Анастасия Полярная

Обдириха

© Полярная А. Ю., 2016

© Издательский дом «Сказочная дорога», оформление, 2016

* * *

В основу сюжета повести «Обдириха» положен реальный случай, но при создании литературного произведения он подвергся художественной обработке. Образы героев – собирательные. Имена некоторых из них могут совпадать с именам и реальных людей, но такие совпадения прошу считать чисто случайными.

Посвящаю повесть моим друзьям, разделяющим со мной любовь к Русскому Северу и способствовавшим выходу книги в свет.

Анастасия Полярная

В деревне никто не сходит с ума…

И. Бродский

Дорога причудливо извивалась, прокладывая себе путь среди скалистых, поросших лесом возвышенностей, называемых здесь горами. То устремляясь в крутой подъём, то неожиданно срываясь с кручи, она петляла на невообразимых нескончаемых поворотах, чуть ли не на девяносто градусов менявших направление.

По правде сказать, эту узкую грунтовую полосу песчаного цвета лишь условно можно было назвать дорогой: она сплошь состояла из ям и рытвин, неожиданных россыпей камней и имела, помимо многочисленных «слепых» поворотов, непредсказуемый уклон и «неправильный» профиль.

Старенький пазик трясло и подбрасывало. Всякий раз при подъёме в гору – а по мере продвижения подъёмы встречались всё чаще и чаще – он наполнялся пылью, от чего становилось трудно дышать и щекотало в носу. Водитель, худощавый мужчина лет сорока, с сероватым от пыли лицом, гнал автобус, даже не притормаживая на поворотах и не расставаясь с зажатой в зубах беломориной. При очередном спуске автобус качнулся, сотрясаясь всем своим корпусом, передняя дверь с грохотом распахнулась, и приземистая старушка в ярком гарусном платке и серой кофте тут же подхватила стоявший на полу пестерь[1].

– Да что ж это деятця-то, Господи!.. Погоди, Володь… Ты б потише-то ехал! Мне выходить-то скоро. Всю ягоду мне растрясёшь, – запричитала она.

– Эх, дороги у нас такие, баба Марья, – лениво отозвался водитель, нехотя вытащив изо рта размякшую папироску.

Временами сквозь мелколесье блестела речка. Играя на солнце весёлыми бликами, она оживляла пейзаж. Казалось, что дорога и река иногда бежали наперегонки, соперничая друг с другом; когда же становилось труднее и опаснее, речка будто бы помогала преодолевать этот нелёгкий путь. Ландшафт вокруг тоже менялся: дорога сужалась, местами становилось холмистее; даже пригорки, образованные по обеим её сторонам, нарастали, становились насыщеннее и разнообразнее по цвету: красные глинозёмы переходили в белёсый песок, сквозь который пробивалась яркая зелень. Могучие сосны и ели, покрывавшие карстовые холмы, казалось, задевали вершинами небо.

Укачиваемый дорогой Костя обхватил руками стоявшую на коленях походную сумку и впал в лёгкую дрёму. Сперва он пытался следить за дорогой. Проносившиеся за окном пейзажи привлекали его. Но, почувствовав несколько любопытных взглядов, юноша смутился: ему казалось, будто все понимают, что он не местный, но он не мог определить, что его выдаёт.

Пассажиров в автобусе было немного. На передних сиденьях разместились двое парней в заношенных спортивных костюмах. Один из них, несмотря на июльскую жару, сидел в вязаной спортивной шапочке, натянутой на голову по самые уши. Парни переговаривались с водителем, шутя и балагуря.

Рядом с Костей сидела полная, ещё не старая простоволосая женщина в очках, одетая в синий плащ моды времён семидесятых, но неплохо сохранившийся. Она, не отрываясь, смотрела в окно. Напротив расположился сухонький старичок табачного цвета с как будто бы вырезанным из дерева лицом. По соседству с ним ехала худощавая пожилая женщина с собранными в хвост седыми волосами. Позади – ещё несколько стариков и старушек.

Иногда автобус останавливался, выпуская редких пассажиров; кое-кто входил, кряхтя и чертыхаясь, затаскивая тяжёлую поклажу.

Приподняв голову, Костя вновь откинулся на трясущееся сиденье, обтянутое чёрным дерматином; как ни влёк его северный пейзаж, почему-то непреодолимо клонило в сон.

Строить планы на лето Костя начал ещё задолго до окончания своего первого учебного года в университете. Ему хотелось забраться куда-нибудь подальше от цивилизации. «Неужели жизнь исчерпывается вот этим?» – размышлял он о неизбежных достижениях современного мира, окружавших его повсюду, ощущая себя глубоко обманутым. Однажды ему в руки попался томик Фёдора Абрамова, и, зачитавшись рассказами северного писателя, московский студент почувствовал непреодолимое желание побывать в этих краях. «Интересно, как там сейчас живут люди? Что изменилось с тех времён?» – думал он. Эти вопросы не давали ему покоя; загадочный Русский Север поманил его со страниц рассказов Абрамова, и как только сессия была сдана, юноша со спокойной совестью взял билет до Архангельска.

…Неожиданно автобус тряхнуло так, что бабкин пестерь подскочил, упал на пол и раскрылся, из него посыпались крупные спелые ягоды. Костя смотрел на них и не мог понять, что это за ягоды: они были ему незнакомы. Не сбавляя скорости, автобус летел, подхваченный дорогой, словно корабль по волнам: то поднимаясь в гору, то спускаясь вниз, при этом раскачиваясь из стороны в сторону и опасно наклоняясь на поворотах. Ещё чуть-чуть – и может произойти непоправимое, но автобус в решающий момент выруливал на крутых виражах, удерживая равновесие; виртуозно вписывался в повороты, преодолевал узкие серпантины и рискованные спуски. Казалось, что похожий на гигантского дрозда водитель над ним невластен: автобус движется, ведомый какой-то другой, невидимой силой… По пути почему-то не попадалось ни единой машины.

Вдруг на одном шатком деревянном мостике пазик подпрыгнул, послышался глухой удар, будто у него что-то отвалилось. Водитель, не обращая внимания, поехал дальше.

– Володя, останови! Деталь какую-то обронили! Кажись, колесо запасное! – крикнула бабка в гарусном платке.

А «табачный» старичок чему-то усмехнулся.

– А, ладно, – лениво махнул рукой водитель, – дадут другое на автобазе, – и затянул песню.

Костя взглянул на него и понял, что шофёр просто не может остановиться: автобус его не слушается!..

– А е-са-у-у-л догадлив бы-ыл!.. – горланил водила, лихо обгоняя несущийся уазик: это была первая встретившаяся попутка.

Картина природы вновь стала меняться. Дорога вилась между красно-белыми скалистыми породами, образующими естественный коридор. Она ещё больше сужалась и, казалось, вставала на дыбы на очередном подъёме. Автобус на удивление легко взлетал по ней. С высоты открывался потрясающий вид: синела река Пинега с песчаными косами; на фоне небесной панорамы виднелись далёкие заречные деревни, а у подножия, как на ладони, – острые верхушки елей и извилистая лента дороги. Косте хотелось, чтобы автобус на мгновение остановился, позволив ему зафиксировать изумительный пейзаж в памяти, но этого не произошло: не замедляя хода, он нёсся к обрыву и, словно отчаянный лыжник, ринулся вниз. Под горой показался очередной узкий мостик, а навстречу бежал разогнавшийся лесовоз…

– Про-па-дёт, – он го-во-рил, – тво-я буй-на го-лова! Ой, да про-па-дёт…

– Ну тормози же, баран!.. Неужели?!..

Бабка в гарусном платке охнула и выпустила пестерь, а «табачный» мужичок вскочил, раскинув загорелые коричневые руки словно ветви старого дерева. На одной из них Костя заметил причудливый след выжженной татуировки, напоминающий какой-то до боли знакомый символ…

Автобус оторвался от земли, раздался удар и звон стёкол; юношу подбросило, как на трамплине, он полетел головой вперёд и почувствовал, что проваливается в тёмную бездну… Очнулся он, услышав доносившиеся сквозь шум мотора голоса.

– Сосед-то наш, Николаич, всю машину разгрохал! Ремонту не подлежит. Хорошо ещё сам цел остался!

– Там постоянно кто-нибудь разбивается.

– И все одно и то же говорят…

– Близ деревни Шардонемь, – кто-то громко произнёс название, и Костя, окончательно приходя в себя, открыл глаза.

…За окошком проплывали лесистые холмы. «Табачного» старичка уже в автобусе не было; его соседка, повернувшись к сидевшим впереди парням, участвовала в общем разговоре.

– Тогда темнело ведь рано по осени. Он мне сам рассказывал: ехал, ехал, – всё спокойно, а у этой деревни вдруг что-то чёрное, как плащ, или птица с огромными крыльями, на лобовое стекло бросилось!.. Он сделать не может ничего: машина – набок на всём ходу!.. – оживлённо говорил парень в вязаной шапочке, стараясь перекричать дорожный шум.

– Там очень часто такое случается, – вступила в разговор Костина соседка. – С нашей деревни мужик рассказывал: ехал раз, и тоже что-то ему возле Шардонеми померещилось, будто кто-то стоит на дороге. Остановился, выходит, – никого. Сел в машину, а за ним будто кто гонится… Чудом, сказал, не влетел никуда. И больше за руль не садится. То ли место это такое несчастливое, то ли дух там какой-то лесной на шофёров охотится… Надо бы освятить тот участок.

– Ты про Ефимыча? – уточнила придерживавшая пестерь бабка.

– О нём, о нём, – закивала женщина.

– Захар Ефимыч-то ведь и странным стал после этого, – вставила старушка с хвостом.

– Так и есть, Петровна, – поддакнула бабка.

Её пестерь стоял на прежнем месте, аккуратно завязанный, будто и не падал. Водитель молчаливо держал руль и дымил беломориной. «Неужели мне всё приснилось?» – подумал Костя, и его взгляд упал на единственную раздавленную ягоду. «Непонятно», – удивился он и снова задремал.

* * *

Автобус вдруг вырулил круто вправо, фыркнул и резко затормозил на песчаном пятачке, окружённом соснами.

– Ну что?.. Пора выходить – Веркола! – радостно объявил водила.

– Спасибо, спасибо, Володя, – повторяла бабка, приноравливаясь к пестерю.

– Погоди, подмогну! – крикнул водила.

– Да я уж попривыкла, Володечка. Ты вон лучше Петровне пособи: у неё там потяжелее будет, – отозвалась старушка.

Костя взял у неё пестерь, а водитель тем временем, выскочив из автобуса, принялся помогать соседке «табачного» старичка вынести здоровенную сумку.

– Что везёшь-то, Петровна? Кабыть не кирпичи? – протянул он, обнажая коричневые пеньки зубов.

– Да всё по мелочи, Володя. Я ж в Карпогоры ездила. У нас ведь не купить ничего, сам, поди, знаешь, – выпалила она скороговоркой.

– Ну, Пахом, другорядь когда? – спросил водила у сутулого мужичка, отвернувшись от запасливой старушонки.

– А ты, парень, чей будешь? – услышал Костя.

На него пристально смотрела бабка, хозяйка пестеря.

– Так… погостить приехал, – помедлив, ответил он.

– К родным, чай, приехал? – уточнила Петровна.

– Да нет, так…

Старушки удивлённо уставились на паренька.

– К кому приехал-то, сынок? Я здесь всех знаю, – продолжала расспрашивать неугомонная бабка, не сводя с него любопытных глаз.

– Подай-ка ей, молодой человек, пестерь, – пришла на выручку женщина в очках, сидевшая рядом с ним в автобусе.

– А какая у вас ягода? – поинтересовался Костя, подавая пестерь.

– Как какая? Морошка, – в один голос ответили женщины.

– Морошки, что ль, не видал никогда? – удивилась Петровна, от чего Костя ещё больше смутился.

– А всё же к кому ты приехал, я не поняла? – не унималась любопытная бабка.

– Просто так, ни к кому. Посмотреть я приехал деревню.

– Чиво смотреть? У нас и смотреть здесь-то нецево…

Брови бабки поползли вверх, а глаза округлились.

– Да отступись ты от него, Фоминична! – крикнул хрипловато водитель автобуса. – Есть у нас что повидать. Есть! И музей у нас здесь великолепный, и монастырь заодно посмотрит. Только вот ночевать где собрался, милок?

Костя посмотрел на водителя.

– Сам не знаю. Здесь есть гостиница?

– Гостиницы нет, – сказала его бывшая соседка.

– Была, так закрыли лет как с десять. Всё им бы позакрывать!.. Раньше ферма была, скотобаза… А счас – всё развалили… Живём-то благодаря музею, да так – кто чем… Кто калымит, кто хозяйством спасается, – сплюнув, махнул рукой водитель. – Ты, парень, вот чего: иди вверх туда, в сторону угора, – там Абрамовское печище[2] есть: увидишь, старинный дом стоит, ему лет двести уже. Ну, не двести – сто пятьдесят будет, с конём деревянным. Вот туда постучись, там женщина живёт, у нас здесь, в музее, работает. Авось пустит, гляди… Добрая она: всех пускает переночевать-то… – И, немного помолчав, добавил: – Фёдора Абрамова, писателя, нашего земляка, знаешь небось? Так это его родственники.

Костя пожал руку водителю, вскинул на плечо сумку и бодро зашагал по безлюдной деревенской улице, поднимавшейся в угор, темнеющий на фоне розового заката. Бабы по-прежнему стояли у автобуса, удивлённо смотрели ему вслед и судачили.

– Пусть поездит. Молодой ещё. Пусть повидает, – задумчиво сказал водитель.

Бабы не спешили расходиться. Они ещё что-то обсуждали, но Костя давно их не слышал. Он быстро шёл по дороге, успевая замечать неяркую красоту здешних мест. Стояла белая ночь; в её прозрачном свете к природным цветам примешивалась сиреневая дымка.

Проступавшие сквозь лёгкий туман старинные силуэты деревянных домов, амбаров, бань отдавали лёгкой синевой и рождали ощущение призрачности…

Разлившееся в поднебесье малиновое марево заката висело над дорогой.

«Дом с деревянным конём… Где он?.. А если не пустят?» – думал юноша.

В воздухе стоял назойливый звон комаров, слетавшихся тучами. Комары беспрестанно кусали Костю. Он устал от них отбиваться и делал это почти автоматически. Временами ему казалось, что он к ним почти привык. Мысли его были заняты поиском дома с конём.

«А если не удастся решить вопрос с ночлегом, – расстелю куртку под ближайшим амбаром, лягу и усну, – решил парень. – Вот только эти комары, проклятые комары!»

Свет в некоторых домах ещё горел. Костя уже присматривал, где бы ему расположиться, как вдруг заметил лежащие на земле этюдники.

«Ура! Здесь братья-художники. Значит, ночлег и горячий чай обеспечены, а может, у них найдётся даже средство от комаров».

Забора не было.

Костя поднял голову. Старинный бревенчатый дом с резным изящным конём на крыше гордо и величаво возвышался на фоне светлого, но плотного, словно «мастихинового»[3], как определил про себя Костя, северного неба. Он постоял, держась за металлическое кольцо, вдетое в низенькую дверь, ощущая приятный холодок металла. Повернул кольцо и негромко постучался.

* * *

Александра Фёдоровна собиралась ложиться спать, когда в дверь постучали. Неожиданные гости были в её доме обычным явлением, поэтому она нисколько не удивилась, когда на пороге появился худощавый паренёк в надвинутой на лоб бейсболке, в джинсах, с походной сумкой за плечами.

– Как звать-то тебя? Проходи. Сейчас чай пить будем. Только сняла самовар недавно. Сегодня салатом обойдёмся, а уж завтра я тебя накормлю как следует. У меня здесь художники заезжие жили. Уезжают завтра. Последнюю ночь поработать хотели. Ночной пейзаж. Студент?

– Студент.

В доме было тепло и сухо. А главное, не было комаров. Чем-то пахло. Это было что-то знакомое, знакомое до боли, из детства. Это был не запах дерева, не молока, не воды, не старых сухих обоев… Но чего-то родного: запах жилья, окружённого теплом и заботой.

– Помолись вот здесь, – хозяйка указала на иконы, расположенные в красном углу. – Завтра в монастырь пойдём с утра на службу. Ты ведь пойдёшь с нами?

На Костю внимательно смотрела невысокая круглолицая женщина лет пятидесяти, в очках, с зачёсанными в пучок русыми волосами и морщинистыми пухлыми руками. Она говорила неторопливо, ласковым голосом, а в конце как бы запевала фразу, поднимая интонацию вверх.

– Федя, я тебе рубашку поглажу. В мятой неудобно идти. Надо надеть чистую, – сказала она, обращаясь к кому-то в глубине избы.

В горницу тотчас вбежал белокурый мальчик лет девяти, с такими же умными, широко распахнутыми глазами, и уставился на незнакомого паренька:

– А вы наш гость, да?

– Федя, что надо сказать? – притворно-строго вмешалась Александра Фёдоровна.

– Здравствуйте, – сказал мальчик, смутившись, и на мгновение потупился, но тут же вновь с любопытством взглянул на Константина.

– А вы тоже из Питера? И тоже рисовать приехали?

– Нет, я из Москвы, – улыбнулся Костя. – Порисую, хоть я и не художник.

– А кто?

– Вообще-то философ.

Теперь он был спокоен и умиротворён. А в душе неторопливо распускался невиданный цветок, сотканный далёкими забытыми ощущениями из детства: запахов травы, свежих брёвен, полевых цветов, дыма костра… Приглушённые цвета белой северной ночи, чистый воздух и доносившиеся ночные звуки наполняли юношу чувством светлой радости. И ещё не успев опомниться после столицы, Костя испытывал ликование от того, что попал в эту северную деревню.

– Ты ешь, ешь давай! Да спать ложись. Я тебе здесь постелила, в горнице. Завтра вставать рано, Константин, – хлопотала хозяйка.

Он допил чай, машинально вытер рукавом губы и направился к кровати, но перед сном решил ещё раз окинуть взглядом окрестности.

Приятной ночной прохладой веяло в воздухе. По-прежнему звенели комары. Костя вышел на дорогу и отправился в сторону угора, обрывавшегося крутым спуском в низину. Оттуда открывалась удивительная панорама: малиновое солнце уже сползало вниз, к дальнему лесу, таявшему на горизонте в синеватой дымке. Цвет леса постепенно переходил в тёмно-зелёный, почти чёрный, а у его подножия вилась сиреневой лентой Пинега. От реки до ближайших домов тянулись зелёные луга. А вдали, среди бесконечного леса, на границе голубого и зелёного, виднелись благородные купола и своды старинного монастыря.

* * *

Нужно поторопиться, – велела Александра Фёдоровна.

К реке, до перевоза, было около двух километров. Сначала дорога вела через поле, потом – заливными лугами. С утра комаров было значительно меньше. И это радовало. Костя, Александра Фёдоровна и Федя шли достаточно быстро.

Через реку их перевозил в осиновой лодке-долблёнке неразговорчивый монах Георгий. Раньше Костя видел такие только в музее. Вода в Пинеге вблизи берега была прозрачной, на середине реки казалась голубой, местами на глубине – цвета золотистой охры.

Мягко причалив, монах расправил голяхи бродней[4], ловко выскочил из лодки и привычным движением подтянул её к берегу.

От берега поднималась в угор натоптанная тропка.

– Монастырь наш, – начала рассказывать Александра Фёдоровна, – Спасо-Артемие-Веркольский, построен в честь святого отрока Артемия. Однажды (это было Бог знает как давно) двенадцатилетнего мальчика, отправившегося на сенокос вместе с отцом, внезапно застигла в поле гроза, и он неожиданно умер. В него не попала молния; эта смерть произошла без видимой причины… Согласно старинным представлениям, это считалось дурным знаком, и, опасаясь неурожаев и иных невзгод, жители деревни велели отнести его за округу, подальше в лес, и закидать еловыми лапами.

– Зачем? – удивился Костя.

– Дабы беды не наделал. Так верили крестьяне.

– И что?

– Они отвезли его тело в лес и забросали еловыми ветками. В таких случаях было принято не хоронить. Со временем все уже забыли об этом отроке. Но однажды, спустя тридцать лет, в этих местах сбился с пути заезжий епископ. Дорогу они потеряли… Плутали, плутали с возницей. Зимой дело было, кажется. Начали молиться: уже думали – погибель. Вдруг видят: в лесу какой-то странный свет. Прямо в чаще! Поехали они на этот свет, напрямик сквозь заросли… Едут, едут… Что такое: свечение непонятное из-под ельника исходит. Вышли, начали разгребать ветки… А там… тело мальчика нетленное сохранилось, и от него этот свет шёл. А потом начались чудеса – исцеления. И Артемий, так звали этого отрока, был признан святым, и решено было строить часовню в его имя, а потом и монастырь.

– Тот самый?

– Да, этот вот монастырь, видишь. Правда, впоследствии мощи Артемия странным образом куда-то исчезли. До сих пор их найти не могут. Долгое время они хранились в монастыре, доколе не наступили смутные кровавые времена. Говорят, что монахи их спрятали от красноармейцев, дабы большевики не надругались над святыней. И так осквернили многое, нехристи проклятые!.. Монастырь только сейчас стал возрождаться – силами наших монахов-тружеников. Их всего-то восемь человек, да и средств не хватает…

Древняя обитель выглядела величественно: старинные своды, купола, стены, чуть наклонённые вовнутрь, наподобие контрфорсов, чем архитектура монастыря отдалённо напоминала соловецкую; с ней Костя был знаком по фильмам и репродукциям. На территории обители росли могучие «длинноногие» кедры с пушистыми кронами. Всё это производило сильное впечатление на вырвавшегося из душной столицы парня.

После службы батюшка пригласил всех прихожан обедать. Как выяснилось, в Веркольском монастыре была такая традиция. Трапезная располагалась в отдельных каменных палатах: просторном помещении с низким сводчатым потолком и длинным широким столом. Косте налили тарелку горохового супа и положили салат из речных водорослей. Их собирали здесь же, по берегам Пинеги. В монастырской трапезной кормили всех паломников и туристов, прихожан, посещавших службу, и случайно заехавших гостей. Отдавал распоряжения довольно молодой высокий священник в отглаженной рясе – отец Венедикт.

«Хорошо бы с ним побеседовать», – подумал Константин, чувствуя в душе гармонию и покой. Эти ощущения были для него новыми и настолько же необычными: нигде раньше он не чувствовал себя так спокойно.

«Надо будет сюда обязательно вернуться», – думал он, кидая монеты в Пинегу.

На обратном пути, возвращаясь из монастыря к перевозу, Костя заметил рубленую часовню, а за ней – две ухоженные могилы с высокими деревянными крестами.

– Кто здесь похоронен? – спросил он у Александры Фёдоровны.

– Это детские могилы, – не сразу ответила женщина, – девочки и мальчика. Мальчик – сын моей соседки. Студентом был, вроде тебя. Спортсменом. Приехал в Верколу на каникулы. И вот… Купаться пошёл как-то… А ведь реки северные опасны. Вот и река наша, Пинега, коварная. Она только кажется спокойной да мелкой. Здесь мелко, а шаг рядом ступи – глубоко. Такие места у нас застругами[5] называются. Ямы и заструги встречаются часто на Пинеге. Или вот песок-седун: на вид – обычный песок; идёшь, идёшь по нему – всё хорошо вроде, и вдруг раз – просядет, а под песком – вода, и ты проваливаешься вместе с ним на дно. Так может два и больше дна у реки быть. Говорят, Двину, по одной версии, оттого так и назвали, что у неё «два дна» якобы. И здесь, у нас, надо быть осторожным. Сколько телят провалилось!.. Федя, Феденька, идём! Что ж это за ребёнок! Снял сандалии – занозится! Федя, обуй!

– Мама, тут занозиться нечем. Этот берег весь святой, – серьёзно ответил мальчик.

– Умный он у меня парень, – негромко сказала Александра Фёдоровна. – Вот придём, Федя музей тебе свой покажет.

– Что за музей? – удивился Костя.

– А вот увидишь, – улыбнулась женщина. – У него есть музей свой. – Да, опасные эти северные реки, – продолжала она. – Вот и наша река тоже непредсказуема. Её надо хорошо знать. Так и Андрюшка, приехал на каникулы, искупаться пошёл… И всё – потонул малый. А пловец был – хоть куда! Так-таки. Переоценил он себя, силы свои не рассчитал.

– А другая могила? – спросил погрустневший Костя.

– А другая могила… – в тон ему и как бы нараспев отвечала Александра Фёдоровна. – Случай такой был здесь, лет семь назад уже. Приехала как-то сюда семья: муж – узбек, она – русская, и дочь у них была малолетняя. И так им тут у нас понравилось, что решили остаться.

– То есть как? Совсем? – удивился Костя.

– Не они одни. Вот Алексей Алин из Москвы. Тоже с семьёй приехал, им понравилось, поразила их своей красотой наша Веркола, зачаровала. И остались. Сейчас он наш сельсовет возглавляет. Дети учатся в городе. И никто из них не жалеет нисколько. Так вот, и те тоже. Они верующие. Поселились при монастыре. Жена его, ты её видел, помогает в трапезной – высокая женщина, вся седая, в чёрном.

– Ну да, ну да. Кормила меня, подавала, – вспомнил Костя накрывавшую на стол строгую женщину, которую все называли матушкой.

– Вот жили они. Он там по хозяйству задействован был. Она на кухне, в прачечной. При монастыре все. И однажды девочка, их дочь, забежала, не спросясь, в какую-то келью, дверь была приоткрыта. Зашла и… Не знаю, что уж там случилось, что она там увидела; то ли почудилось что-то ей, то ли что, – только плохо внезапно ей сделалось. Она упала и потеряла сознание. Послали за местным фельдшером, да только та развела руками… Алексей суетился Алин-то, добился – вертолёт из города вызвали. Но без толку… Не спасли. Умерла. А отчего – неведомо. Так врачи и не поняли. Не назвали причину. То ли бесы скопились в той келье, то ли что… Забрал Господь дитя – десяти лет от роду. Для матери – трагедия. Единственная дочь! А отец – вообще убивался, убивался, запил… Ушёл потом вскоре куда-то из монастыря. «Не могу, – говорил, – тяжело мне здесь». И уехал.

Александра Фёдоровна замолчала. Тем временем они подошли к переправе. Монах Георгий, здоровенный бородатый мужчина лет тридцати пяти, с усилием запускал лодочный мотор.

– Откуда такое странное название – Веркола? – прервав молчание, поинтересовался Костя.

– А это всё тебе Федя расскажет, – хитро улыбнулась женщина.

– Александра Фёдоровна, можно я ещё на день, точнее, на день – ночь останусь? – попросил Костя.

Ничуть не удивившись, она кивнула головой.

* * *

Дни побежали яркой радужной вереницей. Хотя Костя и предполагал задержаться всего лишь на пару дней, но не отпустила Веркола его так скоро. Пребывание в Верколе стало восприниматься им как само собой разумеющееся: здесь он чувствовал внутреннее родство с окружающим миром, людьми, природой, с торжественно-печальными монастырскими звонами… Костя просыпался от ярких, врывающихся в дом лучей утреннего солнца, вставал, бежал на реку; затем после краткой молитвы все садились завтракать, после чего он уходил бродить по округе, поднимался на угор, спускался по «Абрамовской меже», красной от глины косой дорожке, вниз к реке, представляя при этом, как по ней же ходил Фёдор Абрамов; рыбачил, купался; нередко брал с собой небольшой дорожный этюдник и делал наброски.

Однажды на этюдах он познакомился с заезжей московской художницей, Юлией, девушкой видной и серьёзной, которая одолжила ему средство от комаров.

…Много-много интересного узнал Костя в Верколе. Федя, действительно державший собственный музей на повети – хозяйственной неотапливаемой половине дома, деловито представил ему свою экспозицию. Им была воссоздана модель крестьянской избы прошлого века с собранной в ней старинной утварью. Предметы быта и домашнего обихода – медный рукомойник и самовары, братина[6] и ендова[7], детская зыбка[8], корыто с лучиной и песком, разной формы и размеров ступы, всевозможные глиняные горшки, чугунки и кувшины, различные туеса[9] и бочонки для браги, берестяные короба, кузова и даже старое кремниевое ружьё – населяли оборудованную под крестьянскую избу поветь, размещаясь в соответствующих каждой вещи местах.

Для своего возраста Федя обнаруживал весьма широкую эрудицию, говорившую о его природном уме и начитанности.

На Костин вопрос о необычном названии деревни, ассоциировавшемся у него с женским именем Вера, он, как истинный историк, начал издалека.

– В древности эти земли населяла чудь белоглазая – полудикий коренной народец. Потом сюда пришли вольные новгородцы – предки поморов, люди гордые, независимые и сильные. К ним присоединились бежавшие на Север старообрядцы и редкие острожники, спасавшиеся от каторги. Все вместе они потеснили чудь, – рассказывал мальчик не по годам серьёзно.

Слушая его, Костя забывал, что перед ним девятилетний ребёнок. Федя не всегда выговаривал букву «р», но и это не умаляло впечатления от его рассказа.

– По преданию, наша деревня Веркола как раз находилась на границе чудских и новгородских земель. И при разделе территории древние новгородцы будто бы заключили с чудью договор, а для верности был вбит кол посередине реки, разделявший границы их владений. Отсюда и пошло выражение – «верь колу», и настолько оно привязалось к нашей деревне, что её так и назвали. А по другой версии, – продолжал Федя увлечённо, – название происходило от финно-угорского слова «веркола» – в переводе на наш язык: «место для сушения рыболовных сетей». Это тоже очень может быть, так как коренное население здесь испокон веков – рыбаки.

– Откуда ты всё это знаешь? Вас в школе учили? – спросил Костя, не ожидавший от мальчика таких познаний.

– Нет, я сам интересовался, – мотнул белокурой головой парнишка и вдумчиво добавил: – И у меня ведь мама в музее работает научным сотрудником.

– Она рассказывала?

– Мы разговаривали. Иногда она берёт меня на работу. Я ей картотеку помогал составлять. А ещё там, в музее, есть много редких книг. И когда я прихожу туда, мама разрешает их почитать. Кое-что оттуда узнал.

– Ты, наверное, будешь историком?

– Нет, я хочу стать реставратором, – сказал уверенно мальчик.

Александра Фёдоровна и Федя, как и их дальний родственник, носили ту же фамилию – Абрамовы.

– Все, кто жил на Абрамовском печище, где стоит наш дом, – носили эту фамилию. Родственники обычно селились неподалёку друг от друга. Их дома переходили из поколения в поколение, – как-то сказала Александра Фёдоровна.

Изредка она что-то рассказывала о Фёдоре Абрамове, но Костя старался не донимать гостеприимную хозяйку разговорами: у неё была ещё больная сестра Галина, за которой Александра Фёдоровна бережно ухаживала. По мере сил Галина пыталась помогать сестре по хозяйству, но основной труд ложился на Александру Фёдоровну.

Узнав об этом, Костя было засобирался, дабы не создавать дополнительных хлопот, но Александра Фёдоровна его остановила, дав понять, что он её не обременяет, а она, наоборот, рада его общению с Федей.

– Живи уж! – махнула рукой соседка Устинья Фоминична, почти каждый день заходившая к Абрамовым и проявлявшая немалое любопытство ко всему, что происходило в их жизни. Она оказалась той самой бабкой с пестерем, ехавшей вместе с Костей в автобусе. – Саша добрая, не выгонит.

– Сам вижу, что не выгонит, да неловко как-то уже, – стараясь не выдать смущения, сказал Костя.

– Конечно, ей хлопотно. Что и говорить! И сестра-от у неё, вишь, больная. И музей – её забота. Эт она сейчас-то в отпуску, а так – кажинный день… Да и Федя – ребёнок, малой ещё. Всё на ней! Малой-от хоть сообразительный! А, знаешь, она за него как дрожит! Один у неё он! Родила поздно – сорок лет ей уже было. От заезжего… Хотелось сына ей – продолжение и отраду – мальчика! Дрожит она за него. Помню, кот у них потерялся. Прибегает Федя – весь в слезах, и она с ним; по всем огородам бегала, пока не сыскали… А ты в кого будешь такой чёрный-то: и глаза, и волосы? Уж не цыган ли? – насторожилась она, пристально рассматривая Костю, который уже успел приобрести под северным солнцем устойчивый загар.

– Русский я, бабушка, русский. Фёдор Абрамов вон тоже чернявый был, – нашёлся парень.

* * *

Жизнь в Верколе текла размеренно. День спокойно переходил в украшенный багряным закатом вечер, который сменялся пастельными красками белой ночи, затем так же незаметно наступало утро, – и так день за днём.

Косте казалось, что время здесь будто остановилось и повисло над рекой – в прозрачной летней ночи, в утренней свежей росе, в лесном тумане, в тёплых бликах заходящего солнца на виднеющихся над лесом куполах…

«Не случайно, – думал юноша, – Фёдор Абрамов так стремился сюда душой и приезжал при любой возможности».

По рассказам Александры Фёдоровны, он, добравшись до Карпогор, нередко ходил в Верколу пешком, когда не было рейсового автобуса, желая поскорее попасть в родную деревню. Иногда ему приходилось идти все пятьдесят километров, так как порой не встречалось попуток.

В Верколе Фёдор Абрамов создавал свои произведения, описывал в них жителей деревни. Многие из них уже покоились на местном тенистом кладбище, состоявшем из зелёных, покрытых ягелем кочек-могил, увенчанных редкими крестами, а чаще – деревянными столбиками с крышкой в виде домика.

Костя настолько обвык в Верколе, что даже боялся нарушить этот ставший уже привычным и столь благотворно влиявший на него порядок.

Иногда к ним заходила художница Юля. Они беседовали с Александрой Фёдоровной о традиционных северных росписях и деревенском быте. Абрамова показывала ей какие-то книги.

Видя интерес Юли к народным костюмам, Александра Фёдоровна однажды подарила ей старинный сарафан, расшитый северными узорами. Девушка была на седьмом небе от счастья; тут же примерила обновку и, перекинув тугую каштановую косу с одного плеча на другое, бросила кокетливый взгляд на Константина и заметила с жеманной улыбкой:

– Сколько ж в жизни простых людей мудрости! Ни к чему философские факультеты оканчивать.

Костя начал было доказывать важность научного подхода и различных теоретических построений для осмысления картины мироздания, но спорить с Юлей было бесполезно: девушка настаивала на своём, ловко загоняя его в тупик отнюдь не научными аргументами.

– Вот скажи мне, что даёт в жизни простому человеку эта философия? Чтобы жить, творить, нести добро людям, совсем не нужно знать Гегеля и Канта. Достаточно иметь чистую душу, верить в Бога, читать молитвы и жить в ладу с природой и со своей совестью, – говорила она тоном, не терпящим возражений.

Костя тщетно пытался отстаивать свою позицию, приводя веские доводы. В ответ на них Юля лишь иронически улыбалась с видом человека, априори знающего жизнь гораздо глубже его, хоть и была старше всего лишь на пару лет.

Наконец он не выдержал и, найдя вежливый предлог, вышел из избы. «Предлогом» послужил Федя.

Костя не раз замечал, что мальчик ежедневно в одно и то же время, утром и вечером, идёт с большой алюминиевой кастрюлей в сарайку и закрывает за собой дверь.

Костя хотел спросить его об этих походах, но каждый раз на что-то отвлекался и забывал.

Однажды он столкнулся с Федей у сарая и собирался зайти туда вместе с ним, но мальчик насупился и сказал: «Не ходите за мной». Костя удивился, но вскоре забыл об этом случае.

Теперь, увидев в окно Федю, деловито несущего кастрюлю, он выбежал из дома и решил за ним последить. Дойдя до сарая, Федя поставил кастрюлю на землю, сосредоточенно повертел замок в руках, открыл дверь, и, зайдя, потянул дверь за собой.

Костя последовал за ним. Увидев его, мальчик слегка опешил, но тут же пришёл в себя и, повернувшись к Косте, загородил ему дорогу:

– Вы сюда не ходите.

– У тебя там что, склад боеприпасов? – пошутил Костя.

Федя молчал, по-прежнему не пуская его.

– Ну, не хочешь говорить, – не надо, – Костя направился к выходу и, нащупав в кармане сигаретку, намеревался выкурить её втихаря за сараем.

Неожиданно уже на улице Федя окликнул его и поманил к себе.

– Хотите взглянуть? – заговорщицки прошептал он и добавил: – Только быстро.

Желание закурить мгновенно покинуло Константина; он кивнул и с готовностью повернул обратно.

– Я первым зайду, – предупредил Федя.

С улицы проникал свет через маленькое окошко. Костя увидел самодельные клетки, сколоченные на скорую руку, а в них – кроликов разного размера и окраса.

Некоторые из них при виде его забеспокоились, иные же, не обращая внимания, потянулись носами к Феде.

Федя открыл кастрюлю и с видом маленького хозяина принялся перемешивать в ней еду длинной деревянной ложкой.

– Не знал, что вы держите кроликов, – заметил Костя. – Забавные зверьки.

– Я держу, – поправил его Федя. – Это мои кролики. Я сам за ними ухаживаю. А теперь идите: я их буду кормить. Они не любят, когда кто-то посторонний смотрит.

– А потом что делать-то с ними будешь? – остановился у двери Костя.

Мальчик пожал плечами.

– В суп? Или на жаркое? – усмехнулся парень.

– Нет, я не дам! – всполошился Федя и замахал руками. В его глазах блеснули слёзы, а кролики, словно почувствовав, о чём шла речь, забились в свои клетки, испуганно прижав уши. – Идите уже.

– Да ладно, я шучу, – сказал Костя примирительно и, вспомнив о своём намерении, завернул за угол сарая.

* * *

Иногда вместе с Федей Костя ходил на рыбалку. Но ему больше нравилось рыбачить одному: у них был разный подход.

Федя, закинув удочку, быстро таскал окуньков, сорожек, подлещиков… Если рыба не шла, он сворачивал снасти и переходил на другое место или предлагал возвращаться домой: «Клёва нет – значит нечего делать на реке». Выжидать с удочкой ему было неинтересно.

Косте же, напротив, нравилось так проводить время: то глядя на поплавок, то любуясь пейзажем на противоположной стороне, погрузившись в свои мысли. Он мог простоять долго, ничего не поймав, и при этом испытывать удовольствие, невзирая даже на комаров. Иной раз, задумавшись, он не замечал поклёвок.

– Подсекайте! У вас же клюёт! – случалось, кричал ему Федя.

Костин улов всегда был значительно меньше, чем Федин. Мелкую рыбку он отпускал, оставляя лишь более крупную; в основном попадались окуньки, а как-то раз – даже небольшая щучка.

Однажды Юля познакомила Костю с местным художником – Клоповым. Его творчество, правда, не произвело на парня такого впечатления, какого он ожидал, проникшись рассказами местных жителей, но оставило след в душе. Художником оказался растрёпанный старик, стоявший за бутылкой стеклоочистителя со звучным названием – «Антилёд. Русский Север»…

…Косте было хорошо в доме Абрамовых. Главное – он обрёл здесь душевный покой и познал истинную полноту жизни. В Москве жизнь казалась ему пресной и чудовищно предсказуемой. Как будущий философ, он хотел найти для себя подлинный смысл сущего, который, по его представлениям, утрачивался или, в лучшем случае, скрывался за окружающими реалиями повседневной столичной жизни. Здесь, в северной деревне, Костя обнаруживал этот смысл во всём, даже в самом особом укладе, царившем в доме Александры Абрамовой.

Всё, за что бы она ни бралась, эта женщина делала от души, с любовью. Он поражался её аккуратности: каждая вещь, будь то крынка, бидон или кадка, стояла на своём место. В доме всегда были свежее молоко, масло, творог и обязательно квас двух видов: сладкий и кислый. «Когда она всё успевает? – удивлялся Костя. – И музейные дела ведёт, и на службу ходит, и в лес, и книги читает, да ещё вышивает вечерами, напевая старинные песни». Костя чувствовал, как созданный ею мир отражается в его душе гармонией.

Добровольно он взял на себя некоторые обязанности: носил воду из колодца, ремонтировал вместе с Федей сарай. Сложил в поленницу дрова, которые наколол впрок хозяйке, наточил все ножи в доме. Этот простой сельский труд был ему в охотку.

Как-то раз все втроём утром ходили в лес («В лес всегда надо ходить с утра», – так говорила Александра Фёдоровна) за берёзовыми ветками, а потом на чердаке вязали из них веники для бани. Абрамова научила Костю «правильно» их вязать старинным северным способом, закрепляя концы без верёвки тугим берёзовым прутиком, что прочнее и надёжнее всякой иной завязки, а главное – здоровее, естественнее; да ещё так, чтобы было красиво. В каждом деле – свои премудрости. Оказалось, что и веники вязать не так просто, но в то же время – весьма увлекательно.

С каждым днём он открывал для себя что-то новое, и простые жизненные истины теперь виделись ему по-другому. По воскресеньям Костя с Абрамовыми посещал монастырскую службу; в другие дни ходил на рыбалку, в лес; помогал Александре Фёдоровне по хозяйству; больше всего ему нравилось вязать мягкие берёзовые веники, и он наловчился превосходно это делать. Но сколько их надо – этих веников-то? Десятка два-три – не больше.

Вечерами играли в лото, а иногда под настроение Александра Фёдоровна что-нибудь вспоминала.

Будучи человеком глубоко верующим, Абрамова посетила много святых мест на Севере. Однажды она рассказала Косте о местечке Сура – родине святого Иоанна Кронштадтского, находящемся в пятидесяти километрах от Верколы. Юноша даже загорелся было туда съездить, но для этого требовалось отложить отъезд, но ему было уже неловко так долго гостить в доме Абрамовых. В то же время, боясь потерять обретённое умиротворение, он не торопился с отъездом, откладывая его день за днём.

* * *

Белые прозрачные ночи стоят на Севере до середины августа. В одну из таких безветренных ночей Костя с портативным этюдником в руках созерцал с Абрамовского угора необозримые дали, ещё хранившие живые краски уходящего дня. Летом на Севере солнце никогда не скрывается полностью за линией горизонта, всегда остаётся багряная полоса. Садясь за лес, оно распространяет окрест прощальные косые лучи, озаряющие мягким тёплым светом купола и стены монастыря. Лес, погружаясь в сизоватую дымку, переходит из голубого в тёмно-зелёный, делаясь на ближнем плане всё ярче. Уснувшая река отливает мягким цветом циррулеума[10]. Лишь слышно, как в ней плещется рыба, да раздаётся далёкий всплеск вёсел одиноко скользящей лодки.

«Такой вечер, диво! Самое время написать этюд. Если б не эти проклятые комары!..» – думалось Косте.

Вдруг его кто-то тихо тронул за плечо.

– Костенька! Сегодня ведь баня, забыл? – ласково спросила Александра Фёдоровна.

Студент вздрогнул и обернулся.

– Нет, не забыл, спасибо. Я попозже. Сейчас порисую. Попишу маслом…

– Ну, как знаешь, как знаешь, – скоро проговорила Александра Фёдоровна, мелодически запевая фразу, как и все пинежане. И пошла к дому. – А обдириха? – вдруг обернулась она.

– Кто?

– Да я шучу! – засмеялась женщина.

– Нет, расскажите! – Костя нагнал её.

– Ну… Считается здесь у нас, на Пинеге, – как бы нехотя заговорила она с улыбкой, – что в бане обдириха живёт. Это место её обитания. Понимаешь? Обитания и господства. Поэтому там кусок мыла всегда и немного воды должны быть обязательно. Замечал небось? Специально оставляем. А плошки все и тазы непременно переворачиваем, чтобы она ими не гремела. После двенадцати в бане не моются. В бане нельзя петь никогда: это её злит; нельзя ругаться, особенно бранно, громко разговаривать, шуметь, хохотать, топать ногами, чтобы её не сердить лишний раз. После двенадцати в баню не ходят, – повторила Александра Фёдоровна.

– А что будет?

– Да отвяжись! – вдруг резко и недовольно бросила хозяйка.

– Ну всё-таки? – не унимался Костя.

– Ничего не будет. Только не принято, – сказала она и быстро зашагала к дому.

Костя положил на траву этюдник и, присев на корточки, взял тюбик с надписью: «кобальт синий спектральный», аккуратно выдавил на палитру тонкую синюю змейку и принялся делать то же самое с остальными красками…

– Ч-чёрт! – с размаху треснув себя по затылку, раздражённо взъелся Костя на очередного комара. Эти бесчисленные кровососущие твари вынуждали его завершать работу. Он небрежно вытер руки о джинсы, отошёл чуть назад, внимательно посмотрел на свой этюд, взял его за край, стараясь не стереть свежую краску, и направился к дому.

Костя пристроил этюд на крыльце и, раздумывая: «Пойти – не пойти?», всё же повернул по садовой дорожке к бане: маленькому бревенчатому сооружению с вырубленным в нём крохотным оконцем, задёрнутым изнутри занавеской. В бане у Абрамовой не было освещения. Костя зашёл в тёплое влажное помещение, нашарил в темноте спички, чиркнув на ощупь, зажёг одну и тут же кинул на пол, дуя на пальцы…

– Н-да… Мыться – не мыться, – промычал себе под нос юноша.

По дороге сюда он уже решил: когда ещё в баньке помоется – ведь скоро ему предстоит отъезд. Гостить-то хорошо, но надо иметь и совесть. Гостеприимная Александра Фёдоровна никогда не скажет, но живёт он уже давно, и пора бы дать отдых хозяевам, тем более что к ним, как он недавно услышал, собирались вот-вот приехать ещё какие-то гости из города.

Зайдя в баню, парень почувствовал себя неуютно. И, несмотря на то, что на полке́[11] лежал фонарь, какая-то непонятная тревога поднималась со дна души. Он не мог понять причину этой тревоги. Вспомнились слова хозяйки: «После двенадцати в баню не ходят», которым в то время он не придал серьёзного значения – ему просто было очень любопытно. Теперь же Костя стоял посреди бани, испытывая явный душевный дискомфорт. Он постоял не больше тридцати секунд и, не раздумывая, открыл дверь, вышел из бани и зашагал к дому.

«После двенадцати не моются», – стояли в ушах слова Александры Фёдоровны.

«Нет, какая обдириха?! Просто устал за день».

* * *

Язакончил поливать грядки, мама! – радостно закричал Федя, вбегая в дом, и тут же схватил со стола красное наливное яблоко, явно привезённое издалека в местные магазины; этот фрукт – редкость в северных краях. Вгрызаясь в сочную мякоть крепкими молодыми зубами, Федя залез на табуретку и принялся на ней раскачиваться, поглядывая в окно.

– Федя, – позвал мальчика Костя, – что это за обди́риха, или обдири́ха?

– Обдириха. Ну… она в бане живёт… – Федя почему-то перестал грызть яблоко, и улыбка сошла с его лица. Он не настроен был говорить, и Костя хотел было идти, но задержался, вспомнив про вчерашний этюд: решил посмотреть, как он сохнет.

– Я видел однажды обдириху, – вдруг очень серьёзно сказал мальчик.

Несмотря на свой юный возраст, Федя не производил впечатления болтуна или фантазёра, любителя рассказывать выдуманные истории.

Костя остановился, взял табурет, сел напротив, жадно заглядывая Феде в глаза, словно пытаясь прочесть в них ответ.

А Федя простодушно смотрел на него своими серыми светлыми ребячьими глазами.

– Ладно тебе, Федя, – сердито сказала, махнув рукой, заглянувшая в этот момент в горницу сестра Александры Фёдоровны, Галина, очень полная женщина с отёкшим, нездорового цвета лицом.

– Я правда видел! И мама тоже знает.

– Ай… – проворчала себе под нос Галина и вышла.

– Ездили мы однажды с ребятами всем классом на тот берег, – торопливо заговорил пацанёнок, указывая рукой за окно на реку, – там совхоз «Новый путь» был, и деревни заброшенные остались: Летопала, Ежемень, Смутово.

– А почему эти деревни стали заброшенными?

– Как пришли сюда коммунисты, это самое… программа была, короче, по переселению деревень: ну, то есть, малые деревни должны были соединяться, переходить в большие. Много наших пинежских крестьян пострадало… А кто-то, может, и рад был: там у них ни медпункта не было, ни школы; хлеб туда раз в три дня завозили, понимаете? Люди стали переселяться, побросали свои дома. Ну и… короче, бань много в этом Смутове осталось. Там раньше бани старые, по-чёрному топились, значит… И я чего-то отбежал, отбежал от наших. Они там, в стороне, были, – Федя смотрел Косте в глаза, при этом нервно жестикулируя. – Вдруг интересно стало мне. Стою там чего-то возле старой бани. И, знаете, слышу: как будто звук какой-то, будто кто-то стучит по стеклу так: тук-тук-тук-тук… Поднял голову, смотрю, а из банного окошка… – он осёкся, в глазах мальчика появился страх, – по стеклу стучит кто-то… И там рука такая… Чёрная, тощая такая, виднеется… – Федя замолчал.

– Страшно стало, Федя?

– Да. Я испугался. Хочу кричать – не могу. Ногой двинуть не мог! Как будто к земле прирос. И тут рука, чёрная, жилистая такая, и когти у неё, как у птицы или зверя какого хищного. И двумя пальцами меня так манит, манит к себе. Согнула пальцы и манит. Я задрожал весь… Не помня себя, развернулся и, не оглядываясь, бросился бежать к нашим.

– Он прорыдал весь день, не тревожьте его! – раздался голос Галины откуда-то из глубины дома.

– Так ты видел обдириху? Какая она всё-таки? – не унимался впечатлённый рассказом мальчика Костя.

– Да говорю же: худая, жилистая… Только такая чёрная рука с когтями.

– Как моя рука-то?

– Да нет же!.. Объясняю вам… Как у птицы лапа, что ли… Тощая!.. Ладно об этом… – Федя замахал было руками, потом быстро сорвался со стула и убежал.

Весь день Костя провел в задумчивости. Вообще-то он допускал существование в природе потусторонних сил и инобытия, предполагая их в той мере, в какой каждый отдельный индивидуум считает возможными оные в своём сознании.

Федя, конечно же, не лжёт – это исключено.

Но мальчику могло и померещиться: разыгралось детское воображение… Кто знает?..

Вечером в дом Александры Фёдоровны зашла Юля. Костя стал агитировать её отправиться завтра на другой берег посмотреть заброшенные деревни – Ежемень, Летопалу, а заодно уж дойти и до дальнего Смутова, побродить там.

– Я с удовольствием бы там пофотографировала, тем более что уезжать пора. Говорят, там такой ягель! – восторженно произнесла Юля.

– Вот и мне пора. Может быть, завтра поеду, – сказал Костя.

– Только как мы переправимся на тот берег утром, если ты завтра поедешь? Автобус в семь часов: надо утром идти, если идти, – авторитетно заметила девушка.

– А следующий автобус когда?

– Следующий – только на той неделе.

– Тогда, точно, завтра поеду.

– Значит, поход отменяется, – заключила девушка.

– Попросим кого-нибудь из монастыря перевезти нас. Я с вами поеду! – раздался голос Феди.

– А назад как? – уточнил Костя.

– А назад – с монастырской лодкой. К службе ж всё равно за людьми пойдёт.

Костя и Юля не возражали.

Решено было завтра посетить заброшенные деревни. Александра Фёдоровна снарядила им в дорогу кваса и свежевыпеченного домашнего хлеба; она пекла хлеб сама, как и некоторые женщины в деревне. Аккуратно завернула провиант в полотенца и положила в пакеты. Феде велела надеть чистую рубашку и шорты, ещё с вечера зачем-то отглаженные, и всех по очереди перекрестила на дорогу.

* * *

Ввосемь часов утра, как и договаривались, в дом Абрамовых зашла Юля, и ребята все вместе отправились в поход.

Они пришли на берег реки вовремя, но, ко всеобщему удивлению, угрюмый монах Георгий, пообещавший перевезти их на лодке на другой берег Пинеги, как правило, очень пунктуальный, опаздывал. Опаздывал он серьёзно, вопреки своим привычкам, и туристы уже начали беспокоиться.

– Может, он не придёт? – вопрошала Юля.

– Сорвётся всё тогда! Мне уезжать! И так у вас загостился, – нервничал Костя.

– Я пойду счас домой, возьму этюдник – и писать, – сказала Юля, самая уравновешенная из всех.

И ушла бы, если бы на другом берегу реки не показалась фигура. Она приближалась, и всё более отчётливо проявлялся долговязый мужской силуэт. Это был монах Георгий.

– Он пришёл! – воскликнула Юля обрадованно.

Однако монах не торопился. Он подошёл к лодке, не спеша отвязал её, неторопливо вставил вёсла в уключины и, немного поработав ими, повернул назад, причалил к прежнему месту, привязал лодку и медленно пошёл вдоль берега…

– Может, он нас не видит? – предположила Юля. – Давайте ему помашем.

– Эй! Эй! Мы здесь! Мы здесь! Перевези-и-те нас!!!

Монах, словно не замечая компанию, хотя не видеть ребят он не мог, так как Пинега в этом месте была не столь широка, удалялся, не обращая на них никакого внимания. Вдруг он остановился, оглянулся на ребят и зашагал дальше, в угор, по тропе, ведущей к монастырю.

Все были очень удивлены, даже ошарашены.

– Что будем делать? – спросила Юля.

– Пойдёмте вброд! – предложил Костя.

– Пойдём! – радостно подхватил Фёдор, одобряя его предложение.

– Нет, вброд я не пойду! У меня не тот наряд, – заявила Юля. Она была в белом лёгком платье.

Вдруг ребята увидели идущую на вёслах лодку.

– Эй! Перевезите нас! – закричали они радостно. – Наконец-то!

Упираясь шестом в дно, пожилой рыбак повернул к берегу, посадил ребят в лодку и повёз на другую сторону. Переезжая реку, они вспомнили про Георгия, и все трое подумали о необычности недавней ситуации.

– Странно как-то… Георгий. Непохоже на него… – заметила Юля.

Долгий путь вёл в заброшенные деревни. Сначала ребята шли лесом. Светло-голубой мох-ягель стелился в борах по низинам. Костя набрал в пакет этого экзотического северного мха. Потом путь лежал давно не паханными полями, поросшими травой выше пояса, сквозь которую приходилось отчаянно продираться, обретая многочисленные царапины на руках и лице. Лес уже наступал на поля…

И было очевидно, что если в ближайшее время сюда не придёт пахарь-оратай, то лес снова займёт пространства, ему когда-то принадлежавшие, – владения, отвоёванные у него столетия назад упорным тружеником-земледельцем. Время от времени ребята останавливались пофотографировать, передохнуть и отхлебнуть прохладного домашнего кваса.

– Здесь ведь, наверное, есть медведи? – во время одного из привалов спросила с опаской Юля.

– А как же! Этого добра хватает: и медведи, и волки бродят. Но ты их не бойся – сейчас они сытые, – сказал рассудительно Федя, и ребята отправились дальше.

Наконец вдалеке, за двумя растущими особняком кедрами с мохнатой игольчатой кроной, показались крыши домов с деревянными конями, а немного погодя – и сами избы… Вот она – всеми забытая деревня.

– Здесь совсем никто не живёт? – спросил Костя.

Федя отрицательно помотал головой.

– Совсем?

– Совсем, – твёрдо ответил мальчик.

Дорога, по которой пробирались ребята, служившая когда-то центральной улицей, сплошь заросла травой. Серые бревенчатые избы с деревянными конями и консолями – подобием ложного балкона, впечатляли своей добротностью. Эти огромные дома-пятистенки[12] с большими поветями[13] и взвозами[14], как угрюмые великаны, печально смотрели заколоченными глазницами окон и, казалось, хотели поделиться своей трагедией, высказать то, что выражали всем своим угрюмо-меланхоличным видом.

Дома отлично сохранились. В них вполне можно было жить, только не было жильцов. Словно тоскуя по своим обитателям, они, казалось, удручённо качали головами.

Стоять посреди забытой деревни и смотреть на заброшенные дома в июльский полдень, когда природа наполнена яркими солнечными красками, было невыносимо: какой-то неизбывной тоской веяло от этих серых строений; тоска передавалась ребятам…

Многие дома были заколочены, на некоторых висели тяжёлые амбарные замки, иные были вовсе не заперты; кое-где у дверей так и стояли когда-то поставленные приставки[15], словно хозяева отлучились ненадолго и вот-вот вернутся в своё жилище.

Ребята зашли в один из домов.

В избе было чисто. Отдельные вещи – туеса, крынки, чугунки, различные деревянные ковши с длинными ручками, ушаты, ступы и многие другие необходимые в крестьянском быту предметы, названий которых Костя не знал, – были оставлены хозяевами. Видимо, уходя, они не захотели брать с собой мелкую домашнюю утварь. Федя зачем-то прихватил выдолбленный из дерева ковш ручной работы. В буфете старого дома аккуратно стояли чашки, чайник и медная братина. Эти чашки почему-то вызвали у Кости непонятный приступ тоски. При взгляде на них ему непреодолимо захотелось как можно скорее покинуть избу. Предупредив ребят, он выбрался на улицу.

Снаружи, казалось, ничто не изменилось, как будто не менялось много лет с тех пор, как деревня оказалась покинутой. Деревня осталась, а люди ушли. Только свежепроторённая в густой траве тропка говорила о визите ребят. Косте вспомнилась печально-философская повесть Фёдора Абрамова «Мамониха»… Юноша принялся торопливо расхаживать взад-вперёд по протоптанной тропке вдоль деревенской улицы, отыскивая взглядом бани: собственно, то, ради чего он проделал этот путь. Впечатлённому недавним рассказом студенту не терпелось заглянуть в какую-нибудь старую баню, но почему-то ни одной не попадалось в его поле зрения. Парень ходил, искал, приглядывался, но бань нигде не было видно… Это обстоятельство показалось ему довольно странным, но вскоре он решил, что строения просто сгнили, либо перевезены прежними хозяевами на новые места.

Костя поглядывал на часы, уже начиная волноваться: надо успеть к переправе, чтобы попасть на автобус, но Юля с Федей не торопились. Девушке не терпелось запечатлеть Фёдора с разных точек в антураже подлинной крестьянской избы.

Их неторопливость начинала раздражать Константина. Он уже хотел было обратиться к наконец появившейся Юле с ядовитым замечанием, выплеснуть своё негодование, но только собрался высказать заготовленную фразу, как вдруг осёкся, заглянув ей в глаза, и в этот момент гримаса исказила его лицо: в её глазах он увидел нечто странное и ужасающее – туман и пустоту; они были как будто затянуты бельмами, и сквозь туман Костя уловил насмешку. Он остолбенел, голова закружилась… Она приблизилась к нему вплотную: сейчас на него бросится, как рысь, прыгнет на грудь, вопьётся когтями в белую мякоть тела и оставит наполняющиеся кровью борозды.

«Надо отсюда мотать», – пронеслось в голове; он, защищаясь, поднял руку и хотел было отпрыгнуть, но в следующий момент ощутил тёплую ладонь девушки на своём плече.

– Что с тобой? – участливо спросила она, заглядывая ему в лицо.

И тут же видение мигом исчезло. «Совсем, что ли, я с ума схожу?..» – испугался Костя.

– Нет, ничего. Перегрелся, видимо, на солнце, – поспешно ответил он.

– Отойдём в тень, сюда, под эти кедры. Их, наверное, специально высадили… Какая роскошная крона, видишь?! Краски не взяла. Вот ведь! – сокрушалась Юля.

– Слушай, какие краски?! Пора бы отсюда двигать.

– Ну да, сейчас пойдём. Позови-ка Фёдора. Где он, где он? – и вновь в интонации Юли Косте послышалась ирония, но он тут же укорил себя за мнительность.

Федя не отзывался. Ребята звали его, бегали по протоптанной, служившей когда-то деревенской улицей тропинке, искали в траве – мальчика нигде не было.

– Может, спустимся к реке? – предложила взволнованно Юля.

– Давай спустимся.

Напролом сквозь бурьян они пробирались к обрыву. Шедший впереди Костя поцарапал лицо и больно поранил ногу, наступив на ржавый гвоздь. Достигнув наконец воды, ребята убедились в напрасности своего предприятия: и здесь не было Феди, не было даже следов. Трава нигде не примята, не говоря уже о проторённой тропке. Как он иначе смог бы сюда добраться? Они даже не подумали об этом, пока преодолевали многолетние заросли. Ребята остановились, промыли рану. Костя наблюдал, как кровянистое облачко растворялось в прозрачной воде. Юля предложила перевязать ему ногу своим носовым платком, но узел никак не хотел завязываться: то ли мокрые пальцы скользили, то ли сказывалось волнение… Они вернулись к деревне и здесь, чуть в отдалении от растущих кедров, увидели ещё одно дерево и под ним – маленькую детскую фигурку.

– Федя! – закричали они хором, не сговариваясь. Но Федя не отвечал.

– Федя! – громко и встревоженно позвал Костя пацанёнка и двинулся к нему.

В двух шагах от того места на центральной деревенской улице, где они долго топтались, напротив старого дома, к дереву вела только что проложенная в траве тропинка.

Как её можно было не заметить? Тут Федя обернулся и побежал навстречу своим спутникам.

– Федя, мы тебя ищем, а ты что же делаешь?! – закричал Костя рассерженно.

– Нельзя так делать, когда идут вместе, – строго, но жалобно добавила Юля с оттенком назидания. – Ты же умный мальчик.

Но Федя с горящими глазами бросился к ней.

– Дай… дайте фотоаппарат, – возбуждённо заговорил он.

– У меня кончилась плёнка. Ты ведь знаешь, – сказала Юля.

– Доверьте мне! Я умею! Скорее, дайте, прошу вас, – мне очень надо, – повторял он как заворожённый.

Девушка не двигалась с места.

Тогда Федя подпрыгнул и хотел было снять с её плеча висевший на ремешке «Зенит».

– Я знаю, ты умеешь, – удивлённая Юля сняла фотоаппарат и протянула мальчику. – Я ведь тебе давала снимать, просто кончилась плёнка.

– У меня тоже, – поймав его вопросительный возбуждённый взгляд, сказал Костя. Оставшиеся два кадра он отщёлкал ещё по дороге в Смутово.

– Нет кадров? Не может быть, – забормотал Федя, вцепившись в фотоаппарат.

– Федя, что ты хочешь сфотографировать? Пойдём вместе, – Костя осторожно взял мальчика за плечи. Но Федя тут же вырвался и побежал к дереву. Костя и Юля последовали за ним.

Сухое окаменевшее дерево одиноко стояло среди густой высокой травы за домом. Оно изрядно напоминало человеческую фигуру. Издали сходство было столь велико, что его можно было принять за человека. Убежавший вперёд Федя отчаянно нажимал кнопку фотоаппарата.

– Что это за дерево? – спросил Костя. Он не мог определить, хотя уже неплохо разбирался в видах деревьев.

– Я не могу понять, оно, вероятно, мёртвое, – как-то неуверенно произнесла Юля.

– Нет, не мёртвое. Оно спит, – прошептал Федя. Он мгновенно приблизился к дереву, долго вглядывался в него, затем уткнулся лицом в кору, обхватив ствол руками. – Надо же, всё ушло… – растерянно произнёс пацанёнок.

– Что ты хотел сфотографировать? – повторил Костя.

Федя долго не отвечал. Наконец тихо произнёс:

– Стихи. Тут как будто бы на дереве стихи были. Я сам видел. Они выступали в виде каких-то странных букв на коре. Я даже запомнил пару строчек. Надо будет записать.

– Скажи нам! – попросил удивлённый Костя.

– Не сейчас. Вернёмся – скажу, – твёрдо решил мальчик.

– Ладно, пойдёмте отсюда. Пора, – сказала Юля, ласково взяв Фёдора за плечи и направив вперёд.

Костя за ними не торопился: он внимательно осматривал дерево, но никаких букв и даже намёков на их очертания не обнаружил, только в одном месте на стволе, чуть ниже уровня глаз, ему показалось, что конфигурация высохшей коры напоминает старославянскую букву «Ѫ» – «Юс большой».

Костя осторожно дотронулся пальцем до «буквы»; подул ветер, и сухие ветви зашелестели над головой.

Парень наклонился, коснулся лицом ствола, и вдруг ему послышался сквозь древесный скрип и шелест высохших ветвей хриплый шёпот: «Это старый житель деревни, Лысый Матвей. Я так и остался здесь, так и окаменел».

От этого пронзительного шёпота Косте стало жутко. Он вновь подумал, что у него что-то случилось с головой.

В это время его позвали. И ещё он услышал, как глухой неестественный скрипучий голос предупредил: «Не смей!..»

Что именно запрещают ему делать, юноша не расслышал, и тут же известная фраза эхом отозвалась у него в голове: «Над старостью смеяться грех».

Как он ни силился припомнить, чьё это столь знакомое изречение и откуда, – не мог. Память явно ему отказывала. Костя негодовал на себя. Больше ему ничего не удавалось уловить, как он ни прислушивался: только назойливый скрип древесины и шорох веток.

Он не видел теперь и загадочную букву – «Юс большой»: «буква» куда-то исчезла, или он просто её потерял в орнаменте древесных узоров. Отчего-то Косте стало не по себе, и он поторопился за Юлей и Федей, которые уже пропали из виду.

Он быстро шёл по свеженатоптанной тропинке. Путь к дереву ему показался значительно короче. Он шёл и шёл, а тропинка всё не кончалась.

Внезапно сзади послышался странный шелест и шаги. Костя резко обернулся: «Дожил уже до галлюцинаций!» – мелькнуло в голове: ему почудилось, что дерево идёт вслед за ним!

Юноша остановился, зажмурился и сжал руками голову. Потом резко открыл глаза и обернулся снова. Нет, оно находилось на месте. Правда, кажется, сначала было дальше. Костя стоял в недоумении: идёт он уже давно, и за всё это время ушёл всего на несколько метров от дерева?

«Просто перегрелся, перегостил; пора ехать», – решил парень и энергично зашагал дальше, уже не оглядываясь.

Юля и Федя сидели на обветшавшем крыльце старого дома.

– Наконец! – иронично заметила Юля.

– Пойдёмте, – сказал утомлённый Костя.

– А ковш? – воскликнул Федя.

– Сейчас, сейчас мы придём! Он оставил ковш на повети, – пояснила девушка.

– Какой, к чёрту, ковш! Времени сколько!.. – нервно бросил Костя.

– Чудак ты! Дай ребёнку ковш забрать. Без этого ковша он отсюда не уйдёт, – заступилась за мальчика Юля.

В избу Костя не пошёл вместе с ними. Несмотря на зной, предпочёл подождать их на улице. И, нервно расхаживая по примятой траве возле дома, он вдруг увидел на противоположной стороне бывшей когда-то деревенской улицы, напротив домов, поодаль, несколько полуразрушенных старых бань, выстроившихся в ряд вдоль оврага с пересохшим ручьём, и тут же, не раздумывая, направился к баням. За всеми непредвиденными моментами этого путешествия он чуть было не забыл о своей основной цели.

Подходя к одной из бань, приземистому тёмному домику, Костя чувствовал волнение: «Быть может, это та самая баня, в оконце которой Феде когда-то явилось зловещее видение?..» Он залихватски распахнул дверь ногой и влетел в старую баню.

– Эй, обдириха, где ты здесь есть?! Выходи! – вызывающе прокричал Костя и трижды зачем-то свистнул.

Слева от входа располагалась печь. Костя с размаху ударил ногой по закопчённой топке. Посыпалась на пол жёлтая глина.

Осколки кирпича, битые бутылки, старые «бычки» от сигарет валялись по углам бани. Видимо, молодёжь из соседних деревень приезжала сюда на лодках провести время. Костя заглянул во все крохотные отделения бани, отгороженные деревянными дверями, открыл даже печную заслонку топки, пошарил в дымоходе, залез в поддувало. Ничего не было, кроме мусора… Почувствовав некоторое разочарование, юноша провёл пальцем по закопчённому, треснувшему стеклу оконца (небольшой кусок его в углу был, очевидно, выбит или выпал сам); затем для чего-то попрыгал, стараясь как можно громче стучать подошвами кроссовок по дощатому полу старой бани, повертелся на месте и вышел, громко хлопнув дверью так, что она распахнулась от удара и вновь захлопнулась с характерным эхом.

Вернувшись обратно, Костя не обнаружил своих спутников. Стал звать их, но ответа не последовало. Заглянул в дом: их нигде не было… Между тем солнце стояло в зените, зной изнурял. Безудержно хотелось искупаться. Костя взглянул на часы: надо было торопиться назад, иначе опоздает к перевозу, а значит, и к автобусу, то есть придётся опять оставаться на несколько дней, так как автобус ходил только дважды в неделю. А оставаться было уже неудобно. Точнее, он так решил. А раз решил ехать, значит, надо ехать. Костя снова позвал своих спутников. И вновь никто не откликнулся. Уже всерьёз разозлившись, он резко дёрнул дверное кольцо соседнего дома, решительно вошёл внутрь и чудом не провалился в погреб: дощатый пол оказался гнилым.

Костя не поверил своим глазам, увидев сидящего на верхней ступеньке лестницы на второй этаж Федю, наряженного в белую косоворотку, вышитую красным северным орнаментом, с пыльной балалайкой в руках, а напротив него в акробатической позе – Юлю, замершую с фотоаппаратом.

– Вы что – обалдели?! Сказали же: ненадолго. Я их повсюду ищу, а они – фотографируют! Я опаздываю! Если ехать – то сейчас! – вспылил Костя.

– Что ты такой нетерпеливый?! Только посмотри, что я здесь в сундуке нашла: это ведь старинный наряд пинежского крестьянина! Примерь, может тебе подойдёт: там их два. Всё равно мы уже опоздали к пятичасовой переправе. Теперь Георгий повезёт только вечером после службы, – спокойным голосом сказала Юля, стоя с «Зенитом» наперевес.

Костя вышел из дома и быстрыми шагами, не оглядываясь, направился травой прямо через заброшенные поля. Жгучее чувство негодования переполняло его: «Эгоисты, безответственные эгоисты! Сколько раз я им твердил о своём отъезде, предупреждал о том, что надо успеть к переправе. Взял с собой часы! Надел на руку. Волновался за них, дураков: куда делись? А они спокойненько фотографируются! Наряды примеряют!» Злость ещё пуще разыгралась внутри, и Костя прибавил шаг.

Но неожиданно осенившая его мысль заставила на мгновение остановиться: Юля фотографировала пустым фотоаппаратом! Как она могла делать снимки без плёнки? Или неверно сказала мальчику, что та закончилась. Тогда зачем? Чтобы поторопить? Но почему же сама не спешит теперь? И задерживает его? Какой-то неприятный холодок от этой непонятной загадки пробежал по телу парня. Он зашагал было дальше, но услышал шелест раздвигаемой травы и обернулся: за ним, смешно шлёпая по земле, бежал Федя с двумя полиэтиленовыми пакетами в руках.

Догнав Костю, он тронул его за руку и, не успев отдышаться, затараторил, заглядывая в глаза:

– Там, там брод есть. Пойдёмте.

– Уверен? – Костя недоверчиво посмотрел на запыхавшегося мальчика, но в его голосе послышалась надежда.

Пепельные волосы пацанёнка смешно топорщились на макушке, огромные, широко распахнутые глаза смотрели открыто и честно – прямо на Костю.

– Я знаю. Я покажу, – уверял он.

Костя ничего не ответил и пошёл вслед за мальчиком.

Они остановились у крутого обрыва. Костя снял рубашку, джинсы, кроссовки, положил всё в пакет из-под провианта, предварительно бережно завернув в одежду дорогой фотоаппарат, одолженный в путешествие у тётки. «Смотри, не разбей нигде. Привези обратно. Это – память о муже», – вручая его, наказывала тётка.

Федя тоже разделся, запихнул одежду в пакеты, набитые добытыми в заброшенной деревне трофеями в виде глиняного горшка и небольшого туеска, самодельной ложки, деревянного ковша и ещё каких-то мелких предметов крестьянского быта (Костя не успел разглядеть, каких именно).

– Куда понабирал столько добра?

– Всё для музея! – деловито ответил мальчик.

– Давай, я донесу, – Костя взял у Феди один из пакетов. С другим Федя наотрез отказался расстаться. Не расстался он и с ковшом, предусмотрительно вытащив его из пакета и взяв в освободившуюся руку.

Подоспевшая Юля идти вброд отказалась наотрез.

– Да и вам не советую, – добавила она, и Косте вновь в её голосе послышалась скрытая насмешка.

– Нет, мы уж как-нибудь решимся, – твёрдо ответил он.

С этими словами раздевшиеся Федя и Костя спустились к воде.

Река действительно была мелкой, вода – прозрачной; ребята шли рука об руку средним шагом. Местами в речном дне встречались ямки, тут же сменявшиеся мелководьем. Ребята уже подходили к середине Пинеги, как вдруг течение стало стремительным.

– Сворачивай назад! – скомандовал Костя.

И они немедленно повернули обратно. Немного постояв и отдышавшись на берегу, ребята вновь пошли извилистой тропой вдоль берега.

– Эх ты, «брод»!.. А говорил, знаешь. Кто же на повороте реки переходит?! – поучительно говорил Костя, выражая всем своим видом явное недовольство.

Юля молчала, и Костя почувствовал её внутреннее ликование.

Некоторое время они шли молча. Метров через четыреста первым, словно пытаясь искупить свою провинность, заговорил пристыженный Федя, заговорил торопливо, с волнением:

– Тут, кажется, брод был.

– Уверен? – Костя пристально взглянул мальчику в глаза.

– Точно, был.

– Ладно. Пойдём тогда. Ты не идёшь? – он посмотрел на Юлю.

– Нет, – помотала головой девушка.

Ребята снова вошли в воду и, наслаждаясь её прохладой, двинулись вперёд. Песчаное дно здесь было усеяно острыми камнями, больно впивавшимися в ноги.

Ребята шли, стараясь не наступать на камни, высматривая их сквозь прозрачную пинежскую воду.

Они шли рядом, изредка перебрасываясь незначительными фразами.

Их провожала взглядом оставшаяся далеко позади, на угоре, Юля…

– Вот и перешли речку! – радостно объявил Федя, уверенно шагая вперёд.

– Не говори «гоп», пока не перейдём, – строго отозвался слегка напрягшийся Костя, и в голосе его послышалось преодолеваемое волнение.

До берега оставалось каких-нибудь метров двадцать – тридцать. Но по мере приближения к нему идти становилось всё труднее.

Дно куда-то уходило. Река резко набирала глубину. Костя ставил ногу и ощущал, что с каждым шагом всё тяжелее и тяжелее извлекать из её песка, а уровень воды стремительно поднимается.

Им начинала овладевать тревога: пройдёт ли Федя – ведь он ещё маленький, а вода ему, Косте, уже по грудь.

– Может, вернёмся? – предложил он Феде.

Мальчик не ответил и продолжал шагать.

Глядя на него, Костя шел вперёд, побеждая волнение. Порывистый ветер гнал крутые волны.

«Может, сейчас пройдём это глубокое место: вот-вот кончится струга, и пойдёт песок, как обычно бывает на северных реках: ямы и заструги сменятся „кошками”[16]», – думал Костя.

Однако по мере продвижения, напротив, становилось всё глубже. С порывами ветра волны поднимались всё выше и выше.

Вода была уже по шею ушедшему немного вперёд Косте. Федя, раздвигая ручонками воду, упрямо пробирался за ним. Костя сделал шаг… и не почувствовал дна, волна накрыла его с головой.

«Вернуться назад?» – пронзила настойчивая тревожная мысль.

– Пошли обратно! – приказал он и попытался нащупать дно, отступая назад, но дна не было.

Судорога пробежала по его телу, нутро обожгло ужасное предчувствие… Костя ощутил, как в ледяной комок сжалось его сердце и как неестественный холод пополз от него волной по всему телу, парализуя его. Назад пути не было. Они потеряли брод, а может, он здесь и вовсе отсутствовал?

Ветер усиливался, волны били в лицо, преграждая путь к берегу, а стремительное течение сбивало с ног. Костя обернулся на Федю, и в этот момент его захлестнуло, закружило и понесло.

Костя понял, что они гибнут.

– Плыть! Быстро плыть! Понял?! – заорал он.

Он бросил в воду пакеты, освободив обе руки, и начал усиленно бороться с волнами. Федя упрямо пробирался сзади, пытаясь сопротивляться водобегу, сжимая в руках добытые находки.

Волны то и дело накрывали его с головой, бурное течение сносило в сторону, но он отчаянно барахтался и понемногу пробивался вперёд, едва нащупывая пальцами дно. Вдруг налетевший порыв ветра могучей волной захлестнул Федю и понёс; он уже готов был выпустить из рук трофеи, но справился и лишь сильнее вцепился в них. В ту же минуту новый сильный порыв пригнал очередную волну; мощный водоворот поднял мальчика, перевернул, подхватил его хрупкое маленькое тельце.

Пробиваясь сквозь толщу воды, Федя видел лишь расплывчатое мутно-зелёное стекло; ему казалось, что он на бешеной скорости мчится в машине за миг до катастрофы, что стоит разбить это стекло – и он спасён! Мальчик судорожно бил по воде руками, пытаясь вынырнуть, и пару раз ему это удавалось. Тогда он чувствовал, что вот-вот справится с потоком и переплывёт глубокое место.

Он уже было набрал воздуха и приготовился преодолеть стихию, как вдруг онемел от неожиданного ледяного прикосновения чего-то острого. Застигнутый врасплох неведомой силой, Федя почувствовал себя пойманной сразу множеством крючьев рыбой. Ледяные «крючья» поползли вниз, прочерчивая след на его бедре. Федя хотел вскрикнуть, но, открыв рот, лишь хлебнул воды и в ту же секунду ощутил, что его неотвратимо влечёт на дно какая-то жуткая сила. Собравшись с духом, он свёл лопатки и изо всех сил попытался рассечь локтями воду, при этом распахнул зажмуренные от боли глаза и взглянул вниз на то, что тянуло его на дно, и в ту же секунду обмер… Ужасная чёрная рука тощими длинными когтистыми пальцами впивалась ему в бедро, тащила за собой, притягивала, не давая вырваться, глотнуть воздуха и сопротивляться стихии. Ощущение собственного бессилия, чувство страха и омерзения перед этой неведомой жутью всецело овладели мальчиком. Он собрал все свои силы, зажмурился и рванулся что было мочи вперёд, вверх. Ему даже удалось было на мгновение вынырнуть и взглянуть по сторонам: где-то в нескольких метрах от него сражался с волнами Костя. Он был значительно выше и крепче, но, несмотря на это, как показалось мальчугану, барахтался на месте. Федя хотел закричать, но волна снова накрыла его… И вновь та же водяная мельница: дикое, неуправляемое колесо, водоворот, внутри которого ощущаешь себя песчинкой. Федя хаотично колотил по воде руками и ногами, стараясь справиться, «обежать» омут по кругу, «обогнать» стремнину воды, подобную часовому механизму, но ничего не получалось. Время перестало для него существовать в привычном измерении: ему казалось, что он очень давно пребывал в водяном плену, хотя, конечно, не смог бы долго продержаться без воздуха… Федя захлёбывался, задыхался. Вдруг у него промелькнула мысль: «Нужно выпить как можно больше воды, и тогда речка кончится; можно выпить всю речку, – и они спасутся!..»

Вновь на мгновение вынырнув, Федя увидел скользящий по серой поверхности воды солнечный луч и устремился за ним взглядом. Луч поднимался ввысь и уходил в небо. Мальчик следил за ним.

…И вдруг над лесом, над тем местом, где река делает поворот, справа, показалась лучезарная фигура отрока. Федя хотел взмолиться, взглянуть отроку в глаза и попросить о чуде, но тут его снова резко дёрнуло и с силой потащило вниз. Он скрылся под водой и, открыв глаза, обомлел: да это же коряга, старая чёрная коряга, за которую он зацепился, тянет его на дно! Сгруппировавшись всем телом, мальчик зажмурился и попытался поднырнуть под неё, но, почувствовав внезапную слабость, невольно разжал руку и чуть не выпустил ковш – последнее, что удалось сохранить из добытых трофеев.

Федя открыл глаза: мутная вода расплывалась бутылочным стеклом перед его взором. Ничто не сковывало движений; он почувствовал, что освободился, и в тот же момент неожиданно для самого себя не то подводным потоком, не то какой-то другой силой был вытолкнут на поверхность…

Жадно глотая воздух ртом, он ловил взглядом траекторию солнечного луча, вглядывался в то место за рекой, над лесом, где видел светозарного отрока, но видение исчезло.

Костя обернулся: далеко вдали сидела Юля, превратившаяся в пятно; впереди виднелся берег, до которого, казалось, уже не добраться; на обрывистом берегу замерли покосившиеся рыбацкие сараи, словно пьяные, поддерживая друг друга за серые стёганые телогрейки досок, дабы не сорваться в реку; за сараями простирались заливные луга на несколько километров. Ни единой живой души не было поблизости. Даже если они будут кричать и их чудом кто-то услышит, пока доберётся, будет уже поздно… Им абсолютно некому помочь, кроме Бога. Неужели они так и погибнут здесь?! Вот так? Какая нелепая глупая смерть: не перейдя речки, оказаться погребёнными на ее дне! Он больше не увидит маму… Она будет ждать его домой… Их будут искать. Возьмут монастырскую лодку, вызовут водолазов… Потом поднимут посиневшие, распухшие тела с обрывками одежды, зацепившейся за коряги на мелководье, где-нибудь вниз по течению, километров за шесть. Будут хоронить, забрасывать липкой холодной землёй. Вот так! Костя явственно представил себе эту картину, почувствовал неприятный земельный холод, и ему стало поистине страшно. Нет, он будет бороться!

Он выбросил руку поверх набежавшей волны, пытаясь перекрыть её, затем – другую: так изо всех сил старался преодолеть течение, приблизиться к берегу. И вдруг ему вспомнилась коварная, злая обдириха, стучащая по стеклу старой бани, с чёрной рукой, – в этот момент он даже видел её, и, клянусь, он слышал этот стук – зловещий, ритмичный, звонкий стук когтя по гладкой поверхности стекла, жуткий звук когтя обдирихи, манящей – уже его, а не Федю, – пальцем. «Нельзя, нельзя было!..» – мгновенно осенило его.

Вспомнил, вернее, увидел, как на промелькнувшей перед глазами киноленте, себя в чёрных джинсах, залихватски распахивающего ногой дверь старой бани и кричащего: «Эй, обдириха! Где ты? Выходи!»

Вот тебе и обдириха!

Костя начал молиться. Он читал про себя «Отче наш»: «…И не введи нас во искушение…»

– Можно мне за вас ухватиться! – услышал он вдруг детский испуганный голос.

Федя барахтался, пытаясь справиться с течением, по-прежнему сжимая в одной руке деревянный ковш.

«Нельзя», – хотел было ответить Костя: его стремительно сносило течением. Ему было страшно. «Господи, что я наделал!.. – пронеслось у него в голове. – Мы оба потонем… А если он потопит меня?» Он живо представил, как Федя упрётся ему в плечо, оттолкнётся и приблизится к берегу, а он, Костя, погибнет: его отбросит назад. И Костя промолчал, презирая себя за слабость. Но вдруг его посетила ещё более страшная мысль: «А если я выплыву, а он потонет?!» И вместо того, чтобы плыть к берегу, он тут же развернулся и сделал несколько отчаянных движений навстречу Феде, понимая, что если не справится, то оба они погибнут: им помочь некому, а стихия сильнее его. Он протягивал Феде руку, но не дотягивался: мальчика уносила река.

– Держи-и…

Федя тянулся к нему что было сил, но не мог поймать Костину руку: не хватало каких-нибудь двух сантиметров…

– Да брось ты этот ковш наконец! – крикнул Костя.

Но Федя упрямо помотал головой.

Ветер ослаб, волны стали пониже. Не прекращая бороться с ними, Костя попробовал нащупать ногой дно: дна не было, однако что-то твёрдое и острое, вероятно, край камня, он едва ощутил кончиками пальцев. И тут же принялся усиленно работать конечностями, пытаясь догнать Федю, но ему это не удавалось. Казалось, мальчик перестал сопротивляться неумолимой злой реке. Костя снова попробовал ногой достать до дна и едва-едва встал на камень. Переведя дух, он снова бросился к Феде. Рассекая руками волны, парень наконец подплыл к нему, схватил за руку и потянул к себе, вытащил на отмель, где нащупывалось дно, и, не успев отдышаться, ребята поплыли к берегу. Берег и в самом деле приближался. Федя так и не выпустил из рук добытый им ковш…

Тяжело дыша, ребята ступили на берег. Костя перекрестился. Не говоря ни слова, они ошалело смотрели по сторонам, друг на друга и на реку.

Волны стихли, водная гладь успокоилась. По воде плыли выпавшие из брошенных Костей пакетов кроссовки. Плыл по реке и голубой ягель – излюбленная пища оленей, добытый им на память о Севере.

Потом, много лет спустя после того случая, всякий раз глядя на олений мох, лежащий дома на подоконнике, Костя вспоминал Верколу и произошедший там случай…

Постояв полминуты, парень бросился за кроссовками.

– Ты куда? Что ты делаешь? – крикнул Федя, но Костя его не слушал. Выловив одну кроссовку, он метнул её на берег.

– Лови!

Поплыл за другой, долго не мог её догнать; наконец настиг и выбрался на сушу вместе с ней. Дрожащие ребята присели на землю и молча смотрели на реку, обнимая руками колени. У Феди по ноге текла струйка крови, но мальчик не замечал её.

– Это Артемий Веркольский нас спас. Я знаю. Он помог, – сказал Федя.

И Костя живо себе представил святого отрока, настолько явственно, что ему показалось, будто он видит его воочию. Мгновение – и отрок куда-то исчез…

– Пойдём, – сказал Костя, поднявшись.

– Что же теперь будет? – неуверенно произнёс Федя, не ожидая ответа.

* * *

Александра Фёдоровна несколько минут молча стояла и непонимающе смотрела на ребят долгим взглядом. Костя повторял ей уже в третий раз, а она по-прежнему, оцепенев, не произносила ни звука, как будто не понимала, что случилось. И вдруг вздрогнула, словно подбитая птица, нервно передёрнула плечами, как крыльями, и схватилась обеими руками за затылок.

– Господи, Господи! – завосклицала она, резко оторвала от головы руки, перекрестилась, обняла Федю, притянула к себе за плечи и долго стояла, уткнувшись лицом в его стриженую мокрую макушку.

– Беги, беги скорее к Алиным! – сказала она наконец Константину. – Только подберём тебе кой-какую одежду…

Председатель сельсовета, крепкий мужчина лет сорока, воспитавший двоих детей, Алексей Алин, внимательно выслушав сбивчивый Костин рассказ, кликнул тут же обоих сыновей и отправился с ними и с Костей к реке, к тому месту вниз по течению, где, как предполагали, под песчаной застругой могла зацепиться за коряги выпавшая из пакетов одежда. Однако поиски не увенчались успехом: никаких предметов, имевших к ребятам отношение, в заструге не оказалось; только на берегу нашли ремень от Костиных джинсов, говорящий о том, что сами джинсы, вероятнее всего, уже кто-то выловил.

Паспорт, деньги и две дорожные, дорогие Косте иконы остались в застёгнутых карманах рубашки. Алин предложил повесить в разных местах объявления с просьбой вернуть документы и иконы.

Сначала «нашедших» просили опустить указанные предметы в почтовый ящик сельсовета, потом, дабы тем было удобнее остаться неизвестными, «повесить всё в пакете на старой сосне», что растёт на окраине деревни и которую отлично знали все местные алкоголики, но объявления откликов не имели.

Жена Алина, оказавшаяся Костиной соседкой по автобусу, выдала ему штаны и рубашку.

А Александра Фёдоровна дала поносить, пока сохли его кроссовки, ботинки, принадлежавшие самому Фёдору Абрамову.

На другой день после случившегося Александра Фёдоровна, Федя и Костя отправились за реку в монастырь – подавать благодарственный молебен Спасителю.

Оставшегося без паспорта Костю несколько дней убеждали получить в райцентре хотя бы справку, удостоверяющую его личность, обещая содействие знакомого милиционера Воробьёва. Парень долго отказывался, но потом всё же согласился отправиться в Карпогоры, тем более что денег за дорогу никто теперь с него не брал.

В деревне его считали чуть ли не героем, спасшим мальчика, – все, кроме Александры Фёдоровны, в глаза которой он стыдился смотреть, и Юли, бранившей его на чём свет стоит, решившегося идти вброд с пацанёнком.

* * *

Косте всюду горел «зелёный свет». Ему все сочувствовали и помогали кто как мог: подвозили, угощали, одевали; с ним искали встреч, чтобы послушать о его «подвиге». Ему же хотелось поскорее уехать из деревни и покинуть дом Александры Фёдоровны.

Однако его пребывание в Верколе вынужденно продлилось: несмотря на обещание Воробьёва помочь, документы изготавливались несколько дней.

За это время Костя неоднократно побывал в монастыре; молчаливый монах Георгий сам предложил помочь ему поискать фотоаппарат. Он не раз ездил с Костей на лодке, прощупывал дно шестом и даже нырял, однако безуспешно.

– Его, видно, сразу же замыло песком и отнесло на несколько метров, – сказал он.

Точного же места на реке, где всё это происходило, Костя, естественно, не мог указать.

В доме Александры Абрамовой было по-прежнему уютно, однако что-то изменилось в ощущениях: Костя уже не мог по-прежнему легко общаться с ней и с Федей и, пристыженный Юлей, старался их избегать.

Он чаще стал бывать у Алиных. Уходил к ним под вечер.

Однажды Костя вспомнил о странном дереве и спросил Алексея о Матвее Лысом.

– Был, был такой житель, – задумчиво сказал Алин. – Сам я Матвея уже не застал, но слышал о нём от людей пришлых.

– А что случилось?

– Слышал разное. Слухов много ходило, когда он исчез.

– Исчез? – удивился Костя.

– Ну а ты-то откуда знаешь?

– Да… так, – замялся Костя.

– От Устиньи Фоминичны, небось?

– Ну… да, – ответил студент с неохотой.

– Да, был такой старожил в деревне там, за рекой, куда вы ходили… Как стала исчезать деревня, жители переселялись ввиду этой программы, так он – ни в какую, упёртый мужик был. Здоровый! Лесорубом раньше работал. Такие деревья, говорят, валил в одиночку! О нём по сей день тут легенды ходят. Так вот, один он остался в деревне и никуда переезжать не захотел. Так и жил долгое время. Приезжал – надо было чего – из-за реки сюда, за хлебом, то ещё за чем. Лет уж ему было чуть ли не под девяносто. А потом вдруг исчез… Хватились его, начали искать. Подумали, утонул – так лодка там стоит его, целёхонька, на приколе! Тела не нашли. Может быть, медведь задрал, всего верней, я-то думаю. Они ведь как: скальп снимают, а тело прикапывают где вздумается, часто и в болотине, чтоб оно тлело, а потом едят. Не найдёшь. Может, так и было… Но, с другой стороны, всё равно нашли б что-то, хоть клок одежды, следы в таких случаях обычно находят… Хотя кому особо искать: людей нет. Так, поискали мужики наши да и успокоились. Хотя много слухов ходило. Кто говорит, в лесу его видел потом чуть ли не в лешачьем обличье…

– Даже так?! – удивился Костя.

– Встретил его, а он вдруг на глазах исчез будто, вон, мужик рассказывал. Кто говорит, в баню зашёл мыться, а он там стоит… Жене моей как-то даже в автобусе привиделся. Задремала, вот и пригрезилось… Как говорится, игра воображения… Она ж его тоже уж не застала, так по рассказам представление имеет… Всякое, знаешь… Да я только не верю россказням этим. Всего вернее, звери задрали, а то и сам забрёл куда да и душу Богу отдал… Не берусь говорить, я не ведаю.

Костя был поражён.

– Я хочу ещё раз побывать в этих местах, с вами увидеться.

– Увидимся. Я уверен – увидимся, – сказал Алин, широко улыбаясь и пожимая Косте руку. – Кто один раз сюда приехал, того тянет потом опять. Такова особенность здешних мест.

* * *

Костя совсем не спал в ту ночь. Он вспомнил «табачного» старика, след выжженной татуировки на его руке, похожий на славянскую букву, и странное дерево, догонявшее его по дорожке, и ему стало не по себе…

Много после, в Москве, когда Юля проявила плёнку и смотрела вместе с ним фотографии, Костя с удивлением убедился, что ни на бумаге, ни на негативах дерева не было.

Но и другое поразило его ещё больше: фотографии, которые художница делала «пустым» аппаратом, в доме, когда, по её словам, уже кончилась плёнка, частично получились.

Значит, плёнка не кончилась.

Аппарат так странно повёл себя в деревне, а жуткое одинокое дерево не получилось: его не было нигде на негативах.

Сумка уложена, справка наконец получена. Утром Костя собирался в дорогу. Он чувствовал, вернее, знал, что расстаётся с Верколой не навсегда: расстаться с пережитым невозможно.

За эти дни Костя посетил Суру – святое место, расположенное выше по реке, родину Иоанна Кронштадтского.

После, получив справку, он, несмотря на всеобщие отговоры, решил отправиться на Пинегу.

Больше всего его почему-то убеждала туда не ездить, словно что-то предчувствуя, пожилая женщина-экскурсовод из музея Иоанна Кронштадтского при Сурском монастыре.

Однако он не послушался ничьих уговоров и, взяв кое-какие деньги, оставленные про запас в сумке, которых едва хватало на дорогу, всё же отправился на Пинегу.

* * *

Ав деревне ещё долго судачили о недавнем случае. Бабы часто крестились на монастырь, перед тем как приблизиться к реке, и суеверно перешёптывались, отправляясь в баню. Особенно бдили за детьми, давая им строгие наставления, а тех, кто поменьше, и вовсе старались не отпускать в баню одних. Мужики хмурились, толкуя между собой: «А хто его знает, чего-й там случилось? То ли это обдириха увела, прогневали её, видать; то ли малой брод напутал…»

Первое время к Абрамовым стало ходить много народу; приходили даже из соседних деревень, и не по одному разу: расспрашивали Александру Фёдоровну и Федю о его походе в заречные деревни.

Федя был немногословен и сдержан, старался уходить от разговоров, но ему это плохо удавалось, и вскоре он, завидев в окошко людей, стал брать удочку и убегать на рыбалку.

Соседка Устинья Фоминична почти не выходила от Абрамовых.

Она многократно пересказывала, как ехала с Костей в автобусе, и повторяла, что сразу он её чем-то насторожил.

Александра Фёдоровна переводила разговор на другие темы: о проблемах деревни, музее, монастыре… Делилась своей мечтой побывать с Федей на Соловках в качестве паломников. Бабы сидели, поддакивали и уходили…

А Абрамова спешила в лес или на огород, а иногда, в зависимости от времени суток, садилась за стол поработать с музейными материалами.

Однажды Алексей Алин застал её за этим занятием.

– Всё, Саша, трудишься? А я по делу зашёл. Там, в музее, просят завтра экскурсию. Проведёшь?

– Конечно, – ответила Александра Фёдоровна, наливая гостю чаю.

– Ты прости, что я тебя в отпуске отвлекаю.

– Да ты не отвлёк, Алёша. Вот, старушки приходят без конца побалакать…

– Разговоров теперь будет на месяц, как минимум, – отозвался Алин. – На том конце стали бани запирать, даже днём ребятишек не пускают… Вот тебе и обдириха!

– Я не знаю, что там на самом деле произошло. Федя молчит. Они ведь и правда чуть не потонули!..

– Да что произошло-то: не в том месте реку переходить удумали, – вздохнул Алексей Алин. – Так что там с музеем у нас? Надо где-то лес добывать на ремонт крыши.

– В лесу живём – и без леса сами! – заметила хозяйка.

– Вы бы чаю-то попили, родимые, с малиновым вареньем, – тяжело переступая больными ногами, вошла в горницу Галина, сестра Александры Фёдоровны, держа в руках вазочку с вареньем.

– Спасибо, спасибо, – поблагодарил её Алин и обратился к Абрамовой: – Ты не знаешь, Саша, куда потом-то наш пострел отправился? Что-то мне подсказывает, что не домой.

– Говорил, на Пинегу собирается. Захотелось ему, видишь ли, карстовые пещеры посмотреть. Мы всей деревней, можно сказать, его отговаривали, а уж там не знаю…

– Всё ясно: этот раз уж решил – значит так и сделает, – подытожил Алин.

И оказался прав. Но это уже совсем другая история.

Март 2007 г.

Пинега, Архангельская область

Об авторе

Анастасия Юльевна Полярная (Полторацкая) – москвичка, кандидат филологических наук, молодой учёный, специалист в области творчества Иосифа Бродского, а также русской романтической поэзии первой трети XIX в., участник ряда научных конференций, преподаватель Школы юного филолога при филологическом факультете МГУ им. Ломоносова; писатель, автор многих научных статей, художественно-публицистических очерков и эссе, а также книги «Слово о Вере Алексеевне Зашихиной, великой народной целительнице Русского Севера».

Часто бывает на Севере, ставшем для неё источником творческого вдохновения. Первые её произведения о северном крае (очерки, эссе и стихотворения) были опубликованы в 2006 г. в районной газете «Знамя Труда», возглавляемой в то время А. П. Макарьиной (Вилегодский район Архангельской области).

Анастасия Юльевна имеет публикации в журналах, альманахах и других печатных изданиях. Она – победитель конкурса «Наследие региона в зеркале прессы», проводившегося в 2010 г. в Архангельском музее Малые Корелы, в номинации «Лучший исторический очерк о достопримечательностях Архангельской области, района, поселения» (очерк «Здесь как будто время уснуло…» // «Юность», № 12, 2009 г.).

Лауреат конкурса «Серебряный стриж» за высокое литературное мастерство и богатство художественного слога в эссе «Это – Север Русской земли», проводившегося 9–11 декабря 2010 г. в Москве; лауреат конкурса «Мой родной край», проводившегося в 2010 г. Архангельским региональным союзом писателей «Поважье», в номинации «Проза», обладатель премии «Золотое перо Поважья»; член Профессионального Комитета московских литераторов (секция критики и литературоведения); член Регионального Союза писателей «Поважье».

Увлекается философией, живописью, экстремальным туризмом (в том числе горнолыжным спортом). Почти ежегодно принимает участие в межрегиональном художественном пленэре «Я рисую Север», проводимом в Котласском районе Архангельской области Т. В. Воронко.

Сноски

1

Пестерь – плетёный (обычно из бересты) ранец. – Здесь и далее примечания автора.

2

Печище – место родового поселения.

3

Мастихин – инструмент художника, который иногда выступает альтернативой кисти.

4

Бродни – высокие резиновые сапоги.

5

Заструга – неожиданно глубокое место на северной реке, обычно сменяющее песчаную мель, пролегающее за ней рельефной полосой.

6

Братина – медная посудина для питья кваса, пива.

7

Ендова – медная столовая посуда с носиком для разлива напитков.

8

Зыбка – колыбель, детская люлька на очепе (очеп – упругая жердь или шест, крепившийся к потолку, на которую навешивали зыбку).

9

Туес – берестяной короб с крышкой.

10

Циррулеум – оттенок голубой краски.

11

Поло́к – деревянный настил в бане, на котором парятся.

12

Пятистенок – четырехстенный дом, разделенный пятой, капитальной стеной.

13

Поветь – хозяйственная половина дома.

14

Взвоз – бревенчатый подъём для скота со стороны повети.

15

Приставка – палка, которую, согласно северной традиции, хозяин приставляет к двери дома, когда на время его покидает; при этом, если отсутствие предполагалось недолгим, дом не запирали.

16

Кошки – песчаные отмели на реке, нередко переносимые с места на место песчаные острова.

Content

Анастасия Полярная
Обдириха

Об авторе

Сноски