и детьми в большой дом, в котором каждому достанется своя спальня, пока дети не разъедутся.

Господи! Я ему этого желаю. Я желаю ему счастья, всего счастья, которое я сжала в то короткое время, пока мы были вместе. Пусть оно распространится на десятилетия, которые ему предстоит прожить.

Вот только волшебных бутылок с джинами нигде не видно. Есть только обыкновенные бутылки и бутылочки с лекарствами.

Глава двадцать пятая

Каллум

В течение семи замечательных недель мы отдыхали на берегу моря, наслаждаясь моментами полнейшей непринужденности, которые впервые возникали в наших отношениях. Возможно, Лайла все больше страдала удушьем, когда ела и даже пила… Возможно, спорадические движения, вызванные хореей, становились все заметнее и возникали все чаще… Возможно, Лайла становилась все забывчивее, и ежедневные бытовые задачи, которые она перед собой ставила, давались ей со все бóльшим трудом… Возможно, она все чаще спотыкалась… Но если я и замечал это, то отказывался призваться самому себе.

Пета приезжала в гости каждый день. Иногда она появлялась перед завтраком и приносила с собой бекон для меня. Хотя Лайла зачастую при виде этого возводила глаза к небу, мы с Петой любили полакомиться мясом, так, словно были детьми, отыскавшими тайник с припрятанными в нем сластями. Леона и Нэнси мы тоже часто видели. Старики ежедневно работали в саду за окнами нашего дома. У Нэнси появилась ужасная привычка готовить еду, а затем появляться у нас с подозрительно свежими «остатками» вегетарианских блюд и домашней выпечкой. Изредка звонил Карл. В сущности, больше мы ни с кем не общались, оставаясь в пляжном домике. Я был всецело поглощен Лайлой, а она – мной. Мы весьма продуктивно провели эти семь недель, особенно учитывая то обстоятельство, что выбирались за пределы земельного участка только ради того, чтобы закупить продукты.

То было золотое время. Все казалось чудесным, за исключением полоски грозовых туч на горизонте, которые я поклялся не замечать до тех пор, пока это возможно.

Линн связывалась с Лайлой по скайпу каждые несколько дней. После одной из таких бесед врач вдруг выразила желание срочно увидеться с Лайлой и обследовать ее. Мы без особого желания собрали вещи и отправились в квартиру Лайлы в Мэнли. Как только мы переступили порог, я через застекленные раздвижные двери выглянул на балкон. «Садик» Лайлы совершенно засох. Я подавил в себе желание прикрыть ей глаза рукой.

– Блин! Как здесь воняет! – только и сказала она.

Лайла направилась прямиком к дверям и распахнула их настежь.

– Какой затхлый воздух! Правда же, мерзко? У тебя дома должно быть еще хуже. Господи! Ты там уже полгода не был.

Это не соответствовало действительности. Прошло лишь семь недель, во время которых я полностью погрузился в ее мир. Если бы моя квартира в это время сгорела дотла, я бы, пожалуй, не особенно обратил на это внимание. Я молча наблюдал за Лайлой.

– Чертовски холодно! Правда же? Я впущу немного свежего воздуха, а потом включим обогреватель.

Она вернулась в комнату, вытерла руку о спинку дивана и вздохнула.

– Гребаная пыль. Каллум! Можешь взять тряпку и протереть здесь немножко? А я надену джемпер.

Не дожидаясь моего ответа, она направилась в свою спальню.

В течение следующего часа я ожидал, когда же до нее дойдет, пытался разглядеть на ее лице разочарованное выражение. Лайла натянула джемпер, но мерзнуть не перестала. Она попыталась надеть и спортивные штаны, но руки ее дрожали, и мне пришлось ей помочь. Наконец я усадил ее на диван. На ногах у нее теперь было две пары носков. Я накрыл Лайлу одеялом. Теперь я был уверен, что она вот-вот обратит внимание на балкон и мне придется ее утешать.

Вместо этого Лайла сидела и переключала каналы. Горшки с засохшими растениями находились в метре позади нее, а она, казалось, их не замечала.

Прошло несколько минут. Я попытался поднять вопрос:

– Извини за балкон, Лайла.

Она тупо уставилась на меня.

– Извини за растения, – пояснил я.

Понимание в ее взгляде так и не появилось, и я указал на горшки с засохшими цветами. Она повернулась, посмотрела на балкон и пожала плечами, словно речь шла о погоде.

– Бывает и такое. Мы можем заменить их.

Тревожные симптомы и признаки грядущей катастрофы я замечал и прежде, но старался не обращать на них внимания… до этого случая. Теперь же, сидя в ее квартире, я наконец признал, что наш медовый месяц закончился.

* * *

За следующие несколько дней Лайла выдержала целую череду обследований. Линн пребывала в скверном расположении духа.

– Ее память нетвердая, – сказала она мне. – Когнитивные тесты показывают существенный регресс… ухудшение логической аргументации, последовательности суждений и способности решать элементарные задачи. С глотательными процессами дело обстоит еще хуже. Она, как я понимаю, все чаще страдает приступами удушья?

Конечно, Лайла страдала, но мне не хотелось озвучивать это. Я готовил пищу, состоящую из маленьких кусочков, чтобы ей было легче глотать, но это не особенно помогало.

Линн положила свою руку поверх моей.

– Каллум! Извините, но вам придется чаще привозить Лайлу для повторных обследований. В Ньюкасле есть круглосуточно работающая клиника. Я могу консультировать вас там. Так будет удобнее. Учитывая, в каком она положении, мне кажется, что в ближайшем будущем ей следует отказаться от обычного приема пищи и перейти на питательные трубки. Это чудо, что Лайла опять не подхватила воспаление легких. На вашу долю, ребята, и так выпало немало чудес. Нельзя дольше рисковать.

* * *

Когда я пришел на встречу с Линн, Лайле еще делали магниторезонансную томографию. Я знал, что худшее – разговор с Лайлой – еще впереди. Когда она к нам присоединилась, видно было, как она измучена бесконечной чередой обследований. Прежде чем Линн заговорила, Лайла подняла руку.

– Мне известно, что мы в последний раз пустились вниз по склону горки, и теперь все происходит куда быстрее, чем мы надеялись. Все словно бы подернуто туманом. Я знаю, что вы делаете все возможное, чтобы облегчить симптомы, но…

Мы ни о чем подобном не говорили. Я полагал, что Лайла об этом не догадывается, вернее, я страстно этого желал. Она посмотрела на меня. Тьма, гнездящаяся в ее голубых глазах, сдавила мне сердце.

– Наше время истекло, Каллум. В следующий раз, когда я заболею воспалением легких, я откажусь лечиться. Я позволю болезни меня забрать. Понял?

Удивительно, каким волевым казался ее голос. Из-за упрямства она даже перестала хрипеть.

– Это твой выбор, Лайла, – мягким тоном произнесла Линн.

– Главное, чтобы Каллум это понял, не вы!

Голос ее стал резким. Все ее внимание сосредоточилось на мне.

– А ты должен сделать так, чтобы это поняла мама. Я не хочу бороться с вами, когда даже говорить за себя не смогу.

– Понимаю…

Я едва смог это прошептать, не говоря уже о том, чтобы закончить предложение. Я нашел ее руку. Слезы застилали мне глаза. Нам с Лайлой осталось всего два-три месяца. Этого нельзя было отрицать. Я не понимал, как люди могут выносить десятилетия медленного угасания своих близких.

– Я прослежу, чтобы твои пожелания учли, дорогая. Обещаю тебе.

Лайла тоже плакала. Она привлекла меня поближе и прижала мое лицо к своей шее так, словно это я был болен. Ее пальцы перебирали мои волосы.

– Спасибо, – прошептала она, – спасибо, Каллум.

Вдруг она порывисто отстранилась от моего плеча и почти со злобой утерла слезы. Это не помогло, и Лайла зажмурилась и глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.

Когда ее глаза вновь открылись, в них горели шаловливые огоньки. Улыбнувшись она мне подмигнула.

– Вот и хорошо, друг мой. А теперь отвези меня в «Таверну Мэнли». Я настроена на то, чтобы пожевать маленькие кусочки стейка.

* * *

Я предчувствовал, что мы с Лайлой в последний раз переступаем порог ее квартиры. Она, кажется, тоже это знала.

– Я хочу недолго побыть одна, Каллум.

Сумки стояли у двери. Я не мог придумать повода ей отказать, но все же остался стоять в нерешительности.

– А что, если я…

Лайла подняла глаза к потолку и толкнула меня по направлению к двери.

– Иди, черт побери, Каллум, прогуляйся! Выпей кофе, подстриги свою бесподобную шевелюру, купи мороженое… Я хочу хотя бы десять минут побыть одна. Обещаю, что, когда ты вернешься, я никуда отсюда не денусь.

Сев в лифт, я поехал вниз. Глядя на свое отражение в зеркале, я думал о том, что никогда себя не прощу, если, вернувшись, обнаружу, что с Лайлой случилось непоправимое. Когда лифт остановился на первом этаже, я, пройдя через вестибюль, вышел из дома. Я вспоминал, как, впервые оказавшись здесь, испытал легкое потрясение при виде этого нового элитного дома. Теперь домом для меня стало место, где жила Лайла. Как я смогу найти себе дом после того, как она умрет?

Не думай об этом. Не думай об этом.

Я вернулся обратно к лифту и принялся снова и снова нажимать на кнопку вызова, словно пытаясь ускорить движение. Двери разъехались в стороны. Из кабинки вышел еще один житель этого дома. Он мне слегка улыбнулся, когда я проскользнул мимо него в лифт.

Двери лифта открылась на ее этаже как раз в тот момент, как Лайла пинками выставляла последние наши сумки за входную дверь.

– Я сказала: десять минут, – рассердилась она. – Иисусе, Каллум! Ты, что, даже из здания не вышел?

– Я… – глядя на сумки, пролепетал я. – Ты должна была позволить мне помочь тебе.

– Уже поздно.

– Что ты вообще делаешь?

Она нахмурилась.

– Хочу сходить в кафе-мороженое.

Она, что, избегает ответа? Подозревая это, я не хотел на нее давить. Я взял в каждую руку по сумке.

– Хорошо. Ты идти можешь?

– Тут всего-то квартал! – с раздражением и нетерпением отрезала она. – Конечно, я справлюсь.

Сумки я осторожно засунул в ее гибридный автомобиль, взял Лайлу за руку, и мы зашагали вдоль пляжа к Корсо так, как мы часто делали в течение первых месяцев наших отношений. Когда мы приблизились к кафе-мороженому, она высвободила свою руку из моей, улыбнулась и показала на магазинчик, торгующий одеждой.

– Помнишь тот день?

Она примеряла шляпки, а я ожидал ее, сидя на скамейке снаружи, наблюдая за ней сквозь стекло витрины. В тот день Лайла была похожа на безработную супермодель. Во мне родилось странное желание подыграть ей, что совсем не вязалось с моим характером и настроением, особенно в то время. Тогда мы вели себя как дети. Я притворился, что держу в руках фотоаппарат, а она смеялась и позировала.

– Помню ту черную фетровую шляпку. Ни на ком в мире она так отлично не смотрелась бы, только на тебе, – неуверенно произнес я.

– А помнишь лапшичную?

– Мне казалось, ты добиваешься того, чтобы тебя арестовали.

– А сейчас мы вспоминаем об этом и смеемся.

– Какое мороженое ты хочешь? – спросил я.

– Кокосовое… – начала она, но потом запнулась. – Тройной шоколадный пломбир со взбитыми сливками и шоколадной присыпкой.

Я поцеловал ее в лоб и помог присесть на один из низеньких стульев, стоящих перед витриной снаружи. Прежде мы всегда сидели на высоких табуретах внутри, расставленных вдоль витрины, но теперь это было бы слишком рискованно. Мы могли возродить наши походы за мороженым, но притворяться, что все по-прежнему, не имели права.

Я купил Лайле то, что она заказала, хотя оба мы знали, что она всего несколько раз оближет ложечку, а потом окажется, что глотать ей слишком трудно. Впрочем, это не имело ни малейшего значения. Лайла съела немного мороженого, а я радовался удовольствию, написанному на ее лице.

* * *

После этого события начали развиваться очень быстро. Казалось, что Лайла, некоторое время боровшаяся с болезнью силой своей воли, наконец, сломавшись, сдалась.

Температура поднялась у нее менее чем через неделю после нашей последней встречи с Линн. Сначала это меня не особенно беспокоило. Лайла не казалась встревоженной и заверяла меня, что у нее ничего не болит. Единственным свидетельством того, что со здоровьем у нее не все в порядке, был ее остекленевший взгляд. Когда я прикоснулся к ее предплечью, то удивился, какое оно горячее.

Я настоял на том, чтобы Лайла приняла парацетамол, и беспокойно ворочался возле нее всю ночь. Жар усилился, потом схлынул, но к утру появился небольшой кашель.

А потом жар вернулся и на этот раз уже не отступал. Лайле хотелось поспать, но когда она проснулась, то чувствовала себя по-прежнему слабой. Я позвонил Линн, и та прислала терапевта, специализирующегося на оказании помощи безнадежным больным. Пока Лайла спала, врач прослушал ей грудь, а затем взглянул на меня.

– Воспаление легких, – тихим голосом подтвердил он мои опасения. – Как я понимаю, она отказывается лечиться?

Я смотрел на Лайлу сверху вниз. Щеки ее горели. Редко мне приходилось видеть румянец на ее бледной коже.

– Так она мне заявила.

– Я зайду завтра утром. Если ей станет хуже, сразу же звоните. Я приеду, и мы обсудим, какие обезболивающие ей прописать.

– Она что, и дальше будет вот так беспробудно спать?

Будет ли у меня возможность поговорить с ней по душам, насладиться ее обществом, попрощаться, или она умрет, не отдавая себе в этом отчета?

– Трудно сказать, – пожав плечами, заявил врач. – Если держать ее на морфине, то она будет много спать, но… до этого еще далеко. – Выражение его лица смягчилось. – У вас еще будет время с ней попрощаться.

* * *

Лайла проснулась после полудня и поела супчика. Ей, кажется, немного полегчало, по крайней мере, она попросила помочь ей перейти в гостиную, где она хотела для разнообразия посмотреть телевизор.

Я переключал каналы, ища что-нибудь, что могло хотя бы слегка заинтересовать Лайлу, когда она вдруг схватила меня за руку с такой силой, что из моей груди вырвался самый настоящий стон.

– Позвони маме. Пусть приедет.

Я сделал так, как она просила. Вскоре Пета появилась с сумкой в руках, готовая остаться надолго. Войдя в дом, она прямиком направилась к дивану, на котором лежала ее дочь, присела перед ней на корточки, взяла в свои руки ее ладони, а затем они долго-долго смотрели друг в другу в глаза. Став свидетелем проявления чувств такой силы, я ощутил себя немного неловко.

А потом, не сказав ни слова, Пета выпрямилась.

– Я постелю для себя в свободной комнате.

* * *

В последующие дни я впервые ощутил на вкус отсутствие Лайлы. Она меня еще не покинула, но наши дни были полностью поглощены ее болезнью. Лайла было так плохо, что она ничего не делала, только отдыхала. Дни были наполнены болью, физической болью Лайлы и нашими с Петой страданиями, а также приемом лекарств и визитами врача.

– Она и прежде так сильно болела? – спросил я Пету, пока Лайла стонала, пребывая в полусне.

Я знал, что во время нашей размолвки она пару раз подхватывала воспаление легких, но как-то выкарабкивалась. Нет, это ложная тревога. Лайла проспит несколько дней, а затем проснется и попросит зеленого чая.

– Нет, – тихо ответила Пета. – Думаю, это оно…

Я позвонил Линн, и та тотчас приехала из города. Осмотрев Лайлу, она вывела меня на террасу.

– Я не знаю, сколько это продлится, Каллум. Я поставила ей капельницу для растворов и саморегулирующееся устройство для ввода морфина. Ей очень больно, но…

Врач выглядела усталой и взвинченной. Я прекрасно понимал ее состояние. Физически я чувствовал себя ужасно. Я просто не мог по-настоящему высыпаться, боясь, проснувшись, обнаружить, что лежащая возле меня Лайла уже не дышит. Несмотря на всю усталость, я прекрасно осознавал, что моя любовь увядает у меня на глазах и я ничем не могу ей помочь.

– В ближайшие несколько дней она может умереть, – прошептала Линн, а затем, к моему ужасу, вдруг расплакалась. – Извините. Знаю, что это ужасно непрофессионально, но я лечу ее уже столько лет…

Дыхание Линн стало прерывистым. Отвернувшись от меня, она несколько раз шлепнула себя руками по лицу, пытаясь привести себя в чувство, и только после этого вновь посмотрела в мою сторону.

– Мне всегда было непросто лечить неизлечимое, – тихо произнесла она. – Умереть от воспаления легких – совсем скверно. Высокая температура, полагаю, установится надолго. На определенной стадии она может потерять сознание. Дыхание затруднится. Частота дыхания будет меняться. Со стороны будет казаться, что она отчаянно хватает ртом воздух. Возможно, у нее из груди будет вырываться свист… Но все это лишь сопутствующие процессы… часть общего… Не отключайте подачу морфина, а не то Лайле станет очень больно. Устройство не допустит передозировки. Когда она умрет, звоните в скорую помощь сразу же, как только сможете, и объясните ситуацию.

Полагаю, я уже понимал, что мы вышли на финишную прямую, но, увидев приговор Лайле, написанный на лице Линн, я вдруг окончательно пал духом.

– А есть… Что мы можем сделать, чтобы ей стало легче?

Я не должен был перечить воле Лайлы, только не после того, как наблюдал за ее угасанием. Как я смел настаивать на том, чтобы Лайла оставалась с нами, если она могла ускользнуть от нас в любую минуту, оставив лишь униженный образ себя? Мое высокомерие… моя самонадеянность… все исчезло. Теперь я куда в большей мере был готов уступить ее желаниям. Увиденного с меня предостаточно.

– Я организую кислород, – пообещала Линн. – Надо будет, я все брошу и приеду сюда. – Опустив руку в карман, она извлекла оттуда клочок бумаги с написанным на нем телефонным номером. – Это мой домашний номер и мой личный мобильный. Я приеду в любое время дня и ночи.

– Спасибо.

Взяв у врача бумажку, я положил ее в карман своих джинсов. Океан все так же плескался внизу. Я слышал неотвратимый шум разбивающихся о берег волн и думал о том, не является ли боль, предстоящая мне, неизменной составляющей большой картины созидания и разрушения, вплетенных в саму сущность мироздания. Линн вдруг схватила меня за руку.

– Вы не подписывались на это, Каллум. Это уж слишком. Езжайте домой. Пете уже доводилось в прошлом иметь с этим дело. Она сама справится.

Я вытер слезы и отрицательно покачал головой.

– Я хочу быть частью каждого ее вздоха до самого конца, каким бы он ни был.

Линн кивнула и ушла, но я простоял на террасе еще несколько минут, прежде чем осмелился вернуться в нашу спальню, где моя горячо любимая Лайла, похоже, балансировала на самом краю, за которым она навсегда меня покинет.

* * *

Мы с Петой много времени проводили в комнате Лайлы, дежуря подле нее, словно нянчились с больным ребенком.

Мы по очереди ложились рядом с ней на кровать. Лайла почти все время находилась в забытьи. Даже когда у нее поднялась температура, и она, потея, начала беспокойно метаться во сне, пробуждаться она не собиралась. Мы говорили ей на ухо всякие задушевные нежности, повторить которые здесь я не решаюсь. Пета говорила как мать, которая родила и в течение сорока лет любила и обожала единственное дитя, а я – как любовник, которому ничего так не хотелось, как прожить вместе с ней те же самые сорок лет. Так постепенно плелась паутина взаимного понимания и доверия. Наш треугольник общения стал настолько крепким, что мы могли говорить друг другу все, что угодно, не боясь никого обидеть.

Только такие ужасные ситуации способны пробудить в человеке все самое лучшее. Мы с Петой, в обычных обстоятельствах до неприличия замкнутые в самих себе, весь день хлопотали вокруг Лайлы, нашептывая ей на ухо слова утешения и любви, которые, в каком бы бреду она сейчас ни находилась, должны были достичь ее сознания.

Я решил, что завтра Лайле должно полегчать. Она приходила в себя на короткое время и смогла проглотить несколько кусочков яичницы-болтуньи. Во второй половине дня мы даже немного поболтали. Лучше всего было то, что кашляла она меньше. Теперь мне уже не казалось, что Лайла ведет свою последнюю войну. Это всего лишь еще одна битва, которую ее тело выиграет.

– Я не хочу сегодня видеть местного врача, – ни с того ни с сего заявила Лайла среди дня.

Пета нахмурилась.

– Лайла! Разве это разумно?

– А что, разве это меня убьет?

Ее мрачный юмор остался без ответа. Она отрицательно покачала головой.

– Нет, мам. Сейчас неподходящее время принимать у себя незнакомцев. Он все равно ничем мне не поможет.

– Я могу попросить Линн снова приехать, – предложил я.

Лайла снова замотала головой.

– Нет. Я просто хочу остаться с вами. Терапевт, если хочет, может приехать завтра.

Пета беспомощно пожала плечами. Вздохнув, я поднялся и, позвонив по телефону, отменил визит. Лайла просила нас читать вслух ее любимые книги, а когда отдыхала, то слушала музыку. Когда стемнело, Пета ушла к себе передохнуть, а Лайла лежала, прижимаясь ко мне.

– Тебе не больно? – спросил я.

Она уже некоторое время не принимала морфин, так, по крайней мере, мне казалось… Или я просто этого не замечал?

– Все хорошо, – хрипловатым голосом тихо произнесла она. – Я очень рада, что ты со мной, Каллум. Я знаю, что тебе ужасно тяжело.

– Я понятия не имею, что будет, когда ты покинешь нас, – обманчиво спокойным тоном произнес я, – но все равно хорошо, что мы познакомились.

– Ты должен жениться. – Тон ее был легким, дразнящим, но тут же вдруг стал ужасно серьезным. – Ты должен кого-то встретить, Каллум. Ты должен жениться, а жена родит тебе детей. Ты просто обязан.

Я отрицательно покачал головой. Слезы наворачивались мне на глаза.

– Сёрша! Не говори об этом сейчас.

– Какого хрена! Я могу окочуриться в любую минуту. Не хочешь же ты, чтобы я умерла с неспокойным сердцем…

Смех был слабым, но все же она смеялась. Потом Лайла опять посерьезнела.

– Обещай мне.

– Не могу тебе этого обещать.

Уже то, что Лайла мне такое предложила, само по себе казалось ужасно жестоким. В течение нескольких секунд мне хотелось наброситься на нее с такими словами: «Как ты смеешь мне это советовать? Я тебя нашел, полюбил и теперь наблюдаю, как ты умираешь, а ты хочешь, чтобы я искал другую!»

– Можешь. Ты со мной познакомился, заботился о мне, но сейчас я умираю. Мне важно знать, что ты найдешь себе другую. Я могу судить, насколько счастливее ты будешь, если в твоей жизни появится кто-то, кого можно любить.

– Такая, как ты, встречается раз в жизни, Лайла, – не позволяя себе расплакаться, заявил я.

Она сильно ударила меня в грудь. Мне было больно.

– Чушь! Перестань трепаться. Мы не будем обсуждать всю эту фигню о «настоящей любви». Помнишь, мы договаривались? Ты будешь искать и найдешь другую, а потом, обещай мне, женишься, не испытывая ни малейшего чувства вины, заведешь красивых детишек и будешь до омерзения счастлив до конца своей долгой-предолгой жизни.

Как я мог, ради всего святого, ответить на это разумно? Мы долго лежали и молчали в темноте ее спальни. Лайла слегка ткнула меня в грудь локтем. Я притворился, что мне снова больно. Теперь она казалась слабой, измученной разговором и пререканиями, попытками заставить следовать ее воле.

– Обещаю, – прошептал я, хотя понятия не имел, как смогу воплотить ее желание в жизнь.

Возможно, это и не важно. Возможно, хватит того, что она решит, будто добилась своего.

– Хорошо, – прошептала она мне в ответ.

Хотя я ощущал, что ее кожа снова начинает гореть огнем, я слышал, что она дышит уже ровнее. Лайла успокаивалась.

* * *

Еще не было даже пяти часов утра, когда Лайла снова разбудила меня, пихнув под ребра острым локтем.

– Я хочу мандарин.

Сонный и сбитый с толку, я приподнялся на постели.

– Что? Который час?

Электронные часы у нашей кровати сообщили мне, когда Лайла промолчала: 4: 48.

– Возьми фонарик и ступай к мандариновому дереву, – сказала она.

Голос ее был хриплым, дыхание – учащенным, а ее кожа, к которой я прикасался под одеялом, обдавала меня жаром.

– Дерево растет в дальнем конце сада, – возразил я, скорее машинально.

– Каллум! Времени мало. Ну сходи.

Полусонный, я вышел из спальни, отыскал фонарик и отправился в сад. Было холодно. Скоро наступит зима. С моих губ срывался пар. Я знал этот сад не хуже, чем тыльную сторону собственной ладони, поэтому даже в темноте легко нашел дерево. Задержался я только затем, чтобы выбрать более спелый мандарин. Возвращаясь в предрассветном сумраке в дом, я представлял, как Лайла смакует каждую сладкую дольку плода. То, как она меня разбудила, напомнило мне ту ночь, когда Лайла также беспардонно подняла меня с постели, чтобы пригласить прогуляться по берегу. Все вполне соответствовало ее характеру.

Когда я вернулся, Пета все еще спала, а Лайла как раз садилась на кровати. Я решил, что она ходила в ванную комнату, и рассердился на то, что она отправилась туда одна, без меня. Лампа на столе горела, как и прикроватный светильник. Мандарин Лайла схватила с жадностью. Она ела его долька за долькой, не кашляя, словно смаковала грешное наслаждение, нечто настолько восхитительное, что физическая боль просто не могла испортить ей удовольствие.

– Как хорошо, – прошептала она, проглотив последний кусочек. – Можешь разбудить маму?

– Еще рано, Лайла.

Взяв мою руку, она поднесла ее к своим губам.

– Пришло время, Каллум. Разбуди ее, а меня вынеси на террасу.

* * *

Она уговорила меня вынести ее наружу полюбоваться рассветом. Просьба не была особенно затруднительной, учитывая какой худой и слабой теперь она стала. Еще раньше, пока я был в саду, она выдернула из руки иглу капельницы. Помню, впрочем, что я долго спорил, опасаясь, что холодный воздух может ей повредить.

Но эти красивые голубые глаза смотрели на меня так умоляюще… Если бы Лайла попросила меня, извернувшись, откусить себе яички, не исключено, что я подчинился бы, поэтому непродолжительная прогулка на террасу проблемой не стала. Снаружи все же было довольно прохладно. Я завернул ее маленькое хрупкое тельце в стеганое одеяло. Помню, как мы проходили мимо лэптопа, лежащего на столе. Она наклонилась, из-за чего я едва не потерял равновесие, и захлопнула его крышку. Пока я нес ее по дому, Лайла звала мать. Распахнув застекленную створчатую дверь, я усадил ее в плетеное кресло. Она стала не тяжелее птенца. Темнота уступала место бледному сиянию поднимающегося на горизонте солнца. Лайла все время улыбалась.

– Это идеально, – прошептала она, прижимаясь к напряженным мышцам моего предплечья.

Я не осмелился ее отпустить и придерживал, пока она садилась в кресло. У нее до сих пор была довольно высокая температура, но по сравнению со вчерашним днем больной Лайла почти не казалась. Несмотря на холодный воздух, дышалось ей куда лучше. Состояние ее совсем не соответствовало прогнозам Линн.

– Идеально для чего? – спросил я.

Меня приводило в недоумение несоответствие между ее словами, трепетным, пахнущим мандаринами дыханием на моем лице и просветленным, вполне довольным жизнью выражением ее лица.

Пета решилась выйти из дома на холодную темную террасу.

– Что такое? – спросила она.

Спросонья она говорила настолько невнятно, что речь матери ничем не отличалась от речи дочери.

– Не знаю, – ответил я.

Лайла позволила шуму волн, разбивающихся внизу о берег, заполнить паузу, наступившую после вопроса.

– Я скоро умру, мам, – наконец тихо сказала Лайла.

Услышанное коренным образом изменило мое восприятие происходящего.

– Ты не можешь знать наверняка, – порывисто произнес я.

Я сильнее сжал ее тело в своих объятиях. Она слабо покачала головой, покоящейся у меня на плече.

– Я знаю, Каллум.

Пета протиснулась в узкое пространство с другой стороны от дочери. Я почувствовал, как ее руки скользят, обнимая Лайлу.

– Прощай, мой красавица-доченька, – прошептала она. – Я горжусь тобой. Ты смогла поступить так, как надо.

Воцарилось молчание. Я еще до конца не проснулся. Мной овладели замешательство и душевные терзания… А потом я осознал, что дыхание Лайлы постепенно замедляется… Промежутки между вдохом и выдохом становились все продолжительнее… Прямо в моих объятиях та, которую я всеми силами желал удержать в своей жизни, ускользала из нее. Я обнял ее крепче и уткнулся лицом ей в волосы.

– Пожалуйста, Лайла, – прошептал я.

Я разрыдался у нее на глазах. Это уже не напоминало несколько непрошенных слезинок. Я утратил над собой контроль. Лайла пришла в себя. Первые настоящие лучи осветили горизонт. Она взглянула на меня и улыбнулась.

– Это того стоило, Каллум… стоило задержаться на несколько лет, чтобы тебя встретить…

Голос ее был ужасно слабым. Затем ее веки затрепетали и закрылись. Я встряхнул ее. Пета сильно сжала мне руку. Поверх головы дочери она окинула меня таким взглядом, что я умолк.

Смерть пришла, и я не мог и не должен был с ней бороться.

– Я тебя люблю, – прошептал я.

Возможно, я это прокричал… Не знаю. На ее сонном лице еще на мгновение застыла легкая улыбка, а потом время между ее едва слышными вздохами стало увеличиваться все быстрее. Оно растянулось до нескольких секунд… А затем я убедился, что она мертва.

Но я все ждал и ждал, когда же Лайла снова очнется. Солнце поднялось над горизонтом. Теперь мы сидели в гробовом молчании. Я поймал себя на том, что с замиранием сердца вслушиваюсь, не начнет ли она снова дышать. Нет, не начала. Вдруг воздух со свистом покинул ее легкие. Этот звук потом в течение долгих месяцев звенел у меня в ушах.

Лайла, моя милая Лайла, непревзойденная Лайла умерла на рассвете.

* * *

Когда я вновь обрел способность двигаться, я отнес тело Лайлы обратно на постель. Мне показалось, что теперь она стала даже немного легче той живой Лайлы, которую я полчаса назад выносил на террасу.

Меня охватило какое-то странное оцепенение. Должно быть, это был шок: внезапно все душевные терзания, вызванные невосполнимой утратой, схлынули, а их место заняло умиротворение. Я положил ее на серые измятые простыни, испещренные пятнами пота, появившимися минувшей беспокойной ночью. Я осторожно выпрямил ее ноги и руки. Поверх ее хлопчатобумажной пижамы был накинут голубой халат. Она, конечно, выглядела бледной, но она всегда казалась очень бледной. Я отошел от нее лишь для того, чтобы найти небольшое чистое полотенце. Смочив его в теплой воде, я присел на кровать рядом с Лайлой, провел полотенцем по ее лбу, пригладил волосы, которые свалялись за ночь, а затем слегка протер ее лицо и увлажнил обе руки. Потом я застыл, словно ждал, не откроет ли Лайла глаза, не рассмеется ли тому, что я попался на ее розыгрыш, или вдруг пошевелится, пробудившись от глубокого сна.

Когда дверь, ведущая на террасу, закрылась и к нам присоединилась Пета, я вздрогнул и наконец позвонил в скорую помощь.

Пета пошла прямиком к дивану, стоящему в гостиной. Пока я ожидал подле тела Лайлы, Пета рыдала так, словно сердце ее рвалось прочь из тела. Я сидел, держа руку Лайлы, и думал о Пете и всех ее недостатках. Она переживает эту утрату уже во второй раз. Линн, скорее всего, права: Пета постепенно со всем справится, но сейчас она была такой же опустошенной, как я и Лайла.

* * *

Когда приехала скорая помощь, я встретил медиков у входной двери. Они последовали за мной в дом. Вся бумажная работа прошла в относительном молчании за барной стойкой под аккомпанемент рыданий Петы. После этого я провел медиков в спальню и сам положил на носилки труп Лайлы. Медики остались в моей памяти смутными тенями, но я все равно испытываю огромную благодарность к ним за то, с каким уважением они вели себя по отношению к телу Лайлы.

Когда ее не стало, в доме тотчас же образовалась зияющая пустота. Это я почувствовал сразу же. Весь день был пропитан горем. Часы тянулись мучительно медленно, а затем растворялись, ничего после себя не оставив. Один из тех дней, когда, проснувшись утром, ты первым делом думаешь, что все это всего лишь плохой сон, но жжение в глазах и тяжесть в груди доказывают тебе, что происходящее – реальность.

Минуло много дней, прежде чем я понял, насколько нам повезло. Лайла страстно желала умереть без мучений. Так оно и случилось. Несмотря на почти физическую боль, разрывающую мне грудь, несмотря на то, что мне ужасно ее не хватало, я отдавал себе отчет в том, что ее смерть была настолько достойной и безболезненной, насколько мы могли надеяться.

* * *

Время теперь летело со скоростью поезда, несущегося мимо полустанка. Я не мог остановить эти мгновения, но страстно хотел. Каждая прошедшая минута отдаляла меня от того последнего мига, который я провел с ней. К счастью, я не мог отличить один час от другого. Помню, Пета сказала, что она позвонила уполномоченному похоронного бюро. Он приехал на следующий день после смерти Лайлы. Мужчина уселся за обеденный стол, и Пета заварила всем по чашке травяного чая.

– Лайла связалась со мной до своей кончины, – сказал он, открывая папку из желтой манильской бумаги и кладя ее на стол перед нами. – Знаю, это будет не очень приятно услышать, но она передала свое тело для нужд университетской научно-исследовательской программы. Она хотела, чтобы ее мозг изучили… Кажется, она говорила что-то о курсе экспериментального лечения, который она прошла.

– Знаю. – Пета потерла опухшие глаза и взглянула на меня. – Лайла боялась, что ты начнешь спорить, Каллум. Извини, что она сама тебе этого не сказала.

Я перевел взгляд с Петы на тучного лысеющего мужчину, чье имя я уже успел позабыть, а затем вновь посмотрел на Пету. Мне очень хотелось возразить. Мне бы хотелось где-нибудь ее упокоить. Я отгонял от себя мысль, что в эту минуту, пока мы разговариваем, какой-то неуклюжий студент, возможно, разрезает ей грудную клетку. Я злился на Лайлу за то, что она приняла решение, не посоветовавшись со мной. Меня смущало, что она обсуждала этот вопрос с Петой и этим незнакомцем, а мне пришлось узнать обо всем только сейчас. Это было несправедливо. Это было жестоко. Это было неправильно. Меня тотчас же охватил ужас при мысли, что Лайла снова поставила меня в положение, из которого нет приемлемого выхода. Неожиданный приговор нашей совместной жизни, но не окончательный. Снова.

Проблема заключалась в том, что я уже проиграл. Я вообще ничего этого не хотел. Просто теперь я имел дело еще с одной мерзостью в длинной череде всевозможных мерзостей бытия. У меня даже не хватило сил возразить.

– Хорошо. Если нечего хоронить или кремировать, что будет с похоронами?

– Проведем поминальную службу. – Уполномоченный похоронного бюро пошелестел бумажками, а затем взялся за ручку. – Расскажите мне о вашей Лайле.

* * *

Мы с Петой сидели тем вечером на диване. Телевизор был выключен. Некоторое время она держала мою руку в своей. Мы молчали, глядя в пол. Потом она встала и наполнила два бокала вином за полтысячи долларов, бутылку которого я купил, намереваясь распить за ужином в следующее воскресенье. Вино было редким и, по всеобщему признанию, просто замечательным. Мне хотелось, чтобы Лайла его попробовала, но этому не суждено было случиться. Будет ли хорошо, если я выпью вино, поминая ее? Если вино на самом деле придется мне по вкусу, не будет ли это непорядочно с моей стороны?

Некоторое время мы сидели молча и медленно его попивали. Вино лилось в меня, словно вода. Я вообще не чувствовал его вкуса. Посмотрев на Пету, я спросил:

– Вы бы повторили?

Она уставилась на бокал, который держала в руке. Когда я с ней заговорил, она чуть заметно улыбнулась.

– О чем вы, дорогой?

– Если можно было бы повернуть время вспять до того дня, когда вы познакомились с Джеймсом, прежде чем вы к нему сильно привязались, до того, как разрыв показался бы слишком болезненным, остались бы вы с ним, зная, какая жизнь вас ожидает и сколько боли вас ждет впереди?

Пета улыбнулась. Господи! Теперь она показалась мне гораздо старше той женщины, с которой я недавно познакомился, хотя видно было, что силы к ней возвращаются. Постепенно, с каждым прожитым часом, ее душа исцелялась. Я же чувствовал, что нанесенная мне рана остается открытой. Душевная боль не только не унималась, она становилась все острее.

– Сейчас вы этого не ощущаете, но вскоре наступит облегчение, рана зарубцуется. Скорбь никуда не денется, но сверху вас, словно щитом, начнут прикрывать благодарные воспоминая о счастливых временах вместе с ней. Вы все чаще станете думать о том, как встреча с ней изменила вас и это того стоило. Обещаю, что так и будет, Каллум. Все это я знаю. Все это составляет то, что осталось от моего сердца.

Поставив бокал с вином на кофейный столик, я закрыл ладонями лицо и разрыдался.

* * *

Когда наступил день поминальной службы, я стоял в доме и смотрел, как съезжаются машины. Уполномоченный похоронного бюро поручил своим помощникам рассадить людей, но никто из нас не подозревал, какая толпа соберется. Работники прокатной компании установили большой экран и несколько сотен стульев, но даже за полчаса до начала все стулья были заняты, а многим пришедшим пришлось стоять.

Я, спрятавшись за шторой, наблюдал за скорбящими людьми, собравшимися в месте, которое Лайла любила больше всего на свете, и размышлял, кем они все ей приходятся. Странно, хотя Лайла являлась моим счастьем, я очень мало знал о ее повседневной жизни, за исключением тех месяцев, которые мы провели вместе. Я ужасно сожалел, что наша совместная жизнь оказалась такой короткой. Глядя на всех ее знакомых, слонявшихся снаружи, я чувствовал свое одиночество острее, чем когда-либо прежде за всю свою жизнь.

– Идемте, дорогой. – Ко мне подошла Пета.

Одета она была так, что посрамила бы своим видом даже радугу: ярко-красные штаны, желтый верх, разноцветный шарфик на шее… Мой взгляд скользнул вниз, и я заметил, что Пета не обута. Ногти пальцев ног покрывал яркий блестящий лак. Я задержал взгляд на ее босых ступнях, вздохнул и нагнулся, тоже собираясь разуться.

– Наверное, так будет лучше? – прошептала она.

– Да, пожалуй…

Алан Дэвис подошел к нам, когда мы вышли наружу. На нем был черный костюм. Казалось, он только что вышел из зала суда, если не обращать внимания на коробку бумажных салфеток в его руке и босые ноги.

– Предполагал, что сегодняшний день будет нелегким, – голос его дрогнул, и Алан обнял Пету, – но оказалось, все гораздо хуже.

– Понимаю. – Пета обнимала его так, словно он был ее родным братом. – Такое чувство, что она смотрит на нас сверху вниз и ругает за то, что мы зря расходуем электричество на экран и громкоговорящую систему.

Мы невесело рассмеялись. Алан пожал мне руку.

– Вы как, держитесь, Каллум?

– Да.

Лгал ли я? Я не был уверен. Просто я сказал это из вежливости.

– Вы готовы произнести свою прощальную речь? – спросил я.

– Знаю, что Лайла о чем-то подобном просила: либо я это сделаю, либо будут последствия. Когда ее мама напомнила об этом, я решил, что лучше Лайлу не злить.

Морщинки вокруг его припухших глаз углубились, когда Алан улыбнулся. Я улыбнулся в ответ.

Пока мы направлялись к нашим местам в первом ряду, я встретил множество коллег Лайлы, а также ее оппонентов. Здесь были судьи, барристеры, руководители предприятий в костюмах, фермеры в рубашках из хлопчатобумажной ткани и холщовых штанах, активисты-экологи в льняных одеждах, чьи волосы были заплетены в множество косичек. Удивительно, но многие упоминали о том, что Лайла при жизни была той еще стервой, но они все равно будут о ней скучать.

Ведущий предложил мне сесть на свое место. Я увидел несколько знакомых лиц далеко в этой большой толпе. Несколько секунд я молчал, желая удостовериться, что все это мне не мерещится, а затем принялся к ним протискиваться.

Вилли и Эд стояли плечом к плечу, напряженные и неуместные в этом саду. Карл, заложив руки за спину, уставился в землю. Недалеко от них я заметил многих своих подчиненных, а также всех директоров «Тайсон Криэйтив» вместе с супругами.

Сначала я подошел к братьям. Мне было трудно дышать. Я не до конца верил, что они здесь. При этом я ощутил сильнейшее душевное облегчение. После смерти Лайлы мне приходило в голову, что надо бы позвонить им, но я с трудом мог представить наш разговор. Привет, Вилли, Эд и жена Эда, чье имя я не могу вспомнить! Женщина, которую я полюбил, но о которой вам сообщил лишь недавно, умерла. Не хотите увидеться со мной?

– Что вы здесь делаете?

Я всегда считал, что Эд очень на меня похож, разве что габариты у нас различались. Он был пониже меня ростом и поплотнее сложением. Брат обнял меня, как только я это произнес, и крепко прижал к себе, содрогаясь всем телом от переполняющих его чувств.

Когда наши объятия разжались, его место занял Вилли. Этот брат был с меня ростом, его лицо округлилось, что меня удивило. Сколько лет прошло с тех пор, как я виделся с ними в последний раз? Я точно помнил, что они приезжали в Сидней после смерти родителей… но это случилось три… или четыре года назад… А может, прошло уже десять лет?

Эд, откашлявшись, объяснил мне, что к чему:

– Лайла написала по электронке своему старому боссу и попросила нас разыскать. Она не хотела, чтобы ты оставался один.

Я прижал кулак ко рту и кивнул. Должен же я был догадаться, что она возьмет дело в свои руки, раз я ничем не занимаюсь. Лайла всегда поступала по-своему.

– Как дела, Каллум? – спросил Карл.

Я шумно перевел дух и покачал головой.

– Все в порядке… Я… Большое спасибо, что пришел, – хрипло прошептал я, но на большее все равно сейчас не был способен. – Серьезно. Ты даже не представляешь, что для меня значит ваше появление здесь.

Мне нужен был кто-то, кто пришел сюда ради меня, и оказалось, что таких людей тут множество. Господи! Братья даже не были с ней знакомы. Мои коллеги тоже. Они приехали сюда, чтобы меня поддержать. Я оглянулся на первый ряд стульев. На экране показывали сделанное мной слайд-шоу. Множество прекрасных снимков Лайлы, от которых у меня перехватывало дух. Лайла в детстве… Лайла в подростковом возрасте… взрослая Лайла… А вот босоногая хрупкая женщина, которую я полюбил, Лайла последних месяцев ее жизни…

Я снова повернулся к братьям, и в их озабоченных лицах увидел сходство с нашими родителями.

– Пожалуйста, давайте встретимся после похорон. Думаю, нам стоит выпить пива вместе.

* * *

Ведущий продекламировал какие-то нелепые стихотворения, которые отобрала Пета. Потом прозвучало несколько медитативных, задумчивых песен. Одну из них Пета, конечно же, исполняла сама. Голос ее дрожал, но она ни разу не сфальшивила даже тогда, когда по ее лицу катились слезы. Временами мне хотелось наклониться к Лайле и прошептать ей, что ее мать – актриса до мозга костей, даже при таких обстоятельствах. А потом я вспоминал, что Лайла покинула меня навсегда и мои, мягко выражаясь, идиотские комментарии она никогда не услышит.

Поминальную речь, посвященную Лайле, мы в общих чертах разделили между собой таким образом: Пета рассказывала о детстве и юности дочери, Алан говорил о ее работе, мне же выпало рассказать о женщине по имени Лайла. Когда Пета заняла место за пюпитром, то стала на удивление красноречивой и стоически спокойной. Она сжала все чувства в кулак и позволила лишь нескольким уместным в такой ситуации слезинкам скатиться по ее лицу. Если бы Лайла сидела рядом со мной, уверен, она бы осталась недовольной и принялась бы отпускать колкие замечания, требуя больше эмоций. Какой бы искренней ни была речь Петы, ее сырой материал, за подготовкой которого я мог наблюдать в последние дни, был теперь хорошо обработан, доведен и выверен. Пета всего лишь играла роль в написанном ею же мюзикле, посвященном горю.

За ней последовал Алан. Сквозь слезы он принялся перечислять, казалось, бесконечный список тех дел, которыми Лайла занималась за последние несколько лет. В толпе раздался грустный смех, когда Алан упомянул о ее «не совсем победах». Когда же он заговорил о том вкладе, который Лайла внесла в фирму, воцарилась полная шорохов тишина.

– Я не хотел заниматься экологией. Никто из партнеров этого не хотел. Дело в том, что на этом не заработаешь много денег. А еще, когда Сёрша озвучила эту несуразицу, она была одним из наших ведущих специалистов по коммерческому праву и не могла отличить дерево от ящерицы, но у Лайлы был талант добиваться того, чего она хотела… Полагаю, это была лучшая безумная идея, которой я уступил, за всю мою жизнь.

Когда Алан уселся, взгляды всех собравшихся обратились в мою сторону. Расстояние от стула до пюпитра я преодолел с таким трудом, будто бежал марафон.

– Я испытываю противоречивые чувства, рассказывая вам о Лайле. – Я поднял взгляд, сосредоточив внимание на знакомых: на сидящих впереди Линн, Леоне и Нэнси; моих коллегах и братьях позади них. – Я знал ее меньше года. Я не знаю многих сидящих здесь.

Лица передо мной расплылись. Я тяжело сглотнул и уставился на свои записи.

– Но если я что и понимаю, так это то, что наша с Лайлой любовь стала сигнальным огнем нашей жизни. Мы провели мало времени вместе, но наше знакомство возродило мою веру во все, во что стоит верить.

На экране позади меня демонстрировалась одна-единственная фотография: Лайла в саду. Снимок был сделан несколько месяцев назад. В руках она держала овощи. На щеке – пятно грязи. Неизменно босые ноги. Одета она была небрежно. Спутанные в беспорядке волосы, лучезарная улыбка. Я оглянулся на фотографию и – я, тот, который не плакал после смерти родителей, не плакал даже у себя дома, – разрыдался перед несколькими сотнями человек. Но хуже было то, что я не смог успокоиться и не произнес ни одной из множества цветистых фраз, которые заготовил.

Впрочем, это уже особого значения не имело. Выбранной фотографией я сказал все, что хотел.

* * *

Если бы полгода назад мне предложили составить список того, что я считаю наиболее важным в своей жизни, семья не вошла бы даже в первую десятку, но все меняется.

После поминальной службы мы с братьями отправились в Госфорд и сели в дворике небольшого винного бара. Сначала Эд предложил вернуться в дом, но я отчаянно нуждался в смене обстановки. Я просто не мог стоять и наблюдать, как пришедшие помянуть Лайлу расходятся и сад снова пустеет.

Мы представляли собой довольно гротескную компанию: я, убитый горем, с покрасневшими от слез глазами, и мои братья, молча сидящие по обе стороны от меня. В баре было довольно тихо. Все другие посетители были молодыми специалистами, отмечавшими таким образом конец рабочей недели. Мы сидели на сплетенных из лозы стульях, освещенные заходящим солнцем. Я опирался правым плечом о кирпичную стену, согреваясь исходящим от нее теплом. Мне было холодно, хотя день выдался теплым. Это напомнило мне, что Лайле никогда больше не согреться.

Мы заказали себе выпить и молча сидели, пока официант не принес наш заказ. Вилли поднял свой стакан.

– За Лайлу! Насколько я понимаю, она была красивой и замечательной женщиной. Пусть ее наследие продолжает жить.

Я поднял стакан со скотчем, который он мне заказал, и кивнул.

– За Лайлу, – прошептал я. – И за семью.

Скотч прожег себе дорогу до пустого живота. Беседа разгоралась.

– Когда вы прилетели? – спросил я у Эда.

– Сегодня утром. Мы едва успели к началу службы. Я пытался дозвониться тебе, чтобы убедиться, что этот Алан не сумасшедший, прежде чем сесть в самолет, но твой телефон был отключен.

– Я даже не знаю, куда я его сунул, – признался я, хотя было странно осознавать, что я находился совершенно вне досягаемости и прежде об этом даже не задумывался. – Он, наверное, уже несколько недель как разряжен.

– Мы решили, что, даже если Алан безумец, мы лучше слетаем к тебе, проведаем, – криво усмехнувшись, сказал Вилли. – Мы позвонили к тебе в офис, и кто-то соединил нас с Карлом.

– Он по крайней мере знал, кто такая Лайла. После этого мы смогли связать факты в единое целое, – пробормотал Эд.

– А вы здесь надолго? – спросил я у братьев.

– Пробудем столько, сколько понадобится, – сказал Эд. – Больше нигде в мире у нас неотложных дел нет.

* * *

На протяжении последующих дней Эд и Вилли молча бродили за мной по дому и саду, готовили еду, следили, чтобы я ел, поднимался с постели и принимал душ. В противном случае, вполне возможно, я этого не делал бы. Мы действительно почти не общались в то время. Нет, разумеется, порой мы заводили бессмысленные разговоры о том, какие растения есть в саду, каковы размеры земельного участка, что из растущего съедобно и прочее в том же духе. Не имело значения, о чем мы говорим и говорим ли вообще. Если бы рядом со мной не было братьев, я оставался бы один, и кто знает, как бы я справился с горем?

Когда пришло время уезжать, Вилли отнес мою сумку к машине и положил в багажник. Я в последний раз прошелся по дому, понимая, что пришло время прощаться. Возвращаться я не собирался. Надо было не забыть ничего из своих вещей.

Я остановился перед дверью, ведущей в нашу спальню. Эд уже собрал все мои туалетные принадлежности и одежду, догадавшись, что я не горю желанием заходить туда, где она часто бывала.

Наконец я вошел в комнату и увидел отпечаток ее тела, оставленный на постели. В моем мозгу пронеслись образы того, какой стала Лайла в эти последние недели своей жизни. Я быстро окинул взглядом комнату, убедился, что все на месте, и уже хотел уходить, когда заметил мигающий огонек ее лэптопа.

– Черт!

Я вспомнил, как она неуклюже перегнулась через меня, чтобы его захлопнуть, когда я нес ее на террасу. Я открыл лэптоп, чтобы выключить, и на экране возник ее почтовый клиент.

Было вполне естественно с моей стороны проявить любопытство. В ящике для исходящих сообщений застряло письмо. Возможно, все дело было в том, что интернет на ферме вел себя очень капризно. А может, она просто слишком рано захлопнула чертову крышку. Я кликнул на сообщении.

Дорогой Алан!

Когда ты получишь это письмо, я уже умру. Это станет для тебя неожиданностью.

Прошу тебя открыть вложенный файл только в том случае, если события примут нежелательный оборот и кого-то обвинят в моей смерти. Сохрани мое письмо в системе хранения документации. Пусть доступ будет только у тебя. Я прошу тебя как верного друга, которому всецело доверяю.

Большое спасибо за все то добро, что я видела от тебя за все эти годы. Желаю всего хорошего.

Сёрша

К письму прилагался файл, слишком большой, чтобы его можно было переслать по электронной почте. Дрожащей рукой я открыл его. На экране появилось лицо Лайлы.

И тут же меня захлестнуло с головой почти физической болью. Плюхнувшись на табурет, стоявший у кровати, я указательным пальцем прикоснулся к изображению на экране. Если бы я мог залезть в проклятый экран, то сделал бы это.

– Привет, – прошептала она.

Я был в шоке, когда понял, кто лежит под одеялом на заднем плане.

– Мое имя – Сёрша Далила Мак-Дональд, а мужчина, лежащий на кровати позади меня, – любовь всей моей жизни. Его зовут Каллум Робертс.

Она с трудом заковыляла назад. Каждое движение вызывало у нее кашель. Ей было больно. Лайла выглядела очень нездоровой. Опустившись на кровать, она сильно меня толкнула.

– Я хочу мандарин.

Я вдруг понял, что именно она снимает, и это едва меня не доконало. Потом состоялся разговор между мной и Лайлой, и я ушел в сад. Как только я скрылся из виду, Лайла поднялась с постели и шаркающей походкой вернулась к столу. Я расплакался, глядя на экран.

– Меня зовут Сёрша Далила Мак-Дональд. Я умираю от болезни Хантингтона. Впереди меня ожидает долгая дорога унизительных страданий. Существующие на данный момент законы не позволяют защитить меня от них.

Она вытащила из-под стола небольшой пузырек без этикетки. Я не видел, откуда она его взяла. Из него Лайла вытряхнула на ладонь пригоршню маленьких таблеток. Ее глаза наполнились слезами.

– Это этаминал натрия. Я приобрела его нелегально, когда была в Мексике больше пяти лет назад. Сейчас я держу на ладони его смертельную дозу. Я сама приняла решение. Никто, присутствующий в данный момент в доме, об этом не знает. Я надеюсь… Я так спланировала, чтобы они были со мной, когда я умру, но решили бы, будто я умерла от воспаления легких. Они, я знаю, стали бы возражать против моего решения оборвать свою жизнь прежде, чем я перестану быть собой… – Гримаса исказила красивое лицо Лайлы. – Будь у меня больше времени, я бы поборолась за свои права, но уже слишком поздно. Мой разум уже не тот, что прежде. Я уже начинаю многое забывать. Не хочу медленно исчезнуть. Я уйду из жизни так, как сама запланировала, ясно осознавая, что я делаю. И еще раз: ни Пета Мак-Дональд, ни Каллум Робертс ничего не знают о том, что я задумала. Намасте[28].

После этого Лайла с видимым трудом проглотила несколько таблеток, встала и заковыляла прочь от камеры обратно в постель.

Я наблюдал… Пальцы мои до сих пор касались экрана…

Лайла села на кровати и стала меня ждать. Я принес ей этот дурацкий мандарин. Когда я на экране покинул спальню и отправился будить Пету, Лайла вновь выскользнула из постели и остановила видеозапись. Я помнил, что случилось потом…

Я бы не смог переслать видео, даже если бы захотел. Если бы Лайла в этом разбиралась, то поменяла бы настройки так, чтобы запись имела низкое разрешение. В этом случае файл стал бы меньше и без труда отправился бы по почте. Я бы ничего не узнал. Отключив питание, я взял лэптоп с собой. Я не мог сейчас думать о том, что увидел. Слишком рано… Слишком много… Я спрячу это знание где-нибудь в уголке собственного разума…

Я заставил себя покинуть этот дом.

* * *

– Что вы собираетесь дальше делать? – поинтересовался я у Петы.

Мы с братьями заехали к матери Лайлы по дороге в мою городскую квартиру. Мы хотели избавиться от скоропортящихся продуктов и проверить, как там Пета. К моему немалому удивлению, она неплохо держалась, судя по всему, примирившись со своей утратой.

– Мне никогда не хотелось жить на ферме, – призналась Пета, – но теперь, когда она умерла… ну… Я не знаю… Возможно, я перенесу сюда свои занятия. В саду можно будет сделать студию для учеников. Мне хочется быть рядом с ней.

– А сад?

Было очень важно, чтобы сад не захирел. Лайла об этом никогда не заикалась, но и так все было яснее ясного.

– Ох, Каллум! Я даже понятия не имею, с чего начать… Нет, Леон и Нэнси будут здесь работать, пока не умрут, а потом я передам сад какой-нибудь благотворительной организации, отстаивающей идеалы хиппи, – улыбнулась Пета, впервые с тех пор, как умерла ее дочь. – Обязательно придите на оглашение.

– Оглашение чего?

– Завещания.

Я поморщился.

– Пета! Мне там нечего делать. Если от меня что-то понадобится, просто позвоните мне.

– Нет, Каллум. – Она настаивала на своем. – Лайла упомянула вас в своем завещании. Вы обязательно должны присутствовать.

– Я не…

– Я весьма сомневаюсь в том, что Лайла передала вам свою тайную коллекцию картин Пикассо, но крайне удивлюсь, если она не оставила вам что-то на память о себе.

Эти умоляющие голубые глаза, до боли знакомые… Я вздохнул.

– Ладно.

Мы обнялись в последний раз, и я поцеловал ее в щеку. Потом я забрался к себе в машину, и Вилли повез меня в город.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я смотрел в окно на мелькающие деревья и водные просторы, которые прежде так радовали глаз Лайлы.

– Понадобится некоторое время, но со мной все будет в порядке.

* * *

Эд и Вилли улетали на следующий день. Я отвез их в аэропорт. Рейс Вилли был первым. Мы обменялись с ним рукопожатием, когда брат шел на посадку.

– Я не нахожу слов благодарности, Вилли.

– Я очень сожалею, что мы приехали слишком поздно, Каллум. Пожалуйста, оставайся на связи. Я понимаю, что проще на все забить, но не надо…

Я кивнул и привлек к себе брата, обнимая.

– Я справлюсь. Обещаю.

До рейса Эда оставалось еще несколько часов, поэтому мы сначала пообедали в здании аэропорта внутренних авиалиний, и только после этого я отправился вместе с ним к международному терминалу. Пока Эд проверял багаж, я подумал о том, что до его рейса остается еще время.

– Я могу побыть с тобой тут.

– Не нужно. Я собираюсь что-нибудь купить в дьюти-фри для Сюзетты. Она… – Брат запнулся. – Ты же к нам скоро приедешь, Каллум?

Всю свою жизнь я знал, насколько не похож на братьев, но после минувшего уикенда, получив от них молчаливую поддержку и понимание, я осознал, как мы все же близки друг другу. Я знал, что смогу без них обойтись. Повзрослев, я прекрасно обходился без них и мог продолжать в том же духе вечно. Проживи я хоть миллион лет, и в этом случае я не подумал бы, что моим сильным, приземленным, крепко сбитым братьям может меня не хватать. Но вот я отчетливо услышал в голосе Эда плохо скрытую надежду вместе с тревогой и страстным желанием вновь меня увидеть. Быть может, он всегда этого хотел, просто теперь, когда я наконец ощутил свое одиночество, я понял это.

– Приеду, – пообещал я.

– В этом году?

– Обязательно, Эд.

– Сейчас неподходящее время об этом говорить… Не уверен, как ты…

– Ничего. У тебя все в порядке? – нахмурившись, спросил я.

Брат медленно кивнул.

– Жена беременна. Мне казалось, что писать об этом по электронной почте не совсем правильно, а по телефону мы давно уже не разговариваем. Понимаю, что сейчас не время, но мы вот-вот расстанемся… Я чувствую себя дерьмом из-за того, что приходится так тебе об этом сообщать.

Я попытался представить себе его жену Сюзетту. Ее фотографию я видел всего раз, но точно запомнил, что она брюнетка. Я представил ее на последнем месяце беременности, а затем сияющей от счастья, с ребеночком на руках рядом с Эдом. Счастливая семья. Круговорот жизни: Лайла умерла, а теперь ее место на земле займет кто-то другой. Я отдавал себе отчет, что завидую, но куда больше я радовался за брата. Я просто не мог не радоваться, когда Эд стоял сейчас передо мной, сияя от гордости. Я позволил себе слегка улыбнуться.

– Просто фантастика, Эд.

– Через пару месяцев ты станешь дядей, – сказал брат. – Прилетай к нам, прилетай в любое время, когда пожелаешь. Если появишься во время сезона, я свожу тебя на тренировки и на игру. Если после того, как сезон окончится, мы отправимся путешествовать или придумаем еще что-нибудь интересное. Главное – приезжай.

Мы обнялись, и он ушел. Я смотрел ему вслед, пока Эд не скрылся из виду. Потом я почувствовал себя ужасно одиноким.

* * *

Я не из тех, кто легко впадает в ярость. Взрослея, мои братья любили растравливать в себе гнев, прежде чем вступить в ожесточенную схватку, но я был на них не похож. Всякий раз, когда Эд или Вилли пытались вывести меня из себя, я, ответив спокойной колкостью, уходил заниматься тем делом, которое интересовало меня больше всего в то время. Я быстро пропускал через себя гнев, никогда не позволяя ему мной управлять, поэтому, полагаю, так и не научился его контролировать.

Я прожил дома уже несколько дней, когда меня начало захлестывать волной. Это был королевский прилив. Надвигался он медленно, поэтому я даже не осознавал, как высока волна, пока та не накрыла меня с головой. Я стал тонуть. Место горя заполнила черная грозовая ярость. Я еще мог смириться с тем, что Лайлу у меня отобрали… едва ли смириться, скорее вынести, но ее не отобрали, она сама меня покинула и даже не уведомила меня об этом.

Однажды утром, сидя на диване и не слушая, что вещают по утреннему телевидению, я вдруг подумал о том, сколько у нее было возможностей обо всем мне поведать. Лайла приобрела эти медикаменты еще в Мексике, задолго до нашего знакомства. Минуло столько дней, ночей, недель и месяцев, когда она могла бы упомянуть о них, хотя бы намекнуть! Она что, мне не доверяла? Она что, думала, я не догадаюсь? Я мог бы к этому подготовиться. Я мог бы ее морально поддержать.

Я не помню, как запустил чашкой в экран телевизора, но точно сделал это. Помню стон и эмоциональный всплеск такой силы, что сдержать его не было ни малейшей возможности. Я просто был не в состоянии больше это выносить. Всплыл я на поверхность спустя пару секунд, возможно, чуть позже. Осколки керамической чашки валялись повсюду на полу гостиной, а разбитый жидкокристаллический экран зловеще трещал разрядами статического электричества.

Это случалось снова и снова на протяжении недель. Я не мог заставить себя пройтись по пляжу, так как отовсюду в глаза бросалось здание, в котором она прежде жила. Пришлось обходить пляж десятой дорогой. Часто, когда я шел по улицам пригорода, меня охватывала тоска по ней, а затем я начинал скучать по песку и соленому воздуху. Мое одиночество какое-то время казалось просто невыносимым, пока его место не занимал гнев. А потом ничего, кроме гнева и ярости, не оставалось. Я растворялся в них, а когда вновь выныривал, легкие мои горели огнем, ноги дрожали, и я оказывался в противоположном конце пригорода, весь мокрый от пота. Припадок мог случиться в супермаркете или в кафе. При виде влюбленной пары меня охватывало такое слепое бешенство, что я бросал свою тележку либо вскакивал из-за столика и уходил. Кровь шумела у меня в ушах.

Я сердился на Лайлу и сердился на себя. Как я не догадался? Линн рассказала мне, как она будет умирать. Было это мерзко и страшно. Почему звонок тревоги не зазвучал в моей голове, когда Лайла просто заснула и не проснулась? Давала ли Лайла мне подсказки, которые я просто не понял? Или она вообще мне не доверяла?

Мой внутренний хаос постепенно улегся. Я усвоил, что все со временем проходит. Эмоции постепенно уступили место логике, которая аргументировала принятое ею решение, утверждая, что таким образом Лайла пыталась примириться с собой. Когда королевский прилив гнева и злости схлынул, я обнаружил, что вокруг меня сформировалось странное общество доброжелателей.

Коллеги присылали мне по электронной и обыкновенной почте письма с выражением соболезнования, давая понять, что помнят обо мне. Карл приходил несколько раз, а потом уговорил дважды в неделю встречаться с ним в офисе и вместе обедать. Леон и Нэнси «случайно проезжали мимо» каждые несколько дней, привозя в качестве гостинца коробки с овощами и фруктами.

Братья, которых я долгие годы считал почти чужими людьми, теперь каждый день звонили по телефону или связывались со мной по скайпу.

В течение сорока лет я смотрел на окружающий мир как на враждебную территорию, где даже с близкими людьми следует держать себя настороже. Я был чужаком в любой группе. Утрата Лайлы разрушила эту точку зрения и воссоздала ее заново. Мне надо было решать. Я до сих пор числился в оплачиваемом отпуске, но уже начинал сомневаться в разумности подобного положения вещей. Жизнь моя оказалась перевернутой с ног на голову и вывернутой шиворот-навыворот. Теперь я находился в том же положении, что и всегда, только мир вокруг меня полностью изменился. Мне тоже нужно было двигаться вперед.

Я включил компьютер и начал искать информацию о туристических поездках, новых вакансиях и университетских курсах. Я сделал закладки на страницах, посвященных бегу на марафонские дистанции, которым когда-то хотел заняться. Затем попытался найти через интернет новые линзы для своего фотоаппарата.

Я никогда не спешил, если приходилось принимать решения, но на этот раз у меня вообще ничего не получалось. Слишком скоро… слишком больно… слишком тяжело… Что я сейчас буду фотографировать с этими новыми линзами? Кто будет ждать меня на финише, когда я пробегу марафонскую дистанцию?

Попытка выбрать новую дорогу в жизни едва не раздавила меня. Наконец я взялся за свой телефон.

– «Тайсон Криэйтив». Элис у телефона.

– Элис, – в моем голосе звучала неподдельная теплота, – это Каллум.

– Ой, Каллум! Нам тебя не хватает. Без тебя у нас тут сущий бедлам, клянусь тебе. Как ты?

Я знал, что все на фирме в курсе, почему я не работаю. Возвращение будет тяжелым и болезненным, но я был готов приступить, сосредоточиться на чем-то, что может полностью занять мои мысли, найти что-то стабильное в жизни, пока не решу, что делать с собой. Я зажмурился, вобрал в грудь побольше воздуха и начал притворяться так искусно, как только умел.

– Все нормально, Элис. Я хотел бы вернуться на работу…

* * *

Я забыл о завещании. Весь следующий месяц я боролся за то, чтобы вернуться на работу, снова начать бегать по утрам, возобновить ремонт квартиры, питая надежду, что со временем кто-то захочет ее у меня купить. До спокойного сна в течение всей ночи, до ощущения, что я в конечном счете со всем справлюсь, до нормализации всего моего существования было еще далеко, очень далеко… Но, по крайней мере, я теперь мог действовать по своему усмотрению.

Я был на совещании, когда пришло сообщение от Петы: «Завещание будет оглашено в офисе в 13: 00. Целую и обнимаю».

Даже дня в запасе не оставалось. Вздохнув, я потянулся за своим айпадом. Конечно, у меня были назначены деловые встречи, которые просто нельзя было отложить. Так что я вполне мог этим оправдаться. Мне даже не придется столкнуться с недовольством Петы. Можно будет ответить в сообщении, что время мне не подходит… с легкостью…

Я снова сосредоточился на телефоне. «Встретимся там». Мои пальцы меня предали. Я дождался, пока мое сообщение будет отправлено, а затем притворился, что внимательно слежу за происходящим на совещании.

По крайней мере, я смогу на оглашении завещания еще раз повидаться с Аланом.

* * *

Пету я застал в вестибюле конторы «Дэвис Мак-Нелли». Мы неуклюже обнялись и почти одновременно заметили, что со стены исчезла табличка, прежде висевшая рядом с именами других партнеров адвокатской фирмы. На голом цементе виднелись два отверстия в тех местах, где табличку прикручивали к стене. А еще там были заметны следы клея. Без сомнения, на это место вскоре повесят другую табличку. Едва появится новый партнер, ее тут же прикрутят. Память о Лайле здесь стерли. Это, возможно, было правильно, но мне все равно это показалось неприятным.

В полном молчании мы поднялись на лифте на этаж, на котором располагался кабинет Алана. Я нес в запасном чехле, найденном дома, лэптоп Лайлы. Из-за этого меня терзала легкая паранойя. Если Пета спросит, смогу ли я убедительно солгать, заявив, что это мой лэптоп?

Пета, разумеется, ни о чем меня не спросила. А зачем ей спрашивать? Я пришел с работы. Вполне логично, что я прихватил с собой лэптоп. Если бы я даже очень нервничал, никто бы меня винить в этом не стал, не придал бы этому значения, учитывая сложившиеся обстоятельства.

– Хорошо выглядишь, Алан, – поприветствовала юриста Пета и поцеловала его в щеку.

– Жена посадила меня на экстремальную диету от Лайлы. Я уже пару кегов веса сбросил[29].

Пожав мне руку, Алан проводил нас в комнату для встреч с клиентами.

– Извините, что это заняло столько времени, – опершись локтем о стол, сказал нам Алан. – Мне нужно было собраться с мыслями и только после этого возвращаться к работе. Сёрша была важным членом нашей команды. Я понимал, что после ее смерти моральный дух коллектива будет подорван, поэтому постарался не пускать здесь дела на самотек. – Он перевел взгляд на лежащие перед ним бумаги. – С юридической точки зрения она оставила все в идеальном порядке…

Вступление затянулось, и я отвлекся. Я думал о том, сколько сотен часов Лайла провела в этом здании, в этом самом помещении. Хотелось бы мне увидеть ее здесь, одетую в костюм безумного сливового цвета, с волосами, собранными на затылке в чопорный узел.

– Недвижимость в Мэнли отходит Каллуму Робертсу…

Слова дошли до моего сознания с запозданием. Я посмотрел на Пету. Та в свою очередь с удивлением взирала на меня.

– Черт, Пета! Моя квартира выставлена на продажу. – Смущение заставляло меня заикаться через слово. – Вы сможете получить достаточно денег для вашей студии.

Пета улыбнулась и сжала мою руку в ладонях.

– Не чувствуйте себя обязанным это делать, дорогой. Лайле хотелось, чтобы ее квартира досталась вам, вот так и вышло.

Мне не следовало особенно тревожиться. Недвижимость в Госфорде, автомобиль Лайлы, а также все ценные бумаги и сбережения, о размерах которых мы мало что знали, отходили Пете. Лайла позаботилась, чтобы ее мама ни в чем не нуждалась.

– А еще осталось несколько писем, – произнес Алан, открывая другую папку. – Есть письмо, адресованное ее команде. Его я передал сегодня утром. Лайла в основном извиняется за то, что вела себя как рабовладелица и благодарит за совместную работу. А еще, я подозреваю, она советует своим незадачливым помощникам поскорее уволиться и найти себе работу по вкусу.

Алан поднял запечатанный конверт.

– Вот это письмо – для Дженис и Райана Абелей. Я узнаю их адрес сегодня чуть позже и доставлю письмо.

Я уже догадался, что там: извинение и объяснения. Я почувствовал уважение к Лайле за то, что она нашла в себе силы исправить ошибки, пусть даже и не лично встретившись с ними.

Я смотрел на папку, надеясь, что там еще остались письма.

– Это для тебя, Пета. – Алан передал ей второй конверт через стол и захлопнул папку. – И еще одно мне.

В помещении снова воцарилась неловкая тишина. Теперь Алан и Пета избегали смотреть мне в глаза. Я чувствовал разочарование. Господи! Как же сильно я был разочарован! У нее хватило времени изменить завещание, подарить квартиру, но не нашлось нескольких минут, чтобы черкнуть пару слов, объяснить, почему она так поступила, посоветовать, что, черт побери, мне делать дальше!

– Извините, Каллум. – Глаза Петы наполнились слезами. – Она должна была…

– Ничего, – оборвал я ее так мягко, как только сумел. – Все нормально. Думаю, что знаю, как у нас обстояли дела.

Кивнув, Пета вытерла глаза и прижала конверт к груди, словно это было дитя.

– Вот и все, – мягким голосом произнес Алан. – Я избавлю вас от всей этой юридической тягомотины и сам переведу собственность на ваши имена. Спасибо, что пришли.

Пете не терпелось побыстрее удалиться. Она вскользь упомянула о репетиции хора в Госфорде, но я видел, как ее пальцы мертвой хваткой вцепились в конверт. Скорее всего, она спешила домой, чтобы поскорее прочесть письмо. Я оставался на месте, пока Алан провожал ее до двери. Это была молчаливая просьба о разговоре один на один с моей стороны. Алан меня понял и, когда Пета вышла, притворил за ней дверь.

– Когда Лайла решила упомянуть меня в своем завещании? – спросил я.

– Много месяцев назад, когда впервые поняла, что больна, – ответил он.

До нашего расставания… До нашего воссоединения… Я тяжело сглотнул и заставил себя начать трудный разговор.

– Вы знали?

Я не был уверен, какой тон выбрать, и решил, что ошибся, когда Алан вообще никак не отреагировал на то, что я произнес. Я занервничал, и, когда вновь заговорил, речь моя отличалась бессвязностью.

– Она это планировала… Я нашел электронное письмо, адресованное вам, с видео. Ни я, ни Пета не догадывались, как Лайла на самом деле умерла. Видеофайл оказался слишком большим. Она не смогла его отправить.

Я поднял чехол с лэптопом, который стоял под столом, и положил его перед Аланом.

Юрист некоторое время смотрел на него, а потом произнес несколько неуверенным тоном:

– Понятия не имею, о чем вы, но если бы имел, то следовало бы принять во внимание действующие на данный момент правовые нормы. Если она самостоятельно приняла определенные медицинские препараты и при этом не присутствовали заинтересованные стороны, то на случай обнаружения этого факта она сняла это видео, чтобы доказать отсутствие заинтересованных сторон во время принятия данных препаратов.

Смысл сказанного доходил до меня с минуту.

– Мне не дает покоя, почему она мне ничего не сказала? – тихо произнес я, когда все встало на свои места.

– Глупец, – пробурчал Алан. – Я могу проследить развитие ваших отношений с самого начала. Лайла всегда оберегала вас от боли и разочарования. Когда другого выхода не оставалось, она оградила вас от возможного судебного обвинения.

Я покачал головой и попытался спорить с ним, но Алан энергичным взмахом руки перебил меня.

– Я сидел с ней в этой самой комнате, и в течение нескольких часов мы обсуждали, как мы сможем гарантировать ваши интересы при существующем законодательстве. Она хотела уйти на своих условиях, окруженная теми, кого она любит, оградив вас от какого-либо риска после своей смерти. Что бы она там ни снимала, этим она собиралась защитить вас на случай, если все выйдет наружу. Лайла твердо намеревалась отдать свое тело после смерти университету, хотя это было рискованно из-за токсикологических анализов, поэтому, думаю, она воспринимала это видео в качестве некоего страховочного полиса. Также могу добавить, что она поставила строгие условия насчет того, что можно, а чего нельзя делать с ее телом после смерти. Одно из этих условий – анонимность. Тот, кто будет проводить исследования, не узнает, кем она была. Вследствие этого шансы на то, что это видео когда-нибудь понадобится, ничтожно малы.

– А Пета знала?

– Не уверен, но полагаю, что да. Она видела, как умирал Джеймс, и представляет, как все происходит на самом деле. Подозреваю, что уход из жизни Лайлы был намного более безболезненным, но Пета вряд ли захочет поднимать этот вопрос, поэтому для вас все закончилось.

Он не понимал моей тревоги, не понимал того, что я не собирался обращаться в полицию либо еще к кому-либо. Единственное, что мне было нужно, – понять ее скрытность. Я слишком волновался, чтобы ясно изложить свою мысль. Откашлявшись, я сказал:

– Она не хотела, чтобы я это нашел. Лайла просто не знала, как функционируют компьютеры.

Мы с Аланом обменялись грустными улыбками.

– Такова уж наша Лайла, – вздохнул он. – Блестяще знала закон, но была бесполезна, когда касалась клавиатуры.

– А что мне делать с лэптопом?

– Оставьте у меня. Я сохраню его в течение нескольких месяцев, а потом без лишнего шума все уничтожу.

* * *

Несколько недель потребовалось мне на то, чтобы набраться храбрости и сходить в ее… мою новую квартиру в Мэнли. В самом начале мое горе было настолько огромным, что я не рискнул взглянуть ему в лицо, опасаясь этого не выдержать. Поэтому я наблюдал за тем, как сменяются даты на календаре, и ждал того момента, когда смогу думать о Лайле, не ощущая разрушительного чувства потери.

Я понял, что пора наведаться в ее квартиру, когда тревожное чувство от того, что я сползаю к старым привычкам, стало сильнее горя. Проснувшись утром, я ощутил, как страх перед очередным длинным днем в офисе затмевает мысли о Лайле. Позвонив на работу, я сказал, что болен, а потом направился к ней в квартиру.

Я стоял в коридоре, поднеся ключ к замку. Руки дрожали. В голове танцевали воспоминания о Лайле. Я вспоминал, как она встречала меня на пороге, как целовала, прощаясь. Я вспомнил последний день, когда она странно себя вела, вспомнил, как мы возвращались по Корсо, шагали, словно уже немолодая супружеская пара, решившая прогуляться.

Я ожидал, возможно, даже уповал на то, что горе воскреснет, навалится на меня сейчас куда сильнее и безжалостнее, чем прежде. Я сунул ключ в замочную скважину и отпер дверь.

Первое, что я увидел за раздвижными дверями на фоне океана, был зазеленевший балкон. Растения, увядшие несколько месяцев назад, не только пустили новые листья, но и буйно расцвели. Теперь горшки и кадки пестрели всеми цветами радуги. Луковицы, мясистые стебли, многолетники пошли в рост и пустили бутоны, несмотря на неподходящее время года.

С плеча у меня свешивалась на ремне дорожная сумка. Я сбросил ее вниз, и она с шумом упала на плитки пола. Я смотрел во все глаза.

Прежде сухие стебли разрослись, образовав настоящий кустарник, покрытый множеством крупных цветов. Лекарственные и кухонные травы также зеленели, как ни в чем не бывало. Фиалки трехцветные поражали насыщенностью оттенков. Я быстренько прикинул, что со времени прошлого посещения квартиры минуло около четырех месяцев. Как получилось, что эти чахлые растения, несмотря на то что за ними никто не ухаживал, вдруг подарили миру такую жизнеутверждающую красоту?

А потом я почему-то поверил в то, что с Лайлой все в порядке, что в своей смерти она обрела свободу.

* * *

Я нашел ее дневник почти сразу же. Она поставила тетрадь под уклоном на столешнице кухонного стола между металлическим чайником и кофейницей. Сверху она повесила подаренный мной на Рождество кулон.

Я уселся на балконе. Волны плескались, накатываясь на берег внизу. Прохладный ветер сгонял разорванные облака вместе, угрожая дождем. Я закинул вытянутые ноги на кофейный столик и принялся читать. Я начал с первой страницы и продолжал читать даже тогда, когда мой мочевой пузырь норовил лопнуть, а зад онемел на твердом сиденье.

Я читал и плакал, ощущая, как худые руки Лайлы обнимают меня, пытаясь утешить. Я заметил, как постепенно не только ее почерк, но и само ее красноречие начали давать сбой. А потом я дошел до последней записи, которую Лайла сделала в то время, когда в последней раз наблюдалась у Линн, и понял, почему она оставила мне дневник.

Глава двадцать шестая

Лайла

4 июня

Дорогой Каллум!

Очевидно, я уже мертва. Извини. С трудом представляю, как ты держишься. Если бы на моем месте оказался ты, сомневаюсь, что я справилась бы. Пожалуйста, держись, Каллум!

Я долго спорила сама с собой, что делать с моим дневником. Другие я уничтожила, когда вновь заболела, но этот… Прежде мне казалось, что я вела его для себя, но теперь я понимаю, что делала это для тебя.

Было в прошлом такое, что мне следовало бы сейчас исправить, но мысли у меня в голове настолько запутались, что ничего уже не получится. Возможно, в этом есть толика трусости, но, если ты уже обречена на скоропостижную смерть, не лучше ли извлечь из этого все, что можно?

Я любила тебя, Каллум Робертс, тебя, чопорного, надоедливого, упрямого чудика. Я любила каждую клетку твоего по-глупому красивого тела, каждую минуту, проведенную с тобой. Я любила твое пахнущее жареным мясом дыхание и безнадежную неуверенность в собственной жизни. И знаешь что? Ты тоже меня любил. Я и секунды в этом не сомневалась, когда мы были вместе. Твоя любовь более реальна, чем все то, что я прежде знала в жизни.

Ты это читаешь, следовательно, ты вернулся в мою квартиру. Из этого проистекает, что ты знаком с завещанием и знаешь, что теперь она принадлежит тебе. Она стоит немалых денег. Можешь сделать с ней все, что пожелаешь. Выбирайся из всего этого и живи. Соверши пешее путешествие по Андам. Отправься куда-нибудь далеко и напейся до рвоты. Спаси сироту из Румынии. Езжай в гребаный Париж. Сними шикарную леди в Таиланде и с воплями сбеги из номера, когда окажется, что это не она, а он. Делай что-то. У тебя впереди еще много-много дней жизни, Каллум. Знаешь, что будет еще трагичнее, чем моя смерть от болезни Хантингтона? Ты, не страдающий от этой болезни, но чахнущий от ничегонеделанья, живущий затворником, оплакивающий меня вместо того, чтобы жить за себя и меня.

Не испорть все. Договорились? Садись на самолет.

С вечной любовью, твоя Лайла

Эпилог

Несколько месяцев я провел здесь, под сенью деревьев. С того момента, как она меня покинула, и до того, как, распахнув дверь, я увидел растения на балконе, все, что мне было нужно, – это душевное спокойствие. Хотя мне суждено до самой смерти вспоминать о Лайле, пришло время жить дальше.

У меня за спиной сейчас стоят коробки, сумки и прочие вещи. Довольно с меня этой квартиры, по крайней мере, на какое-то время. Лайла находилась рядом со мной все то время, пока я ее оплакивал. Я видел ее каждый день в садике на балконе. Я впитал в себя ее образ и теперь смогу взять его с собой в дорогу.

Если Лайла остается живой во мне, то и мне, блин, никак нельзя сдаваться. Пришло время обнять мир.

Завтра приедут грузчики и заберут наши общие вещи на хранение, а вскоре после этого сюда переселится арендатор, но еще раньше, завтра, я переберусь в отель возле аэропорта. Я переночую в номере с обслуживанием и напьюсь шотландского виски. Завтра прилетает Вилли. Потом мы вместе отправимся в Париж и несколько недель проведем вместе с Эдом, Сюзеттой и их новорожденным красавцем.

А впереди нас ожидает целый мир. У меня есть доход от аренды квартиры Лайлы, а еще я отложил на черный день более чем достаточно для того, чтобы иметь возможность тщательно изучить все четыре стороны света.

Оказалось, что в характере Вилли есть куда больше общего со мной, чем мне прежде казалось. Брат собирается составить мне компанию. Год мы будем скакать по всему земному шару из страны в страну. Ему хочется приключений, а я просто хочу жить. Я хочу воспользоваться всеми возможностями, которые дарует мне жизнь, не расходуя впустую ни единой секунды.

Если я чему и научился у Лайлы, так это пониманию того, что беда может подстерегать тебя за каждым углом. Никогда в точности не знаешь, когда с тобой что-то случится. То же самое касается и любви. Я снова полюблю. В этом я уверен. Сама Лайла поможет мне в этом, воспользовавшись всем своим упрямством и решимостью, которые определили как ее жизнь, так и саму смерть.

Есть любовь, образующая колонны твоей жизни, а есть любовь, закладывающая фундамент для нее. Мои отношения с Лайлой продемонстрировали мне все возможности активного существования, а не прозябания. Теперь я просто обязан жить так, как хотела бы для меня Лайла.

Послесловие

Большое спасибо за то, что прочли «Без тебя». Искренне надеюсь, что история Каллума и Лайлы развлечет, тронет и вдохновит вас.

Хотя судьба Лайлы является всего лишь плодом моего воображения, болезнь Хантингтона, к сожалению, существует на самом деле. Вы сможете узнать более подробную информацию об этой болезни, а также о том, чем вы можете помочь, в вашем отделении Национальной ассоциации борьбы с болезнью Хантингтона.

Если вам понравилась эта книга, я буду благодарна, если вы напишете о ней отзыв. Я люблю получать письма читателей, и ваш отзыв поможет другим потенциальным читателям выбрать мою книгу.

И напоследок, если вы хотите получить по электронной почте уведомление о выходе моей очередной книги, зарегистрируйтесь в рассылочном списке на моем веб-сайте: www.kellyrimmer.com/email. Я рассылаю электронные сообщения только тогда, когда новая книга закончена, и не передаю адреса электронной почты третьим лицам.

Келли

Сноски

1

Корсо – одна из главных улиц Мэнли, приморского пригорода Сиднея. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

«Команда спасателей Капитана Планеты» – американский мультсериал о сохранении экологии и защите окружающей среды.

3

Госфорд – город на побережье Тасманова моря в штате Новый Южный Уэльс, Австралия, расположен к северу от Сиднея.

4

Кроналла – пригород Сиднея.

5

Сноркелинг – плавание под поверхностью воды с маской, дыхательной трубкой и обычно с ластами.

6

Героиня перепутала два соседних островных государства, расположенных к северо-западу от Австралии.

7

Фудкорт – зона в торговом центре, где посетителям предлагают услуги сразу несколько предприятий питания, имеющих общий зал.

8

Пригород Сиднея.

9

Целиакия, или глютеновая энтеропатия, – нарушение пищеварения, вызванное повреждением ворсинок тонкой кишки некоторыми пищевыми продуктами, содержащими определенные белки, в частности глютен.

10

Шотландский, или гэльский, – один из кельтских языков, носители которого исторически жили в горной Шотландии и на Гебридских островах. Близок к ирландскому языку.

11

Iris – ирис (англ.).

12

Лакса – блюдо, распространенное в Малайзии, Сингапуре и Индонезии, представляющее собой острый суп с лапшой.

13

Многокомнатный номер в гостинице.

14

Круглая глубокая сковорода с выпуклым дном, чаще всего применяющаяся для приготовления блюд китайской кухни.

15

Scarredtrees – так в Австралии называют деревья разных пород, кору которых аборигены в прошлом использовали для изготовления щитов, пирог и т. д. За десятилетия, иногда столетия, пораженные места зарастают, оставляя характерные «рубцы».

16

Кэрнс – город в северо-восточной части австралийского штата Квинсленд.

17

Фалафель – блюдо, представляющее собой жареные во фритюре шарики из измельченного нута или бобов, иногда с добавлением фасоли, приправленные пряностями.

18

Серия любовных романов для женщин, первоначально выпускавшаяся в Великобритании Джеральдом Миллсом и Чарльзом Буном, начиная с 1908 года. На данный момент является одним из успешнейших проектов в этом направлении.

19

«Кошки» – мюзикл Э. Ллойда Уэббера по мотивам сборника детских стихов Т. С. Элиота «Популярная наука о кошках, написанная старым опоссумом». Премьера мюзикла состоялась 11 мая 1981 года в Лондоне.

20

Киноа – псевдозерновая культура, однолетнее растение, произрастающее на склонах Анд в Южной Америке. Издревле семена этого растения индейцы использовали в пищу.

21

Менора – семиствольный светильник, который, согласно Библии, находился в Иерусалимском храме вплоть до разрушения. Является одним из древнейших символов иудаизма.

22

Ханука – еврейский праздник, начинающийся в декабре и продолжающийся восемь дней, иногда частично совпадает с католическим Рождеством.

23

Хорея – синдром, характеризующийся беспорядочными, отрывистыми, нерегулярными движениями, сходными с нормальными мимическими движениями и жестами, но различные с ними по амплитуде и интенсивности, то есть более вычурные и гротескные, часто напоминающие танец.

24

Имеется в виду «Моэт э Шандон», один из крупнейших мировых производителей шампанского. Компания была основана в 1743 году Клодом Моэтом.

25

Серебро 925 пробы.

26

Марди Гра – вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, последний день карнавала.

27

Сквош – игра с мячом и ракеткой в закрытом помещении.

28

Индийское приветствие.

29

Шутка. Один кег равен примерно 45 килограммам.

Content

Келли Риммер
Без тебя

Благодарности

Глава первая Каллум

Глава вторая Лайла

Глава третья Каллум

Глава четвертая Лайла

Глава пятая Каллум

Глава шестая Лайла

Глава седьмая Каллум

Глава восьмая Лайла

Глава девятая Каллум

Глава десятая Лайла

Глава одиннадцатая Каллум

Глава двенадцатая Лайла

Глава тринадцатая Каллум

Глава четырнадцатая Лайла

Глава пятнадцатая Каллум

Глава шестнадцатая Лайла

Глава семнадцатая Каллум

Глава восемнадцатая Лайла

Глава девятнадцатая Каллум

Глава двадцатая Лайла

Глава двадцать первая Каллум

Глава двадцать вторая Лайла

Глава двадцать третья Каллум

Глава двадцать четвертая Лайла

Глава двадцать пятая Каллум

Глава двадцать шестая Лайла

Эпилог

Послесловие

Сноски