Кен Шэйкин

Соблазн

Сумасшедшая женщина (опр.) — женщина, которая сошла с ума.

Оксфордский словарь современного английского языка

То, что ей нужно

Ей чего-то недостает в жизни. Но не этого. Вернее, не только этого. Чего-то, кроме секса, любви, нежности, преданного друга или лицемерного приятеля. Она нуждается в чем-то, кроме ощущения собственной полезности. Ей нужно заниматься чем-то, отнимающим много времени, но только времени лишнего, чем-то более постоянным, чем мимолетный яркий оргазм, но более значительным, нежели постоянное пребывание на бесперспективной работе, карьера в торговле или увлечение покупкой или продажей вещей, которые ей не нужны. Чем-то, что было ей предначертано, помимо смерти. Занятие более интересное, нежели смешивание коктейлей, более заманчивый предлог для пробуждения, чем включение телевизора (она никогда не выключала его). Возможно, это то, что было у нее в юности, помимо самой юности. Что-то, о потере чего она никогда не сожалела, и это не касается ни ее девственности, ни ее мужа. Какой-то тайный ингредиент в коктейле жизни в дополнение к заурядному джину и сухому вермуту (которого ей катастрофически не хватало). Бог, муж или собака (бедная сука сдохла вскоре после того, как супруг бросил ее ради другой женщины, оставив после себя стоптанные домашние тапочки и тягостный вывод, что свинья не способна быть честной даже с себе подобными). Не важно, что бывшей замужней женщине чего-то не хватает. Не хватает многого, но ведь не всего. У нее по-прежнему есть дом и деньги. И еще у нее есть то, о чем больше всего мечтает каждая бабушка, — внук. Маленькое болтливое создание, которое простодушно отказывается оставить ее одну, сколько бы она ни просила его убраться.

— Бабушка, бабушка, — безостановочно болтает этот мелкий пузырь. — Я хочу тебе что-то показать, бабушка.

Что-то? Именно это ей и нужно.

Бабушка вздыхает. Она не хочет, чтобы ее беспокоили, она занята начесыванием толстой пряди волос, чтобы присоединить ее к остальным обкромсанным волосам. Ее прическа напоминает моток жесткой стальной проволоки, имеющий форму шара, окрашенного в несколько оттенков ярко-красного. Она посмотрела сверху вниз на надоедливого мальчишку, желая знать, что ему снова нужно. Ей нечем было ответить ему, кроме неприятного брюзжания. Она бросила последний взгляд в карманное зеркало в футляре, украшенном драгоценностями, пошевелила губами, чтобы убедиться, ровно ли лежит помада, защелкнула створки, напоминающие раковину-жемчужницу, в которой обитает разгневанная устрица, и сунула его в раскрытую пасть сумочки из змеиной кожи. Она потянулась за своим «Мартини» и снова вздохнула:

— Прости, малыш! Но я не хочу смотреть на твое «что-то».

Это явно нечто, созданное чудовищным детским воображением. Конечно, более зрелое произведение, чем в прошлом году, когда было использовано содержимое его подгузников, но, несомненно, что-то подобное.

— Бабушка, бабушка. Я сделал кое-что. Для тебя, бабушка.

Кто бы сомневался, маленький дурачок!

— Бабушка, бабушка…

— Послушай, если ты пообещаешь больше не называть меня бабушкой, я дам тебе допить мой «Мартини».

Маленькое чудовище замерло, попав в ловушку волшебного слова «дать», что в грубом переводе на детский язык означало получить. Он был уже пресыщен ежедневными жертвоприношениями, обычными дарами волхвов. Игрушечные машинки с грохотом разбивались, плюшевые медвежата были жестоко растерзаны, маленький зоопарк, состоящий из дорогостоящих чучел животных, выпотрошен голыми руками, множество поучительных книг в твердых переплетах разорваны во время знакомства с такими понятиями, как великодушие и забота. Прибавьте к этому кучу бесполезных пластиковых предметов, засоряющих жизнь любого несовершеннолетнего существа, и огромное количество одежек для маленьких манекенов. Рубашечки для вытирания носиков, штанишки для списывания, носочки, чтобы прятать в них какашки, которые потом можно демонстрировать бабушке. Он мог гордиться тем, что ему дано все, что только может пожелать ребенок, даже больше.

Но никто не предлагал ему «Мартини». И никто, кроме бабушки, не мог превратить простое действие, обозначаемое словом «дать», в увлекательное деловое предприятие, в котором каждый из партнеров мог что-то дать и что-то получить.

Ребенок поднял носик, видимо ожидая от Бога какого-либо знака, затем сунул розовый пальчик в одну из черных дырок. Он рассматривал предложение со всех сторон, не собираясь заключать сделку, пока не решит окончательно, в чем его выгода. Когда он выдернул сопливый пальчик и широко раскрыл вечно голодный рот, его мордашка выражала восторг. Несомненно, показ чего-то и разговор, состоявшийся минутой раньше, интересовали его гораздо меньше, чем содержимое бокала с «Мартини». Он совсем забыл о том, что собирался продемонстрировать, с готовностью отдаваясь новой интригующей перспективе.

— Ладно, — сказал он и сунул палец в рот, скрепляя сделку.

— Ты маленький наглый педик, знаешь об этом? — Она сделала последний, большой глоток и опустила руку с бокалом.

Ребенок схватил высокий тонкий бокал обеими руками. Маленький гном овладел вожделенной чашей с живительным эликсиром. Он крепко сжимал ее, чтобы не расплескать последние капли драгоценного напитка.

— Это все мне?

— Да, милый. Это все тебе. — Взгляд, которым она одарила внука, можно было сравнить с тем, который мы бросаем на муравья, прежде чем наступить на него. — Неужели ты думаешь, что мне снова понадобится этот бокал после того, как ты обслюнявишь его своим грязным ртом?

Точная копия отца, ее единственного зятя. Такие же вульгарные притязания на то, что ему не принадлежит.

— А теперь убирайся и оставь бабушку в покое.

«Оставь бабушку в покое».

Бабушка. Она сказала это сама. И-ик!

Ей пришлось проглотить отвратительное слово — никогда не следует смешивать с алкоголем то, что нагоняет тоску.

Барбара, как ее обычно называли, злоупотребляла спиртным с тех пор, как два не связанных друг с другом события покончили с ее прежней жизнью: уход мужа и рождение внука, существование которого как бы предъявляло ей обвинение. Насмехаясь над ней, сам факт его рождения одновременно требовал от нее любви и самоотречения. Единственное удовлетворение, которое она могла забрать с собой в могилу (если можно найти какое-то удовлетворение в погребении), — это сознание того, что он вырастет полноценной копией своего отца. Слабый, жалкий, поверхностный, жадный до денег вульгарный сноб, манекен в костюме с галстуком, красивый и стройный, но абсолютно бесполезный для противоположного пола во всем, кроме воспроизведения потомства по собственному образцу. Наблюдая за ковыляющим прочь ребенком, который глотал свой первый коктейль, она могла представить его двадцатилетним денди, ведущим светскую беседу с бокалом в руке, точно таким же заурядным, как тот, чьи чресла произвели его на свет.

С этих чресел в этот момент стекала прокисшая блевотина, которую неблагодарный отпрыск выплюнул прямо на папашин костюм от Армани.

— Какого черта! — Ричард отвел глаза от собственного носа (что случалось не часто) и уставился на маленького Ричи, собственное подобие, предмет его гордости, одной рукой схватившегося за мокрую складку, и с пустым бокалом от «Мартини» в другой, в то время как вышеуказанная блевотина стекала на новенькие туфли от Прадо.

И-ик! Бабушка подавила смешок. «Дик», — пробормотала она; говоря с ним, она предпочитала называть его так. Ричард — слишком официально, особенно для такого Дика[1].

Барбара постаралась переключить внимание на что-то другое. И как раз вовремя, чтобы встретиться взглядом с официантом, тощим юношей в дешевом смокинге, который заинтересовал ее тем единственным, для чего был предназначен, — он принес поднос со свежеприготовленными «Мартини».

— Для мадам?

— Мерси, — мягко поблагодарила мадам, снимая бокал с низко опущенного подноса. — Только я не бедная. Я вполне состоятельная дама[2].

Было что-то до смешного фальшивое в том, чтобы прибегать к услугам французского ресторатора для организации коктейльной вечеринки в Лонг-Айленде, но бытовало мнение, что подобные мероприятия лучше обычных вечеринок, даже если в «Мартини» было слишком много вермута, а официанты походили на художников, умирающих с голода. У официанта были хорошие манеры, даже если в прошлом у себя в Марселе он торговал рыбой. Отправившись в Нью-Йорк, чтобы стать великим художником, он наверняка не обрел ничего, кроме разочарования и нужды. Он выглядел чуть-чуть старым, чтобы называться молодым человеком и прислуживать в ресторане, но был еще достаточно молод, чтобы называться художником, а не бродягой. Он определенно походил на художника. На кубиста, чье лицо уродовал огромный кривой нос. Зеленоватый цвет его лица свидетельствовал о недостатке свежего воздуха в безоконной полуподвальной студии, которую он снимал. Возможно, когда действительно приходит в отчаяние, он нюхает свои картины и чувствует наркотическое опьянение, заменяющее ему эффект свежего воздуха. От него исходил влекущий запах чего-то резкого, мужественного, пусть даже не совсем чистого.

Но для состоятельной разведенной женщины средних лет, слегка под хмельком, скучающей на рождественской вечеринке в честь дня рождения внука (на свет появился святой младенец), окруженной нуднейшими людьми, с которыми никогда не хотела бы встречаться (такими, как ее бывший муж и шлюха-секретарша, на которой он женился вскоре после развода), этот источающий странный запах французский официант с подносом свежеприготовленных «Мартини» был единственной вызывающей аппетит фигурой, попавшейся ей на глаза.

— Кто еще, кроме твоей матери, мог дать «Мартини» пятилетнему ребенку! — прокричал Ричард в кухонную раковину, отмывая свою ширинку холодной водой («Мартини» не имеет цвета, но детская рвота оставляет следы). Он с осуждением указал жене на пустой бокал, как будто именно она несла ответственность за алкоголизм своей матери. — Твоя мать… — с отвращением выплюнул он. — Ты бы посмотрела на нее сейчас. Она флиртует с этим чертовым официантом!

— Возможно, это он флиртует с ней, — предположила Хейди.

Хейди была из тех людей, которые всегда допускают наличие иной точки зрения, убежденные, что светлая сторона есть во всем, даже в поносе — потеря веса. Счастливая сострадательная натура, послушная долгу жена, мать и дочь, получившая проклятие в виде попыток сделать окружающих счастливыми. Если бы только она могла собрать всех божьих детей под своим хилым материнским крылом, они были бы живыми, здоровыми и сухими, очень сухими, даже если промокли бы насквозь. Неблагоприятные климатические изменения являлись источником постоянного беспокойства. Наряду с терроризмом, насилием над детьми, алкоголизмом, ожирением и всеобщей озлобленностью. Они с мужем боролись с озлобленностью, направляя свой гнев в определенное русло — друг на друга, стараясь избегать алкоголизма и ожирения, терроризма и насилия над детьми.

— У мамы проблемы, — сказала Хейди, будто это что-то значило.

Это поколение функциональных семей встречало свои проблемы лицом к лицу, прежде чем те успеют разрушить брак; видимо, по этой причине возможный развод стал бы мирным и дружелюбным. Совершенная пара энергично вступала в борьбу с несовершенством, где бы оно ни гнездилось, своего рода внутрисемейные этнические чистки, создающие нужные психологические гены в следующих поколениях. Безупречная порода совершенных скучных людишек.

— Мы должны протянуть ей руку помощи, — прибавила она, как будто это тоже что-то значило.

Материнский инстинкт совершенной матери должен простирать свою заботу не только на ее ребенка, но и на мать, отца, мужа, друзей и даже на каждого из огромной популяции незнакомых людей, которых показывали в вечерних новостях, на всех, кроме бедняков, нуждавшихся только в деньгах. Ее мать возглавляла этот список. Бабушка была избрана для особого внимания. Богатая и доведенная до отчаяния, она нуждалась в заботе, и, чтобы вывести ее из этого состояния, требовалось нечто более целебное, чем «Мартини». Упавшая со своего престола королева с возрастом становилась все более эксцентричной, она намеренно отказывалась признавать неизбежность приводящего в бешенство процесса превращения роковой женщины в старую каргу. Этого ли могла ожидать женщина, названная в честь красивой куклы. Пример матери должен был побудить ее дочь к сдерживанию, самообузданию. Имея перед собой в виде образца роковую женщину, Хейди приложила все силы, чтобы как можно дальше уйти от нее, она старалась остаться скромной с виду, благоразумной в поступках и благочестивой в мыслях. Ее время занимали подсчет калорий, углеводов, молитвы; ей хотелось верить, что она никогда не испытает унижения, став такой же жирной матроной, как ее мать, и уж тем более не станет гордиться этим. Сила тяжести не сможет опустить ее на уровень матери, хотя идущие годы сделают свое дело, лишив женщину ее лучшего украшения — молодости. Ведь если в молодой женщине, ее помощи и поддержке нуждаются и маленький мальчик, и большой, то удел пожилой женщины — одиночество, болезнь и смерть. И она была рада сопереживать матери. Но с безопасного расстояния.

— Мама не так молода, как ей хотелось бы, — продолжила Хейди, и на этот раз в ее словах был смысл.

Мать — это публичная демонстрация ее худших ночных кошмаров, ее личный позор. Это разбивало ей сердце. Она могла бы убить эту суку. Но вместо этого защищала несчастную женщину. Бабушке надо помочь. Кто даст ей то, в чем она нуждается? Официант с подносом «Мартини».

— Может быть, он находит ее привлекательной, — предположила она.

Предположение не произвело ожидаемого впечатления, разговор был прерван безымянным вонючкой из обслуживающего персонала, вытащившим мини-суфле и пирожки с мясом из духового шкафа и свалившим их на поднос официанта. Хотя хозяин с хозяйкой никогда не употребляли в пищу подобные жирные шарики, они любезно предлагали их своим напыщенным гостям. Поскольку ни один гость никогда не зашел бы на кухню, ответственность целиком и полностью лежала на прислуге, которая должна не только подобострастно прислуживать гостям, но и подбирать за ними объедки.

— Позволь мне объяснить, — предложил Ричард. Предлагать объяснения было его любимым занятием. — Твоя мать — пожилая женщина. Несмотря на ее наряды, она не проститутка. Но даже если бы она ею была, не вижу оснований, по которым даже этот грязный официант мог бы найти ее привлекательной.

— Она — женщина среднего возраста и одевается в черный бархат. Что тебе не нравится в ее одежде?

— Эта ее черная бархатная мини-юбка…

— И что?..

— Она выглядела достаточно вызывающе, когда сидела положив ногу на ногу, но, перестав так сидеть, принялась флиртовать с этим гребаным официантом!

— О чем ты говоришь, Ричард? — Хейди спросила так, как будто он разговаривал на иностранном языке. — Чего ты хочешь от них?

— Для начала хорошо бы ему вернуться к обслуживанию гостей, а ей следовало бы запереться в ванной и стереть свой отвратительный макияж, а заодно снять этот ужасный парик.

— Это ее настоящие волосы.

— И это ее настоящее лицо.

Разговор заходил слишком далеко.

— Ты не должен оскорблять ее.

— Я не стал бы этого делать, если бы она не дала нашему сыну «Мартини» и не устраивала представлений перед нашими друзьями.

— Она не обращает никакого внимания на наших гостей!

— О да! Зато они обращают на нее самое пристальное внимание.

Это было трудно отрицать.

— По крайней мере, она не устраивает скандал, как в прошлый раз.

— Конечно нет! Она слишком занята, флиртуя с этим гребаным официантом! Но я предупреждаю тебя… — Он понизил голос до угрожающего шепота: — Если она начнет петь… я дам ей по морде.

Два голоса очень мило дополняли друг друга. Оба жаловались. Его голос был высоким и уверенным, ее — низким и слегка вибрирующим. Хотя Хейди никогда не курила и не пила, она, по-видимому, унаследовала легкомысленные интонации своей распутной матери, слегка смягченные унылым настроением и жалобным тоном. Похоже, чем больше ее заботило это сходство, тем менее заметным был результат. Как у телеведущей, которая улыбается, перед тем как сообщить, что наступает конец света.

— Моя мать приходит в себя после развода, — сказала она. — Это было очень тяжело для нее. Она — бабушка. И она очень одинока.

Бабушка очень одинока. Подходящая тема для вечерних новостей.

— Я только хочу, чтобы все были счастливы. Ради маленького Ричи.

Став матерью, дочь чувствовала — результат генетического сбоя, — что все в жизни делается ради ее собственного сына. Она читала бесчисленные книги для родителей ради собственного образования и книги по самосовершенствованию для людей, окружающих ее. Она пыталась помогать мужу в его профессиональной и общественной жизни (не касаясь его сексуальных проблем), сыну с его сосанием пальчика и ночным недержанием мочи, матери с ее одиночеством и алкогольной зависимостью и, конечно, помогала папуле, мечтающему похудеть. Папулина дочка обожала своего папулю до умопомрачения, тем более что путь его лежал прямо к коронарному тромбозу. Однажды его аппетитное брюшко обернется больничным матрасом огромных размеров, наполненным водой. Да, еще она старалась помочь папулиной новой жене войти в их семью полноправным членом, а не шлюхой-секретаршей, разрушившей несчастливый брак. Хейди хотела, чтобы и шлюха была счастлива, ради маленького Ричи, наследника, уже избавляющегося от своих первых пороков — сосания пальчика и писания в штанишки.

Папуля вошел в кухню, неся впереди животик. Этот крупный мужчина расхаживал с таким видом, как будто являлся собственником всякого места, был ли это офис или Центральный вокзал, дом или бордель. Его властные манеры требовали послушания. А крупные габариты внушали уважение. Служащие, готовя для него комнату, постоянно кланялись, как будто их подавляли его размеры. Они деловито входили и выходили, притворяясь, что ничего не слышат. Служащие сознавали свое место при королевском дворе. И избегали поднимать глаза на членов королевской фамилии. Так было во время полового сношения. Женщины, с которыми папуля совокуплялся, тоже предпочитали держать глаза закрытыми, это относилось и к служащим, и к нянькам, и к различным секретаршам и шлюхам, не говоря уж о той шлюхе-секретарше, на которой он женился.

— Этого официанта следовало бы уволить, — заявила Хейди. — Он официант и должен заниматься работой.

— Уволить следовало бы твою мать, — возразил Ричард. — Она бабушка и должна вести себя соответственно своему возрасту.

— Тише! — ахнула Хейди. — Давай обсудим это в другое время.

— Полюбуйся-ка на свою мать, — протянул папуля — свинья внезапно высунула свое впечатляющее рыло. — Она флиртует с официантом.

— Вот видишь? — прошипел Ричард. — Я не единственный, кто заметил, что делает твоя мать.

— Ты так себя ведешь, как будто я несу ответственность за то, что делает моя мать!

— Она твоя мать!

— Успокойтесь, дети. — Папуля рыгнул. — Я просто констатировал факт. Меня совершенно не заботит, что делает ваша мать. — Он взял поднос с небольшими колбасками и принялся одну за другой забрасывать их в рот, как арахис. — Это не мое дело. Я больше не женат на ней.

— Папуля, оставь это.

Его маленькая дочурка взяла у него поднос и передала подобострастному официанту.

— Твоя мать может делать что хочет, — настаивал папуля. — Но этот официант вполовину ее моложе. Это неприлично для женщины ее возраста, — заявил мужчина, который снимал только девственниц.

Он наблюдал за своей бывшей женой, выходящей за рамки допустимого. Конечно, она никогда не делала попыток выцарапать ему глаза, но он всегда опасался ее. Когда они были молоды, для него, мужчины, добившегося успеха своими силами, было вызовом приручить необузданную женщину, располагающую средствами. И если она красилась как шлюха, в прошлом это позволяло ей выглядеть сексуальной и вызывающей, теперь же это выглядело ужасно, просто пугающе.

— Она — бабушка! — Он назвал ее надлежащим именем. Недвусмысленный ярлык. — Она не может так себя вести.

— Ей надо помочь, — тупо вставил Ричард.

Помощь последовала мгновенно. Главная повариха оглянулась, вопрошая взглядом, может ли она вмешаться в приватную беседу, имевшую место в ее кухне, но касающуюся ее служащего. Она вряд ли могла ожидать, что ей позволят говорить с официантом, игнорируя мать своей хозяйки. Вряд ли можно было упрекнуть его в том, что он вел себя любезно, но в любом случае из принципиальных соображений его следовало уволить. Он работал совсем недолго, был нанят в последнюю минуту на замену одного из заболевших служащих, только на время праздников. Когда он появился, одетый в дешевый смокинг, источая запах скорее животный, чем гастрономический, главная повариха готова была отказаться от его услуг. Но вместо этого, дала ему флакончик туалетной воды от Шанель и сунула в руки поднос с «Мартини». Ей даже в голову не пришло, что мать хозяйки заинтересуется им, несмотря на его отвратительный запах. Но эти американцы так безрассудны, когда речь идет о Франции.

Новая жена папули вернулась из ванной комнаты, где проводила большую часть вечеринки, поправляя макияж или засовывая пальцы в глотку. Папуле по-прежнему нравились женщины с избытком макияжа.

Это была молодая женщина около тридцати, склонная к булимии и очень покорная. Свои коготки она использовала только в качестве орудия для вызывания рвоты. Застенчивая и неловкая, она выглядела неуклюжей, хорошенькой и несчастной, поскольку все семейство старалось, чтобы она чувствовала себя как дома. Ей казалось, что они выходят из комнаты, когда она туда заходит, или это было не так?

Но запустить коготки в следующего величественного мужчину она сможет не раньше, чем счастливая семья распадется.

Ричард унес маленького Ричи в спальню, где отец и сын переоделись в сухую одежду, в то время как мамочка, пришпоренная кухонными сплетнями, поспешила освободить бабушку от неподобающего общения с официантом.

Бабушка как раз расспрашивала его, чем еще он зарабатывает на жизнь, когда ее дочь встала между ними и любезно попросила официанта сходить за новым подносом.

— Чем здесь пахнет? — Хейди улыбнулась и сморщила нос.

— Официантом, дорогая.

Мать и дочь обменялись понимающими взглядами. Непохожие во всем остальном, обе обладали отменным обонянием.

На этом их взаимопонимание иссякло. Мать сидела на своей жирной заднице, потягивая «Мартини» из экстравагантно высоко поднятого бокала, ожидая конца вечеринки или нового «Мартини». Того, что произойдет раньше. Дочь стояла крепко сжав руки. Она выглядела обеспокоенной, довольно чопорной и говорила очень сухо.

— Мама, думаю, что тебе надо перестать пить. — Ее материнское крыло, нежное и заботливое, простираясь над собственной матерью, имело странное обыкновение превращаться в нечто воинственное, поскольку она оказывалась лицом к лицу с той, кого считала своим наказанием. — Мама!

— Дочка, думаю, нам следовало бы обращаться друг к другу по именам, тем более что в последнее время ты разговариваешь со мной как с ребенком.

— Дай мне твой «Мартини», мама.

— Я наказана за то, что плохо себя вела?

— Ты пьяна.

— И это так восхитительно!

— Пора спать, мама.

— Ты хочешь уложить меня спать? Или отправить в кровать без ужина?

— Ты ела что-нибудь?

— Я предпочитаю не смешивать эти два процесса.

— Но тебе надо вести машину.

— Я никогда не вожу машину на пустой желудок.

— Вечеринка закончилась.

— И ты меня выгоняешь?

— Я, разумеется, считаю, что ты должна остаться, — сказала дочь таким тоном, как будто просила ее уйти. — Оставайся.

— В этом доме недостаточно места для меня и Дика, несмотря на то что он такой маленький. Я скорее предпочту попасть в аварию на хайвее, чем остаться здесь, дорогая.

Хейди сдержала раздражение. Когда ее мать напивалась, разговор превращался в бессмысленную пикировку.

— Я вызвала такси, но полагаю, ты предпочитаешь, чтобы тебя отвез этот грязный официант.

Туше[3].

— Я не подумала об этом, — искренне сказала Барбара. — Я просто флиртовала. Пыталась развлечься.

— Ты устроила развлечение для всех.

— Менее интересное, чем для себя.

— Ты была полностью поглощена им.

— Только его «Мартини». У Жака очень милые манеры, но он немного для меня молод.

— По-моему, он не мылся со времени освобождения Парижа!

Бабушка поморщилась от такого предположения.

— В таком случае Жак слишком стар для меня.

— Жак? Ты знаешь имя официанта? Жак? Жак? — Она снова и снова старалась излить свое отвращение этим вонючим словом. — Жак?

— Дорогая, следи за своим французским. Ты так произносишь это слово, как будто собираешься затем сказать что-то совершенно неподходящее.

— Як, — сказала Хейди, как бы англизируя французское имя. — Як[4]! — снова повторила она и, вздернув подбородок, четким шагом вышла из комнаты.

«Я родила ее слишком поздно», — подумала Барбара. Подростковая беременность — единственный способ для матери и дочери взрослеть вместе. Тогда их может связывать что-то еще, кроме негодования и обиды.

Она вспомнила строевой шаг своей любимой крошки. Только покачивание бедрами выдавало ее наследственный порок. У ее отца была та же самая гусиная походка. Во всем остальном она была твердой, как гладильная доска. Ничего от чувственной походки своей матери. Но у этой девочки была храбрость. Она знала, как задеть чувства людей, не оскорбляя их при этом. У нее были дьявольские глаза ее матери. Взгляд их мог проникать сквозь приукрашенное покрывало. Было совершенно ясно, когда она считает женщину жалкой, ничтожной. Даже если она не произносила подобных слов.

Ничтожество.

Невозможно отрицать это, если в разгар вечеринки ты похожа на жалкую личность, которой больше некуда пойти. После развода никто не приглашал ее никуда. Круг ее друзей уменьшился за это время, но не стал тесней. Женщин она всегда слишком раздражала. Но раньше мужчинам нравилась возникающая при этом напряженность. Замужество давало ей возможность общения в среднем возрасте, встречи с другими подобными парами. Провинциальная утопия предлагала мирную жизнь в изгнании после капитуляции или прекращения огня. Она так давно утратила контакт с одинокими женщинами, которые были достаточно храбры, чтобы, удерживаясь на последнем бастионе, продолжать вести войну полов в городских условиях. Стареющие женщины, попадающие в ловушку несчастливого замужества, стремились общаться только с себе подобными. Как старые куры в курятнике. Пока развод не требовал жертв. Тогда из одной курицы готовили куриный суп. Вначале замужние женщины еще поддерживали с ней какие-то отношения, но с течением времени для одиночки становилось все обременительнее бывать в компаниях, переполненных враждебно настроенными парами. Она перестала им звонить, и от них тоже не поступало звонков. И очень скоро она обнаружила, что стала отшельницей. Она совершенно перестала выходить. Оказалось, что почти все можно получить с доставкой на дом, и одеваться нужно только для того, чтобы встретить разносчика пиццы. Она по-прежнему употребляла косметику, сама делая макияж, и, хотя изображение в зеркале разочаровывало ее, она смиренно продолжала накладывать румяна; подобно клоуну, готовящемуся разыгрывать дурака, она надевала свою маску для шоу одной женщины, показывающей его в собственном театре абсурда, в пустом театре, и репертуар ее состоял из остроумных реплик, произносимых с бесстрастным видом, для клакеров, сидящих в задних рядах. Что с того, что тебе ежедневно приходится смотреть на собственное лицо в зеркале, от чего лицо делается обращенным внутрь. Зрение притупляется из-за ослепляющего цинизма, а голос загробного монстра отвратительно хихикает в ушах. И если чего-то действительно не хватало в ее жизни, то не чувства юмора. Лишь оно спасало ее от полного отчаяния. Возможно, она нуждалась в живой аудитории, но вместо этого у нее был телевизор.

После развода она много смотрела телевизор. И стала замечать, что на этой территории развлечений мужчины, как бы стары и уродливы они ни были, всегда имели под обвисшими подмышками молодых женщин. Несмотря на это, женщины очень скоро отправлялись на пастбище, где безмятежно паслись десятилетиями и возвращались только за наградой. Жизнь актрисы незавидна, а смерть публична. Она поймала себя на мысли, что хотела бы стать знаменитой; ее звездным часом, оставшимся в памяти потомков, могла бы стать реклама какого-либо продукта в СМИ, в которой содержалось бы предупреждение о вреде, который он наносит здоровью, чтение текста и поедание тунца прямо из банки. Прежде чем превратиться в корову, ты начинаешь чувствовать себя говорящей рыбой.

После развода она часто ела пиццу. И замороженную, и доставленную по заказу. Можно назвать это диетой, хотя следовало бы считать неумеренным обжорством. Она ела только тогда, когда напивалась. Булимия без рвоты. Полная противоположность анорексии, поскольку она единственная считала себя худой.

Ей было интересно, не пришло ли время встретиться с другими разведенными женщинами. Объединиться в терапевтическую группу, специализирующуюся на вызывающих блевоту женах, брошенных ради блевотных секретарш. Раз в неделю группа извергала бы из себя всю накопленную мерзость, но, возможно, во время уик-эндов они встречались бы, чтобы вместе заняться покупками, выпить, поесть и поблевать. Но она предпочитала пить одна. Она просто ненавидела вкус блевотины. Невозможно понять, почему так много нашего времени занимают глупые прихоти, такие как бег трусцой или увлечение клизмами. Но никогда не боящаяся прихотей, пока они остаются прихотями, а не обязательными для исполнения действиями, она решила избрать свой рецепт и присоединиться к терапевтической группе, специализирующейся на заживлении шрамов и исцелении. Она позвонила доктору и договорилась о подтяжке лица.

Это было то же, что и ремонт дома. Обновление фасада. Новая маска могла бы дать ей уверенность в себе, чтобы она прекратила прятаться. Возможность улыбаться сделала бы ее счастливой. Небольшая подтяжка — и ее чувства оживут вместе с ее обновленным лицом. Улучшение его даст ей возможность каждое утро смотреть в зеркало с более приятными ощущениями. Сравнение до и после приносит определенное удовлетворение, но в промежутке между ними лежит черная бездна. В течение трех месяцев она закрывала все зеркала, задергивала гардины, запирала двери.

После подтяжки она много смотрела телевизор. Часами пристально вглядывалась в ящик в поисках проблеска надежды среди вспыхивающих на экране картинок. Она оставалась в своей комнате до тех пор, пока необходимость не заставила покинуть ее пределы, поскольку теперь ее смущала даже возможность предстать перед разносчиком пиццы. Она тщательно замаскировалась и, закутав голову в большой шарф, рискнула отправиться за продуктами в отдаленные окрестности. Она была похожа на идиотку. Люди встречали ее осуждающими взглядами. Однажды ночью она обдумывала возможность самоубийства. Вернее, возможность самоубийства с помощью взрыва. У нее было оборудование. И государственный мотив. Она должна была только изготовить бомбу, потом прогуляться в Мейсис и помочь всем остальным израненным женщинам навсегда избавиться от своего ничтожества.

Но рана имеет обыкновение затягиваться. С течением времени и при достаточном хирургическом мастерстве исчезают даже шрамы. Операция была успешной, все-таки пациент остался жив. И если у вас одна щека немного пухлее другой, вас нельзя назвать кривобокой. Кстати, этот недостаток сглаживала ее улыбка. И почему-то она чувствовала себя моложе. Разносчик пиццы сильно покраснел, когда она спросила, как ему нравится ее новая прическа. Чрезмерное кокетство помогает прятать шрамы.

Бабушка достала карманное зеркальце, украшенное драгоценностями, добавила последние штрихи к своему камуфляжу, а затем приняла решение попытаться встать. Время ухода. Надо возглавить этот процесс. Выйти будет легче, чем войти. «Мартини» делает ее походку легче, смягчив боль в пальцах, стиснутых экстравагантными туфлями. Каблуки их были расписаны художником, и стоили они как хирургический имплантат, но каждое пенни было оправдано. Она чувствовала себя удивительно высокой. Самой высокой из всех, кто был на каблуках. Такой высокой, что могла бы упасть плашмя.

Она не обеспокоилась тем, чтобы попрощаться. С кем она могла бы проститься? Другие гости весь день не уделяли ей никакого внимания. Ей нечего было сказать хозяину, она могла только пробормотать его оскорбительное имя. Она уже оскорбила хозяйку, подарив самому уважаемому гостю в день рождения подарок, достойный его бульканья, со вкусом ее собственного лекарства. Уходя, она избавляется от своего бывшего мужа и его малолетней женушки. Как она могла забыть о них? Они были такой чудной парой. Идеальное соответствие друг другу. После приступа булимии шлюха отрыгнет несколько сотен фунтов свежей плоти, заключенной в ее теле.

Счастливого Рождества всем! Санта, можешь убираться к дьяволу! И захвати с собой нового мистера Клауса, жирный ублюдок. Скажи всем образцовым парам, чтобы они разводились, пока молодые.

И скажи маленькому пузырю, чтобы он рос и вел себя соответственно своему возрасту.

Снова бабушке придется самой заботиться о себе. Преследующий ее всюду Призрак Прошлого Рождества оставлял ей время для навязчивых мыслей. Она никогда не открывала свои рождественские подарки, в которых определенно нашла бы то, чего ей недостает.

Так что же она получит в этом году? Развод уже получен. Если она так презирает живущих, то чего же большего она может желать, чем одиночество. Что еще ей нужно?

Прилечь или переспать

Начнем сначала. Бабушке нужно прилечь.

Но где к дьяволу находится ее последнее пристанище? Она добралась до автомобиля, внимательно изучила подъездной путь на всю длину, но не могла сразу найти свои ключи, понимая только, что, скорее всего, они торчат в замке зажигания. Она не была пьяной и сама вела машину, добираясь на вечеринку. Барбара устроилась за рулем и даже не стала тратить время, чтобы посмотреть в зеркало заднего вида. Она правильно сделала, что припарковала машину сзади, иначе никогда бы не поняла, что здесь еще достаточно места, чтобы худой мужчина в смокинге смог втиснуть свои тощие ноги. Хорошо, что в ее «мерседесе» есть парктроник. Успокаивающий сигнал сообщает вам, когда вы собираетесь на кого-либо натолкнуться.

Она решила проблему с включением зажигания и поехала напрямик, через лужайку, только чудом не наскочив на статую купидона. Маленький гипсовый вершитель чужих судеб, мелькнувший в зеркале заднего вида, смеясь, нацеливал свою стрелу в уезжающую разведенную женщину. На пути вниз по тротуару она едва не наскочила на другую статую (откуда они берутся на ее пути!) — очень худого мужчину в смокинге. Это конечно же был вонючий официант с большим кривоватым носом, ковыляющий на свежем воздухе. Или он вынюхивал на холодном ветру проходящий поезд? Вынюхивал собственным носом.

Барбара нажала кнопку стеклоподъемника и наклонилась к открывшейся щели.

— Я могу подвезти вас? — Не было никакой причины, по которой она не могла дать ему такую возможность. Только инсинуации ее слишком подозрительной дочери.

Иностранец был растерян и неуверен в своих действиях.

— Вы знаете, где здесь останавливается поезд, который идет в город?

Он явно прибыл на вечеринку в кузове грузовичка и не понимал, на каком свете находится и как ему добраться домой во Францию.

— Я никогда не езжу на поезде. Я не доверяю транспортным средствам, которые не могут сворачивать.

— Вы не знаете, где я нахожусь? — Он явно был не в ладу с головой, его изумляла бесконечная однообразность улиц в американском пригороде. Здания, связанные между собой цепочкой рождественских гирлянд. Участки земли почти одинаковые в любом направлении. Нарядные зеленые лужайки, окаймленные асфальтовыми дорогами. Все на месте. Все на виду. Спроектировано для пользы общества. И множество заборов вокруг.

— Вы на Земле, — сказала она без тени иронии. — Но потерялись в пространстве. Люди едут сюда ради пространства. Этот город очень просторен, но это город-призрак. Все люди умерли. От скуки.

Бедняга. Чужак на враждебной планете. Выброшенный на берег, за линию фронта. Она не знала, где может быть поезд, но отвезти его туда означало бы бросить в толпу. Вопросы, которые он станет задавать о нужном направлении. Этот огромный нос, этот запах… Если они поймут, что он француз, то прикончат его. Во имя жаркого. Курение было объявлено преступным в этой части света в конце прошлого столетия. С тех пор она не курила, хотя позже подумывала снова взяться за сигарету, сделав курение хобби или дурной привычкой. Она знала, что в ее жизни чего-то не хватает. Может быть, она нуждается только в сигарете.

— Садитесь в машину.

Он открыл дверцу, обдумывая, должен ли потушить сигарету, перед тем как сесть в салон.

— Дайте мне сигарету.

Успокоенный, он залез внутрь. Обезьяна порылась в своей грязной шерсти и вытащила мятую пачку «Голуаз».

Она наскочила на бордюрный камень, автомобиль слегка подпрыгнул, и ее обрадовало, что пассажир не проявил беспокойства. В первый раз мужчина доверял ее вождению. Французы знают, как жить. И как умереть — знают тоже.

— Зажгите ее для меня, дорогой. Я пьяна. И должна обе руки держать на руле.

Он сделал так, как его просили.

— Суньте ее мне в рот, — сказала она, не имея в виду ничего непристойного.

Первая затяжка заставила ее удивиться: когда-то она думала, что любит курить. Конечно, этот ее жест полон греховного удовольствия, но вкус сгоревшего пепла просто ужасен. К нему надо привыкнуть. Она помнит, что курила непрерывно, но все еще не привыкла к нему. Курила на протяжении всей своей беременности, и без сомнений, это способствовало врожденному дефекту дочери — ее оптимистичному характеру. Как она смогла бы пройти через испытание в суде, если бы не пила. Дым, конечно, душит и отравляет, но как хорошо сочетается с алкоголем. Он помогает голове закружиться еще больше. Вот и сейчас ядовитый дым просто необходим, чтобы уничтожить букет запахов, которые можно описать как резкую вонь самца, выработанную путем эволюции для того, чтобы отталкивать женщин во все моменты жизни, кроме полового акта, и держать других самцов в отдалении. Это, должно быть, благоприобретенный запах. Как у грибов таллофитик — эвфемизм для плесени. Довольно вкусной плесени, приготовленной в масле с чесноком.

— В этом богом забытом месте где-нибудь должен быть вокзал. — Она дышит с трудом, стараясь провентилировать свое ощущение направления, спутавшееся из-за курения. Она чувствует себя крысой в лабиринте дубовых корней, которой всюду мерещится запах сыра. — Если я стану искать вокзал, то никогда не найду хайвей и нам обоим придется провести ночь на паркинге, заполненном пригородными бродягами. Не будьте глупцом. Люди не только трахаются в своих машинах. Что касается меня, я никогда не спала в своей машине. Я могу находиться в ней только когда еду.

Она слишком много говорит. И ждет, когда он что-нибудь скажет.

И он сказал:

— Вы живете в этом городке?

Это что, способ продолжить случайное знакомство?

— Вы хотели сказать: в городе?

— Я хотел сказать: в этом маленьком городке.

— Но это не маленький городок, дорогой. Это — мегаполис. Пригород охватывает все Восточное побережье. Я живу в другой его части. И очень некрасиво со стороны ваших работодателей бросить вас одного в этой дикой местности. Вам следовало бы подождать, когда вас отвезут назад.

— Не думаю, что это хорошая идея — ждать, когда тебе говорят: уходи.

— О, простите. — Ее укололо чувство вины. Водителю следовало всего лишь пожелать ковыляющему пешеходу хорошей прогулки. А сейчас она чувствовала себя почти обязанной отвезти его туда, куда ему надо. — Они действительно выгнали вас?

— Уи, мадам.

— Моя дочь приложила к этому руку. Ей не понравилась мысль об альянсе ее матери и официанта. Хотя я только спрашивала вас, откуда вы и где живете.

— У американцев слишком ханжеские взгляды.

— Не у всех.

Он мягко улыбнулся. Она отвела взгляд от дороги, встретилась с ним глазами и тоже улыбнулась.

— Так все-таки где вы живете? — Она не дождалась ответа на вопрос. Появился знак, указывающий на хайвей, ведущий к городу. — Послушайте, мне действительно жаль, что я навредила вашей карьере.

— Не беспокойтесь. Это случайность, что я там работал. По профессии я не официант.

— А кто вы по профессии?

Подсобный рабочий? Наемный жиголо?

— Я работаю с красками.

— Красите дома?

— Я художник.

Как она могла догадаться об этом? Действительно ли в его вони присутствовал запах скипидара? Она обнаружила, что запах этого мужчины более приятный, чем казалось ей час назад (во всяком случае, менее агрессивный). И сам мужчина определенно не лишен привлекательности. Непринужденность в общении придает ему и изящество, и мужественность. Когда она впервые встретилась с ним глазами, сразу почувствовала что-то, кроме запаха. Определенную загадочность. В этих местах трудно встретить подобных мужчин. Слабых мужчин, способных понять, что женщины реально хотят от них. Мужчин, которые едят улиток. Молодых мужчин, которые не боятся женщин старше себя. Мужчин, которые знают, как всасывать устриц.

Она решила забыть о железнодорожной станции и отвезти его домой. Это самое меньшее, что она может сделать после того, как разрушила его новую и достойную восхищения карьеру. Надо везти его прямо в кровать. Это будет самое явное совращение, когда-либо происходившее в сфере обслуживания. А почему бы и нет? Ей больше нечего делать, только смотреть телевизор, настроенный на последнее стихийное бедствие. Надо признать, что он на десяток или около того лет моложе ее, но разницу между ними едва ли можно назвать поколением. Они компенсируют возрастной разрыв, соединив свои гениталии.

Это приключение — предлог для того, чтобы куда-нибудь отправиться. Она никогда не ездит в город, с тех пор как осталась одна, потому что не может в полном одиночестве сидеть в баре, как дешевая проститутка. В браке это никогда не беспокоило ее. Она всегда была одна в своем алкоголизме — свинья была занята каждый вечер допоздна, трахая свою шлюху-секретаршу в офисе, в то время как его преданная жена отдавала должное джину. Но свинья старалась соблюсти приличия, поэтому всегда на уик-энд куда-нибудь ее вывозила. Именно этого ей недоставало. Выездов. Оставаясь все время дома, начинаешь сходить с ума. Постоянно смотря телевизор, становишься клиническим идиотом. Как прекрасно отправиться в город для того, чтобы выпить. Можно еще заказать пиццу. Слизывать сыр и соус с куска теста. Но даже если они не станут этого делать, то могут договориться о встрече. Оставив в стороне вонючий секс, они могли бы притвориться, что женаты. Или она могла бы рассказать ему, что раньше была мужчиной. При ее таком низком голосе это вполне правдоподобно.

— Послушайте, я отвезу вас туда, где вы живете, — сказала она, сворачивая на скоростную магистраль. Ей по-прежнему было неизвестно, где именно этот мужчина живет, поскольку он не упоминал об этом. — Бовери, не так ли? Мы еще можем пропустить на ночь стаканчик спиртного в какой-нибудь забегаловке.

— Хотите, я поведу машину? — предложил он.

— Ради бога. — Продолжая вести, она привстала, и они поменялись местами, хотя для этого лучше было остановиться. — Только следите за указателями.

Глубокое удовлетворение. Встроившись в общий поток, они сидят в тишине, прислушиваясь к гулу машин. Интересно, куда все едут, подумала она. Покинув относительную безопасность своих милых домов ради увеселительной поездки на какую-то игровую площадку. Оставив свои лужайки, семьи, друзей, рождественские вечеринки ради мимолетного каприза.

Она проснулась уже по другую сторону тоннеля от яркого света. Открыв глаза, обнаружила, что темные отрезки дороги сменились огнями, оживленным движением. Грохочущий город переполнен людьми, переходящими дорогу друг другу. Богатые переступают через бедных. Все тела находятся в движении. Они группируются в поисках того, чего недостает в их жизни. Сцена ограничена тротуаром и пространством над головой. Ни один из них никогда не одинок в толпе. Даже у бездомных есть компания. Она пробуждает к реальной жизни — вот мужчина на углу роется в баках с отбросами. Ночной город. Слишком рано для завтрака, и она готова снова забыться сном. Слишком поздно даже для последнего стаканчика. Внезапно мысль о мужчине, источающем резкий запах, оживляет ее тоску.

— Куда мы едем? — спросила она. — Я хочу пить.

— Где вы хотите сделать это? — вежливо поинтересовался он.

— Как насчет вашей кровати? — благовоспитанно спросила она. — Думаю, я должна прилечь.

— Мы можем поехать туда, но, понимаете, я живу в моей студии. Там слишком мало мебели.

— Это не важно. Нам нужна только кровать.

В ответ он вежливо пожимает плечами, что должно означать одно из двух: либо он находит ее предложение забавным, либо у него нет кровати. Тем не менее, припарковав машину, он любезно приглашает ее:

— Вы хотите войти?

Возможно, это способ предупредить ее. Проникновение на его территорию производит неизгладимое впечатление. Вестибюль годами никто не чистил. Холл даже не достоин упоминания. Комната всего одна, но это не полуподвальная студия, как она воображала. Это не совсем точное определение. Скорее это подвал для хранения дворового инвентаря позади пиццерии. В нем даже есть окно, выходящее на кирпичную стену и контейнеры с мусором. Но ему не надо его открывать. В комнате и так уже пахнет как в помойке.

Он не шутил, когда предупреждал о нехватке чего-то. При этом он забыл упомянуть об имеющемся избытке. Множество вещей заполняют эти четыре стены, но ни одна из них не используется. Несколько незаконченных холстов и изобилие другого подобного барахла. Банки с высохшей краской, тряпье, которым можно было бы забить целый гардероб. Предметы разных форм и размеров, создающие кучу неописуемого мусора. Что еще можно рассказать об этом? Множество вещей, сброшенных в огромные кучи. Футболка вместе с пустой бутылкой из-под пива. Кофейная чашка, испачканная клеем, по соседству с пустой коробкой из-под пиццы. Эта душная, вонючая комната мало свидетельствовала о творчестве, если только не считать ее своего рода витриной. Жилище голодающего художника. В комнате не было ни стола, ни стульев. Единственным, что напоминало о постели, была большая груда тряпок в углу. Место, где валялись пустые коробки из-под пиццы, явно служило столовой. Не было никакого телевизора. И она поняла, что еще у них общего кроме отчаяния — оба они часто ели пиццу.

— Мне еще повезло, что я нашел эту квартиру, — сказал он как бы извиняясь. Пространство ограничено нулем. Все его друзья разъехались.

— По крайней мере, она расположена в центре, — утешила его она.

В пределах своей камеры заключенный имел все, в чем нуждался. Была даже большая раковина. Вместо ванной комнаты. Назовем ее мужским туалетом. Можно предположить, что он моется, мочится, моет свои кисти и пенис в грязной емкости, но, разумеется, не испражняется там, где спит.

В любом случае она не собиралась мочиться усевшись на его раковину.

— В окрестностях имеется дамский туалет? — поинтересовалась она.

— Туалет? О да!

Он просит извинить его плохие манеры и торопится провести ее к туалетному резервуару, расположенному в конце холла. Никакой двери. Никакого сиденья. Просто резервуар. Джентльмен галантно кланяется и оставляет леди одну.

Шагая по грязному холлу, она понимает, что не может довести до конца это безвкусное маленькое рандеву. Здесь слишком отвратительно. Она не имеет ничего против некоторых дешевых развлечений, но только в гостинице, в которой проводят уик-энды, с унитазами, оклеенными сертификатами стерильности.

Теоретически грязь должна добавить остроты ощущениям, придать желанию привкус недозволенности, сделав его более волнующим. Но такие извращения годятся только для курса психологии. Реальная жизнь больше похожа на катехизис. Похоже, она преподает ей урок. Ей было интересно, как со всем, что у нее есть, она может чувствовать такую безграничную потребность в чем-то. Возможно, она должна дарить милосердие. Хранить целомудрие, открывать кошелек, а не раздвигать ноги. Помогать нуждающимся. Открыть свое сердце и распространять любовь, как чуму. Или сделать вид, что она бедна. Тогда у нее была бы причина чувствовать себя нуждающейся. Она смогла бы уехать в город и жить в трущобах на свалке. Хорошая возможность убедиться в том, что чем меньше у тебя есть, тем больше ты имеешь.

Возможно, она просто нуждается в каких-то переменах. Ее жизнь шла своим курсом, по обычному маршруту, где люди вырастают и становятся главными элементами общества, пришпиленными к стене. Когда-то она увлекалась жизнью богемы, разыгрывала безденежную крошку, чтобы находиться в этом мире. Сирота, унаследовавшая значительное состояние, она имела полное право быть бедной. Ее родители погибли в автомобильной катастрофе. Вождение автомобиля в нетрезвом состоянии. Деньги были благополучно вложены, дивиденды полностью покрывали ее расходы, заключавшиеся главным образом в покупке сумок и обуви. И некоторых аксессуаров к ним в виде юбок и платьев. Барби всегда любила наряжаться, она ненавидела естественный вид так же сильно, как естественный рост — оба граничили с наготой. Увлекалась сексом и косметикой с юного возраста, но никогда не была сторонницей свободной любви и одурманивающих субстанций, она ненавидела революционную самонадеянность, подогреваемую наркотиками политизированность тинейджеров среднего класса, обуреваемых эдиповым комплексом. Но какова была альтернатива трезвому феминизму или пьяной беременности?

Она любительски занималась искусством, как и все остальные, как оперный певец, играющий на тамбурине в фольклорной группе. Иллюзии ведут в никуда. Нет никакого будущего для колоратуры с низким голосом, кроме кастрации. Когда наступило время остепениться, она сделала то, что делают все легкомысленные сексуальные девочки — они выходят замуж и рожают детей, причем не обязательно именно в такой последовательности. В тот период она нуждалась в любых переменах. Комфортабельность казалась революционной. Незапланированная беременность изменила все в ее жизни, в ее груди возникло теплое чувство, растущее как куст. Она родила ребенка, держалась за его предполагаемого отца. И называла все это любовью, семьей, обустройством жизни. И все они росли, и стали основными элементами общества. Мама превратилась в бабушку. Предполагаемый отец стал разжиревшей свиньей. А дочь стала такой же неистовой сукой, как и ее мать.

Барби подняла одежду, присела на корточки над холодным краем и освободила мочевой пузырь. Но после возвращения в каморку официанта она вынуждена была подчиниться стихии. Прежде чем уйти, ей надо было расслабиться, посидеть, положив ноги на что-нибудь. Запах в комнате стоял ошеломляющий, но скорее исходил от мужчины, а не от его мусора. В этой вони чувствовался потрясающий запах самца, вышедшего на охоту за самкой, тайный компонент лосьона после бритья, содержащий экстракт, извлеченный из бычьих яичек, заставляющий коров прекращать сопротивление. Ее головная боль стала сильнее от слишком глубокого дыхания. Простая ингаляция может стать причиной проказы, но она не могла не дышать. Природа этого запаха оказалась такова, что нельзя было перестать его вдыхать до тех пор, пока у вас имелась такая возможность…

Лежа в грязи, завернутая в свою шубку, пушистую вторую кожу из норки и перьев страуса, она чувствовала себя как животное, в шкуру которого была одета. Гибрид норки и страуса. Выживание в условиях дикой природы. Никаких заводов, только буйная растительность. Надо думать об этом месте, как о пещере с разведенным в ней очагом. Центральное отопление состоит из пепельницы с остывающим пеплом, утренней чашки кофе. Она поморщилась от огня. Из своего полулежачего положения она могла видеть ужасающие холсты. Это было нетрудно, они прямо бросались в глаза. Это ее галлюцинация или реальная довольно большая картина изображала художника в муках сексуального самоубийства. Похоже, он занимался мастурбацией с колуном. Абстрактная картина, выдержанная в темно-красных тонах, изображала серийное убийство, навеянное материнской любовью. Хотелось надеяться, что он убивает не во время первого свидания!

Менее сюрреалистичен художник, представленный в этой галерее.

Сбросив обезьянью шкуру на кучу тряпья, обезьяна чувствует себя как дома. Засучив рукава, художник может сконцентрироваться на деле своей жизни. Он включает круглый шар с какой-то коричневой смесью, который окуривает комнату отнюдь не неприятным запахом горящего крема для обуви. Пьянящая смесь неясных воспоминаний об утраченной юности стимулирует лучше, чем обонятельный спазм.

В прошлом, когда она думала, что никогда не станет пьяницей или чьей-то женой, она набиралась опыта, имея дело с мужчинами, среди которых были и наркоманы. Хотя сама только пила, она встречалась с несколькими проходимцами, обкуренными марихуаной. Среди них был глупый толстый немец, от которого пахло жареной колбасой. Интересно, что с ним стало? Вероятно, вернулся к себе на ферму, чтобы жениться на булочке с горчицей. Невозможно избавиться от обязанностей, даже когда вы трахаетесь. Эволюция сделала двуногое размножение отсроченным действием. Прежде чем размножаться, молодые люди должны наиграться, отравить себя, забыв о своем предназначении. Достаточно оглупленные, они могут пойти на внебрачную связь, стараясь избегать ужасной правды о своей скотской жизни, и не думать о том, что однажды станут такими же, как их родители. Обычно к третьему десятилетию они обретают здравый смысл и начинают жить как все. Зрелый организм отказывается от своего индивидуализма и клянется строить гнездо, осваивать профессиональную деятельность и пить в рамках, ограниченных обществом, для того чтобы провести остальную часть своей жизни оплакивая лихого homo erectus, который когда-то передвигался на четырех конечностях. В процессе воспоминаний промываются маринадом мозги, печень и яички, медленно, но верно превращая просто животных в тех животных, какими они всегда должны были быть. В быков или свиней согласно полу.

Она пытается поудобнее угнездиться на полу, формируя сиденье из кучи тряпья, и они уютно устраиваются для проведения романтического вечера. Он открывает бутылку дешевого вина. И следующее, что она помнит, — это то, что она лежит на постели из тряпья с самым вонючим мужчиной, пьет какие-то помои и вдыхает его аромат. Она даже вдыхает запах обувного крема. Несмотря на гротескность ситуации, в ней есть что-то прекрасное. Они не прикасаются друг к другу. Барбара даже не сняла перчатки. Они лежат молча. Говорить не о чем. Она думает о том, как объяснить, почему, отпив половину бокала, уйдет, оставив мужчину в его нищете. Придя сюда, она пощекотала свои фантазии, но реальная действительность подавляет эти волнующие ощущения. Она окунулась в зловоние настоящей жизни. Это жизненно необходимо, потому что лучше того, что она видит по телевидению. Но смертельно опасно. На этот раз она пьет не одна, но эта дрянь по вкусу похожа на жидкость для зажигалки.

Итак, она нарушила первое и второе правила пьянства. Пейте все, что хотите, но только хорошего качества. И если вы вырубитесь, не начинайте пить снова, пока не пройдете цикл следующего дня со сном, кофе, пищей и водой и не восстановите видимость трезвости настолько, что сможете заметить продолжающуюся интоксикацию. Но раньше, чем отпила полбокала, она снова вырубилась, вероятно от запаха, на этот раз на постели из тряпок. Когда она пришла в себя, ей стало ясно, что не следовало делать и первый глоток, потому что теперь ее мучила еще более ужасная головная боль, а самый вонючий из всех живущих мужчина пытался ее трахнуть.

Должно быть, эта вонь привела ее в чувство. Но, честно говоря, именно этот запах, объединенный с его нежными ласками, возбуждающе подействовал на нее. Его страсть была такой же терпкой, как и его запах. Она только подумала, что перед тем, как заснуть, радовалась, что у них не было секса, потому что у нее есть достоинство, а мужчина — джентльмен, хотя от него исходит ужасный запах. Необычайно влекущий, но все равно ужасный. Она в изнеможении откинулась и мгновение спустя поняла, что этот человек принес ей удовлетворение, которого никогда не давал ни один мужчина. Ничего похожего она не испытывала. Должно быть, дело в его огромном крючковатом пенисе. Что же еще можно было ожидать от мужчины с таким огромным крючковатым носом? Весь акт занял не больше времени, чем требуется для того, чтобы выпить бокал «Мартини», но имел эффект полного внутреннего массажа, в этот процесс были вовлечены не только родовые пути, но и другие внутренние органы, нажимались какие-то кнопки, вызывающие неуловимое желание помочиться или запеть. Ее влагалище пело бы, если бы в нем не было затычки. Ля. Ля. Ля. Он наносил бесчисленные удары, двигался вверх-вниз и из стороны в сторону — потрясение, которого она не испытывала никогда раньше. Свинья двигала только вверх-вниз и, поскольку становилась все более тучной, могла с трудом забираться на нее, не обращая внимания на скрипящие пружины. В любом случае что сравнивать хрен с пальцем. Вперед!

Возвращаясь мысленно к своей сексуальной истории, она задумалась, получала ли значительное удовлетворение от какого-нибудь мелькнувшего в ее жизни пениса. Сексуальная революция прошла через ее юность. Она присоединилась к коллективному движению слишком молодой, чтобы принять новую идеологию. В конце шестидесятых молодежь была ультрасовременной, но в постели все еще оставалась старомодной. В семидесятых все они были лишенными невинности цветами, дарящими свою пыльцу каждой рабочей пчеле. Она имела по крайней мере один оргазм в браке, но испытала его не со своим мужем. Это означало конец эры и провозглашало падение западной цивилизации, известной также как восьмидесятые. Мимолетная интрижка, приятное отвлечение от супружеской жизни, произошедшее вскоре после того, как были даны клятвы. К счастью, он тоже был женат. Техника супружеской измены была ступенью выше техники общения свободных людей, но отношения были весьма поверхностные, к тому же он оказался геем. К счастью, он не заразил ее СПИДом, хотя она вполне могла передать ему хронический герпес. Барбара не имела ничего против гомосексуалистов, но их не интересует удовлетворение женщин. Это было последнее сексуальное приключение такого рода. С тех пор она испытывала постоянную неудовлетворенность (если не считать моментов кутежей). И теперь в середине жизни сексуальная реанимация, пробуждение из мертвых этим тощим спасителем было эквивалентно второму пришествию. Святой дух проник в нее. И сам Бог, наш Господь двигается вверх и вниз, из стороны в сторону и вокруг, проникая в каждый уголок ее бесплодного чрева. Аллилуйя! Хвала французам! Этот человек — истинный художник. Наделенный истинным даром. Ему следует оставить неудачную карьеру художника и преподавать в высшей школе. В этом мире так много никудышных трахальщиков!.. Как много мужчин могли бы извлечь пользу из его опыта. И как много женщин!

Его вдохновение быстро иссякает. Но оно продлилось достаточно долго для того, чтобы погрузить ее в пучину наслаждения — выдающееся достижение для любого эгоистичного любовника. Кто мог знать, что этот жалкий вонючий тип окажется таким жеребцом. Первый мужчина в ее жизни, чья техника достойна его жезла, способного создавать аккомпанемент ее арии, какой не смог бы создать ни один дирижер, столь совершенно согласовывая звучание оркестра и подводя его к неизбежному кульминационному моменту. Без всяких ухищрений со своей стороны она без напряжения смогла взять самую высокую ноту, его же бравурная партия торжественно завершилась, не привлекая к себе внимания. К сожалению, мужчина вышел из строя. И все же она не может терять из-за него голову. Только не после такого захватывающего представления. Она лишилась сознания до начала спектакля, а он может умереть, когда все закончилось. Занавес опустился, а у дирижера случился сердечный приступ. Страстный порыв отнял все силы, которые этот туберкулезник смог собрать. Ей показалось, что он собирается умереть прямо на ней, вернее, в ней. Она представила, как звонит по телефону 911, объясняя властям, что, хотя мертвец и лежит на ней, она не убивала его. Его убила ее вагина. (Можно вообразить, сколько подобных звонков они получают.) Она с неудовольствием отпихивает его, он вытаскивает свою затычку, перекатывается через нее. На лице его написана самодовольная усмешка, а взгляд выражает что-то среднее между удовольствием и мукой. Как у умершего, увидевшего свет в конце тоннеля и понимающего, что там начинается загробная жизнь, если только ему хватит времени, чтобы достичь другой стороны.

Бог не умер. Он просто лишился сознания. Хотя она решила, что он умер за ее грехи. Мужчина по-прежнему дышит. Фактически храпит. Барбара не винит его в этом, хотя он вдруг сделал сентиментальное признание, что не использовал презерватив. Ни свободная любовь, ни безопасный секс не были тем, в чем она нуждалась. Вместо этого у нее был писающийся внук и сломанный вибратор. В ее жизни не хватало чего-то героического. Ее яичники, может быть, не способны к оплодотворению, но наконец-то бабушка трахнулась.

И теперь она хочет одного: забыть, что когда-либо сюда приезжала. Искусность виртуозного пениса заслуживала уважения, но это не имело отношения к мужчине. Надо было признать, что ужасное зловоние во время совокупления лишь усилило ее утреннее недомогание. К счастью, не будет никаких долгих прощаний, не было также и речи об оплате прошедшей ночи. Он уже спит, и это дает ей время встать. Он не потрудился ни раздеться сам, ни раздеть ее. Это, должно быть, во французских традициях, восходящих к скромному девятнадцатому веку, когда в квартирах было прохладно, из окон дуло и утром уютно устроившиеся, задушенные трупы предпочитали быть обнаруженными в одежде.

Итак, она предпочитает уйти по-другому. Точно также, как на вечеринке, она покинет сцену и сбежит по пожарной лестнице. Она приводит себя в порядок, бросив последний взгляд на логово художника. На животное в его логове. На мужчину. В известном смысле его можно назвать покоряющим, но все это грустно. Она не хотела бы ближе познакомиться с ним, сочувствовать этой неприкаянной душе, разделять с ним его меланхолию. Если она останется поблизости надолго, ей захочется вымыть его, для чего потребуется установить ванну, не говоря уж о ванной комнате, кровати и спальне. Нет-нет. Это потребует слишком много сил. Ей был нужен одноразовый секс, и она получила даже больше, чем ожидала. Но она должна оставить ему что-нибудь взамен. Деньги? Это придало бы всему происшедшему оттенок дешевизны. А в их ночной поездке не было ничего, считавшегося бы дешевым по сравнению с актом истинной любви (электрическим, дышащим). Однако мимолетность этого затянувшегося мгновения создавала незабываемые ощущения. И, несмотря на безвкусицу окружающей обстановки, она сохранила свое достоинство, а лежащий мужчина относится к породе джентльменов, хотя и пахнет так отвратительно. Она не собирается платить ему. Он почувствовал бы себя оскорбленным, найдя сто долларов на том месте, где лежала она. Он стоит гораздо больше.

Поэтому она оставила свои часы «Ролекс», которые он сможет заложить, не подвергая унижению свою гордость. Это покажется случайностью, а вернуть подарок у него не будет возможности. Ей это представлялось своего рода политическим заявлением, отметанием ее буржуазного конформизма, элементарных атрибутов комфортабельного пригородного умирания. Для него же это станет спасением. Он сможет платить за свою нищенскую комнату и питание в течение следующего года. Тогда как она вряд ли заметит, что ее часы больше не тикают. Отказ от своего счетчика времени и постоянного спутника станет для нее символом вновь найденной причины бытия. Переспать с кем-либо не было тем, в чем она действительно нуждалась. Просто временная цель. И она понимала, что все, что требовалось ей в более чем наполовину прожитой жизни, кроме Бога, мужа или собаки, ей придется начать искать завтра. Эта старая пташка, вылупившаяся из давно снесенного, исцарапанного, разбитого и поджаренного яйца, готова была покинуть пустое гнездо, расправить крылья и, возможно — только возможно, если не сломает себе шею, — полететь.

Новый телевизор или новое пространство для жизни

Но на следующий день все вернулось к норме.

Хотя что нормального в извращенном человечестве, кроме его заурядности. Что может быть естественного в том, что законсервированные зародыши хранятся в пробирке, вдали от матки. Ежедневный распорядок дня родом из лаборатории, утренний ритуал разработан еще для собаки Павлова. Сон на больничных водяных матрасах (бабушка все еще спит в семидесятых). Пробуждение под звуки сирены (она едва может вырвать себя из утробного блаженства). Затем следуют телевизор, кофеварка, утомительный процесс естественного выбора: какой канал, какая программа? Умывание и одевание происходят так же, как в дикие времена (с тех пор, как она живет одна, бабушка никогда не закрывает дверь в ванную). Поедание пищи и испражнение производятся изящно, с использованием ножа, вилки, унитаза и биде. Бесконечный цикл физических функций должен напоминать цивилизованной особи, что ее первичная задача — переваривание.

О репродукции говорить нечего. Для нее с этим покончено, она уже прошла через свое менопаузное похмелье, и Новый год еще далеко. Нет времени, чтобы принимать пьяные решения об изменении жизни. Она долго ожидала полноценного оргазма, но после того как выспалась, театральные клятвы минувшей ночи казались такими далекими, как и мысль о том, чтобы пригласить ведущего исполнителя на второй акт. Только слабый запах по-прежнему оставался с ней, но она не стала тратить время, оживляя память, первое же купание поглотит грех.

После одноразового секса с самым вонючим на свете мужчиной было бы трудно отрицать, что секс — грязен. Недостаточно ополоснуть шею и разрушить постоянную маску, вылепленную, раскрашенную и увенчанную ужасной короной из начесанных волос. Барбара изучала свое лицо в зеркале с особой тщательностью, чтобы определить, изменилось ли в нем что-нибудь с момента их последней встречи. Она вздохнула и подмигнула, убеждая свое отражение, что любое прозрение, достигнутое сразу же после особенного постклиматического оргазма, есть не более чем мгновенная ошибка суждения, вызванная всплеском гормонов в эрогенных зонах мозга, опьяненного джином.

На этот раз бабушка не сдается. Суточная кома завершила свой полный цикл. Она отоспалась со всем этим: выпивкой, сексом, множеством заблуждений — и теперь чувствовала себя настолько нормальной, что почти убедилась в целительности ингредиентов случайной встречи дешевого ликера и успешного траханья. Снисхождение — не то, что ей действительно необходимо. Зачем зацикливаться на каком-то капризе. Достаточно расслабиться и радоваться, что она наконец вышла из своего мирка. Бабушка могла вернуться к своему любимому телевизору и наблюдению за собой в зеркале без подмигиваний.

Пока телевизор не сломался.

Устройству просто пришел конец. Пустой экран. Скучная пустота, сменившая искрящийся мир развлечений. Абсолютное ничто. Коробка демонстрирует только свой собственный цвет. Даже не черно-белый. Просто черный.

Это должно быть предзнаменованием прихода чего-то. Посланием от Всемогущего, наш Бог — телевидение. Но о чем это говорит? О том, что время на исходе. Метафора для ее постоянной неудовлетворенной потребности. Бабушка трахнулась. Наступило время, чтобы уставиться на пустой экран ее оставшейся жизни. Удивительно, что один критический момент может иметь такие длительные последствия. Может требовать перемен. Времени для полного умственного расстройства.

Или нового телевизора.

Странно, что избавление от любимых часов «Ролекс» не заставило ее пойти и купить другие. В телевизоре есть часы, которые говорили ей, когда начнется любимая передача. В микроволновке есть таймер, сообщающий, что замороженная пицца приготовилась. Теперь, когда телевизор сломался, ей придется проводить все дни перед микроволновкой, наблюдая, как тает сыр.

«А что дальше?» — спрашивает она собственное отражение в пустом экране. С момента кончины ее многолетнего спутника она стала разговаривать сама с собой. Труп сидит там, в темноте, источая холод. Эта потеря заставила ее чувствовать себя брошенной и обесцененной. Но, купив замену, она могла бы ощутить потерю еще сильнее. Приведенная в уныние пустотой, она вынуждена была признать неоспоримую правду, что стала рабыней электрического ящика. Но это все же лучше, чем быть рабыней мужчины. Телевизор в постели удовлетворяет лучше.

Она не отреагировала на звонок будильника. Он всегда показывал неправильное время, но все еще звонил время от времени. Она не имела ничего против пробуждения тем или иным способом, но мысль о трате денег на покупку электрических приборов, даже первой необходимости, казалась такой недостойной: непорядочно избавляться от старых вещей, заменяя их новыми. У нее и так есть больше чем нужно. И только последняя вещь, которая ей нужна, та, которой она найдет применение.

Она давно пришла к выводу, что телевизор не приносит никакой пользы, и вскоре стала смотреть его безостановочно. Ее дом не был одним из благополучных и счастливых домов с телевизором в каждой комнате. Тут действовал такой же принцип, что и в отношении детей — одного вполне достаточно. Нежелание, чтобы ее единственный ребенок становился зависимым от пучка электронного излучения и рос недалеким, заставило ее ограничить просмотр телепередач всего часом в день. Ребенок тем не менее все равно вырос недалеким, зато мать увлеклась запретным развлечением, сопротивляясь до конца гарантии. Каждые несколько лет, когда телевизор ломался, она понимала, что смотреть в нем было нечего, даже новости подавались так пресно, что зрелище это она считала недостойным мыслящего человека. Только собака могла беспрерывно наблюдать за экраном. И две суки сидели дома в молчании, ожидая, когда хозяин принесет им кость. Наркоманы, неспособные заставить себя купить свой собственный наркотик. Спасительное приобретение было сделано преданным супругом и хозяином дома. Мужчины любят посещать магазины электроники. Свинья была в восторге, заперев ее с новым и лучшим телевизором. И сразу же, как только новый ящик был включен под сучий восторженный лай, облегченно вздохнул. Тишина сменилась дурацким шумом. И хозяин ушел к другой суке.

Возможно, тишина — то, в чем она нуждается. Барбара попыталась читать — самая пассивная альтернатива тому, чтобы смотреть на пустой экран. Но, едва открыв книгу, начинает зевать. Может быть, она уже хочет спать. А может быть, ей просто нужно найти такую книгу, которая захватит ее целиком и полностью. Прибегая к новому испытанию, она решила нанести визит в библиотеку. И вновь досада: в конце книги взаимоотношения заканчиваются, бумажный блок отбрасывается, как любовник, который возбудил ее интерес всего на несколько дней. В телевизоре большой выбор каналов, круглосуточных шоу, еще есть сериалы, повторные показы, и ты всегда можешь посмотреть во второй раз то, что тебе так понравилось. Большинство шоу удерживают ваше внимание только до рекламной паузы. И большую часть времени вы проводите переключая каналы, изучая возможности выбора, подобно растерянному одиночке в случайном неряшливом баре.

К ее одиноким страданиям добавляется новое: приближается очередное досадное событие. Встреча нового Спасителя, сопряженная с безумием рождественских распродаж, одержимостью фанатиков, каждый год совершающих свое паломничество. Но какой у нее выбор? Провести Рождество с микроволновой печью.

В торгово-развлекательном центре она пробирается сквозь толпы домовладельцев. Она знала, что они должны где-то обитать, когда не скрываются в своих домах. На улицах жизнь замерла, а торговый центр переполнен этими живыми мертвецами. Бледные и унылые, они крадутся к отделу телевизоров за новыми гробами. Похотливые вуайеристы слоняются вокруг в поисках прекрасной картинки, захватившей бы их внимание. Бабушка идет слабея в коленях, окруженная сотнями экранов, показывающих один и тот же канал. Она переходит от одного к другому в поисках того, особого, способного поразить ее воображение. Она могла бы взять любой, даже старый телевизор. Внутри любого ящика одно и то же. Те же самые шоу. Меняются только цены. Некоторые, более дорогие модели, «могут делать гораздо больше», как объясняет продавец другой женщине среднего возраста. «Гораздо больше? — удивляется Барбара. — В каком смысле?» — «Дистанционное управление имеет больше функций», — с намеком заявляет он. Ах да! Наибольшее удовлетворение вы сможете получить от этого прибора, если запихнете пульт между ног.

Возможно, ей следует купить плоский телевизор. Он занимает меньше места. И делает плоским не только ваше мышление, но и ваше восприятие тоже. Позади плоских телевизоров плоские мониторы для компьютеров, искушая слабых духом новой перспективой виртуальной действительности. В конце концов, мир плоский, но в ограниченных пределах этого современного ящика существует безграничная возможность попытаться найти воображаемый выход. Может быть, это то, чего недостает ее архаичной жизни. Технологическая революция. Она никогда не совершала гигантский прыжок с экрана на экран. Она путешествует с помощью монитора и клавиатуры. Заигрывает с мышью, жестким диском и джойстиком, удовлетворенно включает и выключает ноутбук, пытаясь сдержать дрожь изумления в коленях, она весь день забавляется с мышкой, чувствуя себя как высокотехнологичная крыса, мастурбирующая в своей клетке.

Технология более труднодоступна, чем секс. Работа в офисе не приносит денег. Она предпочитает лежать, когда становится плоской. Но вернемся к покупке телевизора. Огромный выбор. Больше за ваши деньги. Больше уплощения. Деньги не имеют никакой ценности, они нужны только тогда, когда на них можно что-то купить. Представляется бессмысленной тратой покупка трубки с искусственным светом, когда бесплатно ты можешь иметь солнце. Если бы только оно делало еще что-нибудь, кроме того, что всходит и садится, она смотрела бы на солнце весь день.

Она решила посетить другие магазины. Посещение магазина помогало ей удовлетворить насущные необходимости в период несчастливого брака. Одежда, мебель, любые принадлежности для тела и домашнего обихода плюс множество бесполезных безделушек, купленных без всякой необходимости. Став новобрачной, она принялась коллекционировать яйца. Теперь это метафора. Яйца, которые вы не можете разбить. Выполненные из фарфора и серебра. Шоколадные вы еще могли съесть, но все остальные были исключительно для демонстрации. Молодая жена, демонстрирующая свои яйца как орнамент к изобилию.

Целая жизнь с покупками позади, и она понимает, что ненавидит делать покупки. Торговый центр никогда не выглядел столь мало напоминающим самого себя. Нервный срыв кажется неизбежным, как вдруг она оказывается спасена, потому что перед ней появляется магазин «Обувь и сумки», принадлежащий эмигранту-итальянцу, человеку с оливковой кожей, также сделавшему подтяжку своей физиономии, чей импортированный вкус сводил к минимуму желания отчаявшихся женщин. Поскольку Барбара прогуливалась в туфлях Шангри Ла, он приблизился к ней с таким видом, как будто она поднялась в святилище и будет соответственно вознаграждена. Все мирское имущество отброшено, туфли и сумки — хлеб и вино для этого путешествия паломников. Он делает ей комплимент как стильной женщине, а также и себе, поскольку он единственный в этом месте, кто способен ее оценить. Через полчаса она выходит нагруженная пакетами, заменившими телевизор, ее переполняет чувство восторга от сделанных покупок, походка ее становится легче благодаря тому, что она избавилась от части своего состояния, хотя однажды ее снова может испортить новая пара туфель.

При ее возможностях она сродни Софи Лорен на закате. Женщина, лишенная возраста. Имея хорошего дизайнера одежды, могла бы привести себя в порядок и выглядеть обновленной. Пока же она все еще чувствовала себя использованной, сморщенной, изношенной, выставленной голой к позорному столбу, как и неряшливые создания вокруг нее. Живые мертвецы, одинокие в вечности. Она подозрительно наблюдала за ними. Они, должно быть, считают себя прекрасными; несмотря на все изменения, они сохраняют все свои иллюзии, какие можно ожидать у живых мертвецов. Бледные и унылые, потерявшиеся в торговом центре, обреченные проводить бесконечные дни лениво волоча свои останки вверх и вниз по лестницам, прежде чем опустится ночь и они отдадутся большому кладбищу вдали, отправляясь на место парковки в поисках своих автомобилей.

Несмотря на экстремальные перемены, ей по-прежнему будет не хватать ее телевизора. Все туфли и сумки в мире не смогут перенести ее в священное царство рекламы, которая подсознательно вдохновила ее на покупки. До тех пор, пока она не подчинится всемогуществу современного божества и не включит новый купленный телевизор, чтобы дождаться конца рекламы и обнаружить, что она по-прежнему живет в доме, который покинул ее преданный муж. Живет в ящике с ящиком, одна, с вездесущей, новой квадрофонической системой, отражающейся от всех четырех стен и наполняющей каждую комнату звуками семейного счастья. До того дня, когда она тоже сломается. Эти вещи служат не дольше, чем длится большинство браков.

К тому времени, когда Барбара возвращается домой с новыми туфлями и сумками, она чувствует приближение постпокупочного кризиса. Она говорит себе после каждой покупки, что отказывается возвращать любую вещь, независимо от того, как долго она демонстрирует ее перед своим зеркалом, или от того, что вещь плохо сидит или не так выглядит. Процесс возвращения покупки оставляет внутри ее пустоту, которой не было перед тем, как она купила вещь, которая ей понравилась. Она подумала, что ей было необходимо трахнуться с кем-то, так же как необходимо было сделать подтяжку. По крайней мере, оба этих события принесли ей немного удовлетворения. Потому что ни одно из них нельзя вернуть.

Она оставляет сумки и туфли в гардеробной комнате вместе с остальными бесполезными вещами, со всех сторон уставившимися друг на друга в бесконечное зеркало. Еще одно дорогое приобретение брошено, забраковано. Но она сохраняет чек. На всякий случай.

Барбара отправляет чек от покупки в ящик, где хранятся остальные, понимая, что уже слишком поздно, чтобы вернуть время. Она может купить новые часы «Ролекс», но они потребуют соответствующего пояса, соответствующих туфель и сумок. Достаточно купить самые простые часы, чтобы следить за движением мимолетных секунд, из которых складываются минуты потерянных лет.

Чем она занималась все это время? Когда бабушка еще была мамой, у нее находилось много дел, она была занята своим становлением в качестве пригородной домохозяйки, лелея результат ради результата. Она играла в свой дом, устраивая гнездышко, заботилась о себе, своем муже и ребенке, стараясь, чтобы все существовало в гармонии: чтобы семья сочеталась с мебелью и все вместе гармонировало с цветовой гаммой. Она выгуливала собаку. Позже сука любила облизывать ее мужа, предоставляя своей хозяйке убирать за ней дерьмо.

Что она думала в то время, когда целая жизнь проходила мимо? Переключала каналы. Это никогда не занимало ее, пока близкие не освободили помещение, в котором она вместе с ними потратила жизнь впустую, и сейчас мысль, что она продолжает бессмысленно тратить ее, все чаще и чаще приходила к ней, пока окончательно не закрепилась у нее в голове.

Но какова альтернатива? У нее есть единственная вещь, которую избыток денег может оплатить. Выбор. Подумать только обо всех этих женщинах, заключивших контракт и не получивших ни времени, ни денег, ни права выбора. Завидная перспектива. Они имели право только чувствовать отчаяние.

Но почему не купить другой телевизор? В ознаменование падения леди с незапятнанной репутацией. Разве это не грандиозная сделка? Совсем как покупка швабры. Вы не заботитесь о том, как она выглядит или как работает. Ей никогда не приходилось покупать швабры. На это у нее есть уборщица.

Уборщица делала грязную работу, но кто еще стал бы чистить пылесосом ее туфли. Эта женщина едва говорила по-английски, но кто еще сможет понять ее. С кем она может говорить о своем предпокупочном кризисе, вызванном депрессией после удачного траханья. Немая сука достойна визита. В доме чисто. Это у хозяйки дома непристойные взгляды и желания. Чтобы бороться с этим, необходим священник. Он действительно отпускает грехи, но только когда вы умираете. Она готова признать, что она циничная ленивая сука, ничего не дающая этому огромному миру, кроме презрения. Несколько молитв, обращенных к Святой Марии, — и вы будете прощены за то, что были собой. Один девственный взгляд — и все вокруг ваши друзья. За исключением отчаявшихся женщин, ищущих непорочную мать, которой никогда не существовало.

Она включает мобильный телефон, вспоминая, почему отключила стационарную телефонную линию. Никто никогда ей не звонил, кроме доброжелательных людей, которые хотели что-то продать. Она имела обыкновение втягивать их в разговор, и их, казалось, интересовали ее проблемы, но они всегда, искусно маневрируя, возвращались к исходной теме разговора, когда речь шла о том, что нужно им. Кому она могла рассказать, что наконец-то занималась сексом. Даже более того, что у нее было волнующее, хотя и довольно вонючее совокупление с мужчиной, достаточно молодым, чтобы быть желанным, не говоря уже о грандиозном оргазме, которого она не испытывала с тех пор, как сломался ее вибратор. Но это не заставило ее почувствовать себя такой одинокой и удрученной, потому что тогда у нее еще был телевизор!

Она держала холодный мобильный телефон безжизненной рукой, ожидая, когда он начнет вибрировать. Запутавшись в этих аппаратах, она нацелила его на телевизор, чтобы изменить канал с черного экрана на пустую стену. Она просто хотела позвонить уборщице. Стена лучше говорит на английском языке, зато уборщица — католичка.

Потом телефон зазвонил. Кто-то все же любит ее. Или ненавидит так сильно, что она не может сопротивляться вызову. Это дочь, единственный абонент ее мобильного телефона. Но и с этим абонентом она разговаривала мало, поскольку мать и дочь не связывало ничего, кроме крови и самого акта рождения.

— Я звоню, чтобы убедиться, что ты жива, — сердито сказала Хейди.

— Я жива. У тебя по-прежнему есть мать.

Первая часть прозвучала правдоподобно. Примем желаемое за действительное. Ее дочь звонит в поисках наивной матери, которой никогда не было и никогда не будет здесь для нее.

— Мама, где ты была?

Игнорируйте ваших детей, и они никогда не оставят вас в покое.

— Я звонила и ночью, и днем. Твой телефон постоянно отключен.

— Потому что никто не звонит мне, кроме тебя. — Момент для признания. Или отрицания. — Не произошло ничего нового или волнующего, чтобы сообщать об этом, кроме кончины моего телевизора. Я выходила за покупками.

— И ночью и днем?

— Санта обычно давал мне такую возможность. Когда я этого хотела.

— Если бы ты оставалась дома достаточно долго, чтобы успеть открыть свои рождественские подарки, ты получила бы прекрасно упакованный подарок — сертификат от «Визы».

Что еще можно подарить бабушке, у которой есть все, кроме того, что отсутствует в ее жизни и что она хочет.

— По крайней мере, «Виза» все еще любит меня.

— У меня нет времени слушать эту ерунду. Что случилось на Рождество?

— Родился Иисус.

— Я имею в виду, что случилось с тобой. На рождественской вечеринке.

Наконец-то. Барбара прочистила горло, чтобы ответить без затруднений.

— Что ты подразумеваешь под этим? Что могло случиться? Ничего. Там была невыносимая скука. Поэтому я уехала. Позже я нашла чем себя развлечь.

— Ты выскочила отсюда даже не простившись со своим внуком!

— Он так и не поблагодарил меня за «Мартини».

— Стань, наконец, взрослой, мама! Счастливого Нового года!

Дискуссия окончена. Единственный абонент мобильной сети, который у нее был, отключился. Дочь, выведенная из себя ребяческим поведением матери. Именно для этого она звонила — отругать ее, хотя не имела представления, насколько непослушной оказалась бабушка. У нее нет никакой нити к разгадке того, что случилось прошлой ночью, сексуальный правонарушитель не пожелал свидетельствовать против себя. На этот раз Барбара хранит молчание. Ей нечего сказать обо всем этом грязном, вонючем, неудобном происшествии. И не имеет смысла подводить итоги смехотворного падения и докладывать о сексуальных отношениях. Желание поболтать может оказаться более назойливым, чем сама похоть. Действительно, не о чем говорить, слова неуместны, когда речь идет о необъяснимой вспышке животной страсти, хотя она иногда приносит плоды в виде любви, отпрыска или хотя бы оргазма. Это была сплетня, заслуживающая распространения. Бабушка не только трахнулась, но и сбежала. Получив прекрасную возможность прочитать свои реплики и шокировать аудиторию, она вдруг потеряла интерес к пьесе, в которой исполняла роль женщины-вамп. Костюм был неплох, но сама роль не подходила ей, поскольку она постарела и понимала, что стриптиз не для нее. Она должна сохранить себя. Для разносчика пиццы.

Он пришел в назначенное время. Разносчик был не тот, что в прошлый раз. Они никогда не повторяются. Большой ассортимент пиццы и разносчиков. На этот раз он слишком молод, даже для бабушки. Обычно им бывает около тридцати, хороший возраст для мужчины с бесперспективной работой. Этот недостаточно стар даже для того, чтобы иметь автомобильные права. Должно быть, прибыл на велосипеде. Она даже краснеет, смущенная собственным отчаянием, отраженным в глазах полной надежд молодости. У нее есть микроволновка для замороженной пиццы, но ей просто нужна компания. Сейчас он здесь, человек, пришедший к ней на свидание. Достигший полового созревания пирожок с физиономией анчоуса, ожидающий перед ее кухонной дверью, как будто сам является пищей.

— Как поживаете? — спрашивает юноша, будто его это интересует.

— Довольно паршиво. Что именно тебя интересует?

— Я просто спросил.

Несомненно, ради хороших чаевых. Он пожимает плечами и протягивает ей счет.

— Войди, — командует она.

Юноша выглядит неуверенным, стоит ли ему входить в дом, но поскольку он слишком молод, чтобы отказать женщине, достаточно старой, чтобы быть его бабушкой, ему приходится это сделать. Она роется в кошельке, а он напряженно застывает у порога, всем своим видом демонстрируя, что он только разносчик пиццы.

— Здесь еще пятьдесят баксов, сверх цены. А теперь сядь и заткнись.

— Простите?

— Ты хочешь получить пятьдесят баксов?

— Конечно. — Он заколебался. — А что я должен делать?

— Сидеть и молчать.

Он кладет пиццу на кухонный стол, берет деньги, садится и замолкает. Барбара устраивается напротив него. Она открывает коробку, достает промасленный кусок.

— Мой телевизор сломался, и я думаю, что хотела бы слышать какой-нибудь шум, пока ем. Просто притворись, что ты телевизор. Возможно, ты достаточно много его смотрел, чтобы изобразить, как он работает.

Юноша недоверчиво уставился на нее.

— Кстати, сколько тебе лет?

— Как мне показалось, вы хотите, чтобы я молчал.

— Послушай, просто притворись, что ты телевизор. Я нажму кнопку, и из твоего рта пойдет звук.

— Мне двадцать пять.

— Ты выглядишь значительно моложе.

— А сколько лет вам?

Наглец!

— Мне двадцать пять. Просто я выгляжу значительно старше. Послушай, съешь немного пиццы.

— Я ненавижу пиццу.

— Ты работаешь в пиццерии и ненавидишь пиццу?

— Когда-то я любил ее. Такое случается, когда что-то все время рядом с вами.

— То же самое происходит с сексом.

Он молча проглотил ее слова.

— Не волнуйся, анчоус. Я не заигрываю с тобой. Я просто трахнулась прошлой ночью и все еще прихожу в себя после травмы.

Юноша позеленел.

— Послушай меня, воздержание — это единственный способ.

— Способ чего?

— Избежать беременности, маленький тупица.

— Вам можно об этом не беспокоиться.

Какой наглец!

— Больше нет. Но тебе — да, маленький трахальщик. Как ты думаешь содержать юного разносчика пиццы на обычные гроши?

— Я смогу это сделать, — дерзко ответил юноша. — Моя подруга тоже работает. Мы собираемся пожениться. — Он сказал это так, как будто они собирались заняться боулингом.

— Вот как? Значит, вы тоже будете разводиться? Предлагаю сделать это, пока ты на коне.

— Вы очень забавны, но мне нравитесь. Вы напоминаете мне мою бабушку.

Как грубо!

— А ты очень глуп. Но лучше беседовать с тобой, чем в одиночестве есть пиццу. А теперь возвращайся в пиццерию, к своей подружке и наслаждайся жизнью.

— Счастливого Рождества, — пожелал он, выходя за дверь.

Бабушка провела Рождество перед микроволновой печью, наблюдая, как тает сыр. Микроволновка не возражала, и она не стала переодеваться. Кто еще стал бы настаивать, чтобы она переоделась? Холодильник? С ним она может флиртовать даже в халате.

На следующий день праздник завершился. Бабушка готовилась к новому походу за покупками, решая, что надеть. Она пришла к решению заглушить отголоски своего прошлого, поклялась похоронить его и идти дальше. Сегодня день после Рождества. Это может означать только одно. Послерождественские распродажи.

Никакого выхода, кроме как через окно. Что она будет делать весь день? Упьется до смерти. Счастливого Рождества! Она не пила со времени вечеринки после вечеринки. Ничего удивительного, что у нее нервный срыв. Ей ненавистна сама идея пить без телевизора вместо тоста. Она взяла свой старый экземпляр «Унесенных ветром» и заснула на середине первой страницы. Она спала и спала до тех пор, пока не проснулась, одурманенная навязчивым запахом. Нет, не запахом самого вонючего мужчины. Просочившийся через ее подсознание запах напоминал слабый дымок от огня, пожиравшего заднюю стенку ее телевизора, приснившегося ей.

Барбара зашла в свою гардеробную, пробираясь на цыпочках между парами обуви, протискиваясь сквозь кучи одежды. Слишком много всего, но все-таки чего-то недостает. Уборщица никогда не уходит, не прихватив с собой пару туфель.

Она пытается освободить в этом беспорядке место для новых покупок, запихивая подальше устаревшее и нелюбимое. И старательно помещает последние покупки перед всей коллекцией, аксессуары следующего сезона на пути к могиле. Большинство туфель и сумок она никогда не использует, потому что не может решить: вернуть их или надеть. С вещами от стены до стены комната кажется бесплодной. Одинокие четыре стены, несмотря на зеркала, украшающие их. Просто гардеробная, набитая вещами, заполненная пустыми туфлями и висящими платьями. Исчезнувшие люди, превратившиеся в вешалки.

Ей нужен новый платяной шкаф или новая гардеробная.

Одна комната с окном. Оставить все как есть и начать сначала где-то еще. Переустройство даст ей возможность что-то делать. Флиртуя с мастером, она сможет получить дешевую рабочую силу. Она проводит так много времени здесь, чувствуя себя почти любимой, окруженная друзьями. Вся эта тонкая ткань нежно касается ее кожи. Она могла бы установить еще одно окно, но это только создаст иллюзию увеличения пространства, как и зеркала. Кому нужны еще окна, когда она закрывает их все в доме вытянувшимися занавесками. Она бродит по спальне, избегая смотреть на огромный пустой экран напротив кровати, затем подходит к окну. Определенно со сломанным телевизором стало гораздо тише. Это дает ей возможность думать. Но ее мысли слишком циничны. Отчаянные мысли. Опасные мысли. Они напоминают взгляд украдкой сквозь занавеску.

Солнце сияет за ее окном, радужно мерцая над желтой мощеной мостовой. За забором идет общественная тропинка, ведущая к лесу. Люди ходят по ней, выгуливая собак, поглядывая на большой дом с соседской непринужденностью. Они тоже иногда поднимают ноги. А дамы садятся на корточки. Она не может обвинить их, что они загаживают ее территорию. Она сама чувствует себя грязной в отдаленных частях своего тела. Она наблюдает, как мужчины мочатся на ее деревья. В этой части ее сад зарос от обильного удобрения. Ей следовало бы позвать садовника, но в последние годы, вступив в средний возраст, он утратил всякую сексуальность и стал еще менее привлекательным, чем заросший участок. Ей даже не захотелось бы гадить на него сейчас.

Она снова возвращается в гардеробную. Тайный сад в ее крепости — в спальне. Комната в комнате. Может быть, ей следовало бы превратить эту комнату в гигантский туалет. Например, в портрет ее бывшего мужа. Она ненавидит эту комнату слишком сильно, даже после того, как все ее содержимое, принадлежавшее ему, было сожжено в камине. Впрочем, она ненавидит и сам дом. Окрестности. Соседей. Зачем она живет здесь? А куда еще она могла бы отправиться? Где она найдет новое лучшее пространство для жизни?

Может быть, ей надо выпить. Время от времени она любила доказывать себе, что это не имеет никакого отношения к алкоголизму, просто она слишком много пьет. После особенно пьяных ночей она отдыхала и пила много кофе. В такие периоды Барбара всегда чувствовала, что стоит на краю. Возможно, она нуждалась в каком-нибудь фармакологическом средстве вместо «Мартини». Должны существовать пилюли против того, что ее беспокоит. Специально приготовленный для бабушек валиум-прозак-коктейль, чтобы держать их настроенными на просмотр телевизионных передач, не ощущающими ничего, кроме электронного потока. Вы смеетесь, когда звучит смеховая дорожка. Плачете, когда музыка подсказывает вам это.

Вообще-то, если задуматься, она скорее наслаждается своим нервным срывом в покое и в обществе ее вынужденно молчаливого телевизора, без всяких пилюль, выпивки или любых других отвлекающих вещей, кроме уродливой правды, сверлящей ее мозг. Она живет в склепе. В своей могиле. Настало время откинуть занавески, распахнуть окна и двери и пробежать по улицам голой, крича изо всех сил: «Я не должна прятаться в четырех стенах! Я свободна, как птица в небе!»

Затем она могла бы захлопать крыльями, чтобы продемонстрировать основание для подобного заявления. Это продолжалось бы, пока не появилась полиция и не арестовала бы ее. За то, что она была голой. Должен быть закон против этого. Если вы хотите летать, нужно просто открыть окно.

Но зачем делать то, о чем потом придется сожалеть. Выпрыгнув из двухэтажного дома, вы только переломаете ноги. Лучше обзавестись новым платяным шкафом, новой гардеробной или новым домом. В новом месте. В другом пригородном тупике. Или в городе. Но это означало бы жить в квартире. В меньшем и худшем ящике. Хотя размер ничего не значит, если вы ощущаете пустоту. Возможно, квартира дает ей то, в чем она так нуждается. Больше, чем безразмерный дом, окруженный пустотой, тесный клозет в центре вселенной. Она сможет дать ей высоту. Тогда она сможет выпрыгнуть из башни в пятьдесят этажей.

Да, говорит она себе, это то, что нужно. Квартира в городе. Мрачная дыра в трущобах. Создает впечатление большего материализма. Но зачем ей сейчас покупать супермодную шкатулку вместо пары шикарных туфель? А почему бы не взять квартиру в аренду? Жизнь слишком коротка, чтобы покупать.

Эти фантазии поднимают ей настроение. Бабушка бежит из дома. Какой возбуждающей и рискованной может стать ночь в большом городе с его зловонными приманками! В чистеньком пригороде нет никаких преимуществ, кроме безопасности. Но действительно ли она хочет жить в своих фантазиях? Женщина, пребывающая в унылой безопасности в своем ящике без ящика с двадцатисемидюймовым экраном в качестве окна для спасения.

Итак, решение принято. Иллюзия — самый легкий выход. Бытовые проблемы реконструкции гардеробной и замены телевизора слишком утомительны. Проще — сбежать. Обремененный своей виной, супруг, убивший другого, оставшийся наедине с трупом, предпочитает скорее сжечь дом дотла, чем взять лопату и начать копать в саду. Можно вызвать риелтора и сделать генеральную уборку. Запаковать вещи и продать. Можно поместить в окне объявление, и все пойдет своим чередом, а соседи с их собаками смогут сколько угодно мочиться и полностью загадить владение, отданное им на поругание.

Тем временем она может умыть руки от супружеской жизни и жизни в разводе, тайно сбежать с вещами и арендовать меблированные комнаты в небе. Кому нужно все это пространство, которое нельзя разделить с другими, только с пультом дистанционного управления. Они вдвоем проводили все свое время, выбирая между кроватью и кушеткой. Она сможет жить и в маленьком пространстве, если все, в чем она нуждается, — кровать и кушетка.

Меньше квадратных футов вакуума. Она устала видеть уборщицу. Ей приходилось наблюдать за каждым ее движением и притворяться, что она не замечает, как эта немая сука выходит в ее туфлях. Это цена, которую вы платите за вину своего класса. Теперь она, как и ее уборщица, будет жить в городе в квартире с одной спальней и перестанет чувствовать себя виноватой за слишком большой дом, за слишком маленькую гардеробную со слишком большим количеством обуви, которую она никогда не надевает. Этот большой чемодан вместит все, в чем она нуждается, или думает, что нуждается. У нее достаточно денег, чтобы купить все заново, если что-то будет отсутствовать или если ей надоест каждый день носить одно и то же, что она и так делает, потому что не может решить, что надеть.

К концу следующего буднего дня она все еще находится на пути к новой жизни, совершая поездки в город в поисках квартиры вместо прогулок по торговому центру. Она проводит дни и ночи в размышлениях, что надеть, и приходит к тому же самому заключению, что и раньше. Кое-что отсутствует в ее гардеробной, кроме нового шкафа. Самое время найти это, расправить крылья, не выпрыгивая в окно. Принять другое новогоднее решение, которое можно выполнить. Она никогда не думала, что способна сделать то, что сделала однажды ночью, и сейчас, несколько дней спустя, снова делает нечто, чего никогда не предполагала, и остановить ее может только собственное желание.

Пока не наступил решающий час, у нее было время передумать. Ее избранность в имущественном положении приятно щекотала чувства, и, возможно, она немного переусердствовала, воображая себя живущей в трущобе. Она может чувствовать жалость к уборщице, но пребывай они обе в одинаковом имущественном положении, сука смотрела бы на нее свысока. Что общего они имели, кроме ее туфель? Лучше найти шикарную дыру в высококлассной трущобе, рядом с другим избранным в эксклюзивном гетто. Она не нуждается в большом пространстве, чтобы разместить свой чемодан, но ей необходимо некоторое количество комфорта. Должно оставаться какое-то пространство, где бедные могли бы наследовать свою стабилизированную пособием бедность и где нужно было бы стать гораздо богаче, чтобы перейти на другой этаж. А как быть с преступностью? Она привыкла к безопасности пригорода и никогда не покидала дом. Вероятно, ей придется купить оружие. Или собаку, чтобы та лаяла. Нет, скорее кошку, чтобы мурлыкала. Лучший друг человека уже предавал ее. Кошечка будет царапать злоумышленников. Она сможет делить комнату с любимым животным. Тогда зачем вообще куда-то ехать? Надо просто завести домашнего питомца, как все бабушки, которые делят с любимой кошечкой пищу и воспоминания, с тоской во влагалище лаская ее пушистый мех.

Нет, к ней это не относится. Она по-прежнему достаточно женщина, чтобы гладить свой собственный мех. Еще достаточно молода, чтобы начать все сначала, может быть, даже найти мужчину, чтобы они могли ласкать друг друга. Пути назад больше нет.

Двигаться в другом направлении будет только хуже.

Даже хуже, чем она проехала по мосту. Означает ли это, что она должна оставить и свой автомобиль? Она нуждается в окрестностях, где, по крайней мере, сможет припарковаться. Направляясь на север, встроившись в поток, она видит все. Видит в замедленном движении.

Движение скрывает центр города, наполненный детьми. Нью-Йоркский университет явно принимает только изучающих кино студентов, все остальные факультеты закрыты, с тех пор как слово ушло из поля зрения, здесь нет будущего ни для одной успешной карьеры. Преуспеть могут только занимающиеся СМИ и живущие за счет папочки. Завтрашние клипмейкеры вываливаются из кафе, переполненные дерьмом, страдающие от запора, вызванного избытком кофеина, их манеры и стиль отточены совершенной жизнью, проведенной в сидении у экрана телевизора. У них особый самоуверенный взгляд, заимствованный из реалити-шоу, как будто где-то существует камера, снимающая их ежеминутно. «Были ли мы такими юными и глупыми когда-то?» — спрашивает бабушка у зеркала заднего вида. Оторвав взгляд от дороги, она чуть не сбивает бродягу. Замерзший пещерный человек, выключенный из жизни. Хиппи, сохранившийся со времен ее собственной потерянной юности.

Центр города кажется ей вполне подходящим, но здесь негде припарковаться. Жилые кварталы выглядят переполненными жителями пригорода. Поэтому она оставляет позади Западную сторону и проезжает мимо поворота на Южный Бронкс, который, как она слышала, уже успешно следует по пути Гарлема, превратившегося в обузу с тех пор, как бывший президент пожертвовал свое поле для гольфа бывшим рабам.

Она принимает решение, что ей нужно что-то оригинальное, этническое, но созданное для туристов. Береговая линия карибского побережья. На тропической горной гряде, известной как Гамильтоновские высоты, она найдет то, что ищет. Там, где она жила, средний класс почти исчез, поглощенный давно поселившимися там популяциями уборщиц, их мужей-швейцаров и детей-наркоманов. Нужна некоторая жесткость сошедшего на берег белого населения, как в поселке в Доминиканской Республике. Она помнит это. У нее был бойфренд из Доминиканской Республики много лет назад. Он играл на конге. Ей следовало тогда остаться с ним. Он никогда бы не бросил ее ради своей секретарши. Ему не понадобилась бы секретарша, чтобы играть на конге. Но тогда ей казалось, что у мужчины, который так любит играть на своем барабане и трахаться с женщиной, нет будущего.

И все же жилые кварталы города наделены очарованием. Нет проблем с парковкой автомобиля. Без сожалений бросайте ваш дом в пригороде, но никогда не бросайте автомобиль. Особенно «мерседес». В отличие от электроники «Сони» они созданы, чтобы служить гораздо дольше, чем длится большинство браков.

На углу она видит объявление о сдаче в аренду. Не может быть, что это так просто. Мужчина, выглядящий так, как будто играет на конге, пресмыкается перед ней, будто она Большая Белая Надежда. Он показывает ей одинаковые квартиры на разных этажах в довоенном доме, подвергшемся реконструкции. И Барбара выбирает лучшую, с видом на Гудзон. Цена в пределах допустимого, и она может въехать на Новый год. Ванная комната и кухня свежевыкрашены, реконструкция здания сделала бездомными не только половину нанимателей, но и половину крыс (мелкой рыбешке позволили остаться). Когда она говорит мужчине, что готова согласиться, он берет ее руку и целует пятно, которое осталось от обручального кольца. Эта отметина будет с ней всегда.

Удивительно, как быстро можно убежать от вашей малозначительной жизни, говорит она крысе, выскочившей из-под колес ее «мерседеса». Деньги — это свобода, но только в том случае, если вы знаете, как избавиться от них. Спонтанность решения дает ей шанс изменить жизнь. Бабушка перестраивается без гормонов, происходит ее реинкарнация в молодую незамужнюю женщину. Возможно, это преобразование всего лишь иллюзия. Она получает меньше квадратных футов и стаи мелких рыбешек, перемещающихся снаружи. Но даже если она только поменяет платье, в новом, по крайней мере, будет иметь вид.

Новый напиток или профессия

Итак, она все начинает сначала. На ее счете в банке достаточно денег, и с работой можно повременить, впрочем, существует множество примеров безнадежного выбора нового старта.

Неделю спустя Барбара лежит в своей старой кровати (но без воды), в окружении новых вещей, по-прежнему в ожидании, когда что-либо произойдет (теперь она в любой момент ждет подъема), воодушевленная изменениями в пейзаже, но все более задается вопросом, что ей делать со всем этим (кроме прыжка в Гудзон). Чего-то по-прежнему не хватает. Она перевезла с собой кровать и кушетку, перетянула матрас, сохранив старую раму для того, чтобы слышать знакомые скрипы. К этому надо прибавить детали мебели и посуду, сложенные в коробках, — их вполне достаточно для мужчины с фургоном и женщины с «мерседесом». Все остальное было брошено — какой смысл тащить с собой обломки прежней жизни и тем более неработающий телевизор. Она все еще не может набраться храбрости и купить новый. Вместо экрана, у нее есть вид из окна. Она проводит канун Нового года в постели, глядя в окно и приходя в себя после неожиданного собственного решения, празднуя в компании с бутылкой игристого и далекими фейерверками за рекой. Новый год, новая жизнь, новый дом с новым видом на Нью-Джерси.

Когда вас одолевают сомнения, смешайте «Мартини». И она смешивает его мысленно, вылезая из кровати, и встряхивает на пути к кушетке, пристально глядя на нераспакованные коробки, чтобы определить, где находятся джин и вермут. Упаковать вещи было легче, чем распаковывать. Она почти все оставила на своих местах, предоставив продажу дома, сломанного телевизора, сумок, обуви и фотографий времен медового месяца агентству, специализирующемуся на обслуживании людей, убегающих от своего прошлого. Продажа участка и стен требовала времени. Она не спешила и была только рада отсутствовать, когда какие-нибудь молодожены придут осмотреть руины ее неудавшегося брака. Однако они не заметят ничего. Ее поразило, что крах нормального существования может казаться едва заметным, как будто человек просто в одно мгновение выбежал из двери, поклявшись никогда не возвращаться.

На следующий день Барбара пришла в себя и быстро вернулась на кровать. Новая жизнь, которую она так долго ждала, не была тем, чего ей хотелось. Она может только спать, здесь или в другом месте, с телевизором или без него. Кровать дает ей ощущение уверенности, больше нет никакого хлюпанья, теперь под ней десять этажей, но ее по-прежнему тянет вниз, к земле силой притяжения и ее деспотичными хозяевами — временем и местом. Барбара возмущается претензией на стабильность, но не может жить без нее. Вернувшись к нормальной жизни, она чувствует себя свинцовой гирей. Исключая полет, только «Мартини» и остается ее единственным противоядием.

Возможно, ей следует перейти на новый напиток. Она могла бы, отдуваясь, тянуть пиво из солидарности с рабочим классом. Уборщица, должно быть, любит попивать по вечерам пиво. Правдоподобнее, впрочем, что немая сука предпочитает жадно заглатывать ром и коку, танцуя сальсу в туфлях Барбары. Бабушка сама чувствует себя немой сукой. Богатой немой сукой. Может быть, ей следовало бы стать уборщицей. Деньги опротивели ей, но там всегда можно найти свободные туфли. Вообще-то, если подумать, почему бы ей не пить прокисшее виски. Это так по-ньюйоркски. Или, точнее сказать, по-манхэттенски. Напиток, названный в честь опьяненного острова, поглощенного морем алкоголя.

Итак, винный магазин или скобяная лавка. Куда на самом деле лучше нырнуть? Туалет не работает должным образом. Похоже, каждый смыв поднимает уровень воды. Впрочем, скобяная лавка должна быть закрыта в эти часы. А бутылка джина прочистит канализационную трубу.

И она решает выйти в город. Какой смысл находиться в центре действия, если не быть одной из многих рядом с барами на каждом углу, раздраженными толпами, только что вышедшими из лифта. Почему не смешать свои собственные напитки и не поссориться с самим собой? Отказавшись от прежней своей жизни, последнее, что ей хочется сделать, — это ходить по магазинам, даже за виски. Без сомнения, все можно получить с доставкой на дом, но до покупки телефонных справочников она отказалась включать телефон. Кто-нибудь может позвонить, а она предпочитает оставаться недостижимой. Телефон в квартире с отсутствующим гудком. Тело в толпе. Некто безымянный, прежде именуемый бабушкой. Несуществующий даже в «Белых страницах».

Мысль о столкновении с толпой дает ей основание для того, чтобы выпить наедине с собой. Она роется в вещах и поднимается со своей фляжкой, ключом, ведущим к остальному. Под банками с оливками отыскались тайные ингредиенты радости и спасения — бутылка джина и полупустая бутылка сухого вермута, пропорции, опрометчиво соответствующие ее любимому рецепту. Немного вермута. Потрясти, а не размешивать. Она не может найти ничего, в чем можно соединить ингредиенты, и делает это в контейнере для льда из холодильника, сливая смесь в свою фляжку. Обед сервирован. Суп из охлажденного джина. С оливками на закуску.

Сбалансированная пища укрепляет ее решение отправиться в путешествие. Наступило время что-то делать с жизнью. Новый напиток — звучит угрожающе, но профессия что-то еще более неопределенное, чем граница ангостуры. Какие навыки у нее есть, кроме смешивания и встряхивания? Какими документами она располагает, кроме лицензии на замужество и бумаг о разводе? Какой опыт она скрывает, кроме многих лет сексуального невежества? И если она действительно хочет работать, что она умеет делать профессионально? Кто нанял бы пьяницу в качестве бармена? В этом возрасте вы слишком молоды, чтобы умирать, но слишком стары, чтобы заниматься чем-то еще. Однако могло быть и хуже. По крайней мере, она получает деньги за то, что ничего не делает. Почему разведенная домохозяйка должна стремиться к работе больше, чем уволенный секретарь? У бабушки есть своя цель в жизни. Неудавшаяся цель — оставаться молодой.

Бабушка когда-то тоже была ребенком. При этом она не вела себя соответственно своему возрасту, она стремилась стать взрослой, прежде чем пришло ее время. Благонравная, изысканная, она двигалась по пути получения образования до тех пор, пока не выпала из детства. Научилась говорить раньше других малышей. Играя, научилась сервировать чай, а перемещенная из гостиной в песочницу изображала собой не кого иного, как королеву Англии, даже разговаривала с английским произношением, которое на Лонг-Айленде считалось неправильным. Она не важничала. Просто считала других детей слишком маленькими. И если взрослых удивляла ее эрудиция, то дети не придавали ей никакого значения. Ханжеское морализирование выдавало ее годы. Она считала детскую площадку прибежищем зла, песок в неряшливой песочнице грязным. Повзрослев, решила, что грязным является секс, подобно тому как поглощение пищи — приемлемая форма каннибализма. Позже ее взгляды сменились жадным аппетитом к ранее презираемым сторонам бытия. Но было время, когда ей казалось, что она на пути к занятию значительного места в обществе, в качестве сторонницы вегетарианства, монахини, оперной певицы или королевы Англии. Барбара ела морковь, делала домашнюю работу, пела и совершенствовала ораторское искусство. Вероятно, она не была предназначена для сцены, преподавание представлялось более вероятной альтернативой. Все говорили, что она может стать хорошим учителем. Казалось, подобная карьера вполне достойна выросшей старой девы. До тех пор, пока она не решила стать шлюхой. Она всегда слишком заботилась о том, что думают люди, так много, что даже не имела иного выбора, кроме как сделать из своей жизни спектакль.

Спускаясь по Бродвею, она окидывает окрестности долгим взглядом, граничащим с изумлением. Городские улицы — достойная арена для любой неудавшейся карьеры. Если вы сделали ее здесь, то сделаете и в любом другом месте в качестве продавщицы с лотка. Бабушке нравится, когда ей уделяют внимание даже мужчины, прячущиеся в тени. Они выглядят опасными, но такими не являются. Питье пива из бумажного стаканчика — вполне мирное времяпровождение. Мужчина в костюме и галстуке завоевывает собственную секретаршу и мир. Эти парни только убивают время. И все же она включает телефон. На всякий случай. В случае опасности она сможет немедленно вызвать полицию.

Это ее первый вечер вне дома, и она уже чувствует себя в опасности. Лучше оставаться в ближайших окрестностях. Найти джин можно и на этом перекрестке. Прямо на углу есть бар, довольно захудалый бар с грилем, в котором собирается горстка безработных пьяниц. Они обходят указ о запрете курения, делая вид, что дым идет от гриля, поэтому постоянные посетители оказываются хорошо прокопченными. Она любит освещение и не доверяет мужчинам, сидящим в темноте. Прячутся от своих жен? Они все, должно быть, женаты на уборщицах. Ей не хотелось бы разрушать красивую картину: двое людей живут вместе в бедности, производят на свет ребенка и влачат свои дни, пока их не разрывает на части злоупотребление спиртным или наркотиками. Кто-то должен включить свет, чтобы увидеть, как здесь грязно, разглядеть, что в стене красуется дыра. Их жены остаются дома, но им следовало бы зайти и прибрать за своими мужьями вместо ожидающей в безделье женщины, нанятой для грязной работы.

Мир — довольно вонючее место. Независимо от того, как часто вы смываете грехи. Ваш рот — просто дыра в стене. Оригинальная дыра. Обдумывая это, она получает кусок пиццы. Ее обслуживает похожий на лысую фрикадельку человек по имени Тони. Еще один эмигрант-итальянец, только на этот раз без подтяжки.

— Я съедаю два куска пиццы каждый день, и посмотрите на меня!

Она смотрит на него. Фрикаделька с несколькими рядками волос на лоснящемся скальпе.

— Я люблю пиццу в виде пирога с фрикадельками из мяса.

Барбара чувствовала себя так, как будто она сидит в пироге из пиццы вместе с фрикаделькой. Стены покрыты слоем жира. Несколько рядов волос на потолке. Но пицца вкусна, несмотря на фрикадельку, мясные шарики и шарики из жира. Все лучше, чем замороженный жир. По крайней мере, этот жир свежий. Фрикаделька разговаривает, как будто насыпает холм, подчеркивая невнятные слова; отверстие на его лице вылеплено из той же самой, пропитанной жиром массы. Слюнявый рот с зубами, испачканными перцем, удерживает движущуюся жвачку. Этот мужчина явно не растворится в воде.

Она приподнимает кусок, чтобы дать стечь капле жира. Тони может использовать ее в качестве масла для волос. Возможно, ей надо стать вегетарианкой. Или уборщицей. Убирать этот грязный город. В стенах слишком много дыр. Она хочет, чтобы ее город был залит ярким светом. Светящиеся фасады, сияющие белозубые улыбки, помещенные в хорошо отреставрированные лица, благодаря прекрасной работе дантистов, сотрудничающих с пластическими хирургами в пломбировании дыр в стенах.

То, в чем она нуждается, — оживленное место, предлагающее развлечения, подходящие для детей до семидесяти лет. Поющих, танцующих или просто стоящих с напитками. То, что называется ночной жизнью. Официальное название для алкоголизма как движения. Противопоставляемое, по-видимому, дневной смерти — тому, что называется работой с девяти до пяти. У профессиональных вампиров солнечные часы предназначаются для сна. Выспавшись в гробу, они просыпаются, когда в небе появляется луна, а город скрывается под черным покрывалом, на улицах роятся существа, сосущие кровь. С крепкими зубами.

Барбара садится за руль и отправляется на юг, в ту часть, которая известна как центр города. Поток машин иссяк, его заменила армия желтых такси, следующих сквозь ночную жизнь от напитка к напитку. Она пытается представить себя на какой-то дискотеке, ожидающей чего-то, чем она не занималась последнее тысячелетие. Когда-то они понятия не имели, что следующее поколение будет притягивать к светящемуся стробоскопу, как насекомых к огню в темную ночь. Если поездить вокруг достаточно долго, то, она уверена, можно будет увидеть толпу химически измененной молодежи, готовящейся к переселению, ожидающей на холоде слабого шанса быть допущенной в святая святых для посвященных. Когда появились первые залы для ВИП-персон, Барбара помнит, как задавалась вопросом, что за идиот придумал такое элитное разграничение. Зачем? Ради того только, чтобы продемонстрировать, какое огромное количество еще больших идиотов, импотентов и озабоченных людей умирает от нетерпения быть причисленными к элите.

Проезжая через Ист-Сайд, она замечает красную бархатную ленту, пересекающую красный ковер. Удивительно, что вокруг не толпятся жаждущие быть похожими на богатых и знаменитых, ожидающие своей очереди войти в Содом. Должно быть, это шикарный бар, бар для шикарных пьяниц. Он эксклюзивен только ценами и предназначен для лишенных возраста работников сцены, делающих карьеру на том, чтобы оставаться молодыми. Она нелегально паркует свой «мерседес» недалеко от входа, так чтобы швейцар понял, что она очень нетерпеливая персона, и открепил красную бархатную ленту прежде, чем она о нее споткнется. Завернутая в свою норку-страус, странная птица вступает на красный ковер с пьяной самоуверенностью, громоздясь на высоченных каблуках новых туфель. Она чувствует себя удивительно высокой. Выше, чем когда бы то ни было. Такой высокой, что может споткнуться о швейцара.

Бабушка оступается. Как раз вовремя, чтобы оглянуться. Новые мысли захватывают ее, — возраст всегда следует за ней в сговоре с ее тенью, пытаясь помешать ей оскандалиться. Ангел смерти — мстительный дух, появляющийся в полночь, чтобы напомнить, что, если продолжать спать, однажды можно и не проснуться. Возможно, ей следует принять новогоднее решение обуваться в легкие кожаные тапочки и пить только чай. Ложиться спать рано и просыпаться вместе с городом, который никогда не спит, чтобы получить шанс присоединиться к крысиным бегам. Какая разница, что она не нуждается в деньгах. Работа вернула бы ей чувство собственного достоинства. Если уж она не может иметь то, что хочет, по крайней мере, у нее будет хотя бы это. Хлоп, хлоп. Тихие аплодисменты в ее честь звучали бы каждый раз, когда она разбивала кулаком часы. Она могла бы говорить, что заработала на свое содержание, даже если никто не будет ее содержать. Некоторые компании предпочитают нанимать секретарями бабушек, особенно специализирующиеся на работе с детьми или пожилыми людьми. И у нее появились бы друзья. И в таких местах есть множество похожих на мышей женщин в тапочках, некоторые пьют чай и грызут сыр, экономя на осложненную остеопорозом пенсионную жизнь во Флориде, жизнь закостеневшей в ловушке мыши на океанском берегу.

Также она может сделать карьеру, прогуливаясь по красным коврам и оскандаливаясь. Состарившаяся королева барных завсегдатаев, каждый неверный шаг которой контролируется обслуживающим персоналом. Швейцар — очень крупный мужчина с маленькими глазками, явно злоупотребляющий стероидами, — подобострастно открепляет красную бархатную ленточку и открывает для нее проход, не говоря ни слова, не вымогая денег. Клуб настолько необычен, что швейцар находится на своем месте только для вида. Они не нуждаются во входной плате, включенной в стоимость льда. Швейцар делает вид, что охраняет перье, проверяя документы у любого человека под сорок лет. Не бросив на нее даже взгляда, он смог определить, что она достаточно стара, чтобы быть избранной — это непременное условие. Барбара кусает губы и клянется себе, что никогда не вернется к прежней жизни, только к старым туфлям на каблуках. Она скорее умрет, чем будет носить тапочки, но эти новые шпильки действительно должны умереть.

В конце длинного пустого вестибюля — просторная комната, заполненная очень важными посетителями. Ничто, кроме террористической атаки, не смогло бы поставить их на колени. Они презрительно фыркают в спину друг другу. Это все, в чем они нуждаются после того, как столько лет держали нос по ветру, пресмыкаясь перед вышестоящими. Такого не может быть в реальности. Все здесь такая же подделка, как и ювелирные украшения. Барбара может гордиться тем, что она одна из немногих женщин, носящих бриллиант, стоящий больше, чем вес содержимого бокала.

Фальшивки настолько фальшивы, что существуют в реальности. Принимая это во внимание, Барбара чувствует себя здесь явным чужаком. Бабушка-шпион, облаченная в подгузник, предназначенная для присмотра за внуками. Присутствующие не то чтобы гораздо моложе ее, но она определенно чувствует себя старше. По крайней мере, одна женщина выглядит старше ее, несмотря на следы многочисленных подтяжек, которые можно увидеть за ее ушами. Вся в черном, она держится так торжественно, как будто явилась на собственные похороны, которые пройдут в баре. Религиозная аура эхом отражается от мраморных стен. Храм этот со вкусом украшен, декорирован с киберязыческим шиком. В просторном зале шумно, так же как в переполненном банке. Высокие потолки только усиливают впечатление скуки. Длинные очереди к кассиру, чтобы оплатить напиток. Вокруг неоновая атмосфера и безликая комната, точно так же, как в банке, когда вы проводите время в ожидании, стараясь избегать нетерпеливых взглядов. Ей следовало остаться в том темном баре на углу. Темнота, по крайней мере, интернациональна. Подобные клоны имеют тот же самый вид, то же самое обличье. Но когда там смотрят на вас, они вас видят. Здесь же все смотрят сквозь вас, как будто вас не существует.

Барбара протиснулась к бару, оттолкнув женщину, чей расплескавшийся напиток заставил толпу расступиться. Барбара проскользнула к стойке и заказала «Мартини». Пока она не будет менять напиток. Ее ждет работа, новая профессиональная деятельность. Как истинную суку.

Но абонент будет работать неполный день. Ей приходилось видеть тех, кто работает полный день, и она всегда задавалась вопросом, что за благословенные профессии заставляют их испытывать такое недовольство. Оглядываясь в прошлое, она видит только кратковременную попытку реализовать собственные возможности, вклинившуюся между несчастливым детством и грустным материнством — эти несколько лет зарабатывания денег без осознания, зачем это нужно, без интереса к тому, почему она родилась на свет и почему родила. Возможно, с ее деньгами она сделала бы что-то значительное, что-нибудь в духе того рискованного капитализма, которым прославились женщины, продающие материнство и детство, в зависимости от того, кто их купит. Ее начальник не имел состояния, он жил только на проценты. Пока свинья не завладела ею и ее начальником, инвестируя их обоих в будущую прибыль. За эти годы она прибавила несколько фунтов, он же и его доля выросли значительно. Он упорно трудился, чтобы дать ей большую прибыль. С разводом она вернула назад гораздо больше, чем ее начальник, но только не свою молодость. Плюс проценты, хотя состояние не способно компенсировать накопившееся отчаяние, и она закончила тем, что стала достаточно богатой женщиной, которая не знает, как потратить свои деньги, потому что никогда не делала ничего, только сидела дома, вила гнездышко и ждала. Когда рак на горе свистнет.

Сейчас она может стоять в баре и ждать бармена. Она заплатила ему хорошие чаевые. В мире привилегий лишь немногие способны отказаться от них в знак уважения к тем многим, которых они оскорбляют. Барбара умела распознавать похоть, жажду и зависть в тех, кого выбросили в этот мир только затем, чтобы выживать. У них должно быть место, куда они могли бы пойти, хотя ей легко вообразить, какую пустоту ощущаешь вокруг, если у тебя ничего нет. Держатель счета в банке любым путем мечтает найти какого-нибудь значительного человека, чтобы придать своей незначительной жизни смысл в виде совместного счета. Они даже могут образовать совместный фонд. Здесь, в банке эмоциональной нищеты, значительные особы стремятся обеспечить свое будущее. Богатые и претендующие на это под той же самой крышей плетут сети для знаменитых и состоятельных людей, ища удовлетворения в любых противозаконных сделках или просто пытаясь трахнуться.

Бабушка вздохнула, изнуренная мыслью о поисках удовлетворения. Как утомительно, должно быть, искать ночь после ночи, притворяясь, постоянно притворяясь, что ты не один в твоем собственном мире, набивая себе цену, чтобы хоть что-то значить на этом общем рынке. У одиночек есть хотя бы особое волнение мошенника, пытающегося остаться в рамках приличий. Пары выглядят утомленными. Похоже, они вынуждены были прийти сюда, потому что оставаться дома в обществе друг друга было бы слишком скучно. Для кого-то это место, где можно скоротать время после работы и выпить достаточно, чтобы предстать перед пустой кроватью и крысиной гонкой следующего дня, с видом победителя в этой игре. В какие игры они играют? Та женщина, должно быть, занимается распродажами. Мужчина, следующий за ней, похоже, любит покупать. Остальных, ожидающих свободных столов, можно было классифицировать как проходящих прослушивание или работающих полный день — как проигравших. Все они усердно работают, стараясь быть точно такими же, как все остальные, и в то же время лучше, чем кто-либо другой. И кто же это? Подобно манекенам в окне демонстрационного зала, сделанные из той же самой материи, они отчаянно стараются превзойти друг друга в показе весенней коллекции. Улыбающиеся марионетки. Это место угнетает, сказала себе Барбара с полуулыбкой. Она никогда не получит здесь ничего, кроме спазма челюстей.

На следующий день кое-что случилось. Зазвонил телефон. Кто его включил? Она сбросила маску с глаз и прищурилась. Солнце по-прежнему поднимается в небе. Время выбираться из кровати или опускать гардины.

— Ты сняла трубку, — прошептал голос.

— Лучше бы я этого не делала.

— Не могу поверить, что я действительно разговариваю с тобой.

— Хотела бы я, чтобы это было не так.

Она узнала ханжеское хныканье дочери, которая не поняла намека.

— Где ты была, мама?

— В постели.

— Не могу поверить, что ты там.

Как будто она должна была спать на улице.

— Я все утро провела в движении.

— Не могу поверить, что ты ушла в подполье. — Голос дочери звучал осуждающе, посылая ее ко всем чертям.

— На самом деле я поднялась на десять этажей.

— И что ты там делаешь?

— Пытаюсь заснуть, дорогая.

— Думаю, ты пыталась изменить жизнь. Но ничто не изменилось, кроме расположения твоей кровати.

— Любой новый день требует ночного сна.

— День закончился.

— Так рано? А почему ты шепчешь?

Последовала длинная пауза.

— В соседней комнате находится мужчина.

— В самом деле? И ты разбудила меня, чтобы сообщить об этом? Если это грабитель, позвони в полицию. — Она поднялась с кровати и направилась к кофеварке.

— Это француз.

— Что заставляет тебя думать, что все французы нечестные люди?

— Это француз без своего смокинга…

Барбара поняла намек.

— Ты имеешь в виду, что он голый?

— Нет, я имею в виду, что официант, которого ты соблазняла на нашей вечеринке, вернулся на место преступления! — крикнула дочь в трубку, как будто больше не могла шептать.

Барбара вздрогнула.

— Но ваш дом не был местом преступления, дорогая. — Нажав волшебную кнопку, она ожидала, когда нацедится кофе, размышляя, что официант может там делать. — К тому же я никогда не признавала, что мы совершили какое-то преступление.

— Хорошо, тогда с какой стати он проделал весь этот путь сюда, чтобы вернуть твои часы «Ролекс», которые каким-то таинственным образом оказались у него?

— Он сделал это? — Барбара была тронута, хотя прелюдия ее несколько встревожила. Что ему надо? Если бы он нуждался в деньгах, он бы продал часы. — И что он хочет? — вынуждена была она спросить.

— Очевидно, ничего. Только вернуть часы. Он сказал, что это единственный адрес, который ему известен. Довольно жутко сознавать, что у этого человека есть наш адрес.

— Я не давала ему вашего адреса. Он был у всех официантов.

— Но вернулся именно тот, которого ты соблазняла, мама.

— Хорошо, что еще он сделал? Он приехал явно не для того, чтобы стащить что-нибудь. Наоборот. Он вернул мои часы. — «Боже, как художник может быть настолько глуп!» — Скажи ему, что он может оставить себе эту проклятую вещь. Это подарок. Вместо оплаты.

— Оплаты за что? Чем ты занималась с этим вонючкой, мама?

Как будто она не знает.

— Послушай, дорогая. Сердечно поблагодари этого вонючку и дай ему денег на такси. Он больше никогда не вернется. Скажи ему, что я не в состоянии отвезти его домой, потому что живу в городе, но не говори, где именно.

— Ты даже мне еще не сказала, где живешь! Мама, у тебя кризис среднего возраста.

— Нет, дорогая. Он был у меня много лет назад. Сейчас я готовлю себя к ранней смерти.

— Я хотела бы, чтобы ты советовалась со мной, прежде чем снова совершишь какой-то необдуманный поступок. — И продолжила голосом, заимствованным из ток-шоу: — Я чувствую себя забытой.

— Если хочешь, можешь сама отвезти его домой. Место, где он живет, еще более вонючее, чем он сам. Но когда он тебя трахает, его член двигается из стороны в сторону, и это создает незабываемое ощущение, какого я никогда не испытывала прежде.

— Мама… — сказала дочь, прежде чем бросить трубку, — ты внушаешь мне отвращение.

Кофе приготовился в кофеварке как раз вовремя, чтобы Барбара могла вернуться в кровать. Она проснулась, когда солнце уже заходило, и успела полюбоваться прекрасным зрелищем, мягкие лучи освещали Гудзон и священные холмы на дальнем берегу. Новый день закончился. В Нью-Джерси.

Она выпила кофе в постели и насладилась удобством своего нового туалета. Все близко, под рукой: спальня, кухня, ванная, туалет.

Она рисуется своим грешным желанием, которому потворствовала бы, если бы вечер не ознаменовался скучной аварией. Ее вибратор снова после смены батареек не работает. Теперь нужен новый вибратор или новые батарейки.

Новый очень быстро становится старым — прежде, чем устанавливается необходимый толчок. Эффект памяти батареек. Она чувствует запоздалый проблеск удовольствия от своей вчерашней идеи сходить куда-нибудь вечером, несмотря на то что не смогла дождаться конца ночи и отправилась домой одна. Так же в процессе рождения ребенка возникает неприятная задержка, прежде чем наступает окончательное облегчение.

Когда она в первый раз вила гнездо, это было почти полетом. Замужество казалось именно тем, что она хотела, но медовый месяц в один прекрасный день закончился. Все, что она получила, было насиженное яйцо, но ей хотелось своего маленького цыпленка, не говоря уж о петухе. Хотелось, пока маленький цыпленок не стал огромным бройлером и не начал считать ее неудачницей. Пока петух не превратился в индюка, который удрал из курятника. Но затем ее воспоминания перестали быть такими радужными. Ее жизнь превратилась в каникулы, в которые она никогда никуда не ездила, но другие уезжали, оставляя ее, как лишний багаж. Заведенный порядок имеет обыкновение нарушаться, но стремительно приобретенный опыт может закончиться только разочарованием. Она нуждается в новых высотах, чтобы достигать их, вопреки представлению, что достижение цели может закончиться падением с большой высоты. Падением на тротуар с десятиэтажной высоты. Плюх!

Но прежде чем убить себя, она должна кое-что сделать. Барбара почти ничего не покупает, по-прежнему распаковывает то, что привезла с собой. Кофе и джин заканчиваются. Сливки и вермут уже закончились. Она нуждается в плунжере, чтобы прочистить унитаз, который в противном случае зальет водой всю ванную. А еще хорошо бы воспользоваться газетой, чтобы прочистить свой мозг, забитый мыслями, заменив их банальными новостями дня, сообщениями о голодающем мире и ядерном холокосте. Рядом с винным магазином должен быть киоск. Даже оставаясь без телевизора, необходимо получать информацию, ведь сплетни о знаменитостях меняются быстрее, чем цены на фондовой бирже. Возможно, она нуждается в радио, чтобы подготовиться к концу света. Послушать музыку тоже было бы приятно. Надо наполнить квартиру звуками, которые отличались бы от ее воспоминаний, эхом отдающихся от стен. Ей нужен аппарат, который она сможет купить без всяких угрызений совести. Просто случайная связь, никаких серьезных отношений. Большой экран требовал ее безраздельного внимания, а маленький радиоприемник ненавязчиво расположится рядом с ее кроватью. Кто-то станет разговаривать с ней ночью, петь ей. Петь ей, чтобы она уснула.

Барбара вернулась через час со всеми вещами, в которых нуждалась или думала, что нуждается. Она с удовольствием прогулялась по тротуару, вместо того чтобы искать место парковки. Улицы восхитительно грязны и живописны, они не просто были окрашены в зеленый цвет, тропические запахи сочетались с запахом скошенной травы. Она купила бананы в доминиканском бакалейном магазине. Простая покупка, но фрукты были более зрелыми, чем купленные в торговом центре. В окрестностях господствует ритм, бум-боксы продаются на каждом перекрестке вместо газонокосилок. На углу, рядом с винным магазином, парень продал ей один. Бум-бокс с функциями радио, CD, кассетной декой и огоньками, мигающими, когда он поет для тебя. Бесспорно, это тоже электрический ящик, но она не собирается смотреть ему в глаза день и ночь. Пока он поет, она будет любоваться видом из окна.

И наконец, Барбара купила плунжер. Она опустила его в унитаз и ощутила определенную перемену. Ей представилось, что плунжер почти ее друг, так же как и радио. Она теперь хоть что-то делает вместе с друзьями. Вместе поет. Вместе спускает воду в унитаз. Новизна восприятия продлилась несколько дней и ночей. Потом ее охватило неугомонное стремление найти более человеческую компанию. Вид из окна пробудил ее. Ей захотелось охотиться за радугой. Однажды ночью она поймала падающую звезду.

Барбара проехала мимо пожароопасного бара на углу, размышляя, не зайти ли туда, как обычно, и все-таки проехала, предпочитая быть сожженной заживо в безопасности своего «мерседеса». На этот раз она отправляется в центр города, чтобы найти приветливое уютное местечко с тихо звучащим пением и желательно без танцев. Голос в радиоприемнике спровоцировал ее отправиться на поиски живой версии. Живого, дышащего голоса, даже если поющий не обладает абсолютным слухом. Когда-то она любила петь, хотя тоже была его лишена. Возможно, она могла бы петь для себя, а комната, полная поющих бабушек, находится в пиано-баре, где бар — это пианино, а пианино — это бар.

Она припарковалась в крошечном переулке в одном из уголков большого города и пошла по бетону в поисках живого голоса; собственные дремлющие в груди аккорды согревали ее в холодной ночи, звучит беззвучная музыка. В простом выражении потребности есть своя прелесть. Ей хотелось услышать пение на самом глубоком вздохе. Оперный звук, льющийся из самых глубин. Звучание, стремящееся к плачу.

В конце концов она нашла голос. В баре с пианино. Это не был пиано-бар. Пианино стояло нетронутым, но музыка заполняла помещение. Барбара последовала за мелодией, которую исторгали могучие легкие, так что она вырывалась наружу, на Бродвей, где ей аккомпанировали сигналы автомобилей. Знакомый голос, поющий знакомую мелодию. Она подошла и вгляделась в затемненные окна. Ей удалось рассмотреть только подмостки в глубине бара и сверкающую фигуру женщины в луче прожектора.

Прикованная этим лучом, она зашла в бар и направилась по проходу к одинокому столику перед сценой. За соседним столиком расположился какой-то неприятный тип, похожий на червяка, но она едва его заметила. Помещение бара было заполнено мужчинами, но она не видела никого из них, захваченная голосом, лучом прожектора, женщиной на подмостках, загипнотизированная блеском ее длинного платья. Она довольно высока для женщины и похожа на мужчину на каблуках. Удивляют величина и изгибы этой фигуры. Она больше, чем жизнь. Слишком божественна, чтобы быть человеческой. Слишком фальшива, чтобы быть реальной. Слишком похожа на мужчину, чтобы быть женщиной. Это мужчина! И он даже не поет. Он только двигает губами под музыку.

Барбара сидела, потрясенная мошенничеством. Ничего удивительного, что голос показался ей знакомым. Она не могла бы назвать имя примадонны, только знала, что это одна из величайших певиц, выступающих на Бродвее, ее записи остались в вечности, ее женственность осталась непобежденной. Барбара, единственная дама в баре, не могла прийти в себя от оскорбления. Какова наглость мужчин! Они считают, что лучше во всем, даже в том, чтобы быть женщиной. Подошедший официант отвлек ее от отвратительного зрелища. Немного выбитая из равновесия, она заказала «Мартини» и поймала усмехающийся взгляд неприятного типа за соседним столиком.

— Вы выглядите так… — сказал он довольно мерзким голосом, лишенным интонации и пропитанным алкоголем, — так, будто у вас галлюцинация.

— Никакой галлюцинации. Это мужчина. Делающий вид, что он женщина.

— Это называется дрэг. Разве вы никогда раньше не видели дрэг-шоу?

Барбара задумалась.

— Нет, с тех пор, как вышла замуж.

Мерзкий тип довольно лениво хихикал (если это было то, чем казалось). Похоже, ему трудно быть достаточно счастливым, чтобы смеяться.

— В самом деле, это не совсем дрэг-шоу. Сегодня среда — день открытого микрофона. Но только королевы дрэга выступают с пением. Вернее, изображают пение. Для меня это замечательно. Я пианист, и у меня свободный вечер. Иногда какой-нибудь гомик встает и поет Cend in the Clowns. Довольно грустно. Большинство королев любят находиться в луче света. Большинство гомиков остаются на своих местах. Там, где им положено быть. Они сидят на них.

Сидят на них?

— На чем?.. — в недоумении спросила Барбара.

— На своих задницах.

Барбара бросает мимолетный взгляд на печального пианиста и на веселую аудиторию геев, проверяя его оценку происходящего. Помещение бара заполнено мускулистыми мужчинами в коротких куртках, есть только несколько персонажей в женских платьях. На лицах некоторых мужчин видны следы косметики. Клоуны в свой свободный вечер. Женское обличье прикрывало их, помогая скрывать то, кем они являлись. Королевы дня ожидали своей очереди подняться на подмостки, чтобы продолжать оскорбительные шоу, самонадеянно используя голос великой певицы в своем мошенничестве, подтверждая разумные сомнения, что в каждом мужчине скрывается женщина. Поющая женщина.

— Я всегда в среду слишком много пью. — Пианист продолжал разговаривать сам с собой, его речь, обращенная к напитку, звучала довольно невнятно. — Я чувствую себя каким-то вспомогательным оборудованием. Никто не слушает меня, когда я бренчу на заднем плане. Я так же заметен, как обои. А сегодня у меня нет даже этого. Пианино делит круг света с королевой. Она сидит там.

— На своей заднице?

— На пианино.

— Бедное пианино.

— Бедный пианист. Ему нечего делать, только менять кассету в магнитофоне.

— Бедный магнитофон. Возможно, вам следовало бы попытаться дать рукам честную профессию?

Совет независимого богача бедному работяге.

— В самом деле? И что я мог бы делать с ученой степенью по фортепиано? Чистить туалеты?

— Возможно, вам понравилось бы чистить туалеты.

— Особенно языком.

Она старается не смотреть на Червяка, не замечать его попыток облизнуться языком, похожим на язык рептилии. С маленькой лысой головой, он действительно похож на червяка. Барбара представила его скользящим в грязи. И наслаждающимся этим.

— Мне кажется, вы слишком интересуетесь человеческим дерьмом. А умеете ли вы играть на своем инструменте?

— Вы имеете в виду пианино?

— Разумеется, я имею в виду пианино, человек-помойка.

Грубость мужчины не раздражает ее, но ей хотелось бы, чтобы он прекратил свои извращенные намеки.

— Вы можете сыграть Vissi d'arte[5]?

— Вы имеете в виду Пуччини?

— Ну не «АББУ» же! Да, конечно. Я имею в виду арию Пуччини, кретин.

Он испытывает ее терпение, этот человек должен быть мазохистом. Много лет назад, когда была певицей, она знавала многих пианистов. Все они были мазохистами. Прежде чем переехать в пригород, она была знакома и с гомосексуалистами. У нее был парикмахер, служивший предметом поклонения за его безоговорочную преданность отчаявшимся домохозяйкам, ехидный и ироничный иногда. После развода она перестала к нему ходить, предпочитая сама взбивать волосы, а не становиться объектом насмешек этого ехидного евнуха. Возможно, этот бар относится к местам, которые он посещает субботними вечерами вместе с другими парикмахерами, соперничая с ними своими украшениями.

— Ну? Так вы можете сыграть Vissi d’arte?

— Конечно, я могу сыграть эту арию, милашка. Может быть, ты споешь ее, маленькая сучка? — Выплюнув последнюю горькую порцию яда женоненавистника, он чуть не свалился на нее. Пьяная гадюка застыла в вертикальном положении и прошипела: — Или хотя бы будешь открывать рот, как королева дрэга?

Барбара искоса посмотрела на него. Червяк и есть червяк. Пресмыкающееся, вызывающее дрожь отвращения. Весь покрытый слизью. Но похоже, он единственный пианист здесь.

— Разумеется, я спою сама. Потому что я не фальшивая женщина.

Ее голос так давно был лишен практики, что она сомневалась, польется ли из ее рта нечто большее, чем горячий воздух. Единственное, для чего использовалась ее гортань после ухода, — это кашель завзятого курильщика. Она бросила курить, но вред голосу был нанесен гораздо раньше, еще при рождении. Хотя по сравнению с этими открывающими рот куклами она была рождена, чтобы стать Марией Каллас. Мало того что она может петь, ее груди тоже настоящие. Немного поникшие за эти годы от тяжести и заброшенности, но все еще часть ее тела, а не костюма. Они даже не подвергались хирургическому вмешательству, тогда как ее голосовые связки не остались прежними после удаления миндалин. Что-то улучшилось, ее голос стал ниже. Он тоже немного поник за эти годы от пренебрежения. Тогда же, в молодости, она перестала исполнять тирольские песни. Высокие ноты всегда были для нее проблемой. Ее голос был слишком низок для больших партий. Но она все равно их пела. Подобно Каллас минус талант и октавой ниже. Но она всей душой любила музыку. Она жила для искусства. Она жила ради любви. И что это принесло ей? Сердечную боль и арию в качестве воспоминания.

Vissi d’arte. Vissi d’amore. Она помнила эти слова. Первые звуки разорвали тишину, встречающую свободный микрофон. Простота чарующей мелодии завладела миром. Ее голос поднимался вверх, пользуясь случаем, как солдат, как дезертир, храбро стоящий перед шеренгой расстрельной команды. Напряженность нарастала. А голос поднимался все выше и выше вырываясь из глубин щемящей тоски.

Она прошла весь путь до конца, не выведя из строя микрофон. Червяк ползал по клавишам, аккомпанируя с онанистическим блеском, но едва ли понимая, что он играет. Сущность арии в медленном плавном течении. В голосе, как говорят певцы. Есть что-то смешное в попытке запеть после стольких лет, но это менее смешно, чем синхронное открывание рта, и, очевидно, более приятно для слуха. Несмотря на все недостатки пения, ее голос был живым, и она была женщиной. Богу Богово. Ее голосовые связки возродились из небытия. В попытке взять высокую ноту они выдают довольно резкий звук. Скорее похожий… на крик.

Аудитория ошеломлена полученным эффектом. Посетители встают, устраивая ей овацию, у Барбары создается впечатление, что они принимают ее за мужчину. Как это оскорбительно! Но как воодушевляет пение, прекрасная музыка, даже исполненная не лучшим образом. Никто, похоже, не думает о том, как они отвратительны в постели. Почему считается, что только виртуозы способны наслаждаться музыкальным оргазмом. Хорошие музыканты слишком заняты практикуя, чтобы понимать, как хорошо все может быть, даже если исполняется плохо. Червяк по-прежнему скользил по клавишам, греясь в звуках аплодисментов. Магнитофонной ленте нанесен сокрушительный удар. Власть живой музыки бесспорна. Прежде чем появились радио и телевидение, люди устраивали дома собственные представления, бесспорно дилетантские, но исполненные вживую для всех и друг для друга. Они выходили посидеть в аудитории, даже если это был местный бар, чтобы послушать, как какой-то ирландец орет в свою кружку с пивом. Или как воет бабушка.

Барбара воспротивилась вызову на бис. Она многие годы не вдыхала столько кислорода, у нее закружилась голова. Она проковыляла назад, к своему столу, как раз вовремя, чтобы получить свежий «Мартини». Официант, улыбаясь, с обожанием смотрел на нее, искренне пораженный, — он считал, что должен благодарить судьбу за то, что ему повезло присутствовать при рождении новой звезды.

— Вы грандиозны, — пылко говорит он, — вы им понравились. Мне не приходилось видеть, чтобы толпа так аплодировала, с тех пор как мисс Ликуидити упала со сцены. Вы действительно им понравились.

— А почему вас это удивляет? — сказала примадонна. — Что еще, кроме любви и восхищения, вы могли ожидать от аудитории, полной мужчин, жаждущих женственности.

Одураченный смешной подделкой вдруг получает что-то настоящее. Действительно, никакая фальшивая примадонна после этого не посмеет привлекать к себе внимание. По радио звучит подходящая мелодия, какая-то народная лирическая песня о женщинах, подвергающихся унижениям, о женщинах, которых мужчины перевели в низшую категорию. Это решает вопрос о том, что любой мужчина видит в женщине. Свою мать в качестве проститутки? Барбара возмущена, но потом смиряется. Это лучше, чем быть игнорируемой. Куда она еще могла пойти в последние пятьдесят лет, где ей устроили бы овацию?

К ее столику приблизился мужчина, похожий на пирог, и представился владельцем заведения по фамилии Меррей.

— Послушайте, мэм, если вы хотите, то можете петь здесь у меня один вечер в неделю. Я дам вам целый вечер. Я как раз ищу кого-нибудь на вечер пятницы, с тех пор как с мисс Ликуидити произошел несчастный случай.

— Это было ужасно. — Червяк изобразил сочувствие. — Неужели она больше не вернется?

— Нет-нет. Ей необходимо новое бедро.

— Вместо старого?

— Да-да. Эта сука нуждается в операции.

— В самом деле? — Червяк изобразил беспокойство. — Я всегда сомневался, насколько усердно она работает. Она выкладывалась полностью?

— Она пыталась. — Меррей пожал плечами. — Она говорит, что не может взять глубокое дыхание.

— Какого черта, кем она себя считает?

— Генетической женщиной.

— В самом деле? — раболепствует Червяк.

— Да-да. Они просто загоняют это внутрь. Или выворачивают наружу.

— Мне это напоминает воспаленную простату. Речь идет о болезненном мочеиспускании.

— Послушай, чувак, насколько я понимаю, если манда имеет манду, то она — манда.

Барбара прислушалась к болтовне гомосексуалистов, задаваясь вопросом, что такое концентрированное женоненавистничество должно сделать с ней, с существом ее пола, и что все это означает, если вообще что-нибудь означает. Когда она отсылает себя и лиц одного с ней пола к их гениталиям, это предполагает очищение, граничащее с катарсисом. Здесь же льется вонючая блевотина. Она не чувствовала себя настолько любимой и настолько ненавидимой никогда в жизни. Тем более одновременно.

Ей нужен был новый напиток или профессия, но здесь она почувствовала себя отравленной новым бесстыдным ощущением. Как «Мартини», приправленный цинизмом, это было пронзительное исступленное самовыражение. Этот невероятный вечер соединил в себе возвышенное с порочным. Она просто оказала поддержку Червяку. Что бы там ни болтали о Пуччини и Шер и о большом успехе, ожидающем их обоих в королевстве дрэга. Она не заблуждается относительно своего будущего и будущего своих песен. Но если она жила для искусства, жила для любви, то почему бы не попробовать снова? Ей в голову пришла та же мысль, которая преследовала ее на разных языках в течение нескольких последних недель, пока она делала попытки обновить свою жизнь, на этот раз она звучала по-итальянски. Perche no? Почему нет? Что она утратила, за исключением своей молодости?

Итак, плохо поющая домохозяйка принимала решение последовать примеру многочисленных музыкальных комедий и вернуться на сцену. Опера, похоже, ей не подойдет. Если она хочет самовыражаться, то почему бы не испытывать при этом радость? Там все пронизано трагедией, но она не хочет ограничивать себя этими рамками. В музыке отчаяния и всевозможных страданий не больше, чем в самой жизни. С ее вокальными возможностями она могла бы попробовать себя в каком-то виде легкой музыки, лишь иногда своим пением напоминая аудитории, насколько печальна жизнь. Червяк предложил ей репетировать раз в неделю у него на квартире, которая оказалась недалеко от того места, где она поселилась. Но в этом нет никакого совпадения. Он переехал туда, когда там еще было своего рода гетто, и только «бедный белый хлам» мог позволить себе украшать собой окрестности, прежде чем такая идея пришла в голову «богатого белого хлама». Он нашел там языческое многообразие чувств. Сладострастные огоньки, томящиеся по кому-то, имеющему плохую репутацию. Он может научить ее петь огненную сальсу. Или лучше он будет заниматься с ней блюзами.

— Я не пою блюз, дорогой, — возразила она.

— Но тебе следовало бы это делать, милашка, — настаивал Червяк.

— А тебе следовало бы аккомпанировать на губах, дорогой.

— Я так и делаю, милашка.

«Мы не можем продолжать в таком духе», — подумала она. Обмениваться подобными язвительными репликами, пока кто-то из них не будет достаточно уязвлен?.. Ее каблуки слишком острые, а откормленные червяки быстро лопаются.

В конце концов, она встретила достойного противника. Но не этого она хотела. Она предпочла бы встретить принца: высокого, темноволосого, красивого, а вместо этого получит прекрасную музыку вместе с жабой. И это все во имя любви. Любви к искусству, которая проявляет себя во всевозможных профессиях. Успех в цирке, временная замена больного гермафродита. Работа, хотя никто пока не предложил ей никаких денег. Надо думать об этом как о благотворительной деятельности, менее выгодной, чем грудное вскармливание. Прежде чем ей в голову пришла мысль о ее собственном достоинстве, она приняла предложение без всяких вопросов, кроме одного, в котором был ответ на все: а какого черта нет? Куда серьезнее казался вопрос, будет ли смех в порядке вещей, не придется ли ей обвинять себя с соответствующим самоунижением. Ей не нравится публичная демонстрация неуверенности, заставляющей клоунов выглядеть печальными, она не хотела быть пародией на что-то, чем не является, и тем более на саму себя. Выздоравливая от своей прошлой абсурдной жизни, она более чем когда-либо отказывалась смеяться над собой или над смехотворными людьми вокруг нее. Вместо этого она будет кудахтать. Молча.

Таким образом, бабушка становится королевой, королевское звание все-таки оскорбляет немного меньше, чем домашнее. Компромисс, который надо принять, более сомнительный, чем исполнение роли просто женщины. Ее невероятный негативизм не оставляет ей иного выбора, кроме как чувствовать уверенность в отрицании. Отрицание норм обычной жизни вело ее вниз странной извилистой тропинкой, и она не переставала себя спрашивать: правильное ли это направление, или любое из них ведет к реальности? Но ничего реального не существует. Тем более в караоке-баре, где переодеваются в одежду противоположного пола. И в реальном мире тоже нет ничего реального.

Еще одна перемена или две

Еще одно-два похмелья, и она приходит в себя. Вернувшись к нормальной жизни, Барбара еще раз поняла: ничто новое не может разрушить тяжелую форму ее неподатливой потребности. Пение всего лишь поколебало струну, ее возвращение слишком запоздало (это просто жизненная неудача). Но повторение представления ничего не стоит. Уйдя со сцены, исполнитель лишается признания публики. Шоу закончено. Вечер был просто театральной иллюзией. Примадонна оказалась чьей-то бабушкой.

Почесывая зудящее место, бабушка вдруг обнаружила, что никогда в жизни не чесалась так долго, причем зуд все усиливался, и теперь чесалось даже в таких местах, где не чесалось никогда раньше. Она была готова начать с нуля новую главу, новую сцену, новый акт и новую пьесу, даже если не дождется счастливого конца.

Барбара размышляла, нуждается ли она в подлинно нормальной жизни, должна ли принять фальшь окружающего мира, получить настоящую работу, любую работу, чтобы было куда ходить по утрам, чтобы она не имела возможности спать весь день. Она просыпалась только затем, чтобы смотреть телевизор. Это была ее работа, которую можно было бы назвать работой на дому. В компании своих аудиовидеопомощников она почти не замечала, что живет одна. Закаты нужны для любовников. Просыпаясь утром в комнате с видом на реку, она чувствовала себя более одинокой и растерянной, чем когда-либо, это было новое место, а она по-прежнему жила в прошлом. Разведенная домохозяйка теперь развелась и со своим домом.

При отсутствии иного и новый матрас был усовершенствованием. Слишком много пьяных ночей было проведено ею в кровати в страданиях от тошноты (она по-прежнему воображала, что затерялась в океане). Есть хоть что-то, что можно назвать стабильностью. Она бережет старую раму кровати (по-прежнему скрипящую, без тонны воды или без мужа, хлюпающего по ней). Хотя со времени развода прошло много времени, она не готова разделить свою кровать с другим храпящим кабаном, пачкать новый матрас выделениями мужчины даже в течение одной ночи. Она снова и снова чесала зудящие места, как будто страдала венерическим заболеванием, но зуд проникал все глубже, казалось, что чешется глубоко под кожей. Если бы она могла попасть туда пальцем, она распылила бы чувства с пестицидами. Любовь, которая ей нужна, — это ее собственная любовь, если только она сможет ее почувствовать. Больше никто не сможет предложить ей ничего подобного.

Ее пение скорее было предназначено для евнухов, чем для обольщения мужчин. Но по крайней мере, они хотят ее возвращения. Ничто не может превзойти ее выход, кроме ухода, ее мускулистые поклонники все еще аплодировали, когда она проковыляла к выходу. Самцы и поклонники, но во всем происходящем было что-то неправильное. Ей нужен мужчина, который любил бы ее за ее женственность, но не ненавидел — за нее же. Хотя два эти чувства, похоже, неразрывно связаны, когда мужчина и женщина соединяются в половом акте, что в одном случае можно назвать занятием любовью, а в другом — насилием, но это определенно форма взаимной мастурбации, хотя член всего лишь жалкая замена пальца.

Только требовался подходящий насильник, великолепное животное, способное к светской беседе. Она думала, что ей нужен любовник, но возможно, она просто нуждается в компаньоне? Почему при пристальном рассмотрении ее друг должен быть высоким, темноволосым и красивым? Потому что любовь — это состязание. Победитель получает приз, только отказавшись от него. Связь между двоими людьми означает самоотречение. Стояние на коленях друг перед другом напоминает собачье обнюхивание друг друга в попытке определить, чья задница лучше. Любить кого-то означает, что в другом человеке для тебя содержится все, что тебе требуется, чему ты поклоняешься, что ты желаешь, что имеешь и чем владеешь, как своей собственностью. Это ты, каким видишь себя в своих мечтах. По-видимому, другой чувствует то же самое относительно тебя. Хотя одна собака, похоже, всегда принюхивается сильнее, чем другая.

«Ну а что со мной? — поинтересовалась Барбара у своего отражения в зеркале над засорившейся раковиной с трещиной в ней. — Да, со мной, одной из тех, кто просчитался в этой глупой жизни?» Черт тебя возьми, хочется ей сказать отвергнутой женщине. Она достаточно продавала этот неясный образ, точно он был ею, и по-прежнему продает его, да только никто не покупает. Что ей нужно — еще одна перестройка или новая тема для песен? Vissi d’arte закончилась. Что она делает с остатком своей жизни?

Прошлую ночь она жила для искусства, она жила для любви. Главное, она жила. Зрители подарили ей свою любовь, не требуя взамен ничего, кроме ее хриплого пения, и это удовлетворило ее сильное желание. И позволило выразить в крике свой оргазм. А на следующее утро она снова оказалась одинокой. Если уж она сыграла свою роль в постели одного вонючего мужчины, почему бы ей постоянно не иметь его у себя под боком? Он мог бы выплескивать свое семя и пыхтеть огромным носом ночь за ночью, и она постоянно просыпалась бы немного раздраженная, с влагалищем полным слизи, зная, что не имеет значения, сколько времени он с ней пробудет, потому что она никогда не сможет иметь его и владеть им, как своей собственностью. Его любовь более непостоянна, чем аплодисменты, и меньше зависит от ее исполнения. Любовь и сопутствующие ей половые эффекты слишком эгоистичны в своих голодных поисках удовлетворения. Певец хранит голос в груди. Она отдает зрителям сердце, вырывая его из груди, и, если им это не нравится, они шикают. Что может быть более истинным, чем эта любовь, что может быть более щедрым? Примадонна может спать одна, но овации постоянно звучат в ее ушах.

Барбара решила поговорить с кем-нибудь относительно своих чувств, с кем-то менее циничным, чем ужасная женщина с треснувшим лицом, отражающаяся в зеркале. Любая жаркая ночь должна быть переосмыслена на холодную голову. Барбара поворачивается к телефону. «Но кого я знаю?» — спрашивает она у трубки.

И вместо друга она звонит дочери. Менее критичной, чем зеркало, но гораздо более рассудительной, чем телефонная трубка. Разговор, как всегда, приведет к спору, но дочь — это единственный человек, с которым она может спорить, кроме нее самой. Единственный человек, который скажет все. Все относительно ее новой и захватывающей жизни.

Барбара не успевает сказать ни слова. Намеченная тема даже не возникает.

— Я собиралась звонить тебе, мама. Твои часы у меня.

— Мои часы?

— Твой «ролекс». Жаку они не нужны. — Она произнесла это имя по-новому, почти одобрительно.

— Жаку?

Вонючее имя превратилось в нечто элегантное.

— Жак не нуждается в часах.

— О, в самом деле? — Конечно же великому, но нищему художнику, ведущему жалкое существование, не нужно знать, который час. — Хорошо, я заберу их. В конце концов ты решила отвезти его домой?

— Это было меньшее, что я могла сделать после того, как он проделал долгий путь, чтобы вернуть тебе часы.

— Проделал долгий путь, чтобы провонять ваш дом.

— Мама! — На этот раз она не повесила трубку, предпочитая вздыхать на своем конце линии. Вздыхать, размышляя о мужчине, провонявшем ее дом?

— Надеюсь, тебе хватило здравого смысла трахнуться вне дома. Я, похоже, испытываю чувство вины за то, что в первый раз разделила постель вашего отца с другой храпящей свиньей. Хотя свиньи не могут чувствовать запах друг друга, я не заснула ни на мгновение. Лежа там всю ночь, я задавалась вопросом, как последствия моего брака могут сказаться на моем прелюбодеянии.

Не последовало никаких комментариев, кроме гудков отбоя. У Барбары даже не было шанса рассказать маленькой шлюхе о своей новой и захватывающей жизни.

Достаточно уделять время прошлому. У Барбары есть только будущее, поддерживающее ее. Больше славы перед большим поражением, но ничто не стоит падения Римской империи. Оставим историю мертвым. Отражаться в отражении — бессмысленное тщеславие, все равно что, глядя в зеркало, пытаться решить, кто выглядит — оригинал или отражение — лучше. Без всякого сожаления она вспоминает о предыдущей ночи или предыдущих ночах, у нее нет иного выбора, кроме как коротать новый день, пытаясь жить новой и захватывающей жизнью, чтобы потом сожалеть об этом.

Первое в ее списке — карьера певицы. Червяк предложил ей зайти к нему на репетицию. Он пообещал научить ее всему, что ей нужно знать о крике в микрофон. Техника, репертуар, костюм, макияж… Впрочем, специалист по макияжу будет ждать, пока она решит, кем хочет быть.

Его квартира достаточно близко, чтобы прогуляться туда пешком. Она устала от вождения. Если бы, подобно телевизору, машина вдруг сломалась, она просто покончила бы с этим, не заменяя ее. В окрестностях было все, в чем Барбара нуждалась, за исключением того, что она пропустила, что не могло быть найдено где-нибудь еще.

Это ее окрестности просто потому, что она здесь живет. У нее нет никаких обязательств перед соседями, и ей ни к чему здороваться с ними. В пригороде вы обычно передвигаетесь в автомобиле. В ее доме, милом доме, она могла избегать улыбок других собственников домов, но не их осуждения, она была известна от лужайки до лужайки как сумасшедшая дама с сорняками. Барбара накинула капюшон, прячась за бросающейся в глаза анонимностью. Просто белое лицо. Есть безопасность в многочисленности и в таинственности тоже. Кто беспокоится о том, что делают остальные миллионы? Кого интересует, кто живет за соседней дверью, пока тело не начинает гнить?

Барбара нашла Червяка, прячущегося в земле. Как и следовало ожидать, он жил низко, в квартире расположенной на уровне улицы. Рядом с коллектором, принадлежащим паразитам. Там было темно и сыро. Никакого вида из окон, даже на тротуар. Окна, забитые досками, не пропускают внутрь свет и грабителей. Никто не может заглянуть внутрь. Никто не может выглянуть наружу.

Тем не менее внутри было удивительно опрятно и чисто, совсем не похоже на то, каким она воображала жилище Червяка. Комната была полностью (до самого потолка) меблирована. Каждая вещь лежала на своем месте. У мужчины явно были сексуальные проблемы, ибо избыток безделушек — всегда крик о помощи. С беспорядком велась постоянная борьба. Обстановка достаточно унылая, вышедшая из моды, вероятно, использовалась прошлым владельцем, крепко держащимся за прошлое (на пути к могиле). Похоже, это была его бабушка. Сцена и декорации — нелепо старомодны для мужчины его возраста. Кружевные салфетки и красный бархат. Коричневый бархат и красное дерево. Излишне женоподобно для мужчины, ненавидящего женщин. Мебель выглядела скорее величественно, чем комфортабельно, слишком мужественно для пуховки для пудры. Она казалась слишком викторианской, подходящей для большой женщины викторианских времен. Сделанная из темного и красивого дерева, выглядела мрачно, очень мрачно. И вся была покрыта маленькими дырочками. Маленькими отверстиями, принадлежащими маленьким, белым и уродливым червячкам.

Он растерял свою пьяную веселость и дома выглядел более отстраненным, погруженным в себя. Барбара наблюдала за существом в среде его обитания. Желтый свет разоблачает, и Червяк сейчас еще более походил на червяка, чем она помнит. Лишенный своего фортепиано и луча света, пианист напоминал болезненного старика. В коричневом бархатном купальном халате он выглядел непристойно. Его лысая голова, казалось, могла выдвигаться. Рот превратился в щель. Все это напоминало ей о чем-то липком и илистом, вроде скольжения в грязи. В его среде обитания было что-то грязное. Весь этот коричневый цвет… И никакого отверстия в стене. Просто отверстия. Все заполнено грязной мебелью.

Сам рояль темного красного дерева огромен, точно вырезан из гигантского свадебного шоколадного торта. Барбара прикоснулась к сияющей крышке и почувствовала, как сквозь деревянную поверхность медленно просачивается масло. Она провела пальцем по стоящему рядом шкафчику, по спинке стула и закончила столом. Все поверхности красного дерева от пола до потолка были свежеотполированы. Червяк явно проводит утренние часы полируя свою дырку.

Эта дырка в стене была такой же сальной, как и забегаловка, где она ела пиццу, только более изысканной. Но она не будет здесь есть. Хозяин мерзок и отвратителен, но это последний мужчина, вместе с которым она пошла домой. По крайней мере, с ним у нее не будет секса. Они вместе займутся прекрасной музыкой. Чувственные звуки, стоны в унисон, движения вперед и назад в лихорадочном поту. И все это — не прикасаясь друг к другу. Между ними будет величественный рояль.

Барбара, пытаясь соблюдать дистанцию, уселась на софу. Коричневую бархатную софу, еще один массивный предмет меблировки эпохи раннего или позднего викторианства, еще один способ осквернить доброе имя Виктории. Она не осмеливалась сидеть слишком прямо, воображая, что это может быть расценено как преступление против природы, которую заключала в себе обивка. Ее глаза не отрывались от рояля. Мужчина выглядел настолько отталкивающим, что трудно было бы на него не смотреть. Еще труднее было бы смотреть в его глаза, глубоко утонувшие в глазницах, но все-таки выдающиеся вперед, похожие на глаза хладнокровной змеи, пристально уставившейся на тебя, прежде чем укусить.

— Ты выглядишь так, как будто хочешь выпить, милашка, — сладострастно бормочет Червяк.

— Я просто собиралась предложить тебе то же самое лекарство, дорогой.

— Я не держу спиртного в доме. Умеренность и воздержание.

Говоря это, он светится от гордости.

— Тогда какого черта ты предлагаешь выпить, если у тебя ничего нет?

— Я не предлагал. Я только сказал, что ты выглядишь так, как будто хочешь выпить.

Гадюка доползла до длинного серебряного подноса, тоже принадлежавшего его бабушке, королеве Виктории, который она использовала для щеток и расчесок. Сейчас там нет ни щеток, ни расчесок, потому что Червяк лыс, как бильярдный шар. Зачем нужно такое слабое лекарство безнадежному наркоману? Пилюли всех цветов, травы из сада, белые дорожки порошка, тянущиеся к его носу, — вот что ему требуется.

— В течение дня я принимаю только наркотики. Это позволяет мне оставаться свежим до вечера в баре.

Ей только кажется или он играет со своей слюной, когда разговаривает, и его язык с наслаждением скользит по поверхности рта? Барбара содрогается при мысли, что ей придется провести целый час с этой рептилией, живущей в грязи. Но где еще сможет она найти пианиста, живущего на ближайшем углу.

— Мы фактически соседи, — заявляет он, как бы читая ее мысли и одновременно заверяя, что она может убежать в любой момент. — Как тесен мир, — прибавляет он, пристально изучая белые линии на тарелке, оставшиеся от того, что он вдыхал перед завтраком. — Маленький тесный мирок.

Быть может, и тесен, но только для близорукого Червяка, вдыхающего свою дозу наркотика. Он находит свои очки и становится еще более уродливым с четырьмя глазами. Барбара делает большой глоток из своей фляжки с «Мартини», чтобы закрасить черной краской воспоминание о его лице. Она заранее запланировала вежливо избегать пить то, что Червяк мог бы ей предложить, равно как и сосуда, в который он мог налить спиртное.

— Ах, — вздохнул он, глядя на нее через толстые линзы, — я вижу, ты принесла с собой то, что может улучшить твое зрение.

Червяк поднимает апельсиновый сок в знак солидарности с ней, готовый приступить к завтраку с ассортиментом разноцветных таблеток.

— Витамины, — провозгласил он.

Типичный отчаявшийся гомик, доверху набитый таблетками, что вряд ли удержит его от того, чтобы засунуть голову в газовую духовку.

— Я вижу, ты живешь один, — заметила Барбара.

Он ставит стакан, готовясь к тому, что намеревался сделать, выдерживает многозначительную паузу, затем делает то, что хотел. И смотрит прямо ей в глаза.

— Почему бы тебе не перестать изображать женщину, подвергающуюся преследованию?

Она не спела еще ни одной ноты, а он уже начал дрессировку. Он идет прямо к сути и наносит ей удар.

— Почему ты так несчастна? — спросил Червяк.

Он не повышает свой червячий голос, в котором отсутствуют интонации. Только острые гласные и согласные звуки, стремящиеся поцарапать.

— Все вы богатые сучки одинаковые. Богатые. И сучки.

Эти слова, которые она сама произносила много раз, вылетев из чужого рта, прозвучали как пощечина. Как кто-то может быть таким жестоким?

— Если ты хочешь быть несчастной, почему бы тебе не зарыдать. Хлюп-хлюп. Тебе следовало бы стыдиться себя. Это неправильно. С такими привилегиями, как у тебя, тебе следовало бы благословлять судьбу, а не тратить время на ненависть к собственной персоне. За свою жизнь ты не проработала ни дня. Потому что у тебя есть деньги, деньги, деньги, милашка. Но ты чувствуешь себя несчастной, несчастной, несчастной.

— Счастливой, счастливее тебя, дерьмо. Кто интересуется твоим ублюдочным мнением? Похоже, ты слишком много времени провел с самим собой. Слишком много пил из своего горшка. Постарайся лучше как следует посидеть на нем.

Надо пустить Червяка в его убежище. Пусть ползает по трубам в поисках экскрементов. Фу! Барбара спрятала свою фляжку и приготовилась уйти. Он слишком отвратителен. Даже в качестве пианиста.

Но что-то удерживает ее, не позволяет встать с его зараженного бархата. Внутри у нее все содрогалось от его наглого цинизма, но она не могла позволить себе уйти. Оскорбление, граничащее с оскорбительной правдой. Такой негативизм должен содержать хотя бы немного надежды, иначе гомосексуалист прекратил бы свое существование, вывернутый наизнанку своим гомосексуализмом, втянутый в собственную ментальную черную дыру. Если вы хотите есть, обедайте с толстяком. Если вам требуется самосознание — поговорите с мизантропом.

Она снова открыла свою фляжку.

— Итак, что ты можешь сказать в свое оправдание? — бросила она прямо ему в лицо. — Ты жалкий тип, хотя, похоже, у тебя есть все, в чем ты нуждаешься. Во всяком случае, много мебели. Почему же ты так несчастен? Только потому, что напоминаешь нарыв? Это не ставит тебя в положение жертвы, чем ты явно наслаждаешься.

— Правильно, правильно, — согласился он. — Мы все жертвы. Некоторые жертвы подтяжек. — И с угрозой посмотрел на нее. — Я не настолько слеп, милашка.

Ей следовало просто плюнуть ему в глаза и закончить все остроумным ответом. Их разговор напоминает партию в пинг-понг, когда шарик бесконечно летает через стол от одного к другому. Она легко могла ударить его кулаком. Только ему могло понравиться это.

— Некоторым мужчинам нравится чувствовать себя жертвами, — сказала она и тихо добавила: — Я полагаю.

— Некоторым мужчинам нравится трахать женщин, я полагаю. Это называется «ненавижу их, но трахнул бы всех», — продекламировал он, как редкий вид простейшего одноклеточного. — Вы сучки, не единственные страдающие из-за любви и неудовлетворенности. Думаешь, дедушке это было легко? Какому-нибудь коренастому парню в публичном доме, оплачивающему минет? Может быть, тебе стоило бы пойти в танцзал, где собираются жиголо, бабуля. Там много молодых людей, специализирующихся на пожилых дамах.

Барбара выплеснула то, что осталось в ее фляжке, в его уродливое лицо. Ударить Червяка кулаком означало бы коснуться его.

— Жизнь может дать нам гораздо больше, чем совокупление, — подытожила она. — «Мартини», например…

Он облизнул губы, заметив:

— Слишком много джина.

— …или музыку.

Она встала и направилась к роялю. Стопка старых песен была сложена аккуратно, в алфавитном порядке, свидетельствуя о педантичности хозяина.

— Давай попробуем попеть. Ничего не может быть хуже, чем эта беседа.

— Я держал пари, что ты захочешь петь.

Он мягко скользнул к роялю и опустил липкие пальцы на маслянистые клавиши. Комната немедленно наполнилась веселыми и печальными звуками. Нет бизнеса подобного шоу-бизнесу.

Играется в морге.

Его печальная манера игры придает любой песне неестественный характер. Но мелодия знакома ей. Барбара находит слова в стопке листков. Быстрый взгляд, и она вспоминает все, точно так же было и раньше. Его выбор слишком старомоден, даже для нее. Но тональность выбрана для ее голоса, в нижнем регистре. И заканчивается пение на высокой ноте. Она кричит так громко, как может, и чувствует огромное облегчение от выражения чувств. Как будто она желала сделать это всю свою жизнь, но не осмеливалась, и теперь, на полпути к смерти, позволила мягко подтолкнуть себя к финальному прыжку со скалы — с продолжительным криком.

Сосед, кажется, не имеет ничего против. Уничтожая их собственную сальсу в вернувшемся огне. Музыка забавна, если вас не интересует, кто слушает ее. Жизнь тоже забавна, если вас не интересует, что думает сосед.

Червяк резко прекратил играть. Он смотрел прямо ей в глаза.

Она отступила назад, готовясь к хлесткому удару его ядовитого языка, но он только и сказал:

— В тебе действительно что-то есть, милашка.

Что он подразумевает под этим?

— Ты могла бы устраивать живые шоу.

К чему он ведет?

— Живые шоу дрэгов. У тебя очень глубокий голос для женщины. Почему бы не притвориться, что у тебя есть член? Ты определенно будешь иметь успех.

— Это зависть?

— Честно, ты поешь совсем как королева. Если ты войдешь в шоу дрэгов, то сможешь избежать упреков в том, что всю эту косметику ты наложила, чтобы скрыть морщины.

Она наблюдала, как он закрывает крышку рояля, и снова могла бы выразить ему одобрение. Как ее учитель, он, хотя и в неприятной форме, высказал правильную мысль. Она давно хотела поменять свой гардероб.

— Взгляни на это с другой стороны, дрэг мог бы стать твоим прикрытием. Самой лучшей маскировкой, — добавляет он. — В этом женоненавистническом мире женщина, чтобы появляться на публике, должна надевать костюм и маску. Ты уже получила свою маску.

Он говорит, что она должна считать благословением свободу от необходимости прикреплять под блузку фальшивые груди или принимать гормоны. У нее грудь достаточного размера и вполне приемлемая фигура ниже талии. С помощью корсета она будет потрясающе выглядеть. Она смогла бы делать себе макияж так же, как делала до сих пор. Он может быть таким же безвкусным, только более вечерним.

— Больше косметики. Больше яркости. Ты выходишь на сцену, милашка. Сыграй свою роль.

Это был первый человек, сказавший ей, что она накладывает недостаточно косметики. Достаточно яркой.

— Они никогда не поверят, что ты на самом деле мужчина.

Это дает ход ее мыслям. Можно проигнорировать совет женоненавистника, но принять идею. Она определенно должна изменить одежду. Сделать макияж и сыграть роль. Войти в шоу дрэгов, но в качестве мужчины. Наступило время для другой перестройки. Она решила, что сделала достаточно много попыток быть женщиной. Теперь попытается быть мужчиной. Спускаясь на машине по Пятой авеню, она встроилась в поток и наблюдала за яркими пятнами весенней коллекции, выставленной в витринах. Сезонные изменения одежды стискивают мужчин и женщин в своих сетях. Мужская мода более стабильна. Костюм и галстук не менялись более ста лет. Пиджак становится то короче, то длиннее. Галстук расширяется и сужается, но остается завязанным на шее бедного пса, как поводок, чтобы напоминать ему, кто здесь главный — мужчина превыше всего. Работающая женщина тоже имеет свой поводок, который ненавязчиво напоминает ей, кто главный. Мужчина превыше всего. Стараясь не прикрывать декольте, она натруженной рукой придерживает сумочку в районе гениталий. Длина юбки и высота каблуков варьируются в зависимости от ее профессиональной принадлежности, от корпоративной шлюхи путь ведет вниз, к уличной проститутке. Стиль со временем меняется. Слияние и противопоставление соблазнения и подчинения продолжают удерживать женщину на своем месте. Она больше не должна быть секретаршей, но по-прежнему должна казаться ею.

Барбара выбирает двубортный пиджак свободного покроя, воображая себе жирного борова, который последним примерял все это. Продавец, предполагая, что она хочет совершить покупку для мужа, пока не спрашивает о размере.

— Подберите на меня, и я его примерю, — пояснила она. — Я привыкла быть мужчиной.

Спускаясь по улице в костюме и галстуке, она вела машину агрессивно, в самоуверенной и развязной манере, отличающей хозяина. С трудом балансируя ногами в мужских туфлях без каблуков, она двигалась вперед. Прибавить кашемировое пальто, свисающее с ее колен, и эксгибиционист опоздает на свою встречу, бросив быстрый взгляд на пип-шоу.

Она привлекала к себе меньше внимания без своего оперенного меха. Лишь несколько мимолетных взглядов, прячущих тайный интерес и предназначенных для женоподобных мужчин. Она не чувствует себя выставленной напоказ, ее никто не знает, все ее мягкие жировые отложения спрятаны под свободной одеждой. Суки ожидают парада, как призовые пудели, в модных собачьих юбочках, скроенных так, чтобы продемонстрировать все завитки на их призовых задницах. Мужчине предоставляется больше места, чтобы он мог дышать, несмотря на удавку в виде галстука у него на шее. Свободная одежда помогает скрыть излишне полные бедра, поскольку человек, внутри заключенный, не обязан предъявлять свою плоть, даровую пластину мяса. Страдающий плоскостопием член может топтаться кругами, не подставляя задницу ветру. Им управляет брюхо. Бабушка после своего сексуального преображения сбивает окружающих с толку, ее лицо по-прежнему покрыто косметикой, одежда позаимствована у дедушки, прическа — у невесты Франкенштейна. Подчинившись шаблону своей роли, она перестает замечать, насколько причудливо это выглядело до перемены костюма. Время для следующей перестройки или двух. Минус подтяжка. Одной было достаточно. Новый взгляд на новую жизнь, не разрубая старую.

Дома она засовывает голову в раковину и основательно ее намыливает, прежде чем приступить к сдиранию слоев своей маски. Волосы свисают, как старая швабра, а кожа напоминает сухую губку. Она смотрит в зеркало на старенькую девочку. Это больше не чудовище. Чудовищность заключается в другом. Под слоем штукатурки — лицо мужчины моложе среднего возраста, лысого тенора. Она может выглядеть старой для женщины своего возраста, но молодой для мужчины.

Она подмигивает себе. Утомленные глаза смотрят внутрь, требуя краски и оправы. Она достает щетки. Так будет лучше. Легкие прикосновения только с фасада. Она красит волосы в черный цвет и взбивает их вокруг своих раздутых щек. Теперь немного помады, и преображение будет завершено. Вид новый, если не лучший. Время идет быстрее с тех пор, как она стала проводить его в поисках новых ощущений, нового опыта, который несет ее от одного опрометчивого поступка к следующему. Она уже готова прыгнуть в Гудзон и плыть до самой Африки, арендовать в джунглях хижину и расхаживать в юбке из травы. Перспектива изменения как виртуального освобождения бросает ее в дрожь. Она распускает галстук и расстегивает одежду со вздохом облегчения. В конце концов, она — женщина. Женщина в мужской одежде, но все же женщина.

Представительница порабощенного племени.

Слишком много для дрэга. Надо посмотреть, нуждается ли ее публика в ней так же, как она в публике. Понемногу и того и другого, как уродец в цирке. Возвращаясь на сцену, примадонна делает для своего выхода в качестве ненастоящего мужчины больше, чем сделала бы в качестве фальшивой женщины.

Червяк не узнал ее, пока она не выплеснула свой напиток ему в лицо.

— Что ты сделала с собой, милашка? — Монотонность его голоса скрывает подлинное удивление. — Ты выглядишь как Крошка Тим.

— Я пародирую твой пол, ты, клетка для сперматозоидов.

Барбара поднимается к лучу света и останавливается, выдерживая паузу. Сомнения, которые она испытывает, заставляют ее поклониться, хотя никаких аплодисментов нет. Она старается держаться прямо, отказавшись от неуклюжих мужских туфель в пользу своих старых каблуков. Нет ничего более болезненного, чем стоять в туфлях, лишенных каблуков.

— Я хочу посмотреть, действительно ли они любят мой голос.

— Шоу-бизнес напоминает секс, — говорит клетка для сперматозоидов. — Не имеет значения, любят они тебя или ненавидят. До тех пор, пока они приходят.

Помещение быстро заполняется. Мужчины с мускулами и их поклонники, мужчины в женской одежде. Королевы поблескивают зубами, бросая в ее сторону хитрые взгляды и усмешки еще до того, как она открывает рот. Но помещение начинает принадлежать ей сразу, как только из ее горла вырываются звуки. Vissi d’arte. Vissi d’amore. И дальше то, что уже известно. Верхнюю ноту она берет лучше, чем в первый раз. А потом идет дальше — к тем песням, которые они репетировали. Что ты делаешь с остатком своей жизни? Нет бизнеса подобного шоу-бизнесу.

Ни один из звуков не похож на то, что вы слышали раньше. Ничего подобного этому. Это короткое выступление, но каждый получает столько, сколько может воспринять. Ее голос прорезает шум, как цепная пила. Если Этель Мерман была рожком такси, то это столкновение воздушного пространства. Ее интерпретациям недостает тонкости, но они очень эффектны. Ее поклонники не интересуются тем, во что она одета или что она поет. Они просто жаждут слышать ее крик на высокой ноте.

Аплодисменты не такие демонстративные, как во время ее дебюта, но такие же восторженные. Барбара не может поверить в свой успех. Она чувствует себя почти оскорбленной им. Одна из королев встает и громко шикает, чтобы дать понять каждому, что она неодобрительно относится к женщине, пытающейся быть королевой дрэга, пытающейся быть женщиной, пытающейся быть мужчиной. Оскорбленная сука кричит, пока Барбара не садится, но не так долго, чтобы сцену не успели снова осветить. Вид волосатой мужской задницы с подвязками дает Барбаре еще один повод для размышлений об игре с сексуальностью, даже если это просто шоу. Возможно, она не исключена из шоу-бизнеса. Она могла бы обратиться к ранней музыке. Петь партии, написанные для кастратов. Она могла бы открыть восемнадцатый век для сильно ностальгирующих гомосексуалистов, сидящих тихо, демонстрируя свои хорошие манеры. Она нравится этим превосходным экземплярам, потому что это действительно крик души. Неужели это то, в чем она не может себе отказать? Ее выступления могут превратиться в бурлеск. В комедию с трагическим окончанием. Если с каждым ее выходом на сцену аплодисменты будут уменьшаться, она станет прежней, но перед тем, как это случится, она будет кричать все громче и громче, пока они окончательно не зашикают ее и не прогонят со сцены навсегда.

Вернувшись в свою могилу в небе, она снимает с себя костюм летучей мыши и ложится. Она остро ощущает себя той женщиной, какой была раньше, прежде чем выкопали ее тело. На следующий день, в своем прежнем нормальном состоянии, она приходит к выводу, что все, что она сделала вчера вечером, было нездоровым отклонением, вызванным крайним отчаянием и недостаточным количеством алкоголя. Возможно, изменение внешнего вида давно напрашивалось, но изменение пола было совсем не тем, в чем она нуждалась. Это относится и к крику, вырывающемуся из ее легких. Это было хорошо в свое время, но она проснулась без голоса и чувствовала себя подобно кастрату после оскопления его ради фальцета.

Итак, она решает поменять все. Она не может продолжать это цирковое представление: поющая жирная дама. Хотя ей была обещана плата за тот спектакль, что она разыгрывала, Барбара чувствовала себя эксплуатируемой. Она должна работать над своим репертуаром. Надо серьезно отнестись к ее шоу женщина-мужчина, петь дуэты с самой собой. И изменение костюма должно превратить ее двойственность в реинкарнацию объединенного сценического имени. Джордж Антонетта Борден. Или Лиззи Мари Сэнд. Вдохновленная феминистками прошлого, она покупает в скобяной лавке топор и отрубает дюйм от каждого каблука. С волосами Крошки Тима следует поступить так же. Она пробует взбить их, но они безжизненно свисают. И, сколько бы она ни взбивала их, годы начесывания и перманента сделали свое дело, вызвав необратимые повреждения. Она пытается снова начесать их, но только заставляет встать дыбом, симулируя эффект от электрошока. Она манипулирует топором, и большая часть волос оказывается в ее руке. Она не может отвести глаз от комка собственных волос, потрясенная ужасным видом. Наверное, именно это чувство испытывают коты, когда их рвет комками шерсти.

Барбара нуждается в помощи. Профессиональной помощи. Она едет в центр города, чтобы купить какие-нибудь новые туфли. Результаты работы топором заставили ее хромать. В поисках компромисса между ходьбой на ходулях и туфлях без каблука она находит модные и почти удобные туфли с очень маленькими каблучками и сразу же покупает их. В конце концов, жизнь — это компромисс. Это же относится к туфлям. И к сумкам. Она покупает одну, чтобы сочеталась с туфлями, и сразу же выбрасывает ее в мусорный ящик.

Если она сделала что-то в жизни, прежде чем стать леди-сумкой, — это освободила леди от ее сумки.

Несмотря на то что в окрестностях находится множество магазинов, торгующих обувью и сумками, она заходит в парикмахерскую. Витрина оформлена с соответствующим минимализмом. Роскошная пустота. Вывеска гласит только «Волосы. У Алана».

Регистратор исправляет ее произношение, высокомерно рассматривает Барбару и ее волосы, прежде чем дает возможность договориться о приеме. Но когда на цыпочках появляется сам гомосексуалист Алан, чтобы посмотреть, что происходит, он немедленно принимает ее, несмотря на всю наглость ее облика дрэга. Похоже, она производит на геев тот еще эффект. Он противно смеется, рассматривая ее сверху донизу. И говорит, что ему нравится ее одежда и он не будет этого касаться, но с волосами все сделано неправильно. Он это исправит. И он превратил их в то, что нельзя было назвать ни правильным, ни неправильным, но прическа соответствовала ее моральной двойственности, призванная выявить ее умственное состояние. Это был вводящий в заблуждение парик, ненадежно вмонтированный в скальп. Нечто уложенное волнами. Подпрыгивающее вверх и вниз при ходьбе, превращая ее голову в бакен, подкидываемый бесконечным прибоем. Ее волосы летали туда и сюда, бессильные определить путь, которым следует идти.

Еще один любовник или два

Той ночью она внезапно почувствовала желание. Самый примитивный вид, известный ей, не был тем, в чем она нуждалась, но все равно она испытывала его. Должно быть, освобожденная прическа заманила в капкан менопаузные гормоны, потому что бабушка внезапно захотела переспать с мужчиной. Но на этот раз это должна была быть респектабельно проведенная ночь. Она не нуждалась в муже или бойфренде, который давал бы ей любовь большую, чем внук или правнук, а потом забирал бы ее назад. Это должно быть простое траханье. Случайная связь с раскованным незнакомцем, не использующим иностранный парфюм. Еще один любовник или два, одноразовый любовник, как последний (но в этом случае исчезнувший без следа). Бесцеремонный незнакомец, вторгшийся в ее одиночество. Моряк, потерпевший кораблекрушение, ведущий свою лодку через бурные волны, но только пока не закончится шторм. Ее прическа успокоится с морским приливом и станет на якорь сразу же, как только она ляжет отдыхать на свою подушку.

Было уже поздно, но она не могла заснуть. Мысль пойти куда-нибудь ранним вечером развлекала Барбару, пока не вспыхнула ее клещефобия (боязнь зуда). Хватит с нее утомительной работы, дрэгов, туфель и сумок. Она хочет чего-то совершенно нового. Извращение и его вокальная сублимация быстро превращаются в образ жизни, извращенное стремится к чему-то необычному, менее извращенному, более извращенному или извращенному другим способом. К нормальному. Она надела свою новую униформу и четким шагом вышла из двери, отправляясь на поиски новых барьеров, которые нужно преодолеть. В городе пять районов, и один из них может вмещать в себя людей с гетеросексуальной ориентацией.

Она нашла их прямо за углом. В пожароопасном баре, также известном как бар шлюхи. Не путать с баром суши. По пути к автомобилю Барбара заглянула в окно. Небольшая группа мужчин и женщин в темноте. Они встали с постели среди ночи, опережая восход солнца, чтобы начать свой день с ослепительного коктейля. Или с наркотика. А потом снова отправятся в постель, но уже со шлюхой.

Преступность в определенной степени привлекательна. Угроза насилия может стимулировать бессмысленное успокоение, безопасное до тех пор, пока никто не ранен и не (болезненно) влюблен. Опасность всего лишь иллюзия, пока не станет реальностью. Назревает ссора. Барбара рада, что на ней брюки. Еще бы добавить к этому пуленепробиваемый жилет — чем не стиль высокой моды. Эта толпа воплощает в себе стиль городского шика, при этом она лишена всякого шика. Мужчины грубы. Женщины тоже. Представители обоих полов настолько подлинны, что, кажется, пребывают на грани создания преступной банды.

Ради внешнего приличия животные должны следовать своим ролям, прописанным в сценарии. Романтическая комедия встречается с детективом. Состав исполнителей разделяется по профессиям. Имеются швейцары, женатые и детные, также известные как джонсы. У всех одно и то же имя. Не путать с модными швейцарами в клубах, эти — неряшливые толстяки, открывающие двери. Жильцы нанимают их для безопасности, а не для престижности. Они привыкли, что раньше, прежде чем дома снабдили автоматическими лифтами, их называли лифтерами, так что швейцары могли спать за своей конторкой. Некоторые из них приворовывают, чтобы получить прибавку к маленькой зарплате, а другие клюют носом в баре, они также известны под именем героинщики. Но большинство джонсов — примерные семейные мужчины.

Здесь также есть женщины, которых они привлекают, более известные как шлюхи или мамаситы. У них всех тоже одинаковое имя, хотя некоторые зовутся просто мамми. Бармен обращается к Барбаре соответственно. Почти польщенная тем, что в ее возрасте она еще может быть мамми, Барбара все-таки не воспринимает это обращение как личное. Остальные называют бармена папа, хотя он достаточно молод, чтобы быть ее сыном. Но поскольку он не называет ее бабушкой, может сосать грудь, пока не потеряет все свои волосы.

Все джонсы имеют убийственный вид, но шлюхи одеты шикарно (в сравнении с ними королевы дрэга обладают безупречным вкусом). Весьма непривлекательная компания, но среди них Барбара чувствует себя менее заметной. Несмотря на расовое деление, она здесь как дома. В конце концов, это дружественный соседский бар. В глубине его дружественные соседи, торговцы наркотиками, ждут своих клиентов. Рядом с неряхой швейцаром они выглядят совсем неплохо. Некоторые из них напоминают джазовых музыкантов. Вон тот, с полусонной улыбкой, определенно играет на конге.

Оказывается, полусонная улыбка обращена непосредственно к ней, затем он подходит и сам.

— Привет, Бар-ба-ра! — окликнул он, разделяя ее имя на три удара. Приятельский оклик варварского племени в дождливом лесу.

— Привет! — ответила она, застигнутая врасплох.

Ей никогда не пришло бы в голову, что она здесь с кем-нибудь знакома. Но очевидно, это так. Их дорожки снова пересеклись. Дружелюбный агент по продаже недвижимости живет по соседству. И это дружеская соседская встреча.

— Ты думаешь, я не запомнил твое имя?

— Боюсь, что я не запомнила твое, — ответила она.

Он сразу же его назвал. Барбара не могла понять, имя это или фамилия. Имя Дивальдо годилось для обоих случаев. Бразильцы часто называют себя какими-то неопределенными именами. Она припомнила, что во время передач на спортивном канале постоянно слышала подобные имена. Ринальдо, Ромарио, Кака, Додо и Нинтендо. Она не интересовалась ни футболом, ни каким-либо еще спортом, требующим ношения формы. Но пожалуй, лучше всего она представляла себе футболистов. Стройные, сексуальные латиносы, перебрасывающиеся мячом, не прикасаясь друг к другу, за исключением ритуального удара в грудь перед сбрасыванием маек. Как они отличались от толстошеих идиотов, играющих в американский футбол, сбивающихся в кучу красавцев.

Барбара тщательно изучила объект своего дерзкого желания.

— Прошу прощения, но я не сразу узнала тебя. На тебе не было твоего костюма.

— Посмотри на себя! Ты надела мой костюм! — Дивальдо добродушно рассмеялся. — Ты купила его?

— Да, купила.

— Я узнал бы тебя в любой одежде по твоей приятной улыбке.

Барбара хмурится, когда он говорит это, но комплимент производит желанный эффект, и она готова улыбнуться.

— И у тебя такие милые…

— Глаза?

— …ягодицы.

Она едва не краснеет. Он очень сладкий, несмотря на лайм вместо мозгов. Он рассказывает ей, что любит Дорис Дей, именно по этой причине. Помогает снять пальто, покупает напиток, ухаживает за ней с такой беспечностью, что быстро ломает всякое предубеждение, вложенное воспитанием по отношению к иностранцам, которые помогают снять пальто, покупают напитки, внушают ей, что она вторая после Дорис Дей. Сравнение абсурдное, но убедительное. Рыжеволосый годами мечтает о том, чтобы стать блондином. Просто по глупости.

Она приходит к выводу, что ей нравятся иностранные мужчины. У нее сложился только позитивный опыт от общения с ними. Их акцент очарователен. Их черты забавны, но очень привлекательны. Мужчины выглядят мужественно, при этом не боятся использовать парфюм и каблуки. Дивальдо выше, чем она в своих поддельных туфлях от Гуччи. Он приведен в порядок для вечера, налицо свежий маникюр и сексуальная привлекательность, отсутствующая у типичных американцев. Его смуглая кожа выглядит мягкой, хотя руки грубоваты. Еще одна жертва ручной работы. Оказывается, он не только продает недвижимость, но еще занимается водопроводными работами и дизайном интерьеров. Все понятно. Внутренние стены туалетов и квартир нуждаются в постоянном ремонте. Он предлагает ей свои услуги по водопроводным и интерьерным работам в любое удобное для нее время.

— Я сделаю тебе хорошо-о-о! — сказал он, как будто на что-то намекая.

Может быть, он имел в виду совсем другое, кто знает. Трудно читать между строк, особенно когда они затерялись в переводе.

Между тем у нее действительно проблемы с водопроводным оборудованием… Разговор становится несколько непристойным.

— Когда переехала, я предположила, что все туалеты на острове засорены.

— Так у тебя засорен туалет? — спросил он, потрясенный открытием, предлагая ей симпатию и сострадание. — Почему же ты сразу не сказала мне?

— Не хотела кого-либо беспокоить своими проблемами с водопроводом. К тому же я не имела представления, что ты еще и водопроводчик. Я предполагала, что в здании должен быть управляющий, но кто бы это мог быть, покрыто тайной.

Ее английский проникает прямо ему в голову. Он не слушает слова, он их чувствует. Не понимая их значения, он чувствует то, что за ними скрыто, воспринимая то, что звучит в ее душе. Его взгляд настолько полон симпатии и сострадания, что он, того и гляди, поцелует ее. Его глаза подернуты влагой. Его губы приоткрываются. Он морщится и подмигивает:

— Беби, я тебе все починю хорошо-о-о.

Он предлагает отремонтировать ее туалет бесплатно. Ничего так ничего. Никакой оплаты. Она без колебаний принимает его предложение, и, прежде чем успевает договориться о встрече, он платит за напитки, поднимает их пальто и эскортирует даму домой. Вероятно, чтобы сразу приступить к починке водопровода.

Сняв крышку бачка, он изучил сливное устройство, попробовал спустить воду.

— Я все починю тебе хорошо-о-о, — снова пообещал он.

Что в грубом переводе с португальского означало: «Я скажу Хосе, кубинскому парню, который скажет Карлосу-доминиканцу, и далее через всю южноамериканскую иерархию до самого дна, где некий боливиец проконсультируется со своими древними предками майя, как починить это редкостное устройство, предназначенное для задниц северян».

Они оставили туалет вместе с его оборудованием и перебрались в спальню. Бразильцы известны не только темпераментом, но и воспитанностью. Дивальдо вежливо подождал приглашения. Он даже не сел на кушетку, пока она не предложила ему. К счастью, это было только в одном шаге от кровати. В этом смысле однокомнатные квартиры чрезвычайно удобны.

Она приготовила им «Мартини», себе с оливками, ему с выжатым лимоном и лаймом, высоко оценивая оба полушария его мозга. Об очевидном не стоит и говорить. Бразильцы славятся своей животной сексуальностью. Она медленно пьет второй «Мартини» под пристальным взглядом влажных темных глаз и делает официальное приглашение. Не произнося ни слова.

— Беби, — произнес он в ответ, — я сделаю тебе хорошо-о-о-о.

Фактически он проявляет такое внимание к ее водопроводной системе, окружает ее такой заботой и нежностью, что она едва понимает, что он готовится погрузиться в неправильный конец системы. С большим изяществом он раздевает их обоих догола, переворачивает ее на живот и приступает к своей важной работе. Начинает с того, что целует ягодицы ее покрасневшей задницы. Он поклоняется ее анальному отверстию, как будто это Большая Белая Надежда, испражняющаяся одними розами. Она вымылась с мылом, воспользовавшись сломанным душем, прежде чем отправиться на поиски водопроводчика (и ее задница пахнет как роза), но трудно себе представить, что кто-нибудь может найти ее стареющую водопроводную систему восхитительной.

Бабушку трахнули. Как педика. Но надо начать сначала. Если она собирается воспринимать неразборчивость как часть своей жизни, то, пусть ей и не угрожает беременность, следует настоять на использовании презерватива. Мужчина настолько опытен, что ухитряется натянуть его так быстро, как будто держал наготове раскрытым и готовым к употреблению, только ожидающим сигнала, чтобы войти в анальное отверстие очередного арендатора. Она взглянула за спину, чтобы убедиться, что ее водопроводная система в безопасности и должным образом распечатана этим джентльменом.

— Не беспокойся, — заверил он ее. — Не беспокойся, беби. Я сделаю тебе хорошо-о-о-о.

Она почувствовала себя ребенком во время пеленания.

— О, беби, ты так хороша-а-а… — сказал он дырке в ее заднице.

Значит, не только он сделает ей хорошо, но она и сама хороша. Она или ее анальное отверстие испытали желание вернуть комплимент. По их общему признанию, этот мужчина хорош в том, что делает. Настоящий профессионал. Опытный, находчивый, неудержимый в преследовании своей цели, ловкий в маневрировании внутри укромных уголков ее водопроводной системы. Она едва заметила, когда его плунжер вошел внутрь. Полностью.

Пока он не начал работать.

Все силы ада освободились, когда водопроводчик перешел к основным действиям, и дикое животное вырвалось на свободу. На сей раз — это полный массаж всего тела. Француз оказался очень хорош в том, что делал, но это было нечто совсем новое. В футболе больше — не всегда лучше. Бразилец сочинял свою игру.

Она начинает задаваться вопросом, действительно ли эти, вновь прибывшие, столь искусны, или просто мужчины, с которыми она имела дело в прошлом, были неподходящими. И главным образом ее муж, для которого половой акт был всего лишь способом выразить ненависть к противоположному полу. Сейчас она почувствовала себя почти любимой. Ее анальное отверстие, ее груди и даже ее вагина чувствуют себя любимыми. Мужчина сокрушает все части ее тела своей сноровкой, все инструменты водопроводчика используются, все десять пальцев осуществляют дренаж сверху донизу.

Бабушка погружается под воду. Когда все заканчивается, она чувствует себя полностью и совершенно… прочищенной. Как будто она обновилась. Она когда-то в молодости уже экспериментировала с содомией, но это осталось лишь болезненным воспоминанием. Мужчина делал это только для собственного удовольствия, а она чувствовала себя как медсестра во время собственной операции и не получила никакого удовольствия, кроме долго ощущающейся боли в заднице.

И все-таки содомия — это не то, что ей действительно нужно. Это погружение она давно ждала, но унитаз в ее туалете так и останется засоренным, пока не закончится арендный договор. Дивальдо продолжает говорить с дыркой в ее заднице о том, как «хорошо-о-о-о теперь», когда работа сделана. Он одевается и по-прежнему глядит в ее глаза с аппетитом, хотя вся пища уже съедена, выдыхая неумирающую страсть к ней и ее водопроводной системе. Но через мгновение водопроводчик уже оказывается за дверью — он отправился на следующую работу. Бесплатную, разумеется, ведь его услуги включены в арендную плату.

Переворачиваясь, чтобы поцеловать на ночь подушку, она удовлетворенно вздохнула, довольная, что осталась одна со своим волнением, чувствуя себя обновленной и восстановленной, но при этом ощущая облегчение от того, что восстановление закончено и мастер ушел.

Секс в некотором смысле напоминает очищение кишечника. Это освобождение, но оно достигнуто животными биологическими функциями, и оба действующих лица в равной степени заслуживают двух самых грубых и вульгарных эпитетов. И если одно необходимо вам в повседневной жизни, то без другого вы можете годами обходиться. Так почему же не доставить себе удовольствие? Снова и снова. Только чтобы прийти к тому же самому неизбежному выводу.

Тем не менее следующей ночью она отправляется на поиски большего. Возвращается в пожароопасный бар, пытаясь найти пожарника, способного потушить ее пламя. Следующей ночью и той, что последовала за ней. К счастью, водопроводчик бывает там не часто — занят своими водопроводными делами. С такой квалификацией, как у него, одного визита вполне достаточно. Ему и ее туалету. Так чего еще она хочет? Большего преклонения перед ее задницей? И чего еще хочет он?

Больше задниц. Когда она увидела Дивальдо, он флиртовал еще с одной потаскушкой среднего возраста. Со шлюхой, у которой выдалась свободная ночь. Он был рад увидеть своего любимого арендатора. То же самое происходило, когда она потом встречала его на улице, в бакалее, у банкомата. Он вилял перед ней хвостом, как будто она была единственной задницей в городе, раз десять повторяя ей, «как она хороша-а-а», и, прежде чем уйти, касался пальцами своего уха и рта в интернациональном жесте, обозначающем телефонный разговор, намекая, что они обязательно созвонятся.

Профессионал во всем. Его услуги нарасхват. Постоянно занят, обслуживая все гребаные окрестности.

Чего Барбара ждет от этого неряшливого бара? Сюда приходят, чтобы встретиться с неряшливыми людьми. Она рада иметь бар поблизости от дома, уставшая от питья и вождения машины, все-таки предпочитая питье. Как еще она сможет путешествовать по миру лунатиков? Помня об этом, она ночь за ночью возвращается в свою гостиную на углу. Ей нужно только вытащить себя из кровати, обновить лицо и одежду и отправиться на работу. Там ей нальют кофе с молоком, чтобы заменить ее первый «Мартини».

В своей гостиной она встречается с разнообразной публикой. Их нельзя назвать ее друзьями, но все-таки это больше, чем знакомые, поскольку она видит их каждый день. Это ее сослуживцы. Она поддерживает дружеские отношения с доминиканской проституткой, чернокожей женщиной с рыжими волосами. Огромная задница не мешает ей носить короткую облегающую юбку, а отсутствие нескольких зубов не делает ее улыбку менее привлекательной. Проститутка поведала Барбаре, что доминиканцы знают, как трясти задницей. Так, вероятно, она знакома с Дивальдо? Все знакомы с Дивальдо, трясущим задницей, говорит она.

Еще Барбара подружилась с одним или двумя доминиканцами, торгующими наркотиками. Они не трясли задницами и, похоже, не были знакомы с Дивальдо, который советовал ей держаться подальше от этих плохих мужчин. Они мало разговаривали, но удивительно дружелюбно относились к Барбаре, когда она осмеливалась наблюдать за их игрой в пул, любопытствуя, что такая милая леди делает в баре подобном этому. Она порадовалась этому комплименту. Никто еще не называл ее милой или леди. Эти иностранцы умеют себя вести. Они знают, как доставить удовольствие иностранке. С тех пор как Барбара покинула родные пенаты и переехала сюда, на этот райский остров, она оказалась в состоянии закрыть зияющую пустоту в ее жизни в течение долгого времени. Это был путь, на котором она могла видеть себя, а остальной мир мог видеть ее.

Торговцы наркотиками не были с ней знакомы. Их не интересовало, кто она и откуда взялась. Они не осуждали ее за эксцентричность. Она нравилась им, потому что не была одной из них. Они расценивали ее непохожесть как отличительную особенность, отражающую ее образ в том свете, в котором она предпочитала выступать. И она платила им тем же.

Есть преимущество в том, что ты иностранец. Пройдя бесконечные препятствия, этот человек получает шанс начать все заново на новом месте. Барбара познакомилась с высоким швейцарцем, который казался в баре еще более неуместным, чем она. Он сказал ей, что никогда не вернется в Швейцарию, что считает здешние окрестности своим домом, высокие бетонные стены своей стражей, а себя птицей, угнездившейся на Гамильтоновских высотах. Он заявил, что умрет на земле свободы.

У него странный способ самовыражения. Почти поэтический. Она пыталась разглядеть мужчину, едва видимого в темном углу, прячущегося в собственной тени. Необычно высокий, смуглый и фантастически красивый. Сальные грязные белокурые волосы казались серо-бурыми. Его лицо как будто было выгравировано на страницах книги об отважных приключениях странствующего рыцаря, спасающего женщину, оказавшуюся в затруднительном положении. Он сказал, что его имя Тор, сокращенное от Торстен. У него к тому же имелось тевтонское кольцо, и ей не понадобилось много времени, чтобы представить себе его предка в железных доспехах, скачущего на закованной в доспехи лошади по холодной бесплодной равнине во времена железного века.

В течение нескольких минут она поняла, что встретила мужчину своей мечты. Выглядел он соответственно. Для своих лет был в хорошей форме и не пытался казаться моложе. В молодости он, должно быть, провел много времени на лошади. Кожа на его черепе такая обветренная и изношенная из-за сражений или яркого солнца, что лицо кажется вырезанным из дерева. Под героической и симпатичной маской скрывался вдумчивый интеллигент. Его голос звучат в низком регистре (более низком, чем ее).

Подобное рычание обычно скрывает чувствительность, приобретенную благодаря суровому жизненному опыту. Его английский превосходен, если неуклюжесть бывает превосходна, слова правильны, но, собранные вместе в длинные предложения, они напоминают о нескончаемой норвежской саге. Но, если, общаясь с этим иностранцем, вы будете читать между строк, то сможете понять, что он подобного не предполагает.

— Я живу здесь много лет и стараюсь найти место, где время остановилось бы, чтобы разделить этот момент друг с другом и получить больше, чем просто другой день, — говорит он с легким акцентом; плавные звуки и глубина чувств сохраняются для великих поэтических произведений.

Что это, глубина или просто набор слов, спрашивает она себя. В любом случае его понимание кажется совершенным. Он говорит, но также и слушает, и это отражается в его глазах. В его добрых глазах — огромное взаимопонимание, что-то вроде «мы оба прошли через многое и в конце концов приехали сюда, где время остановилось, чтобы разделить этот момент друг с другом и получить нечто большее, чем просто другой день». Или какая-то другая тарабарщина. Ледяные голубые глаза не увлажняются от желания, как теплые карие глаза Дивальдо. Они холодно смотрят на его музу, женщину средних лет, встреченную им в неприглядном баре, такую же путешественницу, еще одно перемещенное лицо, которое желает быть найденным. По крайней мере, такой она воображает себя в противовес его героической структуре. Поэт держится отстраненно, в отличие от водопроводчика, который немедленно дает вам понять свое стремление проникнуть в ваши глубины и в глубины вашего унитаза. Когда он обнимает ее рукой, это только поэтический жест, в нем не чувствуется пламени желания. Похоже, он испытывает к ней искреннюю симпатию. Он хочет ее душу. Но что делать с ее телом? Наслаждаться им на расстоянии?

— Я люблю тебя, Барбара. Ты тоже превосходный исследователь, ищешь отдаленное место, которое может не существовать ни в одном из миров, но находиться где-нибудь близко к сердцу. Пожалуйста, расскажи мне о себе и своей жизни, — говорит он без тени иронии.

Он не просто спокоен, как мертвец. Он действительно мертв. Смешно.

У него есть собственное пресыщенное отношение к жизни, что-то мелькает в изгибе суровой улыбки. Ему хочется оставаться незаметным, но он и не высмеивает других. Он явно хочет понять другую точку зрения и очень внимательно вслушивается в ее скудные слова.

Что она может ему рассказать о своей жизни? В ней нет никаких героических страниц, из которых можно было бы составить эпическую сагу. Она подводит итоги своей впустую потраченной молодости в нескольких строчках. Просто ребенок. Женщина, живущая в несчастливом браке с единственным ребенком и обреченная на развод. Что и происходит. Бабушка опускает то, что она является бабушкой, и свой побег из-под присмотра. Она рассказывает ему об изменении своей жизни, о своем движении навстречу радуге, о поисках отдаленного места, которое, возможно, не существует ни в одном из миров, но находится где-то поблизости от сердца. Забавный способ изложения. Но разве это не то, что она делала?

Он ведет ее домой, в свое отдаленное место, окруженное жилым массивом. Вероятность того, что она идет с серийным убийцей, мелькает у нее в голове, но как только они туда добираются, она понимает, что его не интересует секс, не говоря уж об убийстве. Они ведут долгий разговор. Он любит ее, как говорит. Возможно, даже желает ее. Но мужчина не должен говорить о плотском, место ему только в кровожадных стихах. Его разговор можно назвать далеким от реальности.

Его квартира была на редкость чиста. И не то чтобы в ней хорошо убирались. В противоположность поэзии, она была обставлена без всяких претензий. Протестантски скромная меблировка, граничащая с ее отсутствием. Барбара всегда любила художников, даже плохих, но не могла сожительствовать с кем-то, живущим в грязи. Она чувствовала себя неудобно на жестком стуле, удовлетворенная тем, что встретила еще одного плохого художника, живущего в собственном мусоре. В этом случае мусор был словесным, существующим в его голове.

Его светская беседа может быть жуткой белибердой, но разве не такова любая другая светская болтовня? Если слова бессмысленны, она просто плывет по их течению. Он показывает ей свои поэтические произведения, и Барбара удивлена тем, что он пишет не так, как говорит. Без его низкого голоса поэзия выглядит менее внушительной. Предложения еще более длинные, и в них гораздо больше всякой тарабарщины. Героической тарабарщины о кровавых сражениях, или кровеносных сосудах, или чего-то в этом роде. Она не могла их понять. Она не могла понять и его самого. Загадка этого мужчины и его поэзии — слишком стимулирующий вызов для ее утомленного интеллекта.

Поскольку уже всходит солнце, она расспрашивает его о жизни, о том, как он оказался здесь, среди этих бетонных блоков, возвышающихся над Нью-Джерси, с видом на кирпичную стену. Он отвечает, что ему нравится этот пейзаж, потому что он может видеть сквозь стены, что бы это ни значило. Солнце находится на другой стороне, объясняет он. А он любит находиться в центре мира, света, объектива, действия, но в тихом темном уголке. Все, что было перед его приездом на этот райский остров, кажется таким далеким, хотя он переехал сюда несколько лет назад. Это долгая история, говорит он в конце концов.

Ее любопытство разбужено. На этот раз ее интересует сам мужчина, а не его гениталии. Хотя и его гениталии тоже ее интересуют. Но ее авансы явно не находят в нем сексуального отклика. Возможно, дело в различии культур. Ее авансы наверняка слишком тонкие для норвежских традиций, где женщины, как ей представляется, скачут точно лошади. На этот раз она стыдится собственного желания, вспыхнувшего из-за его сдержанности. Она находит его очень привлекательным мужчиной и все больше распаляется, слушая его жизнеописание, которое приходится вытягивать из него, с каждой пролистанной главой желая знать больше.

— Я много повидал, — признал он, и Барбара задалась вопросом, что именно ему довелось увидеть. — Я посетил многие отдаленные места в поисках приключений и нашел приключения, которых никогда не искал. Тот, кто ищет, всегда найдет.

Он начинает говорить, как удачливая кухарка, но поскольку история разворачивается, в ней появляется смысл. Он вырос в горах, в какой-то унылой долине в Альпах, где основное времяпровождение — доение коров, если не надо чистить чуланы. Единственным мимолетным приключением были экзамены на право работать в лаборатории. Он изучал химию и в конце концов получил работу в большой фармацевтической фирме на какой-то другой горе. Заработная плата была высокой, также имелся длинный отпуск, который можно было использовать путешествуя по миру. И во время одной из поездок он решил не возвращаться назад, в свой прекрасный мир в горах. Жизнь могла быть прекрасной и на уровне моря.

Даже при отсутствии денег жизнь была свободной. Какое-то время он жил как бродяга в Южной Тихоокеании. Когда доллары закончились, он использовал навыки, полученные в Швейцарии. Военная подготовка обязывает всех молодых швейцарцев изучать много больше, чем умение пользоваться швейцарским ножом. Поэтому он взял в руки оружие и присоединился к военизированной группе, ищущей настоящих приключений, и в конце концов в качестве наемника оказался в Африке. Ранение вывело его из строя и вернуло в прекрасный мир в горах.

Рана оказалась тяжелой и изменила его жизнь. Он не смог работать и стал употреблять наркотики: морфин, опиум, героин. Швейцарское правительство выплатило ему деньги на реабилитацию. И вероятно, на наркотики. Барбара начала понимать его поэзию. В ней был не только героизм, но и героин. Он прочел пассаж об одном особенно кровавом сражении — красивая тарабарщина о любви и смерти, или о жизни и смерти, или только о смерти.

— Кровь льется из героиновой вены, высушенной напрасно, чтобы убить боль, не чувствуя ничего, кроме крови, льющейся из героиновой вены, высушенной напрасно, чтобы убить боль… — читал он по кругу самому себе, пока у Барбары не закружилась голова. Он сочинял на своем адаптированном языке, и это придавало его произведению комический оттенок. И его акцент придавал словам серьезность, граничащую с комичностью. — Ритм любви и смерти синкопами бьет по моему сердцу, бьет по телам убитых на поле боя, отбивает на барабанах ритм жизни и смерти, бьет яйца…

Яйца?

Слова тронули ее именно в тот момент, когда она пыталась удержаться от хихиканья. Этот мужчина волновал ее. Даже не зная точно, что именно он пытается сказать, она была убеждена, что понимает его. Лишенный смысла романтизм вторгся в крепость ее цинизма. Она хотела проникнуть в его глубины. Она хотела, чтобы он проник в нее. Она хотела что-то чувствовать, что бы это ни было.

Но он не сделал никаких движений. Ни в эту ночь, ни в последующие. Их соединял не секс, а поэзия. Они разговаривали до восхода солнца. О жизни. О смерти. О яйцах.

Она пришла к выводу, что он не гей, просто слишком поглощен своей поэзией. Романтик, обреченный на вымирание. Она чувствовала себя нелепо романтичной и безуспешной в стремлении добиться его. Она походила на безумно влюбленную школьницу. Наконец, они сделали первый шаг. Это был очень поэтичный поцелуй. Да, она слишком цинична для подобных вещей, но не каждый циник — разочарованный романтик, обреченный желать то, чего не может иметь, поскольку это недостойно интеллекта.

Барбара сделала вывод, что у него никогда не бывает эрекции во время их поцелуев, а сохранившийся в ней романтизм заставляет ее говорить себе, что моменты поэзии значат гораздо больше, чем это. Любовь — нечто большее, нежели занятия любовью. Он рассказывает ей о своих приступах малярии, и это, похоже, объясняет тропическую жару в его комнате, подавляющую эрекцию и заставляющую женщин падать в обморок.

Однако она должна спросить о его гениталиях, обходным путем выяснить, не отсутствует ли в его жизни что-то еще, кроме смысла и поэтического таланта. Что-то очень существенное. Может быть, это следствие ранения? Он объясняет это действием метадона, но воображение ведет ее вперед. Почему он принимает метадон? Он использует умеренный заменитель, чтобы не принимать героин. Но почему он начал с героина? — спрашивает она, наливая себе чистый джин. Потому что не может получить удовлетворения, отвечает он. Но почему не может? — не унимается она, пытаясь добраться до существа проблемы.

Он не нуждается ни в чем, только в ней. Где именно он получает деньги? Оказывается, швейцарское правительство платит деньги на его восстановление. Это благословение — быть швейцарцем. Он получает гораздо больше, чем работающий в Америке, вполне достаточно для того, чтобы потреблять наркотики и заниматься поэзией, и так будет продолжаться до тех пор, пока он считается непригодным для работы. Непригодным физически? Нет, умственно. А пенис? — интересуется она и рада услышать, что мужчина просто страдает от безумной депрессии. Это следствие войны или злоупотребления наркотическими травами? Думая о нем в очередной раз, она приходит к выводу, что у мужчины хоть и есть член, но, принимая во внимание его низкий голос и огромные ноги, по-видимому, стал вполовину меньше, чем когда-то был, а другая его половина явно исчезла во время сражения, оставив его функционирующим, но обезглавленным. Поэзия вдохновляет ее воображение. Она чувствует себя как школьница, которая слишком много читает. Но должна же быть объективная причина его импотенции, его навязчивых воспоминаний о поле боя, для того обстоятельства, что они проводят вместе каждую ночь с тех пор, как познакомились, оба испытывают здоровое желание находиться в компании друг друга и по-прежнему не сделали второй шаг. Он с тревожащей определенностью уверил ее, что у него умственные проблемы. Ему недостает сражения, загадочно прибавил он, а она задалась вопросом, не намек ли это на то, что он потерял пенис или половину его. Она не может ждать от мужчины слишком многого. В Дивальдо тоже не было всего, принимая во внимание недостающую часть его мозга. Он определенно не обладал всем, чего можно было ожидать от мужчины или от водопроводчика. Но у него, по крайней мере, был член.

Итак, благородный рыцарь, возможно, всего лишь импотент, попавший в ловушку героина, или метадона, или страха перед войной. И нет ничего, чего бояться. У него есть все, в чем она нуждается, кроме меча. Он любит проводить с ней время, разговаривать, слушать ее. Держать ее в объятиях, читать ей свою тарабарщину, бьющую твердыми словами в ритме любви и смерти, жизни и смерти или просто яиц. Он делает яичницу из своей поэзии, и они завтракают в постели. Кто еще может приготовить завтрак для бабушки? Кто еще заставляет ее чувствовать себя школьницей? Они продолжают встречаться и по-прежнему не занимаются сексом. Правильный путь к тому, чтобы уступить похоти. В любом возрасте.

Бог или наркотики

Говорят, что, если достаточно долго ждать, можно достичь предела. И обнаружить пустую шахту лифта между небытием и вечностью.

Неужели из-за этого поднята вся суета? Причудливая альтернатива мрачной реальности? Еще одна одинокая женщина среднего возраста, ищущая второй шанс стать молодой, последнюю возможность влюбиться, что обычно приводит к нравственному падению. А падение, даже по причине страсти, не должно повторяться.

Она чувствует себя проданной в качестве чего-то такого, чего никогда бы не хотела покупать. Наконец бабушка поняла, чего не хватает в ее жизни и что у нее в достатке. Она достаточно стара, чтобы хорошо это понимать. Любовь — это не ответ. Еще один любовник, или два, или три, или четыре не смогут унять этот зуд, из-за которого все ее тело покрывается сыпью хронической крапивницы. Для этого нужны или антигистаминные препараты, или новая религия. Успокоение в монотеистическом единобрачии может привести только к тому, что ее мужчиной будет Бог и она почувствует себя удовлетворенной, как беременная монахиня. Она нуждается в чем-то для души. Если бы она верила в призраков, то обязательно трахнула бы одного из них.

Говорят, что можно преуспеть в карьере или в любви, подразумевая, что нельзя потерпеть неудачу в обеих областях. Опустошенная в погоне за счастьем, Барбара испытывает желание кричать, но не делать это своей профессией. Ее возвращение изначально было неудачным, новизна воющей бабушки стерлась. Она устала от потери голоса и от поклонников, аплодирующих ей. Червяк предупреждал ее о непостоянстве зрителей, особенно когда среди них преобладают пьяницы, сексуальные наркоманы и потенциальные кастраты. Испытывая ревность к ее половым органам, королевы дрэга подготовили ее ниспровержение, в то время как она ухаживала за рыцарем в блестящих доспехах. Она заметила: что-то не в порядке, кроме ее голоса. Отсутствие аплодисментов — плохой признак для любого исполнителя, тем более когда зрители начинают шикать. Неудивительно, что она предпочитает выступать в спальне. Там не надо беспокоиться об аплодисментах, даже когда удается хорошо трахнуться. Ее обращения к реальному миру сделали неизбежным вывод о тщетности стремлений, особенно если речь идет о реализации своих возможностей. Делай она все эти годы правильную и скучную карьеру, почувствовала бы себя правильной и скучной, когда та завершилась бы. Как много из ее корпоративных приятелей потеряли работу в середине жизни, сброшенные со сцены более молодыми нетерпеливыми восходящими звездами. То же самое произошло с ее карьерой в браке. Развод стоил больше, чем отставка. Но в любом случае — тихий финал перед тем, как занавес опустится. В смерти тоже есть светлая сторона. Никто не будет шикать.

Фактически истинная любовь — это фантазия, которой она не должна потворствовать. Она скорее, чем что-либо еще, может закончиться слезами.

Под влиянием этого чувства люди, как известно, совершали самые глупые поступки. Грабили банки или отдавали все свои деньги. Совершали убийства или кончали с жизнью. Боль, вызванная бременем этого чувства, могла стать настолько невыносимой, что люди убивали себя, вместо того чтобы перенести эти чувства на другого человека. Некоторые женщины отрекались от мира и запирали себя в монастыре, только для того, чтобы сочетаться браком с иконой распятого мужчины в драгоценном окладе. Другие становились профессионалками, трансформируя свое разочарование в наличные. Проституция — жизнеспособная альтернатива безбрачию, оба этих занятия лишены любви. А жизнь без этого исключительного чувства — своего рода медленная смерть. Влюбляться необходимо несколько раз в день, как принимать наркотик. Удовлетворение — это пагубная привычка, которая заставляет вас желать большего. Отправившись искать то, чего недостает в ее жизни Барбара знала, что, найдя это, она окажется обманутой. Удовлетворение ускользнуло бы от нее, как недостающая часть тела, которую можно чувствовать, но до которой нельзя дотронуться.

Наркотики — единственный выход. Мужчина наркоман. Он нуждается в лекарстве, чтобы быть мужчиной. А она нуждается в его мужественности, чтобы быть женщиной. Однажды ночью они зажгли свечи и разделись. О чудо! Его тело оказалось совершенным. Они заснули в объятиях друг друга, этот миг был восхитительно платоническим. Но единственное, что при этом увеличилось, — ее любовь. У него не будет эрекции, пока его кровь отравлена метадоном. Она просыпается на закате следующего дня, отражающемся на кирпичной стене, и принимает решение довести их отношения до конца. Если пациент нуждается в лечении, он должен его получить. Надо забыть о безвредных лекарствах, прописываемых для успокоения больного. Если пациенту может помочь проверенный яд, значит, надо всеми возможными способами отравить его.

Он жарит ей яичницу, читает свои стихи и, вдохновленный их наготой, раздвигает ее ноги, чтобы принести жертву божеству Клитору и дать ей удовлетворение единственным доступным ему способом. С помощью очень длинного языка. Бабушка вылизана.

Наконец-то она встретила мужчину, который заботится о ней. Только симпатия не то, что ей нужно. Он выполняет свою урочную работу скорее схоластически, в отличие от ее немого вибратора, не умеющего читать и писать. Она умоляет его остановиться, охваченная приступом щекотки. Она говорит ему, что сексуальные удовольствия совсем не то, к чему она стремится. Высот оргазма лучше всего достичь духовным путем (посвященным в духовный сан пальцем). Наглая ложь, но это лучше, чем говорить импотенту, лижущему твой клитор, что у него зловонное дыхание.

Они пристально вглядываются в боль друг друга, и их объединенные невольные крики свидетельствуют о высокой степени облегчения. Он объясняет это действием метадона. Освобожденный от страданий продолжительной эрекции, мужчина свободен любить без тягостной потребности наносить женщине удары. Она приоткрывает перед ним скрытые желания женщин. Женщина хочет, чтобы ей наносили удары. Слово сказано, и он соглашается сделать все, чтобы удовлетворить ее, включая принятие яда, потому что ее удовлетворение — это его удовлетворение. Такое удовлетворение должно идти с предостерегающим ярлыком: «Предупреждение: лекарство имеет побочные эффекты. Преимущественно сон за рулем. Не рекомендуется водить автомобиль или трахаться». Героин — сильнодействующее возбуждающее средство. Как с графиком контроля беременности — время решает все. Половой акт может быть совершен немедленно, до или после впрыскивания наркотика. Как только кровь получает метадон или героин, сердце начинает пересыхать и больше не чувствует потребности снабжать окрестности этим эликсиром жизни. Почему им не попробовать виагру? — предлагает она.

Наркоман настаивает, он придерживается своих правил. Он не хочет огорчать ее, но пришло время мужественно посмотреть в лицо их любви, поскольку это имеет отношение к его наклонностям. Поэт признает, что он колет наркотики два раза в неделю, когда они не встречаются. Для спасения своей поэзии. Его муза тоже нуждается в определенном взбадривании. Его жизнь зависит от цикла метадона и героина, подобно тому как ее — от кофеина и алкоголя. Установившийся порядок он воспринимает вполне нормально. Существование в зависимости. То же самое происходит с пищей и водой. С плотью и кровью.

К чести наркомана, он умеет уравновесить свое пристрастие со здоровой долей протестантского жертвования. Дилеры находятся прямо в баре, он может покупать товар каждую ночь. Но, понимая, что это превратило бы его в полноценного наркомана, предпочитает удовлетворять свои потребности бесплатно, с помощью рекламных листовок метадона в клиниках в течение недели, получая возможность в выходные дни потворствовать сокровеннейшим желаниям. Звучит скорее по-католически. Действительно, он швейцарец, крещеный язычник, воспитанный в лютеранских традициях своей родины. Отречение, как говорится, у него в крови. Воздержание от его основной потребности иногда дается с трудом, но делает возможное удовлетворение восхитительно совершенным. Он наслаждается духовным метадоном, который помогает ему освободить душу от физических страданий. До тех пор, пока не наступит момент, когда его душа воссоединяется с кровью и плотью, и на короткий миг он чувствует себя целым, перед тем как снова опустится к земным потребностям. Такова природа жизни и пагубного пристрастия. Бога и наркотиков.

Поэт продолжает говорить о тяжелой работе и о вдохновении. Это лечение для обоих. Метадон дает ему спокойствие духа, чтобы он смог изобразить свою желанную музу на бумаге. Героин — это алкоголь его взбалмошной подружки, которая требует от него страсти, искушая его ядом.

Слушая о других женщинах в его жизни, Барбара вдохновляется собственной музой, изголодавшейся по любви женщиной в тоске, вводящей себе в вены плевки. Если его муза может владеть им, она тоже сможет. С небольшой помощью общего приятеля.

Доведение до логического завершения истинной любви потребует усилий намного больших, чем просто стащить трусики. Медовый месяц такой, каким должен быть. Они начнут со священного ритуала, посвященного богам героина. Священник проводит церемонию тут же, в баре. Затем они дают дилеру деньги, и через некоторое время он возвращается со Святым духом, маленьким пластиковым пакетиком коричневого порошка, освящая их союз торжественными словами: «От этого дерьма вас здорово торкнет».

Вернувшись в квартиру, невеста наблюдает, как жених готовит супружеское ложе со шприцем и ложкой. Они уже зажгли свечи и разделись. Настроение правильное. Барбара помогает ему затянуть жгут, но когда дело доходит до иглы, не может на это смотреть (все эти годы носила клипсы). Она погружает свою голову в его длинные колени, ощущая огромную любовь к этому мужчине и его члену. Наступает момент, которого она ждала. Его член вздымается, мужчина вздыхает, и она не теряет времени, чтобы дать ему запретное наслаждение, одновременно получая его и сама.

Завершение настолько запоздало, что нахлынуло как огромная волна крови, разогретой глубокими чувствами. Это невозможно описать ни в каком рациональном объяснении. Секс не бывает слишком хорошим. Прелюдия прохладна, но кульминация не может сравниться ни с одним исполнителем, выступавшим на ее сцене. Он не искусный водопроводчик. И не вонючий одаренный художник. Он — падший герой, неуклюжий в движениях, чьи способности ограничены бессилием. Но оборудование работает. Потому что сработало лечение. И это гораздо больше, чем просто секс и наркотики. Она обвивает руками его сильную спину, когда их взаимное бессилие объединяется в любовных объятиях ее лона. Он может заснуть перед приходом, но это не возымеет никакого значения. Их любовь была обречена с самого начала.

Но он не засыпает до окончания прихода. И даже после этого бодрствует, хотя его глаза закрыты. Он все еще способен продолжать беседу, на длинном расстоянии от преисподней. И она получила то, что хотела. Почти. Попытка удовлетворить величайшую потребность всех оставляет ее безнадежно зависимой от яда, хуже, чем смерть, хуже, чем героин. Не только лекарства имеют побочные эффекты. Завершение этой любви убьет их обоих. Она наблюдает за ним, погрузившимся в живую кому, когда уступает своему собственному наркотику и отключается, более влюбленная, чем раньше.

Это не способ любить. Не способ жить. Не способ трахаться. Люди говорят, что виагра — это поддержка. По крайней мере, под метадоном он находился в этой комнате. А сейчас здесь только его тело, а душа улетела, как только его мужественность спряталась обратно в свою скорлупу. Она берет пакетик с коричневым порошком и прячет его в свою сумку для сохранности. Любить — значит идти на жертвы. Обоим. Она готова ради него идти на жертвы.

Это был не первый случай, когда секс оказался не слишком хорош и мужчина отключался, не дав ей удовлетворения. Но тогда иллюзия тоже умирала. Неспособная к продолжительному содроганию, она находила его смехотворным, когда оно утихало. Кто знает, почему подобные содрогания в этом возрасте кажутся совершенно нелепыми. Она не чувствовала подобного дискомфорта с тех пор, как лишилась девственности, вскоре после того, как у нее начались месячные и мать сказала ей, что она выросла, чтобы стать течной сукой. Стыд имеет возможность сопутствовать содроганию любого желания. Акт оскверняющего взлома невинности необходим. Бабушка была на удивление смущена, теряя девственность на этот раз, смущена своей уязвимостью перед лицом истинной любви. Не имея на себе ничего, кроме прически, она спрашивала себя: «Что он видит во мне?» Кроме завитков, которые по-прежнему невероятно упруги, существует ее плоть. В таком случае что она видит в нем? Кроме неоспоримого чувства, истина — в иллюзии. Что может быть истинного в такой любви, обожании, страсти, желании или безумии, кроме чувства? Чувства никогда не лгут. Даже когда замешаны на лжи.

В отчаянии она идет на свою вокальную репетицию, которые со времени кончины ее вокальной карьеры превратились в занятия другого рода, психологические тренинги, ее внутренней сущности ребенка и внешней — суки. Она достаточно созрела, чтобы ценить своего верного друга больше, чем учителя по вокалу, больше, чем скользкого пианиста, больше, чем червяка. Она воспринимает его как врача, которого ненавидит, но не может дождаться следующего визита, поэтому он мог видеть ее в любое время, когда хотел. Вероятно, поэтому она рассказывала ему о вещах, о которых не могла рассказать больше никому, а он говорил ей то, чего она никогда не хотела бы слышать. Их отношения основаны на самоненависти и взаимном мазохизме. Он может использовать тему денег. Она использует оскорбления.

На этот раз она принесла Червяку маленький подарок. Нечто такое, что он может использовать, — пакетик героина. Как символ ее отвращения. Червяк переполнен наркотиками. Еще одна доза не убьет его.

— За кого ты меня принимаешь? — поморщился он, прибавляя коричневый пакетик к разноцветной коллекции маленьких пакетиков на серебряном подносе его бабушки. — Я не пробовал героина много лет.

— Тогда откажись.

— Нет, — сказал он, двигаясь как на шарнирах. — Это самый расточительный способ использования героина, но я не могу беспокоиться из-за охоты на дракона.

— Что это такое?

— Не важно. Где ты взяла это дерьмо? В грязном баре, где околачиваешься? Будешь болтаться там, милашка, превратишься в верную подружку пакетика.

— Что это?

— Как ты наивна для человека, который настолько пресыщен. Подружка пакетика — это проститутка, которая трахается ради героина.

— В противоположность любви.

— Только не говори мне, что ты тоже подсела на это. Уверяю тебя, загнанные старые клячи имеют репутацию одноразовых, и еще, знаешь, у них изо рта идет пена.

— Но это истинная любовь, ты, рептилия!

Она принимается рассказывать ему историю о своем пагубном пристрастии. Какое-то время уходит у него на то, чтобы свернуть героин в самокрутку. Он не прерывает ее рассказ, погруженный в собственное занятие. Когда она закончила, он поджигает самокрутку и вдыхает дым с таким видом, как будто именно этого ему не хватало всю жизнь. Это лучше, чем наркотик или извращения, которые он когда-то любил, возбужденная память счастливым эхом отозвалась в каждой его клеточке.

— Твою мать, — все, что он смог сказать.

— Смешно, что женщина моего возраста безнадежно влюблена?

— Это тоже. Я просто понял, почему перестал охотиться на дракона.

— Возможно, по той же причине, по которой я бросила курить.

— Хочешь подымить?

— Нет. Прости, что я заставила тебя снова начать, — извинилась она. — Я просто предположила, что это часть твоего РДА.

— Ты имеешь в виду ДНК. Я не буду смешивать табак с наркотиком. Наркотик, который они продают тебе, в любом случае с примесью.

— Я знала, что ты найдешь ему хорошее применение. С тех пор как начал его курить, ты выглядишь более живым.

— А ты выглядишь более мертвой.

— Это результат любовных страданий.

— Терпи.

— Я так и делаю.

— Твою мать! — повторяет он.

— И это все, что ты можешь сказать? Я была уверена, что ты дашь мне кучу советов. Знаешь, когда ты внезапно раздражаешься, отдаешь мне частичку своего ума.

Червяк зевает. Ничто не может утомить его больше, чем разговор о любви или о героине. Но развлечение заключается в том, чтобы не обращать на это внимания.

— Я не могу думать ни о чем, кроме того, что моя роковая привязанность к этому мужчине — это его роковая привязанность ко мне. Что он может найти в женщине своего возраста?

Червяк с ехидцей смотрит на нее:

— Некоторые мужчины любят дряблых старых сук.

Она воспринимает это как комплимент, польщенная предположением, что предмет ее любви любит ее такой, какая она есть.

— На телевидении все немолодые мужики имеют у плеча молоденькую пустышку.

— На телевидении они трахаются без всяких гениталий. Донни и Мэри поют песни любви. Люди вроде меня описаны и вычеркнуты. Убиты прежде, чем принесут реальную пользу. Спроси себя: кто захочет трахнуть подобных мне?

— Другие червяки?

— Ты удивишься, узнав, что происходит за закрытыми дверями. Я потрясен тем, чего только женщины не могут сделать ради любви. Это та область, где я могу быть полезным. Мне нравится, когда меня бьют. Несомненно, там всегда есть наличные. Деньги, наркотики. Некий роковой недостаток имеется даже у самой совершенной пары. Донни и Мэри, к примеру.

— Осмонды?

— Могут существовать два человека, самые совершенные друг для друга. Безумно влюбленные, бесконечно поющие об этом, преданные, одинаково мыслящие, почти идентичные во взглядах на мир. Если бы только они не были детьми одних родителей, их любовь могла бы выдержать испытание. Их музыка может.

— Ты поистине развращенный индивидуалист.

— Возможно. Но по крайней мере, я не романтичный мудак, у которого в среднем возрасте начинается кризис по причине щенячьей любви. По крайней мере, я не дурачу себя всякий раз, когда смотрюсь в зеркало. По крайней мере, мне нет необходимости пудрить свой нос только затем, чтобы вставить кое-что в задницу другой задницы. По крайней мере, я получаю удовлетворение, когда это делаю. — Змея снова стала ядовитой. — Я имею то, что хочу. Потому что знаю, что хочу.

— Я полагаю, что все продается. Даже дерьмо из источника.

— Я не ем дерьмо, милашка.

— Ты пьешь его?

— Я знаю, что хотят мужчины. И я даю им это.

— И что они хотят от таких, как ты?

Он успокаивается, играя своим языком.

— Я навожу мосты через расовое деление.

— Я знаю, что ты был болен. И не могу понять, почему тебя интересуют социальные проблемы.

— Меня они не интересуют. И я не совсем расово корректен. Но я не из тех белых, которые наживаются на арендной плате в нищих кварталах, но ничего не хотят делать для негров, кроме как держать их в качестве прислуги. Я хочу обслуживать негров. Я наживаюсь на разнообразии и его поверженном кузене — расизме. Понимаешь, милашка, есть много черных и коричневых мужчин, которые не чувствуют себя счастливыми от своего унизительного положения в мире белых. Именно им я могу принести пользу. Я заставляю их чувствовать свое превосходство. Я совершенно счастлив своим унизительным положением в мире черных.

— Ты действительно развращенный человек, — заметила Барбара. — И изобретательный также.

— Это для меня единственный способ трахнуться. У меня нет сисек, милашка. Даже таких старых и обвисших, как твои.

— Только узловатые колени и стоящий пенис.

— Динг-донг, — выпевает он. С намеком, потому что звонят в дверь.

— Ты кого-то ждешь?

— Смерть.

Червяк затягивает пояс купального халата респектабельным жестом из репертуара наркомана, проводящего весь день в постели. Как будто подтверждая свою точку зрения, что для каждого найдется кто-то, он возвращается в гостиную в сопровождении мужчины. Очень привлекательного мужчины. Барбара потрясена больше, чем когда-либо.

— О, беби, что ты здесь делаешь? Как приятно тебя уви-и-и-идеть.

Дивальдо пресмыкается перед ней точно так же, как делает всякий раз, когда они встречаются. В эти дни они, похоже, встречаются везде. В баре, на улице, в бакалее, у банкомата, а теперь и у Червяка. Какого черта он здесь делает?

— Только не говори мне, что ты поешь, — удивилась Барбара вслух.

— Он помогает мне с водопроводом, — вмешивается Червяк.

Это мужчина со множеством талантов — все, что она может сказать, с ужасом воображая, что это может значить.

Гадюка быстро высовывает ядовитый язык в ее сторону.

Дивальдо реабилитирует себя, отправляясь в ванную комнату, определенно чинить водопровод. Барбара остается наедине с Червяком, с негодованием глядя на него.

— Что с твоими дьявольскими глазами? — Червяк перекрестился. — Не надо на меня так смотреть. Ты можешь получить его. Он трахает и женщин тоже.

— Большое спасибо, но я не хочу подбирать твои объедки, кишечный паразит. Я его уже получила. — Барбара содрогнулась при мысли, что единственный мужчина, который мог вылечить ее диспепсию, не только трахается с дешевыми шлюхами и подружками пакетиков, но и с Червяками тоже. Бр-р-р! — Я уже трахалась с ним.

— Браво, милашка! Есть ли здесь в округе кто-нибудь, кто не трахался бы с этим мудаком? А ты считала себя единственной?

Она схватила слизняка за купальный халат, не боясь прикасаться к нему с тех пор, как поняла, что они уже разделившиеся амебы.

— Что этот человек здесь делает?

— Успокойся, милашка. — Червяк скорчился в ее руках, пытаясь освободиться. — Дивальдо сейчас сделает работу, а потом будет петь. Он только однажды трахнул меня, к твоему сведению. Но я так понял, что и тебя он однажды трахнул.

Барбара оставляет мерзкую вошь на кушетке и пересаживается на жесткий стул. Ее не интересует ни Дивальдо, ни любой другой мужчина, никто, кроме ее истинной любви, но понимание человеческой разнородности снова возбуждает ее зуд во всем теле от чего-то гораздо более ядовитого, чем простая человеческая потребность.

— Полагаю, что перспектива бисирования заставляет меня бесплатно играть на фортепиано.

— И ты имеешь совесть изменять мне? Мерзкий слизняк!

— Конечно. Ты — бабуля. И не будешь чинить мой гребаный водопровод.

— Он чинит и твой водопровод?

Нет ничего хуже, чем неверный водопроводчик.

— Не совсем так. Но чем еще этот мудак может заплатить за уроки вокала? Впрочем, он может многому нас научить. Этот мужчина действительно может петь. Без всякой моей помощи. Если б только он затыкал свою пасть, когда не поет, я был бы в восторге от его компании.

Дивальдо вышел из ванной, невнятно бормоча что-то о том, что смыв производится неважно, потому что канализационные трубы забиты. Он ничего не может с этим поделать. У Червяка должен быть собственный плунжер.

Барбара радуется, обнаружив, что кто-то еще работает над ее трубами. А бразилец продолжает и продолжает. Она никогда не могла бы влюбиться в мужчину, который заставляет свой половой орган рифмоваться с анусом. Несмотря на его красивую внешность и очаровательные манеры, он более скользкий, чем Червяк, такой же фальшивый, как и его лицензия на продажу недвижимости.

— Ты тоже поешь, беби? Держу пари, ты поешь хорошо-о-о. Давай споем вместе. Какой-нибудь дуэт для двоих, — прибавляет он. Два плюс два. — Мы сделаем это. Мы сделаем это хорошо-о-о-о.

— Нет, спасибо. У меня болит голова. Ты сам можешь спеть дуэтом. — Она имеет в виду, что он может взять свой грязный плунжер и запихнуть его в свой собственный резервуар.

Дивальдо подходит к роялю и скользит рукой по его маслянистой поверхности.

— О, мне нравится способ, которым ты придаешь ему такое сияние для меня, — говорит он Червяку. — Когда ты прикасаешься к клавишам, я готов петь так же хорошо-о-о, как мисс Дорис Дей и Кар-р-рмен.

— Кармен? — переспросила Барбара. Опера? — Ты можешь петь Кармен? — Она почти смеется ему в лицо.

— О, конечно, беби. Я пою Кармен так хорошоо-о-о. Потому что Кармен так похожа на мою ма-а-ать, — бормочет он. — Когда я пою Кармен, я думаю, что должен быть похож на нее, я так люблю мисс Миранду, потому что она как моя ма-а-а-ать.

Он открыл рот, и оттуда полился знакомый голос легендарной голливудской звезды из Бразилии. Дивальдо пел с таким блестящим чувством ритма и так точно следовал мелодии, что, когда Червяк присоединился к нему, аккомпанируя на рояле, реально захотелось, чтобы пианист заткнулся. Аккомпанемент создавал лишь шумовую помеху совершенному исполнителю. Барбара считала, что уже все знает об этом. Но это не было синхронным открыванием рта под музыку. Это было настоящее пение. Он не просто пел как дрэг. Он был Кармен Мирандой.

Такого потрясения достаточно, чтобы вам потребовался героин. Она и так уже страдала от любви. И теперь — открытие, что, хотя гомосексуалисты не могут удовлетворять женщин, один из них уже дважды в ее жизни сделал это. Плюс к этому осознание того, что ей нет смысла заниматься шоу-бизнесом, когда есть такие голоса, как у этого мужчины, который бездарно растрачивает свой талант, занимаясь прочисткой водопроводных труб. И плюс тот факт, что девочка в шляпке «тутти-фрутти» вернулась, и она почти готова попытаться сделать что угодно, в том числе курить героин в одной из туалетных кабинок.

Дивальдо переключает тему разговора, в которой каждая мысль принадлежит теперь Дорис Дей. Он роется в коллекции старых магнитофонных записей в поисках единственной истинной любви, одной из многих. Барбара понимает, что он приходит сюда вовсе не для того, чтобы петь или прочищать водопровод, его интересует именно эта коллекция.

— Откуда у тебя взялись эти потрясающие записи, беби?

— От моей бабушки. — Червяк зевает. — Ленивая манда палец о палец в жизни не ударила. Только лежала, курила и слушала эти записи. Я унаследовал все это дерьмо, больше никому оно не потребовалось. Ее считали чокнутой. Безумной женщиной. Но я знал лучше. Старая манда была смертельно разочарованной, а вовсе не сумасшедшей. Она была обозленной. Настолько обозленной, что ей необходимо было слушать эти записи двадцать четыре часа в сутки, чтобы удержать себя от безумия.

Червяк несколько раз зевнул, прежде чем скрутил в самокрутку еще одну порцию героина. На этот раз Барбара перехватила самокрутку раньше, чем он успел облизать ее.

— Здесь есть табак?

— Нет, только паста и героин.

— Я могла бы подумать о том, чтобы принять оба, но возвращение к курению сигарет превратит меня в твою бабушку.

Она подожгла самокрутку.

— Честное слово, я не понимаю, зачем люди курят табак, — провозгласил наркоман-червяк. — Это дерьмо даже не поднимает.

— Это что-то дает. — Барбара вспомнила свой одноразовый опыт. — Принять это и весь день слушать записи. Вместо этого я смотрела телевизор. А тебя это дерьмо поднимает? — поинтересовалась она у Червяка, пыхтящего у пробирки с опиумом.

— Нет, реально нет. Это опускает. Я люблю быть внизу, — говорит отстойный моллюск.

Дивальдо, что-то бормочущий, выхватывает лучшую запись Дорис Дей с энтузиазмом ребенка, пытающегося произвести впечатление на свою бабушку.

А бабушка принимает героин.

— Бар-ба-ра! — восклицает он, потрясенный тем, что видит. — Позор тебе. Ты куришь это дерьмо?

Она передает «это дерьмо» Червяку и вздыхает:

— Одна затяжка, и я уже перестала.

Однажды в жизни нужно попробовать героин, затем только, чтобы убедиться, что все это — обман. И надеяться, что этого больше никогда не произойдет. То же самое ощущение она испытала, пробуя кокаин в семидесятых. Создайте криминальную рекламу клею, поднимите на него цены, и люди будут нюхать клей, это лучше, чем кокаин. Также можно продавать людям цианид. Они начнут наслаждаться им быстрее, чем он убьет их.

Дивальдо напевает Que sera sera[6], и Барбара присоединяется к Червяку на его мерзкой кушетке, где двое могут настраиваться на пение, болтать и растекаться мыслями в разных направлениях. Кто может сказать, был ли это героин с пастой или паста с героином, но внезапно она начинает чувствовать себя Дорис Дей. Голосом, записанным на пленку.

Бабушку одолевают глубокие мысли.

Если ничто не является таким, каким кажется… мужчины в действительности не мужчины, женщины в любом случае фальшивы. Бабушка на героине, дедушка на своей секретарше… Зачем волноваться о том, что роли исполняют такие плохие актеры. Почему не закрыть это шоу? Только потому, что кто-то верит в нечто лучшее, чем он сам? Донни и Мэри, Бог и Пречистая Дева, Иисус и Дорис, безвкусная песня или псалом, хоровое пение, восхваляющее то, чего не существует… Душа будет создавать подобие стабильности в мимолетном существовании, включая молитвы, обращенные к распятию, в убеждении, что бедный парень их слушает. Давать надежду во время апокалипсиса. Некоторые предпочитают наркотики. Сделайте животному лоботомию, и вы усмирите дикие наклонности. Уменьшите цивилизацию до ее наиболее естественных потребностей — питания и совокупления, — и выживание видов будет выглядеть порочным. В сравнении с употреблением героина поездка в супермаркет каждый второй день, чтобы купить баранью ногу, выглядит серийным убийством. Человек, страдающий половым извращением, притворяется, что он вполне цивилизован.

Внезапно бабушка понимает, почему она сегодня закурила героин — чтобы отпраздновать день рождения дедушки. Она пыталась каждый год заблокировать в памяти эту ненужную дату, но оскорбление продолжает напоминать ей, что прошел еще один год, а свинья все еще жива и здорова.

Пригородное пространство, обсаженное кустарником. Функциональное семейство собрано вместе, чтобы смутить свинью, зажаренную в честь дня рождения мальчика. Хейди и Ричард не едят красного мяса или белого мяса, если животное летает. Для них зажарена парочка перепелов. А маленький Ричи явно выпил «Мартини» и забился под стол, делая там что-то мокрое. Таким образом свинья предназначена только для свиньи. Папулина дочка предпримет все возможное, чтобы сделать папулю счастливым на вечеринке в честь дня рождения его внука, включая приготовление его любимого блюда — свиньи. По правде говоря, это всего лишь поросенок — папуля на диете. Но детеныша свиньи вполне хватит молодоженам, чтобы пожрать. Новая папулина жена не вегетарианка, она будет в состоянии съесть четверть животного, прежде чем отправится в ванную и, сунув пальцы в глотку, освободит себя, отправив большую часть поросенка к свиньям. Хейди прилагала все усилия, чтобы разделить животное, с источающим сок яблоком во рту, на две части, борясь с обуревающими ее тяжелыми мыслями. Папуля решил дилемму: засунул вилку в рот поросенка и, вытащив яблоко наружу, нетерпеливо оторвал часть тушки.

Во время обеда семейство отдает дань уважения пригородному алтарю, с мрачными жующими лицами и набитым ртом они рассуждают о падении матриарха. Хейди и Ричард применили уже достаточно терапии наедине друг с другом, поэтому разговор о них для кого-либо является проблемой. У свиньи и его секретарши собственные проблемы — соответственно обжорство и булимия. Поэтому павший матриарх остается единственной темой, это более аппетитно, чем перевариваемая пища. Что можно сказать о мясе, за исключением того, что оно немного суховато. В любом случае оно съедено. Маленький Ричи разбивает лед, он чувствует отсутствие единственного человека в его жизни, который не хотел поглотить его.

— А где бабушка?

— Бабушка…

Хейди делает попытку позвонить. Незнание — это не самое худшее. Потеря контроля — вот что приводит ее в ярость всякий раз, когда она пытается это сделать. Врач побуждает Хейди написать матери осуждающее письмо, но у нее нет адреса, и она предпочитает звонить. Она одержима сверхзапрограммированной регистрацией в такой же степени, как собственной матерью. Никто ей не отвечает. Если в трубке иногда слышится голос, все равно не удается узнать ничего — в ответ она слышит те же самые остроумные реплики. Ко всему прочему Хейди знает, что ее мать способна употреблять наркотики или общаться с гомосексуалистами. Невозможно вообразить женщину, которая имела бы столько денег и при этом употребляла героин и общалась с гомосексуалистами, не похожими на гермафродитов — парикмахеров из салонов красоты. Но чем еще она могла бы заниматься?

— Бабушка очень занята.

— А что она делает?

Маленький Ричи не стал дожидаться ответа. Пятилетний ребенок не может представить, что кто-то способен хотеть делать что-либо, кроме как находиться рядом с ним и есть. Как только он исчезает под столом, чтобы намочить штанишки, беседа продолжается с того места, на котором он прервал ее.

— Она будет съедена, если станет жить одна в этих джунглях, — сказала свинья, посасывая косточку.

— Ее могут ограбить, — заметила Хейди, расправляясь со своим перепелом.

— У этой женщины явно не в порядке с головой. — Ричард с торжествующей улыбкой выламывает у птички крыло. — Я предупреждал вас. Я видел, к чему все идет. Эта женщина не в своем уме.

Похоже, он обвинял свою жену в безумии ее матери. Пара мрачно переглянулась, это последствия скандала, который был у них до приезда гостей. Их растущая антипатия приправляет пресную пищу. Хейди угрожающе смотрела на него до тех пор, пока он не сдался с видом человека, которого шантажируют, как если бы у нее было что-то более угрожающее, чем большой нож, поэтому, даже не упоминая об этом, достаточно было простого взгляда, чтобы заставить его скрестить ноги.

— Похоже, ваша мать пытается начать новую жизнь, — предположила новая папулина жена дрожащим голосом, опустив вилку.

Дрожь в ее голосе выдает смущение, когда она великодушно разговаривает о женщине, которая великодушно пожертвовала ей своего мужа. Остальные подозрительно смотрят на нее. После ее предположения наступает долгая неловкая пауза.

— Хочешь еще что-нибудь съесть? — предложила радушная хозяйка, пытаясь заставить новую жену папули чувствовать себя как дома, нагружая на ее тарелку больше еды, чем та сможет съесть.

Слишком застенчивая, чтобы сопротивляться чему-либо, кроме засовывания пальцев в глотку, она преувеличенно горячо благодарит радушную хозяйку и, с извинениями, скрывается в ванной комнате. В тот же момент сплетни начинают вращаться вокруг нее. И ее неприличного расстройства пищеварения.

— Зачем ты принуждаешь ее есть? — возмутился Ричард.

— Я ни к чему ее не принуждаю, — парировала Хейди.

— Она съела достаточно. — Свинья переваливает содержимое ее тарелки на свою. — Не беспокойтесь о ней. Она в порядке.

Минутой позже, вытирая рот, женщина, которая не может прекратить блевотину, возвращается на свое место за столом, рядом с мужчиной, который не может прекратить есть, и беседа возвращается к другой женщине.

— Что бы твоя мать ни делала, — сменила свинья предмет разговора, — я уверен, она в хорошей компании.

В самодовольной апатии он воображает своих бывших жен, сидящих вместе на балете.

Но нет никакого балета. Только педики и космическая пыль…

Бабушка падает вниз от наркотика. Это было неизбежно. Как только вы достигаете верхней точки, начинаете опускаться в бездонную пропасть, расположенную гораздо ниже того плато, откуда начинали. Дамы на кушетке ожидают окончания падения перед новым отчаянным полетом вверх. У рояля Дивальдо поет, подражая Дорис Дей, воодушевленный мыслью, что, независимо ни от чего, все, что должно сбыться, — сбудется.

Не сбудется только то, что не должно.

— Посмотрите на себя, люди. — Дивальдо покачал головой. — Почему вы курите это дерьмо? Вы выглядите идиотами.

Они действительно выглядят как помешанные. Сидя рядом, они представляют собой странную пару. На одном нижняя одежда женщин. На другой — верхняя одежда мужчин. Наркотики сближают людей. Тех, которым стоило бы избегать друг друга. Они сидят бок о бок, принадлежа к совсем разным мирам, вместе уставившись на Дивальдо, как будто увидели призрак. Призрак Кармен Миранды.

— Ваша жизнь не находится в равновесии с природой, — говорит он им, и его слова кажутся неожиданно красноречивыми, несмотря на акцент; слова выливаются из него, как из трактата гуру, это похоже на песню, на банальную мелодию, которая тут же запоминается.

Они удивленно смотрят на него, загипнотизированные словами, и задаются вопросом, о чем это он говорит.

— Я стою на земле, — добавляет он. — В моей жизни есть только одна истинная любовь.

Он собирается проповедовать моногамию? Счастливую женитьбу на одной-единственной заднице?

— Бог. Я люблю моего Бога.

— Больше, чем Дорис Дей? — Червяк справился со своим ртом, и Барбара убедилась, что нарушение работы мозга не окончательно.

— Я благодарю Бога за Дорис Дей. Я благодарю Его каждый день. Я молюсь все дни ради большего.

— Для чего?

— Ради большего, в чем я нуждаюсь. Чем больше я молюсь Богу, тем больше он даст мне того, в чем я нуждаюсь.

— Больше задниц, для того, чтобы их трахать?

У некоторых людей мозги повреждены и без воздействия наркотиков.

— Вы, ребята, трахаете друг друга с наркотиками. Вы нуждаетесь в помощи. — Дивальдо перестал говорить так, будто читает по писаному, и перешел на свой обычный английский. — Я хочу помочь вам, ребята. Я сделаю вам хорошо-о-о-о. Я возьму вас к Глории. Она сделает вам действительно хорошо-о-о-о.

Глория? Это не песня? Звучит вполне религиозно. Нет сомнений, что Глория гадает на картах. Судьба дает шанс вытянуть счастливый жребий. В трансе они следуют за своим лидером, отдавшись в его руки. Барбара собирает свои мысли, Червяк надевает брюки, и они выходят, чтобы разделаться с этим. Они помолятся ради большего. Будут просить Бога или Глорию дать им коктейль «Пина-Колада». Бразильское гостеприимство непреодолимо. Они последовали бы за ним куда угодно. Подвергнутым лоботомии обязательно нужно говорить, что им следует делать. Где может быть лучше, чем в храме Господнем.

Он ведет их к зданию с обшарпанным фронтоном в переулке, полном крыс. Это больше похоже на бакалейный магазин, чем на храм. Барбара ожидала увидеть какую-нибудь буддийскую святыню. Дивальдо изъясняется как фанатик самого модного культа, в котором главное — сжатая для скандирования тарабарщина. Множество старых друзей Барбары посвятили годы жизни произнесению одних и тех же слов снова и снова. Но это менее нудно, чем обычная беседа. В ее нынешнем состоянии ума она с нетерпением шла навстречу этим бессмысленным словам. Наркотики такие буддийские. Или скорее под воздействием наркотиков все кажется настолько значительным, что никакое другое слово не может быть добавлено к этой значительности, кроме действительно бессмысленных звуков.

Но вместо всего этого, она оказалась в пустой темной комнате в присутствии маленькой пожилой дамы. Бабушки с чашкой на коленях. Это должно было что-то значить. Предзнаменование более отдаленного будущего. Если Барбара не очистит свою жизнь, она превратится в маленькую пожилую даму с чашкой на коленях.

Кармен Миранда объясняет:

— Раньше я был с народом Будды, я радовался с народом Йоруба, бил в барабан с народом Умбанда и остался с сырными людьми.

— С сырными людьми?

— Сыр наш Христос[7].

— Что может быть более сырным, чем сыр наш?

— Глория. Другой сыр. Но все они идут в одно место.

— В Диснейленд?

— Нет, Бар-ба-ра.

— На небеса?

— Да, Бар-ба-ра. Но как ты собираешься туда добираться?

— На самолете?

— Нет, беби.

— Скандируя?

— Беби, забудь о народах Будды. Они не дадут тебе ничего ради ничего, они даже не хотят твоих денег, и ты можешь выкрикивать и выкрикивать слова и звонить в колокол все дни подряд, но ничего не произойдет, если ты не… — он понижает голос, — если ты не принесешь жертву.

— Жертву?

— Да, Бар-ба-ра. Ты знаешь, что они говорят?

— Что они говорят?

— Нет боли, нет выгоды.

Живой цыпленок принесен в комнату черным мужчиной, обнаженным до пояса. Было что-то из жизни племен в этой процедуре, но с карибским привкусом. Звучала испанская речь. Откуда-то доносился запах бананов и готовящихся бобов.

Червяк прошептал ей на ухо, просто продолжая игру:

— Думай об этом как об очень экзотическом дрэг-шоу.

Это, должно быть, храм смерти. Во всяком случае для цыпленка. Барбара никогда не чувствовала себя принадлежащей к духовному миру.

Жизнь достаточно депрессивна и без постоянного напоминания о смерти.

Какая церковь не основана на культе смерти? Если бы мы все не знали, что обречены, как религия могла бы извлечь выгоду из этого обстоятельства, подобно гробовщику, торгующему вразнос погребальными урнами в минуту вашего горя. Нездоровые мудаки опрыскивают вас святой водой прежде, чем вы встанете на ноги, уже готовя кричащего младенца к могиле.

В комнату вошла высокая жрица. Глория. Пахнущая бананами и бобами, но облаченная в белую одежду. Должно быть, это ее униформа медсестры. У Глории имеется семья, которую она должна содержать, и, когда она не готовит и не убирается, удерживается на двух работах, одна из них — в здравоохранении, а вторая — на жертвоприношении. Старая дама, видимо, ее мать. Заболев болезнью Альцгеймера, бабушка стала исполнять центральную роль в храме смерти. Высокая жрица, похоже, и сама страдает от слабоумия и хронической злости. Так или иначе, она кубинка. Или испано-китаянка, наподобие ее кухни. Полная немолодая женщина с желтовато — коричневым цветом лица и платиновыми волосами, ее испано-английский особенно цветист, даже по сравнению с языком, на котором говорит Дивальдо. Она ругает его, ворча в направлении Барбары. Несмотря на ломаный английский, природа ее гнева почти понятна.

— Хоп-хоп! Зачем ты привести сюда эта БЖ?

— Что такое БЖ? — интересуется Барбара у Червяка.

— Это ты, милашка. Белая женщина.

— Розовая манда! — восклицает высокая жрица.

Для святой женщины она настроена слишком агрессивно, чувствуется, что она готова избить кого-нибудь. Дивальдо пытается успокоить ее тем, на что падки все религии. Деньги. Он машет ими перед ее лицом, но она поднимает руки с некоторой театральностью, демонстрируя, что они слишком святые, чтобы пачкаться финансовой выгодой. Она кивает в сторону пожилой дамы, и Дивальдо без колебаний помещает деньги в ее чашку.

— Нет бизнеса подобного шоу-бизнесу, — шепчет Червяк.

Цыпленку готовятся отрубить голову, и Барбара задается вопросом, какой во всем этом смысл. Это же должно что-то означать. Кастрацию? Или просто смерть, символ ее неотвратимости. Но для цыпленка это могло означать только одно. Цыпленок, приготовленный с рисом. С бобами и бананами.

Но для каждого поклонника жертвоприношения этот ритуал должен значить что-то еще. Для себя Барбара решила, что это подтверждение ее заключения в мире, лишенном смысла. Она могла только посочувствовать цыпленку. Она слишком цинична, чтобы верить в загробную жизнь, не верит в будущее и слишком зависима от своих земных потребностей.

Она все еще хочет улететь далеко-далеко для одного из последних дешевых острых ощущений, в отчаянии склевать жалкие крохи ради какого-то свершения здесь и сейчас. Эта старая пташка понимает цыпленка больше, чем кто-либо в этой комнате. Течение беспокойной жизни травматично, но пока это никого не заботит. Она уже чувствует себя подобно цыпленку, лишенному головы, эти последние недели ее жизни, бегущие по кругу в поисках последнего дешевого острого ощущения, чтобы в отчаянии склевать жалкие крохи ради какого-то свершения здесь и сейчас. Теперь она понимает почему.

Гипсовые руки воздеты к небу. Пальцы Иисуса, предполагает Червяк, вероятно отломанные от статуи в церкви в конце квартала. Иисус всегда добавляет ноту благочестия к любому жертвоприношению. И цыпленок должен был это почувствовать, поскольку начинается процесс лишения его головы. Черный мужчина с обнаженным торсом хлопает, и вся паства присоединяется к нему. Хлоп-хлоп. Плюс к этому пение и танец — вот вам и настоящее живое шоу, отчаянные крики цыпленка, сопровождаемые воплями аборигенов и соответствующими движениями.

Брызнула кровь — и ритуал совершен. Надежда найдена в безнадежности, выжившие ликуют в тот момент, когда другие пали. Более могучая, чем жизнь, религия вся основана на жертвоприношении. Менее значительный, чем смерть, мучительный страх смерти отнимает у души самое значительное из того, что она имеет. Драгоценное время.

Садизм или мазохизм

Хватит быть жертвой. Но какова альтернатива? Сделать своей жертвой кого-то другого? Наделенная властью бабушка.

Вернувшись в квартиру Червяка, они закуривают еще одну палочку радости и наблюдают за перекрещивающимися стрелками часов, принадлежавших дедушке его бабушки. Радость или отчаяние? Тик или так. Дань другой эпохи медленно плывет в едком облаке. Барбара чувствует себя поистине выжатой событиями этого дня; мысленно следуя против часовой стрелки, она чувствует себя израненной тем, что узнала о героине, цыплятах и о том, что значит потерять голову. Она говорит Червяку, что ей не нужен ни Бог, ни мужчина. Цитируя Кармен Миранду, «поиск удовлетворения не принесет счастья». Но что еще там есть? Молитвы, обращенные к распятому? к обезглавленному? сыну цыпленка?

— Освободи свою голову от того, что ее беспокоит, — предлагает Червяк.

— А что, наблюдающие цыплята теряют свою голову?

— Нет, ее теряют курящие героин. Боюсь, милашка, наркотики — это единственный ответ.

Слишком много поклонения Святому Духу. С наркотиками. Это то же самое, что и лишенная смысла преданность Богу или мужчине. Слишком много опусканий на колени (особенно если вам приходится ставить сумку на пол). Бабушка предпочитает лежать, готовясь к вечному отдыху. До сих пор она не в состоянии полностью использовать свой мозг. Почему для следования общему безумию необходима темнота? Она скорее предпочла бы искать радуги. Но на пороге старости, дряхлости, с дырками в голове даже радуги становятся невидимыми.

Когда-то она считала прерывание беременности единственным ответом, но только старость — ответ на гребаный вопрос. Убийство нерожденного существа давало немного удовлетворения, пока она не родила и не была вынуждена прибегнуть к пилюлям (свинья был католиком). В браке она могла иметь целый выводок, но все они были бы похожи на своих родителей. Теперь она стала старше и уродливей, как и большинство женатых мужчин. У одного слишком мало волос на голове, у другого слишком много на заднице. Один с тремя сосками, а другой с одним глазом. В баре она часто встречала высокого, темноволосого и красивого парня. Совершенно безобидного типа. Убежденная, что он именно такой, она продолжала заниматься с ним сексом. Должно быть, это была истинная любовь, которая никогда не длилась больше, чем до следующего утра, когда они оба понимали, что были просто пьяны и сексуально возбуждены, и теперь не чувствовали друг к другу ничего, кроме отвращения. И в этот момент единственный способ для нее провести другую одноразовую ночь — это похищение высокого, темноволосого, красивого парня ради очень важных отношений без секса. Священное жертвоприношение. Перерезать ему горло и помолиться.

Бабушка жаждет крови. Должен быть героин или цыпленок, но у внезапно уставшей старой кошелки уже фактически изо рта идет пена. Прожив жизнь как период болезни, она достигла периода злости, как раз перед последним причастием. Испорченная старая девочка. Всегда с горечью. Никогда не бывшая молодой, даже когда была совсем юной. Рожденная, чтобы быть бабушкой.

Она была девочкой, которую никто не любил. Вы помните ее, единственную девочку со вшами? Ее лучший друг был заикой, с которым никто не разговаривал. Когда он начинал заикаться, она требовала, чтобы он замолчал. А сейчас ее лучший друг — мерзкий Червяк. Она отвергала каждого друга, который у нее когда-либо был, пока не нашла кого-то настолько отвратительного, что ничего из того, что она говорит или делает, не может его задеть.

Садистские мысли усиливают кипение ее мозга. В течение последних пятидесяти лет тот же ядовитый голос напоминал ей о том, что со всеми своими привилегиями она остается неспособной сделать что-нибудь правильное, даже трахнуться. Наркотики заставляют ее желать окончательной капитуляции, но цыпленок у нее внутри хочет дать отпор.

Цыплята этого мира надеются оставаться в своих курятниках и ждать кончины, соблюдая нейтралитет относительно обезглавливания, так чтобы на их безголовых похоронах их могли обвинить в том, что когда-то они имели что-то милое. У него была милая улыбка, скажут об обрубке.

Ну что ж, бабушка не любит улыбаться. Ее нельзя назвать милой сейчас, и она никогда не была ею, даже когда была милой маленькой девочкой. Она также не была ни красивой, ни талантливой, ни умной. Просто ординарный человек, отказывающийся признавать свою ординарность. Без унаследованных привилегий она могла бы продавать цыплят, как птичница, стоящая у прилавка и рубящая грудки. Почему ординарные люди принимают свою судьбу? Почему они унижают себя как личность и профессионалов на мясном рынке, где их от рождения клеймят в качестве непригодных для чего-либо, кроме откармливания? Почему они не похищают своих любовников и не сохраняют им жизнь? Потому что они слишком ординарны. Они слишком милы.

Птичница в мечтах представляет себя девицей, попавшей в беду, и ждет рыцаря в блестящих доспехах, который увезет ее из этого враждебного леса. Бабушка в мечтах видела себя маленькой девочкой. Ничего удивительного, что испуганные маленькие мальчики отказывались быть ее спасителями. Даже в этом возрасте ее беспомощность была спрятана ото всех. А потребности открыты. Отчаянно требуя спасения, она отпугнула рыцарей в коротких штанишках и сделала очевидным свое безутешное горе. Разочарованная своими героями, она поклялась, что, если доживет до двадцати лет, возьмет дело в свои руки и убьет себя. Затем ее родители умерли безвременной смертью за рулем, и она получила то, ради чего могла жить. Получила водительские права. Это была нелегкая задача, и она решила отложить свою безвременную кончину до тридцати. Затем последовали брак и материнство, и стало слишком поздно идти по стопам своих родителей, без того, чтобы стать мертвой, как они. Как только Барбара преодолела эту веху, она приняла решение попытаться сохранить то, что у нее есть, как можно дольше. Много лет она спала на спине, чтобы избежать ненужного появления морщин. Для кого она берегла свое лицо? Для рыцаря в блестящих доспехах? Или для подъема на эшафот, где голова окончательно слетит с ее плеч?

Разочарование — это цена, которую ты платишь за такую долгую жизнь. Время для бабушки заканчивается. Время подниматься на радугу. Не стоит тратить его на Бога или наркотики. Ложные образы павших героев.

Не надо растрачивать жизнь на слепую веру. Барбара думает о своей старшей подруге, которая когда-то умерла от рака молочной железы (съела слишком много цыплят). На сколько она теперь старше своей подруги?

Бедная женщина даже не имела шанса узнать, что ее истинная любовь была обманом. Ее муж собирался развестись с ней перед тем, как она заболела. Но, чувствуя свою вину, оставался верным ей до конца. Виноватый мужчина и виноватая подруга сменяли друг друга, ухаживая за женщиной, пока это не превратилось в их взаимную вину. Ни один из них не нашел мужества сказать ей правду. Она умирала одинокой, более одинокой, чем могла вообразить. Друзья и члены семьи должны лгать вам в лицо, чтобы вы чувствовали себя лучше, особенно когда трахаются в соседней комнате!

Умирающая от голода при собственном муже, Барбара воровала мужскую ласку у своей умирающей подруги. И совсем не потому, что любила этого человека. Она нравилась ему. Они помогали друг другу преодолеть отчаяние до самых похорон, когда он освободился и нашел другую доведенную до отчаяния женщину. Утомленную старую кошелку, но все еще принадлежавшую этому миру, как и он сам. Мужчина, нуждающийся в любви.

— Я не собираюсь отчаиваться из-за любви, — внезапно объявила Барбара. — Я предпочитаю похитить мужчину, чем быть рабой своей потребности.

Червяк воспринял ее слова серьезно.

— У меня кое-что есть для этого, милашка. — Он выудил из ящика сумку для особых маленьких пакетиков и достал один белый, содержащий таинственный порошок. — Полагаю, этот пакетик стоит другого.

— Я уже достаточно экспериментировала с наркотиками. С этим покончено.

— Этот препарат не для тебя, милашка. Это — для твоей жертвы.

— Что ты подразумеваешь под моей жертвой?

У Червяка ужасная привычка делать паузы в разговоре. Педераст-мудрец, с разветвленным языком.

— Говори понятней! Что ты хочешь сказать?

Чувствуя что-то параноидальное, шизофреническое, она смотрит на него, как будто видит перед собой ящерицу. Это очередная галлюцинация или в конце концов он предстал перед ней в своем настоящем виде?

— Расслабься, милашка. Ты хочешь похитить мужчину? Действуй! Попытайся использовать рогипнол. Просто насыплешь немного в его напиток, и он твой.

— Ты предлагаешь мне одурманить мою жертву? Я имею в виду моего мужчину.

— Ты сказала, что хочешь попытаться его похитить. Ты точно так же могла купить любовника, но это слишком расчетливо. Истинная любовь должна быть спонтанной. Береги свое время и деньги. Если ты одурманишь трахальщика, он никогда не поймет, что случилось.

— Ради бога! Я не хочу заниматься любовью с зомби!

— На самом деле я не знаю, что произойдет, если мужчина это проглотит. Возможно, это заставит его звонить, как дверной звонок. Это очень модно среди женщин. Это то, что мужчины насыпают в женские напитки. Но тогда суке просто приходится лежать и изображать мертвую. Очевидно, под влиянием этого жертва сделает все, что хочет преступник. Это необходимо для любого насилия.

— Ты колдун.

Она открыла маленький пакетик и понюхала белый порошок, заинтригованная его таинственной властью. Без запаха, без вкуса, поистине безвкусный в применении.

— И что ты собирался сделать с этим заколдованным пеплом Вуду?

— Кто-то дал мне его. Не могу вспомнить, кто именно. Люди всегда снабжают меня наркотиками, по некоторым причинам. — Червяк скосил глаза, кладя сумку на место. — Да, я вспомнил, это, должно быть, тот головорез, с которым я встречался. Он хотел научиться играть на фортепьяно, но у него не было денег. Я научил его играть «У Мэри есть барашек», и он позволил мне сделать ему оральную стимуляцию полового члена. Это был своего рода обмен, но он добавил этот пакетик просто так.

— Ты циничный, презренный, бесхребетный слизняк. — Барбара отодвинула пакетик подальше от себя. Волшебный порошок искушает, но куда это ее приведет? — Я предпочитаю покупать любовь, а не вызывать ее с помощью химии.

— В любом случае возьми его. Покупка может неожиданно выйти из-под контроля. Рогипнол усмирит животное, и ты сможешь сделать его домашним.

— Нет, спасибо. — Она возвращает пакетик. — У меня уже есть любовник. Одного — достаточно.

— Возьми это, милашка, — настаивает Червяк. — Ты ходишь в такие места, где запросто можешь наткнуться на грубость. Никогда не знаешь, когда тебе придется добавить порошок в чей-то напиток.

В этом он прав. Она берет пакетик и убирает в сумку. Она не верит в то, что можно найти Бога, точно так же, как не верит в то, что можно найти Прекрасного Принца. Но если когда-нибудь она все-таки столкнется с ним, с насмешкой скользнет мимо, просто чтобы показать ему, кто здесь хозяин.

Червяк улыбается с таким садизмом, которым может насладиться только мазохист.

— Ты никогда не думала о карьере в садомазо?

— Твои извращения не знают границ.

— Ты собираешься похищать мужчин. А почему бы просто не бить их и не расплачиваться за это. Твоя карьера певицы достаточно быстро идет вверх. Но ты могла бы стать доминирующей в отношениях с партнером.

Она проводит следующие дни в постели, мучая себя во сне, убегая от Бога и наркотиков, садизма и мазохизма единственным способом, которым можно убить время. Ее Бог, ее мужчина никогда не звонит ей, пока она сама не позвонит ему, он оставляет ее с бесконечной надеждой на приход мессии. То же самое происходит с ее духовным наставником. Мерзкий Червяк никогда не звонит ей, потому что весь день одурманивает себя наркотиками в ожидании кого-нибудь, кто принесет еще пакетик, а потом всю ночь пьет в баре дрэгов, ожидая, когда кто-нибудь споет. Оба наркомана, похоже, нуждаются в ее обществе. Может быть, наступило время тяжелой расплаты. Время встреч с новыми людьми. Должны же быть в этом городе люди, которые не сидят на наркотиках и не трахают мужчин. Нормальные люди, которые не используют, не злоупотребляют и не любят, чтобы ими злоупотребляли (исключая выходные дни).

На пути к соседней дружественной пиццерии Барбара поняла, что сама изменилась. Она больше ничего не заказывает и окончательно превратилась в вегетарианку или в бывшую строгую вегетарианку. Она еще иногда готовит в микроволновке замороженную пиццу, но чаще всего обедает вне дома. С Фрикаделькой. Несмотря на общение с дегенератами, ее жизнь сейчас более нормальна, чем была. Больше никаких ожиданий мальчиков, разносящих пиццу, скрашивающих ее дни. Тони делает основу для ее пиццы очень сухой и хрустящей, чтобы высох жир. В ожидании ее она потягивает колу и слушает его болтовню. Ни о чем.

— Я съедаю две пиццы каждый день, а посмотрите на меня…

Она смотрит на него и каждый раз думает одно и то же. «Это неправда, что ты то, что ты ешь. Ты — дерьмо того, что ты ешь».

— Я люблю пиццу в виде пирога с фрикадельками из мяса.

Фрикаделька, по крайней мере, дружелюбен. И бесспорно нормален. Превосходный комок сала. Когда латиноамериканец устает от тяжелой работы и его улыбка сменяется мрачным выражением лица, дружелюбный сосед, продавец пиццы, внезапно становится похож на наемного убийцу. Он обслуживает вас с презрением и, разрезая пиццу, как будто разрезает на куски веселые лица клиентов. Он живет в Куинсе с женой и десятью детьми. Когда он показывает ей засаленные снимки их нового дома в Куинсе и старого дома в Калабрии, она задается вопросом, почему он переехал, поменяв жир Старого Света на новый.

— В поисках новой жизни, — объясняет он.

Девяносто девять процентов жителей Америки не употребляют в пищу жира. Он безостановочно жалуется на дерьмо, которое вынужден глотать, чтобы выжить в джунглях, обслуживая остающийся один процент. «Убить или быть убитым» — так определяет он свою борьбу, шлепая куском теста. «В Калабрии вам просто пришлось бы закрыть ваш жирный рот», — говорит он, глотая обиду.

Здесь есть покрытое жиром распятие, нависающее над горкой моцареллы, и этим все сказано. Желание сопряжено со страданием. Как и пицца. Отвратительный бизнес, но похоже, люди нуждаются в нем. Как садизм и мазохизм. Спрос и предложение. Уравнение, составленное в аду.

На улице она встречает дружелюбную соседку-проститутку, которая говорила ей, что доминиканцы знают, как трясти задницей, и женщины идут пить кофе. Хорошо, пусть она проститутка, но не педик и не наркоман. И она пытается изменить свою жизнь, пытается стать нормальной, хоть и не белой. Она перестала красить волосы в рыжий цвет, оставив их черными и распрямив кудри. Она посещает дантиста, чтобы вставить недостающие зубы. Она даже стала меньше краситься, отбеливая кожу. Она действительно милая девочка, оказавшаяся в ловушке тела шлюхи, и чем больше Барбара узнает ее, тем яснее становится, что под корнями ее измученных волос скрывается человек, пытающийся использовать свои лучшие качества, чтобы стать кем-то еще.

— Я доминиканка, — говорит она, — но не хочу всю жизнь трясти задницей. Я делаю это, чтобы зарабатывать деньги, но и о будущем я должна подумать.

Будущее всегда на месте, чтобы напоминать вам о прошлом. Ее мать была горничной, а она проститутка, но хочет, чтобы ее дочь когда-нибудь могла поступить в колледж. Сама она получает высшее образование без отрыва от рабочего места. И уже зарегистрировалась для продолжения карьеры в следующем семестре.

— Я изучаю рыночную конъюнктуру, — говорит она с гордостью.

Даже не получив диплома, она чувствует себя квалифицированным специалистом, ведь она исследует конъюнктуру рынка на практике. А после удовлетворения достаточного количества неудовлетворенных женатых мужчин она должна будет знать, что они хотят от большой куклы.

Бабушка пользуется возможностью, чтобы перейти к своим собственным проблемам. Кто сможет дать бабушке лучший совет, чем шлюха. Она рассказывает молодой женщине, что после замужества и развода не может найти то, чего ей не хватает, она даже вернулась к случайным связям, но получила только одержимость на почве истинной любви.

Проститутка дает ей правильный совет. Она предлагает старшей женщине окончательно поставить крест на мужчинах. Сама она планирует навсегда расстаться с ними, как только получит работу по новой специальности.

— Если вы перетрахались с каждым мужчиной в квартале, все, что вам нужно, — остаться одной, — устало говорит она. — Раньше я работала на шоколадной фабрике. И любила шоколад.

Барбара принимает совет и покупает шоколад.

Жирные коричневые куски делают женщин счастливыми. Сладкий вкус приводит их в восторг. Но коричневые куски не сделали бы их счастливыми, если бы не содержащийся в них жир. Так много надо, чтобы дать зарок против мужчин. Бабушка жаждет мяса, только не в виде фрикаделек. А как насчет питья крови? Бессмысленная диверсия, которая должна войти в привычку, иначе сделает вас жирными. А как относительно стрел?

На этот раз она ни в чем не нуждается.

Барбара решает отправиться в центр города. В эти дни она меньше пьет, поэтому вести машину ей трудно. Но через некоторое время она привыкает к пребыванию на своей полосе. Возможно, вечером ей следует пойти потанцевать. Забыть о пении и потрясти задницей, как доминиканец, только не раздвигая ноги. Никаких уютных дырок в стене. Ей нужен похожий на пещеру зал, набитый людьми. Она ни с кем не хочет знакомиться. Ни с полумужчинами, ни с полубогами. Увидеть некую порхающую жизнь, отчаянную, но живую — все, что хочет обезглавленный цыпленок. Увидеть все, кроме своей головы.

Существует старое правило: не носите с собой оружия, если не планируете его использовать. Возбуждающее средство в ее сумочке и тоску, которую источает ее матка, надо отбросить. Она не планирует ничего, кроме ночи, проведенной в этом месте. Возможно, то же самое следовало сказать о последних месяцах перед тем, как сломался ее телевизор и она пустилась в бессмысленное времяпровождение, утратив всякий здравый смысл. Одна ошибка следовала за другой.

Она ведет машину вдоль реки, вниз по Западному шоссе, пока не замечает ряд такси, выстроившихся в линию. Это и скопление очень важных персон, ожидающих у двери, говорило, что ожидаемое где-то неподалеку. Она приблизилась к переднему краю. Прошло уже много лет с тех пор, как она стояла в очереди куда-либо, кроме банкомата. Если у вас есть деньги, вам обычно не приходится ждать своей очереди. Пользуясь бесплатной доставкой и оплаченной погрузкой, вы можете никогда не выходить из дома, никогда не готовить, не мыть посуду, не стирать, никогда не совершать сделок, требующих усилий больше, чем поднятие телефонной трубки, и конечно же никогда-никогда не стоять в очереди. Если вы можете купить секс и любовь, Бога и наркотики, вы должны быть в состоянии купить ваш вход в грязную дискотеку.

Барбара припарковала свой эффектный «мерседес» там, где каждый мог его увидеть, и не стала терять время, прогуливаясь среди горящих жадным любопытством глаз. Она чувствует одной рукой накачанный бицепс швейцара, а другой — его обвисший пенис, когда засовывает ему в карман комок денег.

— Открывай дверь, супермен, — командует она.

И супермен повинуется.

Она входит в храм верующих, но находит только еще один храм смерти, больше и страшней, чем обшарпанный храм с цыпленком. Здесь все выглядит зловещим. Больше нет мигающих огней в темноте, сопровождаемых грохотом и движущимися тенями. Добро пожаловать в новое тысячелетие. Вы слепнете от лазерных огней, если еще не оглохли от сверхмощного метронома. Прихожане сбиваются в стадо, овцы в поисках своего пастыря, ягнята, приготовленные для заклания. Толпы пассивно агрессивны, все толкают друг друга в переполненном зале в поисках то ли напитка, то ли убежища от шума и бредового состояния. Это то, что подразумевается под садомазо, порочный круг, в котором и страдающий и причиняющий страдания объединяются в болезненной эйфории. Неудивительно, что рогипнол востребован.

Барбара справляется с окружающим и находит бар, скрывающийся за стеной с напитками. Она прокладывает путь через толпу прихожан к главному алтарю и заказывает бутылку игристого и бокал. На этом пути ей не придется вставать в очередь с общиной для заправки горючим. И снова пачка купюр — единственный способ обратить на себя внимание в этом мире. Ее симпатии принадлежат молодежи, тем обледеневшим, ожидающим на холоде возможности войти в это злосчастное место, как обычно обуреваемым стадным чувством, до тех пор, пока не найдут места, где остановиться, неспособные решить, стоять им или что-то делать.

Это не садомазоклуб, только жестокое наказание. Никакое отречение не повысит стоимость ваших денег в аду. Бабушка уже догорает. Ей нужно сесть и выпить свой игристый напиток в покое, прежде чем она пройдет через шум и бред. Только почти в бессознательном состоянии она сможет спуститься в смертельную яму, на арену, куда христиан бросали на съедение львам, теперь это место называется танцевальный зал.

К сожалению, здесь нет места, где можно было бы посидеть и выпить, кроме ложи для ВИП-персон, и ей не хочется покупать свой путь на небеса, чтобы расположиться на облаке со стайкой самодовольных ангелов. Поэтому она прислоняется к басовому динамику и, ощущая, как грохочет у нее в груди, воображает, что это Сатана терзает ее душу. После того как достаточное количество анестезирующего напитка принято, Барбара прячет бутылку за динамиком и готовится трясти задницей. Гореть в аду.

Отвергнутая отвергнутыми, она большими шагами спускается вниз, в преисподнюю, только затем, чтобы обнаружить, что внизу гораздо лучше, чем на поверхности. Свет и звуки приглушены и распределяются равномерно. Здесь царит общее блаженство проклятых душ, в аду все равны. Действительно, их движения напоминают описания средневековых мучений, которые ждут грешников, особенно погрязших в прелюбодеянии. К сожалению, эти юные грешники, похоже, горят, для того чтобы грешить, а не наоборот. И это их танец разочарования.

Бабушка танцует буги. Она самозабвенно колышется вместе с музыкой.

Надо забыть циничную действительность, здесь существует простая радость движений, несмотря на ложные шаги. Если ее пение в действительности является криком, то ее танец напоминает судороги при вздутии кишечника. Но кто будет анализировать непосредственные проявления синдрома Туретта. Пока страдающие не стесняются выражать их неконтролируемые желания.

Барбара карабкается вверх из смертельной ямы, чтобы оправиться от своих ожогов с помощью холодного игристого с небольшим количеством льда, бутылка которого спрятана позади динамика. Покинув зону грохота музыки, она обнаруживает, что за ней наблюдают. Мужчина с пустым бокалом в руке, должно быть, догадался, что она возвращается к бутылке, спрятанной в потайном месте. Он поднимает свой бокал и, крича ей в ухо, вежливо спрашивает, не может ли он к ней присоединиться. Ей вспоминается, как во времена, когда она курила, некоторые люди вежливо спрашивали у нее сигарету и, получив ее, быстро удалялись. Этот мужчина выглядит довольно приятным. Молодой, темноволосый, красивый и стройный. Еще один богоподобный мужчина, достойный поклонения. Сын Бога. Манекен. Не ее тип, но кто не захотел бы потрахаться с манекеном, пусть его интерес к ней и ограничивается бутылкой игристого.

Она явно не успеет прикончить бутылку, потому что не задержится здесь долго. По-прежнему оставаясь в верхней одежде, так как не зашла в гардероб, она чувствует себя бабушкой, зажаренной на гриле. Уже пресытившись этой преисподней, она жаждет выпить «Мартини» в более заурядном аду. Почему бы не отдать молодому и лишенному средств ее остатки? Почему бы не дать ему возможность хорошо провести время, поскольку она больше не нуждается в этом? И если она дает волю своей симпатии, почему бы не дать ее и злу тоже. Сделка с дьяволом. Если он хочет хорошо провести время, он это получит.

Доставая из-за динамика бутылку с добавленным волшебным порошком, Барбара чувствует себя ведьмой. Бутылка по-прежнему наполовину полная, ее содержимое, смешанное с содержимым пакетика, бурлит. Она передает ему пенящуюся жидкость.

— Я случайно встряхнула ее! — объясняет она, крича в его ухо. — Вы можете оставить ее себе! Я не люблю пену!

— Ваше здоровье! — провозглашает он в ответ.

И затем происходит странная вещь. Он берет бутылку, но не делает того, что ожидалось, не уходит. И это лишний раз доказывает, что симпатия точно так же заразна, как зло. У него по-прежнему явно нет к ней никакого интереса, но ее великодушие так тронуло его, что благодарность будет удерживать рядом с ней по крайней мере до первого бокала. Проявляя любезность к старой ведьме, он таким способом демонстрирует ей свое великодушие в ответ на ее.

Здесь слишком шумно, чтобы разговаривать. И что они могли сказать друг другу? Спасибо, что ты не сбежал? Спасибо, что вы дали мне наркотик?

Они удовлетворяются сохранением неловкого молчания в окружающем грохоте музыки. Он отбивает ногой ритм, проявляя истинный талант. Она с улыбкой наблюдает за ним, ожидая момента, когда он упадет в ее объятия.

Червяк предупредил, что эффект от возбуждающего средства может быть непредсказуемым. На веселых вечеринках людям достаточно принять небольшую дозу, только чтобы стать чуть легкомысленнее. Потерять контроль в то время, когда внутренний голос убеждает тебя не следовать примеру остальных. Однако большая доза может полностью вывести из строя ни о чем не подозревающую девственницу.

Барбара приходит к выводу, что он, вероятно, девственник, улучшенный манекен, сделанный по образцу кукольного Кена. А что может быть лучше в качестве жертвоприношения, нежели предложенная богам девственница? Он просто может оказаться рассыльным. Сегодня молодежь обладает сексуальной неопределенностью, похоже, они не определили для себя, пресытились ли они уже или все еще испытывают потребность. Если бы она захотела заняться сексом с манекеном, она должна была бы предложить ему пачку денег. Она предпочла дать ему наркотик. Ей хочется заставить Божьего сына — сукиного сына! — опуститься на колени. Бабушка знает все о ничего не стоящих спасителях и о неблагодарных детях. Нет никакого спасения в сильной любви. Пусть это будет истинной ненавистью. Более известной как месть.

Манекен хорошо одет. Он достаточно презентабелен. Но ей не хочется вести его в постель к себе домой. Отель более приемлем. Она отправится туда со своим раболепным дружком, неразлучная парочка, которая слишком перебрала. Пожилая дама, более опытная в употреблении напитков, поддерживает молодого человека, которого не держат ноги.

Но все происходит не так. Они некоторое время разговаривают. Волшебный порошок развязывает манекену язык, и он вдруг начинает свободно разговаривать с человеком, который его не интересует и с которым он не был знаком еще несколько минут назад. Он жадно поглощает содержимое бутылки с видом человека, который считает, что просто так получил что-то, причем хорошего качества. Сначала это делает его дерзким. Он начинает хвастаться, рассказывая о величине его работы или его квартиры. В этом грохоте она едва может разобрать, о чем он говорит, судя о его монологе по выражению его лица. Серьезное выражение означает серьезность предмета разговора. Однако на середине разговора его рот кривится, челюсть начинает отвисать, и разговор становится более интроспективным. Вместо тем, сфокусированных на его работе, его квартире, его друзьях, его жизни, он вдруг обратился к своим чувствам.

— Я чувствую себя поистине великим, чел! — выкрикивает ее подопытный кролик.

Обращаясь к ней «чел», он только подливает масла в огонь ее мести. Что это? Просто дружелюбная фигура речи, обращенная к ее собственному потерянному поколению? Он называет так всех женщин или считает ее переодетым геем? Но самовлюбленный Нарцисс, похоже, не беспокоится о том, кто она, пока она его хочет, поэтому, ощущая себя главным, он сделает все, чтобы привлечь к себе внимание, включая разговор с пожилой дамой. Его мать дала ему слишком мало любви. И он ничего не дал ей взамен. Но наступает время расплачиваться по счетам.

Очень трудно запихнуть его в машину. Большой ребенок не может с собой справиться. Швейцар отказывается помочь. После тех денег, которые она заплатила ему, чтобы попасть внутрь, этот подонок мог бы, по крайней мере, помочь ей вытащить свою жертву. Она ухитряется запихнуть тело на заднее сиденье, где он продолжает стонать о своих ощущениях: «Я чувствую себя великим, чел!»

Сама она чувствует себя неплохо. Какое облегчение выйти из этого ада. Там слишком жарко. Но это подходящее место, чтобы раздобыть дружка. Похищение очень забавно. И обходится без особого труда. Барбара решила не везти его в отель. Стыдно появляться на публике с этим лузером. Она едет по шоссе и поднимается по Риверсайд-Драйв. Останавливается в пустынном месте в горах, на Гамильтоновских высотах, предвкушая романтичное свидание. Воздух почти теплый, или она по-прежнему пылает. В ее ушах действительно звон, или это щебетание птиц, радующихся началу весны? В поле зрения никаких людей. Только они вдвоем. Ожидающие восхода солнца.

Барбара влезает на заднее сиденье и раздевает его догола. Он по-прежнему стонет о своих чувствах: «Чувствую себя великим, чел! Бла-бла-бла…» Ну а как быть с ней? Ее чувства не имеют значения?

Она осматривает его тело, свежее мясо перед резней. Для кого-то, считающего себя богом, плоть довольно несовершенна. Тело и кровь ее спасителя испорчены, непропорциональны, несмотря на распятие. Это просто человек. Находясь в сознании, он по-прежнему не замечает ее. Бесполезный мешок с костями — вот что ты такое. Последняя вещь, в которой может нуждаться женщина. Большой ребенок. Без всяких признаков эрекции.

Нет. Ни садизм, ни мазохизм не дают ответа. Всевидящий Бог превращает вас в зомби. Тот, кто считает, что у него много времени, находится в полукоматозном состоянии на заднем сиденье чужой машины.

Играющий с вами Бог дает вам благоприятную возможность. Но грешник у ее ног ставит бабушку в неловкое положение, заставляя думать о том, что с ним делать. Бедный барашек. Превосходная жертва. Пока не оказывается на тарелке и не становится просто бараниной.

Ответ приходит к ней как открытие. Или как прихоть. Она открывает дверцу и выталкивает баранину из машины, сваливая бесполезные чресла прямо в грязь. Там он будет в безопасности. Кто нападет на голого мужчину? У него нечего украсть, кроме природных даров, и, честно говоря, на этих костях слишком мало плоти.

Совершенно бессильное существо продолжает бормотать о своем всемогуществе, теперь направляя свой монолог к канализационному коллектору. «Я чувствую себя действительно великим, чел!» — говорит он крысе.

Он нуждается только в том, чтобы выспаться. Сын Бога в конечном счете осознает реальность, вернется к земле, возродившись в качестве голого человека, лежащего в грязи. Кто-нибудь может дать ему одежду, чтобы прикрыть чресла. Она уезжает, увозя священные одеяния и пустой бумажник. Реликвии любви, которой не суждено было случиться. Священное чувство, которое превращает боль в наслаждение.

Милосердие или преступная жизнь

Затем все вернулось к обычной жизни. Снова. К следующему закату солнца она проснулась такой, какой была.

Причинение страданий другим уменьшило ее собственные. Немного садомазо: любовь — это болезненная потребность. Бабушка не излечена, болезнь просто отступила. Если алкоголизм может быть болезнью, то и любовь просто форма временного помешательства. Признаки почти исчезли. Разбухание романтических иллюзий уменьшилось, превратившись в пустую боль, это вернуло ее в прежнюю нерешительность, заставив интересоваться тем, чего по-прежнему не хватает в ее жизни.

Траханье не было тем, в чем бабушка нуждалась, но никто не стал ни обретенной любовью, ни жертвой. Может быть, она должна была дарить любовь, помогать жертвам. Бить людей для их собственной пользы. Добровольная деятельность предпочтительнее, чем работа. Ее время должно быть отдано движению, а не личности. Она нуждается в мотиве, а не в причине существования. Пение — это страсть, но в нем нет жертвоприношения. Возможно, она нуждается в том, чтобы предложить что-то человечеству. Пойти к черту с Богом. Она не собирается отрубать голову цыпленку. Она может предложить себя.

Люди, лишенные ее привилегий, имеют что-то для того, чтобы бороться за здравый смысл, за основы выживания. И в то время, когда они борются за себя, она свободна, чтобы бороться за других. Все, что ей нужно, — политический мотив. Но какой? Спасение китов. Но разве киты имеют отношение к политике? Спасение цыплят. Они больше нуждаются в помощи, чем киты.

Вы должны верить во что-то и бороться за это, требуя общего сочувствия. Единственным китом, которого она когда-либо встречала, была ее свекровь, женщина, родившая свинью в доказательство, что отдельные виды могут адаптироваться без посторонней помощи. Она могла бы бороться за идеал — что-то вроде мира на земле. Конечно, можно договориться о проявлении доброй воли со всеми мужчинами. Но не с женщинами. Бабушка, несомненно, против войны, но не видит необходимости в оппозиционных демонстрациях гнева. В ее жизни были моменты, когда ей хотелось убить, и она могла представить себе причину, по которой поднимают оружие, а не знамена. И всегда существует терроризм. Но какая серьезная причина могла бы так разжечь ее гнев, чтобы она захотела взорвать себя и взять с собой всех окружающих, кроме очевидной — взорвать себя и взять с собой всех окружающих.

А как насчет борьбы против перенаселенности? Во имя спасения окружающей среды! Кто может не согласиться с мнением, что наша планета разрушается, обремененная избытком постоянно увеличивающегося числа живущих на ней. Но что с этим делать, убивать людей? Тогда ей следовало бы бороться за войну, вместо борьбы за мир. Спасайте жизни, убивая людей. Направьте негативную энергию на что-то позитивное. Спасайте зародышей от нежелательных матерей. Спасайте человеческий эмбрион от того, чтобы он превратился в человека.

Существует единственный человек на планете без определенного мнения относительно текущих событий, кроме того, что касается «Мартини». Она знает, как отличить хороший от плохого. Спасайте «Мартини» — от слишком большого количества вермута.

Спасайте себя. Обязанность живущих защитить себя от смерти. Похоже, они освобождают себя от этого. Почему она продолжает поддерживать распад? Находясь на грани самоубийства, не имея реальных знаний ни об одном субъекте, кроме самой себя и собственной неудовлетворенности, она должна спасти себя от себя самой, прежде чем превратится в прах. Она нуждается в потребности забыть свои собственные потребности. Как и большинство подобных ей женщин, она должна вести борьбу за всех пьющих разведенных, собирающихся покончить с собой, потерпевших крушение в жизни женщин среднего возраста, бегающих, как цыплята, в поиске своей отрубленной головы. Спасайте бабушек.

Но они не нуждаются в ней. Они могут убивать себя. Неспособная решить, кто еще, если такие есть, нуждается в ее помощи, она принимает решение убить себя. Она всегда хотела это сделать, но не могла найти правильный подход. Мысль о ножах или веревке испугала ее до смерти. Таблетками она никогда не пользовалась. Она пыталась напиться до смерти в течение многих лет, но преуспела только в том, что становилась очень пьяной. Возможно, подходит время, чтобы выпрыгнуть из окна. Может быть, именно поэтому она выбрала квартиру на верхнем этаже. Из-за боязни высоты. Все эти переоценки ценностей и изменения жизни были только остановкой на пути к неизбежному. Ей не подойдет передозировка, как ее мужчине. Его героин сделает свое дело. Но, принимая во внимание ее страх при виде иголок, ей остается только выброситься из окна.

Всегда остается надежда. Мучительно и безнадежно надейтесь до самого конца. Даже в смерти она все еще хотела бы помочь кому-то еще, кроме себя, передать надежду следующему в очереди. Сделать что-либо для своего собрата-мужчины, которого она презирает. Обратиться к страдающему человечеству, к этим маленьким пушистым существам, бессмысленно бредущим по улице в тот момент, когда она выбросится из окна. Она могла бы приземлиться на другую бабушку. Две откормленные женщины с сумочками, зажатыми между ними. Сэндвич из бабушек.

Барбара выходит (через дверь, а не через окно) и прочесывает улицы в поисках телефонного справочника. Она достаточно давно живет в этой квартире. Прежде чем умереть, она хочет получить несколько телефонных справочников, так чтобы могла, по крайней мере, заказать последнюю пищу. Получить большой маслянистый блин пиццы из пиццерии на углу без необходимости наблюдать, как Фрикаделька месит тесто, без его жалоб и без запаха фрикаделек. Существует кто-то, кто нуждается в ней. Хочет ее.

Подобно всем неряшливым толстякам, месящим тесто, и их грузным женам, мечтающим о свежем пироге и пускающим слюнки, разочарованным тяжелой работой по размалыванию мяса, источнику существования в проигранной игре. Спасайте фрикадельки.

Она нашла проклятые «Белые страницы» в разрушенном телефоне-автомате и быстро стащила справочник. Половина страниц в нем уже отсутствовала. Приятно знать, что кто-то еще отчаянно нуждался в этом экземпляре. Приближаясь к концу жизни, она поняла, что меньшее означает большее. Наконец-то у нее есть все, в чем она нуждается. Она может сделать последний телефонный звонок, обратиться за помощью, утопая в ванне полной «Мартини», по радио звучит ее прощальная ария, в то время как она засовывает между ног вибратор для его прощальной работы.

Она сидит в ванне под звуки радио и пьет «Мартини», вместо того чтобы купаться в нем (джин приводит ее в уныние), листая «Белые страницы» в поисках адвоката, чтобы сделать завещание, в котором с подобающим милосердием отказать свои деньги феминистской организации. Она хочет оставить все своему собрату женщине. Нет, она презирает их точно так же, как и своего собрата мужчину. Она могла бы оставить все дочери, но тогда у нее нет необходимости составлять завещание, ее дочь имеет вполне достаточно, и она потратила бы деньги на сопливого маленького надоеду, который, так или иначе, унаследует достаточно много от своего дедушки и, когда достигнет определенного возраста, профыркает все своим сопливым маленьким носиком. Она должна оставить деньги тем людям, которых любит. Людям, похожим на нее, хотя она ненавидит себя. Стареющим певцам, которые уже не могут петь, или пианистам с сексуальными проблемами. Она листает траурные «Белые страницы», но не находит там ничего, кроме имен и номеров телефонов. Заранее составленный список покойников в алфавитном порядке.

Внезапно она нашла причину для того, чтобы продолжать существовать. Причину не убивать себя. В середине списка, предназначенного для быстрого забвения, она натолкнулась на номер, который следовало запомнить. Горячая линия для потенциальных самоубийц. Именно то, что ей нужно. Поскольку она всегда хотела совершить самоубийство, а это трудновыполнимая задача для трусихи. Теперь она нашла легкий выход и поможет другим желающим совершить самоубийство, поощряя их сделать решительный шаг.

Работа волонтеров — самое большое проявление милосердия. Это даже лучше, чем просто дать деньги, ибо впустую потраченные деньги — это ваше впустую потраченное время. Это именно то, что надо делать с остатком ее жизни. Тратить время впустую, но не с эгоистическими целями. Тратить свое время для других. Помогать им перестать тратить время напрасно и убивать себя, прежде чем будет слишком поздно.

Она включает телефон, набирает номер и регистрируется. Трагически звучащий голос уговаривает ее взять себя в руки. Если вообразить, что она стоит на выступе, он только дал бы ей дополнительный толчок. В конце концов голос назвал себя. Он звучит, будто записан заранее, хотя это не так. Женщина, примерно ее возраста, в подобных обстоятельствах не нашла для себя ничего лучше, чем добровольно тратить свое время, выслушивая глупости, которые ей могут предложить потенциальные самоубийцы. «Я так несчастен, поэтому хочу покончить с собой…» Терпеливо выслушивая потерявших надежду пациентов, им дают новую надежду. «Я так несчастен, но я хочу жить…» Поняв это, они становятся волонтерами, подобно другим волонтерам, тем, кто отговорил их от самоубийства и вернул к разряду живущих. Порочный круг бесполезной траты времени ведет ни к чему иному, как к перенаселению (подобно Католической церкви). Барбара объясняет женщине в телефонной трубке, что не собирается совершать самоубийство, и та интересуется, зачем же она позвонила. Чтобы стать волонтером, дорогая. Чтобы стать такой, как ты.

Учебный центр, похоже, переполнен пожилыми дамами, собирающимися покончить с собой, но оказавшимися слишком трусливыми для того, чтобы сделать это, плюс некоторое количество молодых женщин, взявших ранний старт. Некоторые из этих людей должны быть мужского пола, но в общем мраке трудно различить чудовищно мрачных представителей обоих полов, и те и другие кастрированы своим отчаянием.

Они все должны находиться в депрессии, если не склонны к суициду. А чего еще можно было ожидать от волонтеров, работающих на горячей линии для самоубийц? Кто добровольно пойдет тренировать маленькую лигу? Мужчины, любящие баскетбол, и мужчины, любящие мальчиков. Часть самоубийц тренируются в том, как вести себя с молодежью и теми, кто досаждает звонками. Существовал определенный номер для работы со стариками и теми, кто досаждает звонками. Специальный номер существовал и для тинейджеров, чтобы работать с тинейджерами, которых спасали для того, чтобы они выросли и стали унылыми, склонными к самоубийству субъектами. Все это имело привкус церкви, позиционирующей себя как телефонная компания. Изнасилованные и избитые женщины должны были получать помощь еще по одному номеру, где, вероятно, телефонную трубку снимали женщины с кровоподтеками. В стороне оставались одинокие и склонные к патетике люди, у которых не было серьезной причины для самоубийства, за исключением того, что они одиноки и патетичны. Это должен быть ее участок.

Обучение заняло несколько дней, но лучше заниматься этим, чем пытаться покончить с собой. На этот раз у нее в жизни есть ощущение цели. На этот раз телефон всегда звонит. Когда она произвела на свет дочь, у нее была цель в жизни. Принимать будущие телефонные звонки. Крик во время родов заставил ее чувствовать себя полезной, как освобожденная матка. А кормление грудью день и ночь заставило чувствовать себя необходимой, как сопротивляющаяся грудь.

Теперь же она может стать не кем иным, как умиротворяющим голосом. Ее тело прячется за оптическим волокном. Ее имя — единственный способ идентификации, чтобы анонимный корреспондент мог свободно говорить правду. Эта работа имеет огромное значение. Каждое ее слово настолько важно, что наставники иногда подслушивают. Волонтеры предупреждены, что неправильные слова могут иметь катастрофические последствия. При возможности они должны читать заранее приготовленные ответы с экрана.

Вам не говорят о том, чего этим возможным самоубийцам не следует предлагать. Выслушивать людей, рассказывающих о своем желании покончить с собой, очень нелегко. Достаточно провести несколько часов в день с этими печальными идиотами, вываливающими свои проблемы на вас, чтобы начать испытывать потребность прикончить их лично. И один из вас должен это сделать. Что вы можете ответить мужчине, который говорит вам, что он толстый и безобразный, старый и никому не нужный. Только то, что старая и безобразная, толстая и никому не нужная женщина находится здесь для него? Это было бы ложью. И последнее, что вам требуется, если вы толстый и безобразный, старый и никому не нужный, — это узнать, что существует кто-то похожий на вас. Последнее, что вам нужно, если вы чувствуете желание покончить с собой, — это чьи-то попытки ободрить вас и убедить побороть искушение. Она спрашивает у мужчины, может быть, он хотя бы богат, но он говорит, что помимо того, что он толстый и безобразный, старый и никому не нужный, еще беден и неизлечимо болен. И Барбара прикусывает язык. Она предлагает ему попробовать заняться йогой и переключает на горячую линию по йоге.

Во время одной специфической беседы бабушка допускает промах. Она говорит много неправильных слов, хотя, вероятно, без серьезных последствий, поскольку большинство людей, звонящих по горячей линии для потенциальных самоубийц, на самом деле боятся сделать последний шаг. Но на этот раз ее слушал наставник, и ее ободряющие слова были заклеймлены как неправильный путь.

Женщина, приближающаяся к середине среднего возраста, рассказала ей, что ее муж недавно оставил ее и с тех пор у нее появились мысли о самоубийстве. Барбара ответила, что может ее понять. Она должна чувствовать себя бесполезной и выброшенной на свалку. Женщина признает, что, возможно, была не слишком счастлива в браке, но разрыв был очень болезненным. Она пыталась сделать несовершенный брак лучше, многие годы, которые они провели вместе; ждала, что, когда дети вырастут, они сблизятся и станут одним целым. У них было много друзей. У обоих была хорошая работа. Они вместе спланировали будущее. Они копили деньги на домик у воды, теперь эти деньги пришлось выбросить на оплату адвокатов при разводе.

— И как раз тогда, когда мы уже не молоды, он бросает меня ради женщины, которая почти ровесница моей старшей дочери! — прокричала женщина в трубку.

— Знакомая история, — согласилась Барбара.

— С вами тоже случилось такое? — спросила женщина, высморкавшись.

— Хуже. У меня нет друзей. Я никогда не работала. И его женщина моложе, чем моя дочь.

— Бедняга. — Женщина уже чувствует себя лучше, узнав о существовании кого-то в худшем положении. Это сравнение повышает ее самооценку. Чувствуя себя победительницей, она предлагает проигравшей ободряющие слова: — Женщины не могут позволить себе быть жалкими.

— Это правильно. Вы не единственная.

— Простите?

— Не только женщины бывают жалкими, — говорит эксперт, оглядывая комнату. — Каждый должен нести свой крест. Поэтому прекратите жаловаться.

— Что? — кричит женщина. Она поражена, словно набрала неправильный номер. — Что же я должна делать? Просто принять мою судьбу? Просто опустить руки?

— Тогда сделайте что-нибудь, — предлагает Барбара.

— Что, убить моего мужа?

— Да или убейте себя.

Женщина вешает трубку, и нет никаких сомнений, что она не убьет ни своего мужа, ни себя. Она продолжит делать то, что должна. Ходить на работу, убирать дом и суетиться вокруг детей, которые уже достаточно взрослые, чтобы ненавидеть ее за это. Ее гнев и боль никуда не уйдут. Она будет изливать их на любого, кто согласится ее выслушать, угрожая покончить с собой, если они возразят.

К несчастью, этот разговор прослушивался. Барбара была вызвана к главному советнику, который раздраженно сказал ей, что она не подходит для подобной работы. Но как можно уволить добровольца? Неловко улыбнувшись, он протянул ей список других номеров для звонков. Больше номеров. Больше горячих линий. Для получения советов, терапии, групповой терапии, йоги и управления гневом. Она не нуждается ни в каком гребаном уроке управления гневом, где ей сказали бы, что она поддалась гребаному гневу! Ей предлагается стать волонтером на этих номерах? Что он пытается сказать ей? Что она нуждается в помощи? Именно поэтому она и пришла на горячую линию для возможных самоубийц, мудак!

Вернувшись домой, она открывает окно и смотрит вниз. Она приземлилась бы на автомобиль, хотя предпочла бы комфорт своего собственного «мерседеса». Она могла бы нырнуть в нем в Гудзон. Нет, лучше утонуть в ванне или врезаться в дерево.

Барбара закрывает окно. Все бесполезно. Самоубийство не лучший выход, чем йога. Смерть — это не то, чего не хватает в ее жизни. То, в чем она нуждается, — повод для того, чтобы жить, но вовсе не повод отвечать, если тебя спрашивают, зачем тебе жить.

Барбара включает телефон. Она приняла решение кому-нибудь позвонить. Все равно кому. На горячую линию для самоубийц. Поделиться с ними тем, о чем она думает. Посмотреть, насколько это похоже на то, что говорят другие. Но линия занята. Она звонит снова и регистрируется. Должно быть, сегодня ночью много отчаявшихся людей, лежащих в одинокой кровати с баночкой снотворных таблеток. У нее тоже где-то есть такая баночка. На всякий случай. Сон никогда не был для нее проблемой. Она не поклонница таблеток, но она и не птица. Проглотить горсть таблеток все же гораздо легче, чем полететь.

Она глотает горсть снотворных таблеток и быстро засыпает. Днем позже она впадает в полусон, что должно означать, что она просыпается и по-прежнему все еще жива. Сквозь полусон она слышит звонок. Самое время вылезти из постели и выброситься в окно. Она представляет свою семью на ее похоронах. Все смущены тем, как она одета. Красный бархат плохо сочетается с оформлением ее гроба. Она видит себя выставленной для прощания. Самое неудобное положение из всех, что были раньше. Она представляет себя поющей на небесах. Жирная примадонна среди пухленьких ангелочков. Они учат ее летать. Ей грезится ее спаситель. Кастрированный за ее грехи, неспособный предложить какое-либо спасение. Бог мертв. Покончил с собой. Он окончательно пал, и этот старый трахальщик понимает, что в жизни ничего не остается, кроме вечности. Звонят колокола. Возвещая о конце света.

Звон продолжается, когда Барбара открывает глаза и снимает телефонную трубку. Она слышит, как будто сквозь сон, что задает Богу предпоследний вопрос:

— Кто включил телефон?

— Где ты? — спрашивает в ответ низкий голос. Должно быть, Бог.

— Я не знаю, — слышит она ответ такого же низкого голоса.

— Я жду твоего звонка. Уже много дней.

— Я умерла.

— Что случилось?

— Кто-то разбудил меня.

— Я пытаюсь связаться с тобой. На протяжении многих дней.

— Я была занята спасением мира, — объясняет она Богу. И внезапно понимает, кто это и где она находится. — В постели.

— Я пытался и пытался связаться с тобой.

— Попытайся еще раз, но позже.

— Мы могли бы встретиться. Приходи ко мне, — умоляет он, тяжело дыша в трубку. — У меня есть что сказать тебе.

Неужели его член восстал из пепла?

— Я люблю тебя, Барбара.

Это окончательно ее разбудило. Она приняла душ и оделась, но не стала пить кофе, предпочитая оставаться сонной даже во время бодрствования. Снотворные таблетки оказались не очень эффективными при совершении самоубийства, но они дали ей возможность поспать. Она много лет не чувствовала себя такой отдохнувшей. Может быть, в ее жизни не хватало именно этого? Таблеток. Она может нанести визит доктору и заставить его выписать ей целую аптечку снотворного. С утра до ночи она была бы занята, принимая их, не думая больше ни о чем, кроме того, когда принять следующую.

Барбара надела пальто и возвратилась в кровать. Через некоторое время, позже, телефон зазвонил снова, и не очень уверенная, не снится ли ей это, она сняла трубку.

— Где ты была? — спросила Дева Мария.

— Я получила работу, — отвечает она, зевая. — Который час?

— Уже поздно.

— Возможно, я опоздала на работу.

— Ты нашла работу? — недоверчиво. — И что ты делаешь?

— Слушала, что говорят люди. Но меня уволили. Я не слишком хороший слушатель.

— Мама, у меня нет времени на эту ерунду. Я беспокоилась о тебе. Я должна что-то тебе сказать.

Похоже, все хотят ей что-то сказать.

— Ты любишь меня?

Ответа не последовало.

— Почему ты не приезжаешь навестить нас?

— Потому что нахожусь в изгнании. Я уехала из пригорода, чтобы никогда туда не возвращаться.

— У меня складывается впечатление, что ты потеряла рассудок. Ты не послушаешь, что я хотела рассказать тебе?

Это походило на угрозу.

— Только не говори, что ты собираешься покончить с собой. Позвони на горячую линию.

Ее дочь повесила трубку. Зачем она утруждала себя звонком? И почему телефон включен?

Но прежде чем у нее хватает сил отключить его, она засыпает, чтобы проснуться на рассвете. Наконец-то ей удалось рано встать. Кто-то снова звонит. Говорят, что, если вы достаточно долго не подходите к телефону, может создаться впечатление, что вы мертвы. Несколько человек, обеспокоенных тем, чтобы найти ее, будут думать, что делать. Для начала они выбьют дверь. Лучше все-таки снять трубку.

На этот раз это Святой Дух. Кто еще мог бы позвонить ей в такое время? Он никогда не звонил ей. Должно быть, случилось что-то серьезное.

Видимо, предстоят поиски его Святого Духа.

— Надеюсь, я тебя не разбудил, — говорит он. — Я думал, ты умерла.

— Я пыталась, но не смогла выброситься из окна. Тогда я проглотила горсть снотворных таблеток и сейчас не могу вытащить себя из кровати.

— Ты пропустила свои уроки пения. И пропустила свои шоу.

— О да! Я забыла тебе сказать. Я не могу петь.

— Я уже знаю это. Но теперь ты уволена. Мисс Ликуидити подхватила твою корону. Меньше работы для меня. Она только открывает рот. Но я предпочел бы выступать с живой музыкой. И с настоящей женщиной.

— Но я не могу быть уволена. Я выполняла работу на добровольных началах.

— Продающая печенье девочка-скаут, не так ли? Послушай, почему бы тебе иногда не заходить? Будешь работать над своим криком. Или просто разговаривать. Я не беру денег за то, чтобы просто поговорить с тобой. Я тоже выполняю работу на добровольных началах. Я не люблю девочек. Но мне нравится их печенье, ха!

— Разговаривать о чем? Думаешь, ты мог бы всучить мне еще одну партию этого дерьма?

Определенно у нее есть все, что может требоваться одинокой женщине, склонной к самоубийству. Друзья, семья, даже мужчина. Но ни один из них не вполне хорош. Друг нуждается в героине. Дочь хочет ее любви. А мужчина… бог его знает, что он хочет от нее. Все они хотят ей что-то сказать. Бабушка всегда должна слушать, даже если она не слишком хороший слушатель. Их разговор свидетельствует о ее одиночестве. Но кто-то, по крайней мере, звонит. Единственный выбор ведет к еще большему одиночеству.

Дружеские отношения — потребность, необходимая как пища. Бабушка голодна. Здоровый признак. Больная женщина нуждается в питании. Ее гланды все еще раздуваются от желания. Первоначальное инфицирование закончено, но вирус пока бездействует. К ее щекам возвращается румянец, когда она думает о воссоединении со своей второй половиной. Ей придется принять своего спасителя таким, какой он есть. Просто еще одна изголодавшаяся душа. Она только должна встать на его сторону, а он встанет на ее сторону, и они соединятся в болезни и здравии и будут вместе, пока смерть не разлучит их.

Вступив во второй брак по собственной склонности, она понимает, что истинная любовь приняла более приемлемую форму, виноград кислый, но вполне съедобный, наркотик сменился приемлемым вариантом метадона, ведущим к импотенции, и все это называется истинной дружбой. После вскрытия трупа ее навязчивая идея исчезла. Несовместимая пара будет продолжать постоянные отношения, как целомудренный компромисс. Нет сомнений, убийцы чувствуют то же самое. Они переносят части тела в спортивных сумках, понимая, что объект их желания не слишком желанен, разрубленный на куски, и все-таки они рады иметь его поблизости. Она все еще восхищается его чувствительным лицом, его обветренной кожей, его теплым взглядом, его сильной спиной и длинными конечностями, по-прежнему жаждет возвращения его чахлого отростка ко временам былой славы. Но ничто из этого не заставит ее потерять голову. Она может иметь все это. Если она сможет удержаться от эмоционального расчленения своей жертвы, у нее будет пирог и она иногда станет есть его. Ее мужчина встречает ее обворожительной улыбкой, страстным поцелуем, крепкими объятиями, и все возвращается на круги своя. Их отношения настолько нормальны, насколько могут быть нормальными отношения между сексуально озабоченной бабушкой и ветераном, пострадавшим от ранения ниже талии.

Она смотрит на своего возлюбленного и задается вопросом, способна ли иметь нормальные отношения. Если когда-либо связь выражалась в неудовлетворенной потребности, то их пара — символ безбрачия. Неизлечимо самовлюбленная, она ненавидит себя, но не может любить другого, не обижаясь на него за то же самое. Осиротевший при рождении из-за ее неспособности любить, единственный ребенок, поднимаемый на ноги только одним родителем. И они тоже ненавидят людей. Как результат, они занимаются всем вместе, неразделимые даже в смерти. В будущем каждый одинокий Нарцисс будет продолжать существование, пытаясь вывести в теплоте невидимой пробирки еще одного одинокого Нарцисса, получающего свою долю воздуха. Когда ее родители погибли в кажущейся безопасности их любимого автомобиля, они оставили дочь поистине одинокой, более одинокой, чем она могла понять. И все же она едва плакала на их похоронах. Все слезы, которые она могла вызвать, были предназначены только ей одной.

Если обречена эта последняя попытка построения человеческих отношений, она по-прежнему хочет сделать еще одну попытку, независимо от того, что для этого потребуется. Просто доказать, что это больше чем иллюзия. Это то, что она действительно хочет. В чем нуждается. Бабушка любима. Сначала они должны поговорить. Он собирался ей что-то сказать.

После той ночи, когда они довели свои отношения до логического завершения, он много дней оставался один и в конце концов написал об этом. Он назвал ее своей музой, и она краснеет при мысли, что вдохновила его на такое количество тарабарщины. Он показывает ей свою поэму, и количество страниц, в чистом весе, производит впечатление. Она пытается читать бессвязный победный поток слов и ухитряется извлечь из него мысль о выигранном сражении, но сама война, к общему конфузу, проиграна. Соединившись вместе, случайно столкнувшиеся противоположности не становятся единым целым. Возможно, этому помогло бы чтение стихов, хотя кто захочет это читать. Она делает вид, что растроганно улыбается, и вытирает слезу. Он может быть бессильным поэтом, зато ее способности сильны. Для иссякшей примадонны кричать по приказу гораздо легче, чем искренне рыдать. Она может собрать чувства, не роняя при этом слез.

Он еще что-то говорит ей. У него есть для нее подарок. Цветы или леденцы? Нет, героин. Она сообщает ему, что вышла из игры. Одного раза вполне достаточно. Это подарок на самом деле для него, чтобы удовлетворить ее. Ему нужен еще один медовый месяц, обреченный на провал.

Барбаре трудно отказать мужчине, который идет на такие крайности, только чтобы сделать ее счастливой. Неисправимый романтик, даже получив героин, он спрятал его, ожидая ее возвращения. Его приятель из Лонг-Айленда навестил его и продал ему большой пакетик. Люди производят героин в пригороде? Она прожила там большую часть своей жизни и все время считала, что они там только пьют и глотают таблетки. Его приятель, еще один швейцарский парень, переехал в Лонг-Айленд ради рыбной ловли. Очевидно, героин в пригороде тоже лучше. Там прекрасное вино по сравнению с этим коричневым дерьмом, которое продают в баре на углу.

Этот порошок белого цвета никакой не рогипнол, это лучшее, что можно купить за деньги. Он сберег это специально для момента их встречи. Протестантское воспитание заставило его остаться неудовлетворенным. Он хотел разделить это удовольствие с ней, и ни с кем другим. Маленькая жертва в интересах их союза, принесенная богине любви. Она умиляется и тает еще до того, как он опорожняет ложку.

Партнеры по преступлению должны быть вместе до конца, их любовь запретная привязанность.

Прелюдия та же самая. Она воздерживается, но помогает ему. Ложка, свеча и игла приготовлены в качестве обязательных сексуальных игрушек и размещены на туалетном столике. Она не может сказать, лучше ли героин, но секс лучше, да. Ее меньше смущает собственная нагая уязвимость в присутствии мужчины, которого она любит, потому что фактически она любит его немного меньше. Он по-прежнему немного стоит как любовник, засыпая сразу после освобождения, но это такой замечательный компаньон в постели. Даже с закрытыми глазами он по-прежнему способен продолжать разговор, слыша каждое слово.

С некоторым количеством практических занятий и подобающим терпением они добиваются того, что его меч демонстрирует вполне достаточную энергию. Можно было бы ожидать, что человек с крупными костями имеет крупный член. Так оно и есть. Намного крупнее, чем она запомнила. Этот героин много лучше, тот, что из последней партии. Он заставляет ее удивляться, спросив, почему она просто не купила что-нибудь вроде виагры. Это слишком прозаично. В принятии пилюль разве может быть поэзия?

На этот раз медовый месяц продолжается дольше. Бесконечный кутеж с героином, сексом, поэзией и дружеским взаимоотношением. Ночь за ночью она наслаждается безмятежностью его общества, наблюдая его с открытыми и с закрытыми глазами, даже если он не спит. Потягивая кофе в кровати, читая томик Данте, найденный на его книжной полке, просто чтобы почувствовать вкус поэзии, она лучше ощущает смысл происходящего и готовится к приближающемуся аду. Наблюдая за ним, пишущим, в промежутках между инъекциями и совокуплениями, она чувствует, что по крайней мере один из них имеет безумную страсть, большую, чем секс или наркотики, большую, чем их потребность друг в друге. Ее рыцарь в блестящих доспехах, сражающийся с ветряными мельницами при помощи своей иглы и пишущей ручки. А его дама сердца, попавшая в беду, сидит на его лошади, наконец-то освобожденная из враждебного леса.

Кроме этого, она чувствует вспышки необъяснимой радости. Не только не употребляя наркотики, но даже забыв о «Мартини». Должно быть, именно это называется вершиной блаженства. Быть с кем-то, чье общество пьянит, зная, что их наслаждение взаимно, иметь и обладать им, но не как своей собственностью, пить, даже не пригубливая. Одеваясь в последний раз перед уходом, она кладет пакетик в сумку, не желая, чтобы он занимался этим с кем-нибудь, кроме нее, не совсем доверяя его протестантскому намерению после такого разгула. Он даже не заметит его отсутствия, приведенный в восторг своим страстным бумагомаранием. Она принесет его обратно для их следующего медового месяца. Они оба нуждаются в отдыхе и ночном сне. Она была в состоянии заснуть на самом деле, но он находился в состоянии нервного возбуждения уже много дней. Они обещали перезваниваться, и она была уверена, что он обязательно позвонит. На этот раз она оставит свой телефон включенным. И не будет умирать.

Идя пешком по городским улицам с пакетиком героина в сумке, бабушка чувствовала себя необходимой. Преступление может не приносить дохода, но оно чудесным образом повлияло на ее общественную жизнь. Наркотики вливают свежую кровь в старые отношения, и они дают тебе возможность что-то принести туда, куда ты идешь. Она могла отсыпать немного в небольшой пакетик для Червяка как средство для примирения. Ей не хочется, чтобы ее любовник убил себя при помощи этого порошка, но ее лучший друг нуждается в помощи, которую может получить. Распространение наркотиков напоминает забавляющегося Бога, распространяющего свое слово без проповеди. И так же выгодно. Преступная жизнь имеет свои награды. Партнер по преступлению — партнер для жизни. Как в церкви. Клиент остается преданным тебе до самой смерти.

Ее вновь обретенная цель имеет определенную перспективу, в которой есть воля, если нет смысла. Она договаривается о встрече с Червяком, чтобы позаниматься своим вокалом, похожим на крик.

Если у вас только один талант, каким бы он ни был ужасным, лучше держитесь его. Если у вас только один друг, каким бы он ни был ужасным, поддерживайте с ним контакт. Она напомнила себе, что надо позвонить дочери и подготовиться к визиту в Лонг-Айленд. В этом нет ничего отрицательного, в конце концов, она мать и бабушка. Повидаться с семьей — вот как это звучит. Вы вовсе не должны смотреть друг другу в глаза. Вам просто надо посмотреть друг на друга. Она может для смеха взять с собой своего партнера. Партнеры по преступлению будут обмениваться едкими взглядами, видя мелочность буржуазной посредственности, где правит чувствительность и где нет ни победных сражений, ни рыцарей в блестящих доспехах, ни благородных дам, оказавшихся в трудном положении. Там имеются только мужчины в костюмах с галстуками и женщины на лужайках. И дети, множество детей, уже с колыбели готовящихся к смерти.

Риск или судьба

Каждый хотел бы думать, что выбор играет роль в азартных играх с судьбой. Если судьба находится в ближайших окрестностях, то почему бы не рискнуть? Потому что это слишком опасно?

Бабушка распространяет наркотики. Не из-за денег. Она может позволить себе просто раздавать их, сказочная фея, дарящая людям радость. Червяк пришел в восхищение от нового пакетика. На этот раз волшебный порошок чисто-белого цвета.

Червяк тоже приготовил для нее подарок. Бутылку холодного мартини.

— Размешивать, а не трясти. Старомодный способ. Если ты собираешься делать коктейль «Мартини», — справедливо заметил он, — делай это правильно.

— Я думала, что ты не пьешь в течение дня, — удивилась она.

— Только в особых случаях.

— Я польщена.

— Не каждый день получаешь героин высокого качества, — добавил он, окуная палец в пакетик. — Вау! Где ты его взяла? Я благодарен за бесплатную поставку. Не знал, что у тебя есть друзья в высших сферах. Что я тебе должен?

— Только собственную жизнь. Считай это бесплатным образцом. Там, откуда он взялся, есть больше. — Она начинает чувствовать себя заправским наркодилером. — В последней партии было слишком много того, что вызывает головную боль, — сообщила она с видом эксперта. — Таким товаром можно действительно отравиться, если примешь большую дозу.

— Да, коричневое дерьмо было ужасным, — согласился Червяк.

— Но ты же не мог знать, что я снова принесу тебе наркотик. Почему же сам не сходил за ним в бар? Чтобы прикончить себя.

— Я никогда не хожу в такие грязные места. Кроме того, я не уверен, что снова хочу принять героин, — сказал он, готовясь к охоте на дракона. — У меня отсутствует самоконтроль, который есть у твоего швейцарского приятеля. Как только я установлю связь, я буду ходить туда каждую ночь и покупать это коричневое дерьмо у сексуальных мужичков, умоляя их продать мне отраву. В то время как они будут злорадствовать, видя мои страдания. Находиться в этом месте. Делать это. Испытывать ненависть ко всему… Я не до такой степени мазохист. Существуют странные садомазоотношения между потребителями и дилерами.

— И между друзьями тоже.

Не говоря уж о любовниках. Барбара могла только удивляться, как это она умудрилась застрять в этом героиновом треугольнике, украсть героин у любовника и принести его другу, как если бы она не хотела, чтобы они делились своим счастьем друг с другом, только с ней.

— Для этого и предназначены друзья, — заметил он. — Я знаю, ты не нуждаешься в деньгах, но позволь мне заплатить за это.

Это было единственное, в чем она не нуждалась.

— Нет, пожалуйста. Деньги только внесли бы в сделку элемент унижения. Эта мысль дорогого стоит.

— Я думаю, ты должна пересмотреть свое решение. Это могло бы стать работой, которую ты ищешь. Ты можешь стать великолепным дилером. Наркодилеры продают наркотики только друзьям и друзьям друзей.

— Я не считаю, что это по-дружески.

— Тогда думай об этом как о деловом предприятии.

— Хороший способ разрушить дружбу. Никогда не надо смешивать дела с удовольствием.

— Торговля наркотиками — это новая экономика, — продолжил он, игнорируя ее возражения. — Говорят, что наркотики просочились во все слои общества. Теория гласит, что струйки стекают вниз. Пирамида благотворительности, откуда героин и деньги стекают вниз, как горный поток. Каждый стремится испить из него. Все счастливы.

— И все сидят на наркотиках.

— Это правильно, милашка. Если включить сюда фармацевтические препараты, наркотики — товар номер один в мире. Туризм потеснен на второе место.

— Тогда следует открыть отель. Для наркоманов, проводящих отпуск.

— Думай об этом как о помощи людям, помогающим себе. — Казалось, он разговаривает с дозой, концентрируя внимание на приготовлении препарата, которое уже шло к концу. — Думай об этом как о милосердии, которое не приносит дохода. Ты делаешь что-то филантропическое и в то же самое время зарабатываешь деньги. Помогая другим — помоги себе.

— Я не хотела бы оказывать тебе помощь в самоубийстве.

— Подожди, подержи это, пока я вдыхаю.

Он показал ей, как помочь ему охотиться на дракона. Как с ее благородным рыцарем, поединок длится секунды. На этот раз сражение происходило при помощи цилиндрической трубки, свернутой из картона. Кто-то должен был держать это приспособление, в то время как он поджигал алюминиевую фольгу. Она не может представить себя активной воюющей стороной, но становится полезной для павших. Хорошая медсестра на поле битвы. Скользящая между штыками и горчичным газом. Военные действия превращают ее в убежденного пацифиста.

Они празднуют перемирие на кушетке, потягивая «Мартини», — более цивилизованная форма расставания с жизнью. Наслаждаясь обществом Червяка, она признает, что испытывает чувство вины за то, что снова втянула его в процесс, ведущий к смерти, хотя Червяк признается, что он уже давно попал в зависимость. Уже несколько раз он находился на самом краю, ожидая только шанса сорваться. Истинный католик, он признается, насколько грешен. Он был послушником в церкви, прежде чем добрый пастор сделал его мужчиной. Трахнул прямо на алтаре. Он должен был стать священником, но его всегда тянуло к старшим мужчинам. Вместо этого он стал сексуальным наркоманом. С тех пор как потерял невинность, он постоянно увлекался сексом и наркотиками, удерживая себя от единственного спасения. Он подсаживался на героин и выходил из этой зависимости, так же поступал и со всеми другими порошками и таблетками, чередуя наркотики так, чтобы не оказаться излишне привязанным к любому из них. Все это уравновешивалось периодическим лечением, спасающим его жизнь. Он признает, что лечебные учреждения уже держат его под наблюдением, своего рода помощь самоубийцам, — они просто продлевают испытание.

— Это не единственный коктейль, который я пью, милашка.

— В самом деле? — Барбара потягивает свой «Мартини», проглатывая горькое признание Червяка и раздумывая над тем, в чем еще он может признаться. История его жизни более похожа на ад, чем ее история. Она не единственная, ожидающая в Чистилище. Его Судный день принимает угрожающие размеры.

— Люди подобные мне не заглядывают слишком далеко в будущее. Всегда легче найти быстрый выход.

— Ты планируешь раннюю смерть?

— Я не планирую ничего в этом роде.

— Как это?

Она по-прежнему не понимает. Здесь нет никакой горячей линии.

— Я уже включен в программу поддержки жизни.

— О чем ты говоришь?

— Этому должен поспособствовать наркотик. Медленная эвтаназия.

Она все еще не понимает.

— Жизнь коротка, милашка. А для некоторых еще короче.

Слова сказаны, и на нее вдруг снисходит прозрение. У него СПИД. Открытие едва ли неожиданное, но оно поражает, как удар. Смертные приговоры всегда грубое напоминание о краткости остающихся мгновений, иногда обреченных проходить в тюрьме. Ее собственный приговор к пожизненному заключению — тяжелое наказание, которое становится еще тягостнее от осознания ее участия в преступлении и процедуре обвинения. Сколько им еще остается, когда они прожили достаточно долгую жизнь. Она набралась достаточно опыта, чтобы принять свою судьбу. Рецидивист, условно освобожденный благодаря милосердной случайности. По крайней мере, один из ее сексуальных партнеров умер от СПИДа, но она никогда не считала, что это может иметь отношение к ней. Она никогда не обследовалась, предпочитая не участвовать в референдуме против самой себя. Ящик, который гласит не знаю, суммирует ее мнение относительно рокового заболевания. Что касается фаталистов, мы все, так или иначе, являемся фаталистами. Подтвержденное заболевание Червяка не помогло ему справиться с осознанием его смертности, и он, похоже, готов сделать попытку разом покончить со всем, несмотря на то что медицина настроена его поддерживать.

— Вспомни Международный день СПИДа, — ободряюще говорит он. — Празднование, посвященное неизлечимой болезни. Отмечается ежегодно.

— Благословение полученных ударов, — все, что она может сказать.

Червяк ослабевает, приближаясь к концу жизни в грязи. Героин, «Мартини» и противовирусные препараты могут сделать из него слизняка.

— Когда ты молод и неукротим, чья-то смерть не является для тебя проблемой, — говорит он и, подчиняясь неизбежности, запрокидывает голову.

— Но ты уже вырос. Требуется слишком много времени на то, чтобы беспокоиться о жизни и думать о ней в последний день. Без этого день будет длиться гораздо дольше. Ты должен прекратить беспокоиться о чем бы то ни было. Все, о чем ты можешь думать, — как грандиозно жить. И как грустно умирать.

А затем произошло чудо. Призрак мебели его бабушки медленно просочился из полированной поверхности красного дерева и потребовал старую мелодию. Червяк повернулся к бабушке. Он предложил, чтобы ради его последнего вздоха они освятили вечер пением.

— Ты знаешь какие-нибудь панихиды?

Достаточно обезглавить цыпленка, чтобы он начал кричать. Vissi d’arte. Vissi d’amore. Она могла петь это еще и еще раз, никогда не утомляясь от выражаемых чувств. Тот факт, что минуты ее криков были отмечены в нотах значком «пианиссимо», нисколько ее не смущал. Композитор давно умер, его память почитается полумертвым пианистом и громко звучащей сиреной. Без своих иллюзий, касающихся искусства и любви, сдерживающих ее, она свободна, для того чтобы жить ими. Бросив сцену, она может смаковать истинную радость от пения, испытывать удовлетворение от простого открывания рта и освобождения от мелодии, вибрирующей у нее в груди. Если в пении она искала цель, то не нашла ее. Красота музыки остается у нее в использовании, не неся при этом никаких функций. Пока ты не птица. А затем это просто утреннее щебетание.

Смысл жизни, если он вообще есть, кроется в прошлом, где поют умершие души. Давно прошедшее. Оно уже никогда не вернется.

Воскресшие благодаря своему сотрудничеству, друзья планировали еще большее сотрудничество в будущем. В непосредственном будущем, они не заглядывали слишком далеко вперед. Он обещал ей найти больше арий для ее диапазона, а она пообещала приносить больше героина. Он убеждал ее более серьезно относиться к своему пению и своему распространению наркотиков. Утверждал, что знает еще один бар для геев, где она сможет выступать, плюс к этому беспрестанное снабжение людей наркотиками, если она сможет сравниться с большинством из распространителей этой дури. Если ей не нужны деньги, он всегда может ими воспользоваться. Покупать больше наркотиков. Порочный круг хуже, чем произведение потомства. Но она не хочет принимать в этом ни малейшего участия.

Но когда в следующий раз она видится с Тором, тема естественным образом возникает снова. Что такое ее рыцарь в блестящих доспехах без волшебного порошка? Их партнерство вновь подтверждено, половое и вербальное совокупление лишь усилено стимулирующим средством. Кофе — достаточное возбуждающее средство для ее чтения, но он явно не сможет писать без героина. Едва опустив ручку, он поднимает иглу. Барбара иногда думает, а была ли у Данте какая-либо подобная опора. Она говорит опьяненному наркотиком поэту, что он все больше и больше попадает в зависимость от порошка.

— Этот порошок действительно хорош.

После этих слов он уже не кажется настроенным особенно поэтически.

— Представляешь, мне сказали… — И Барбара рассказывает ему о предложении Червяка. — Вообрази меня торговцем наркотиками.

Поэт внезапно вдохновляется. Слова льются потоком. Он не может выразить всю страсть своей веры в его музу. Конечно же она имеет все для того, чтобы стать величайшим наркодилером. У нее есть деньги. У нее прекрасная машина. У нее клиентура. И самое значительное, у нее есть хорошие связи. Его друзья на Лонг-Айленде.

— Нет, ты зашел слишком далеко, — настаивала она. — Я поклялась никогда не возвращаться в пригород.

Хотя на днях она клялась нанести визит дочери. Почему не объединить два этих сомнительных мероприятия, не соединить приятное с полезным. Навестить семью и купить героин.

— Если хочешь, можем прихватить пакетик. Мы будем все равно поблизости.

— Большой, очень большой пакетик, — добавляет он, подбирая правильное прилагательное.

Тор говорит, что его друг принес типовой пакетик, для образца, чтобы заинтересовать его покупкой большего количества.

— Думаю, этот достаточно вместительный. — Барбара осмысливает выбор предполагаемого предела. — А ты не можешь получить еще один такой же, как этот?

— Они продают только килограммами. Это наш с тобой жребий — купить несколько килограммов, — говорит он. — Иначе риск не окупится.

У него странная манера выражаться, особенно когда это касается жизни, смерти или яиц. Чем больше она слушает, тем больше слова напоминают игру с огнем, а он сам становится похож на Шалтая-Болтая. Несмотря на тайное желание летать, в действительности она — перепуганный цыпленок. Насмерть перепуганный цыпленок. Он объясняет, что его друг получил товар из главного источника, именно поэтому порошок настолько хорош. Они не мелкие дельцы. Это серьезные бизнесмены.

— Все это довольно опасно, — мрачно замечает она.

— Так и есть, — подтверждает он.

Барбара размышляет, во что она втягивает себя на этот раз. Одна ошибка способна повлечь за собой другую. Но если бы она не начала свою игру, она не сидела бы сейчас здесь. Ее рыцарь храбр, хотя, возможно, немного глуповат. Противоположности притягиваются, это важно для обоих. Цыпленок проворен и ловок, пока у него голова на плечах. И счастлив, пока рядом ее петух. Цыпленок и петух созданы для партнерства. Для них это могло стать тем, что они могли делать вместе, помимо того, чтобы пронзительно кричать и кукарекать. Приключение в пригороде. Пикник для компаньонов. Партнеров по преступлению. Как в любом сотрудничестве преступников, каждый входил в сделку, принося с собой то, что имеет. Ее деньги и его связи. Ее автомобиль и его оружие.

— У тебя есть оружие?

То же старое правило о ношении оружия напомнило ей о том, что случилось, когда она положила в сумочку рогипнол. У мужчины есть оружие. Значит, он планирует его использовать?

— Какого черта ты делаешь с оружием?

— Я был солдатом. — Для него это исчерпывающее объяснение. Воспоминание о героическом времени снова вдохновляет его поэтические способности. — Солдатом, в чьих венах течет кровь, она пульсирует в темноте в тревожном ожидании объятий смерти.

Тарабарщина совершенствуется на глазах. Эта тема выражена почти убедительно. В преступлении скрывается определенная романтика. Что-то мягко влечет ее нарушить закон. Гнать на машине, убегая от погони. В воздухе чувствуется весна. Ее «мерседес» вполне конкурентоспособен. Она может опустить крышу. С ветром, играющим в ее волосах, она чувствовала бы себя скачущей на коне. Они неслись бы прочь, к сражению, вместе с ее сексуальным солдатом, у которого в кармане оружие. Наверное, именно этого не хватало в ее жизни. Опасности.

Глубокая мысль. Жизнь и смерть повинуются простому движению пальца. Спусковой механизм судьбы. Он показывает ей оружие, и его вид вызывает у Барбары сомнения. В кино, когда размахивают оружием, оно имеет вид пластмассовой игрушки. В ее собственной руке оружие имеет вес.

— Убери его. Ты волнуешь меня.

Она взбила подушку и вернулась к умиротворяющей поэзии. Ад, описанный в рифмованных строчках, более реален, чем разговор о наркотиках и оружии.

— Мне очень жаль, но действительность слишком опасна.

Как будто читая ее мысли, соучастник по преступлению говорит о неизбежности судьбы и, как бы соблазняя, определяет самую явную составляющую азартной игры:

— Риск — это опасность.

Итог подведен.

Риск бросается в глаза, опасность выявлена, она отражена в сексуальной позиции. Как раз в то время, когда она наслаждалась небольшим количеством внутреннего покоя, он должен был поднять оружие. Авантюра звучит как самоубийство, но самоубийство безрассудно смелое. Преступная жизнь — это то, чего она никогда не испытывала, с чем никогда не имела дела. Большинство ее денег заработано сомнительными махинациями мужа. Возможно, ей следовало бы принимать участие в бурной дискуссии относительно свободного рынка, начинать с основания пирамиды, откуда каждый, наступая на головы других, отчаянно стремился вскарабкаться наверх. В ее случае — не ради денег. Ради острых ощущений. Не существует предприятия, в котором отсутствовал бы денежный риск. И не существует преступлений, в которых ты не рисковал бы жизнью и членом. Приманка заключается в ужасающем игнорировании правил игры. Игрок манипулирует сетью в своих собственных интересах, не притворяясь, что приносит пользу обществу. Законный бизнес может принести обществу пользу, но чаще наносит вред. Магазины продают детям леденцы, замаскированные под полезную пищу. Банки продают пожилым дамочкам полисы по страхованию жизни, в которых они не очень и нуждаются. Похоже, более честно продавать наркотики или ограбить банк.

В конце концов, она полагается на волю случая. Форму пассивного самоубийства. Несчастные случаи происходят с другими людьми. Солнце всходит, становится теплее, и вы снижаете скорость. Несомненно, при столкновении так более безопасно. Но ветер все равно развевает ваши волосы.

Если бы ей удалось подумать об этом до утра, она могла бы проснуться в своей старой кровати, но в новой жизни, проснуться приближающейся к норме, жаждущей риска, но никогда ничем не рискующей. Вместо этого, день спустя она обнаруживает себя все еще полусонной на пассажирском сиденье своего «мерседеса», сжимающей стоящую на коленях сумку с деньгами, направляющейся на Лонг-Айленд вместе со своим бойфрендом на самоубийственный медовый месяц. Они проделали весь путь до конца пригорода, где мир действительно плоский, и если вы заходите так далеко, то рискуете сорваться с катушек. Она воспринимала это как еще один опыт освобождения, причем более волнующий. Со своим героем за рулем автомобиля, с опущенной крышей, с ослепительным солнцем в небе и, да, с ветерком, развевающим волосы. Она снова закрыла глаза и провалилась в идиллическую мечту, в сагу о борьбе с ветряными мельницами. Их авантюра обречена, но ветряные мельницы обречены тоже. Затем она вспомнила, что надо позвонить дочери. Лучше подождать, пока миссия будет завершена. Она почувствует себя менее напряженно, если они зайдут позже, с сумкой героина. Маленький Ричи сможет вступить в будущее как наркоман.

Внезапно до нее доходит, насколько непристойной стала ее жизнь. Что подумала бы дочь? Кроме очевидного — того, что ее мать приехала в воскресенье со своим новым бойфрендом, мужчиной ее возраста. Она будет счастлива за нее. Он очень симпатичен, таково будет общее мнение. И швейцарский акцент очарователен. Они не поймут, что он имеет в виду, когда говорит о героических сражениях, но простят ему эту иностранную тарабарщину. Главное, сообщение будет получено. С бабушкой все в порядке. Все разрешилось к лучшему. Ради благополучия маленького Ричи. И бабушка может благословлять судьбу. Радоваться тому, как подрос маленький Ричи и что сделка совершилась без единого выстрела. Они добыли целый килограмм героина, и вся семья сможет сидеть вокруг, пробуя товар.

Хейди пришла бы к выводу, что она окончательно лишилась рассудка. Последовали бы звонки в полицию, пожарную команду и в дурдом. Ее своенравная мать всегда была немного эксцентрична, но не до такой же степени. С социальными катаклизмами появилось поколение умеренно развращенных родителей. Отцов, носящих серьги, и матерей, курящих наркотики. Они пытались пойти одновременно двумя путями: респектабельным и влекущим своей новизной — и добились осмеяния следующим поколением. Дети уважают родителей, которые действуют старыми добрыми методами: бьют их раз в неделю и заставляют ходить в церковь по воскресеньям. Внуки более терпимы. Маленький Ричи смог бы понять свою бабушку, торгующую наркотиками.

Вы не взвесили свой килограмм героина перед покупкой? Барбара никогда даже деньги не пересчитывала. Она стремится вперед, на голову обгоняя саму себя. И зашла слишком далеко, чтобы повернуть назад. Она не может поверить, что находится на пути к заключению героиновой сделки. Она даже не может поверить, что находится на пути к Лонг-Айленду. Она не может поверить, что все это происходит в пригороде.

Они проезжают мимо пустых парковочных стоянок, закрытых торговых центров, рядов похожих друг на друга домов с сетью внутренних дорог, прячущихся в тишине окрестностей. Шоссе, похоже, вело в никуда, тем не менее автомобили упорствовали в своем желании туда добраться во время воскресной поездки на край света, будучи убежденными, что мир плоский. В любом случае продолжая ехать.

Пейзаж становился все более плоским, насколько это было возможно. По мере приближения к краю света ландшафт выглядел все скуднее, и вы понимали, что только люди, ненавидящие весь белый свет, могут жить здесь. Друг Тора совершал свои сделки вне дома, а его склад был размещен в безлюдном месте. Перескочить через посредника означало бы разграбление материнской кладовой. Друг не хотел включать Тора в цепочку посредников, предпочитая оставаться посредником и извлекать свою выгоду. Но тот настаивал, что дама не станет пачкать руки, передавая такую сумму денег прекрасному незнакомцу, и его друг был вынужден согласиться дать ему номер телефона в обмен на свою долю. По телефону Тор заверил материнскую кладовую, что номера нет больше ни у кого. Он получил отрывистые указания о месте встречи. Он сказал дилерам, что приедет на поезде, чтобы держать Барбару и ее автомобиль в стороне от сделки. План состоял в том, чтобы он смог пешком дойти до места встречи от железнодорожного вокзала.

Все шло согласно плану. Неподалеку от места назначения они остановились, заправили машину, выпили кофе и теперь ждали. Ждали, наблюдая за часами. Они ждали времени прибытия поезда, чтобы сделать свой маленький обман более правдоподобным, поддерживая друг в друге отчаянную веру, что приняты все меры предосторожности.

Они вели незначительный разговор, полная концентрация была необходима для того, чтобы размышлять о том, чего не учли, и не осмеливаясь представить себе ситуацию, если что-то пойдет неправильно. С вымученной улыбкой он старался ободрить ее, хотя сам походил на солдата, возвращающегося на фронт после ранения, совсем не такого храброго, каким когда-то себя считал. А Барбара слишком устала, чтобы беспокоиться о будущем. Она напомнила себе, что всего несколько дней назад была готова выброситься из окна.

На заднем сиденье автомобиля она снова долго размышляла о прошлом, о жизни и смерти, о яйцах, романе, самоубийстве, о риске и судьбе. Ей следовало найти лучшее применение подобным долгим минутам в прошлом, вместо того чтобы бессмысленно тратить их, пытаясь оживить слабеющую память. Надо было заключить его в объятия, поцеловать и сказать, что он осуществил мечты отчаявшейся женщины, которая уже перестала надеяться.

Надежда существует всегда. Большинство самоубийств бывают неудачными. И большинство жизней тоже. Любовь живет по своим законам.

На пути к своей судьбе она размышляла о не взятом на себя риске, о многих любовниках, которых бросала, о многих попытках самоубийства, которые предпринимала, прежде чем подчинилась необходимости прожить оставшуюся жизнь в несчастливом браке, и все только для того, чтобы обнаружить, что судьба приготовила для нее что-то еще. Ее всегда возмущала зависимость в любви от противоположного пола, неспособность сделать в жизни что-нибудь без мужчины за спиной, даже умереть. На этот раз у нее есть мужчина, который везет ее вниз по дороге к судьбе. И снова это ее возмущает.

Когда была молодой и глупой, Барбара несколько раз пыталась убить себя. И всегда появлялся мужчина, чтобы ее спасти. Она пыталась утонуть в море, но спасатель помешал ей это сделать. Однажды отправилась в никуда на одинокий пикник с корзиной выпивки и таблетками. Но ее тело обнаружил лесник. На следующее утро она поклялась никогда больше не прибегать к таблеткам. Они не могут убить вас, а похмелье — хуже, чем сама смерть. Та же проблема была и в любви. Лидирующий мужчина портил все шоу. Назначив свидание фотографу, она оказалась в темной комнате. А когда назначила свидание повару, ей пришлось чистить картофель. И это притом, что она клялась никогда не готовить и никогда не выходить замуж. Однажды она назначила свидание пианисту (он не был похож на гея, но выглядел довольно скользким). Вместо того чтобы аккомпанировать ее пению, он заставил ее переворачивать для него нотные страницы. А когда она бросила искусство и вышла замуж за бизнесмена, он закрыл ее дома и ушел работать.

По сравнению с этим свидание с преступником — разделенная ответственность. Прекрасное преступление для прекрасной пары. Это было фантазией маленькой девочки, которую она когда-то знала, ее опьяняло чувство любви к мальчику по имени Клайд. Ей хотелось изменить свое имя на Бонни. Ее собственное имя, вульгарно сокращенное, смеялось над ней, как улыбающаяся кукла. У Барби есть дружок… Она была едва знакома с мальчиком. Он доверил ей свой план ограбления кассы в школьном кафетерии. Она уговорила его сначала стащить лом, и дурака поймали, когда он взламывал комнату швейцара. Барби стала доносчиком… Она не уведомила швейцара, ни за что не опустилась бы так низко. Пошла прямо к директору. После этого она хотела изменить свое имя и стать Геддой Габлер, своим образцом для подражания. Пьеса Ибсена была прочитана как волшебная сказка. Страждущая женщина ждет своего пьющего мужа, чтобы он спас ее, но все, на что он способен, — это глупые слова (когда он трезв). Она бросает его манускрипт в огонь, он возвращается к питью, а она стреляется. Конец. Прекрасная история. О безнадежности, побеждающей несмотря ни на что. И она — живое этому доказательство. У бабушки есть бойфренд… На этот раз — преступник. И снова она находится на пассажирском сиденье, а мужчина рядом с ней берет ее с собой в поездку, делая соучастницей его преступления. Соучастницей их любовной истории.

Правда об истинной любви заключается в том, что, даже когда предательство раскрыто, эмоции никуда не уходят. Независимо от того, что рациональный ум проанализировал появление миража, вы по-прежнему испытываете жажду, когда добираетесь до нагромождения песка, и понимаете, что это просто песок. Жажда мучает вас еще больше, чем прежде. Иллюзии одной маленькой девочки давно умерли, но потребности продолжают жить. Все началось с бутылки. Молоко перестало поступать в нее раньше, чем она смогла это запомнить. Разве сейчас не последний шанс повзрослеть? Конец уже виден. Барбара с тоской следит за своим миражом. Ее Клайд везет Бонни к их общей судьбе, к свисту пуль. И все, что она может сделать, — положить голову на его плечо.

Они прибывают одновременно с поездом. Он берет сумку с деньгами, нащупывает оружие и отправляется на место встречи, осужденный человек на своем последнем пути. Она садится за руль и ждет, наблюдая, как он исчезает в солнечном свете. Она помнит, что ее «мерседес» оборудован всем необходимым. В ящике для перчаток лежит театральный бинокль, оперные очки, как ей нравилось его называть, для использования в критической ситуации. Сейчас именно тот случай. Встревоженно вступили струнные. Бас готовится к финальной арии. Певица-сопрано, ожидающая своего выхода и внезапно понимающая, что это не их сцена. Она — контральто, а он — идиот.

Ее нервы рвутся на куски. Она пытается сфокусировать бинокль на своем удаляющемся воине, но ее руки дрожат. Когда он исчезает из поля зрения, она включает двигатель и медленно следует за ним на безопасном расстоянии. Нет, она не может позволить ему исчезнуть. К черту план! Она опасается за его жизнь, и с внезапной паникой в ней рождается уверенность, что все ее сомнения, касающиеся их отношений, ничего не значат, потому что без него она будет чувствовать, как ее сердце выскакивает из груди. То короткое время, что они знали друг друга, заставило ее лучше понимать собственные эмоции, чем его. Ее мотивы трагически просты. Она знает, что больше не хочет жить одна. И не хочет умереть в одиночестве. Она скорее умрет с ним вместе, чем потеряет его, — судьба худшая, чем самоубийство.

Он идет на пустую парковку для автомобилей и ждет. Она соблюдает дистанцию, оставаясь на другой стороне шоссе и наблюдая из машины в бинокль за каждым его движением. Через несколько минут около него останавливается автомобиль, и он садится внутрь. За рулем толстый мужчина. В костюме и при галстуке. Служащий, без особой охоты работающий в выходные дни, по дороге из церкви на ланч к родне сделал по пути небольшую остановку в офисе. Автомобиль двинулся по маленькой дороге, примыкающей к шоссе.

Соблюдая дистанцию, Барбара легко могла следовать за ним. В конце концов автомобиль остановился на другой пустой парковке. Мужчины вышли и пешком направились в помещение, напоминающее склад. Оно находилось довольно далеко. Барбаре пришлось смириться и терпеливо ждать момента, когда занавес опустится. Ощущение обреченности сдавило ее горло. Поэт не имеет никакого отношения к боевым действиям. Он может только позволить убить себя. Она наблюдала, как его ведут, словно жертву на заклание. Высокий худой мужчина в свободной хлопчатобумажной одежде, сопровождаемый толстым человеком в костюме и при галстуке. Они могут съесть его живьем, и никто не будет об этом знать.

Они могут превратить его в колбасу. Пепперони для пиццы. Рассматривая место парковки через свой театральный бинокль, Барбара увидела, что оно принадлежит итальянской компании по упаковке мясопродуктов. При более внимательном осмотре она замечает вывеску над складом, говорящую что-то о производстве прессованного мяса, без сомнения распределяющегося по территории пригорода в различных формах продуктов для плотоядных животных, таких как консервированные фрикадельки и растворимые помои. Отличное место для того, чтобы прятать наркотики, отмывать деньги и избавляться от трупов.

Проходит какое-то время, прежде чем толстый мужчина возвращается, волоча большой мешок для упаковки мертвых тел. Он потеет и проклинает все на свете, поскольку ему приходится выполнять эту тяжелую работу в выходной день. Он ухитряется погрузить мешок в машину, с усилием свалив в багажник. Там уже есть один похоронный мешок. Он снова возвращается внутрь, а когда выходит оттуда, в одной руке несет ее сумку с деньгами, которую помещает на переднее сиденье, а в другой — хлопчатобумажный жакет Тора с его остальной одеждой, он не тратит напрасно времени, помещая ее в установку для сжигания отходов. Проехав небольшое расстояние до еще одного из складов, он открывает двери и заезжает внутрь. Некоторое время спустя он вновь появляется на парковке и отправляет пустой похоронный мешок в установку для сжигания отходов. Затем он выводит со склада автомобиль, закрывает дверцы и отправляется к водостоку, чтобы вымыть руки. Мокрый, но квалифицированный мясник, выполнивший свою работу. И, не беспокоясь о нескольких кровавых отпечатках на рулевом колесе, он отправляется на ланч к родне.

Барбара в оцепенении наблюдала за неизбежным концом их авантюры. Как всегда, пасуя перед лицом мрачной действительности. Она чувствовала себя парализованной своим противником — уродливым существованием человека в этом мире. Ужасные события, разворачивающиеся перед ее глазами, превратили ее мечту в кошмар, с романтическим выездом в местный гастроном, чтобы понаблюдать за приготовлением сэндвича с болонской колбасой. Нет никакого предмета для наблюдения. Страдания несчастного животного сократились благодаря механизации конвейерной ленты. За несколько мгновений ее жизнь неузнаваемо изменилась. А все, что она могла засвидетельствовать, было только уборкой.

Однако она продолжает ждать еще около часа, ошеломленная и потрясенная, неспособная к действиям, не желающая верить неопровержимым фактам. Ее мужчина, скорее всего, мертв. Она не видела его тела. И никто его не увидит. Пока он не окажется на обеденном столе, часть освященной временем традиции пригородного ритуала, открытие консервной банки спама. Бескровная жертва богам комфорта. Любой свидетель преступления даже не поймет, что произошло во время приготовления пищи. Истинная цена всему — вакуумная упаковка. Стоимость героина или рубленого мяса поднимается и снижается благодаря тем, кто контролирует поставки во всем мире, и в борьбу за этот контроль затесался маленький человек. Возможно, возбужденные нервы героя заставили его развязать язык, и он сказал что-то неверное или был слишком многословен со своим иностранным акцентом. Они могли неправильно понять его тарабарщину, счесть ее чем-то большим, нежели поэтическая вольность. Возможно, его подставили. Его друг, которого тоже подставили. Возможно, они уже убили и его друга, чтобы завершить работу. Толстяк ездит от одного убийства к другому, заранее планируя свалить тела вместе, чтобы сэкономить время. Маленькие мужчины, поглощенные большими делами, выбрасываются из игры, если они недостаточно большие, чтобы играть. Все в картах, где желание и судьба раздаются неуверенной рукой. Рискуйте, и жестокая судьба может покончить с вами.

Барбара опускает свои оперные очки. Смотреть больше не на что. Опера закончилась. Завершение их героической авантюры оказалось беспрецедентным, скучным, лишенным всякой поэзии. Тупая вторичная переработка прожитой впустую жизни мгновенно превратила все в прессованное мясо.

Все, что она получила

Когда случаются несчастья, у любого человека нет другого выбора, кроме как вернуться к прежним привычкам, как к последнему прибежищу. Если бы у Барбары был телевизор, она вернулась бы к нему. И больше никогда не сдвинулась бы с этого места, медленно превращая саму себя в мемориал своей нежной умершей души. Бабушка предает себя энтропии. Всему конец.

Вместо этого, она продолжает свою историю. Это ее собственная жизнь, а не телешоу. Надо продолжать идти, пока не достигнешь тупика. Не важно куда, но вперед. Вернуться туда, откуда она приехала. Либо это, либо пребывание здесь в неопределенности. Она может включить приемник в автомобиле, поставить кассету с успокаивающими мелодиями и медленно, постепенно исчезнуть вместе со струнными инструментами. Бесшовный переход к безопасной загробной жизни. Она включает зажигание, но по-прежнему не может заставить себя начать движение, помещенная в безопасное чрево своего «мерседеса», ремень пристегнут, он готов смягчить удар при столкновении со стеной. Она нуждается в чем-то, чтобы уменьшить переполняющую ее боль. Бабушка снова одинока. Ее верная фляжка всегда при ней, старые привычки уходят с трудом. И если она когда-либо отчаянно нуждалась в выпивке, то этот счастливый миг налицо. Она прикладывает к губам холодный металл. Достаточно согревающего «Мартини», чтобы продезинфицировать разорванное сердце. Обжигающая жидкость спускается вниз по пищеводу и в течение нескольких секунд попадает в ее пересохшие вены. Она отстегивает ремень безопасности. Чувствуя себя достаточно пьяной, она помещает ногу на педаль газа и медленно движется по направлению к шоссе.

Покидая край света, Барбара еще раз пытается определить, в чем она нуждается, кроме нового напитка или профессии, одного любовника или двух, милосердия или преступной жизни. Ничто из этого не принесло ей доход, и меньше всего — преступление. Ее отчаяние достигает небывало высокого уровня. Она нуждается в чем-то большем, чем когда-либо нуждалась, хотя по-прежнему не может сказать, что это может быть. Бросив взгляд в черную дыру, она преодолела головокружение, пустота в ее жизни превратилась в зияющую пропасть, бесконечное пространство. Она просто знала, если бы они доехали до конца Лонг-Айленда, кто-то мог выйти из игры.

Итак, бабушка осталась с тем, что она не имеет, испытывая потребность в том, что она уже имела, не зная, насколько это ей необходимо. Теперь у нее нет ничего, или, точнее говоря, почти столько же, сколько она имела раньше, минус то, что имело значение. Деньги улетучились, но мужчина незаменим. Его искреннее доброжелательное отношение теперь исчезнет, исчезнет на долгое время, оставшись в памяти как вечная иллюзия. Ее собственная волшебная сказка. Ее поверженный герой, вытащенный из исторической книги, история быстро забывается, а герой исчезает бесследно. Ключи от его квартиры жгут ей руки, у нее не будет ничего материального, чтобы помнить его. Ни сувенира из поездки, ни поэмы, ни шприца. Она не может пойти в полицию. Что она там скажет? Ей нужно ничего не стоящее имущество мертвого человека. Нет тела, нет преступления. Его наличие могло явиться для нее обвинением, только если бы она рассказала историю его смерти. Его отсутствие заметят только из-за невыплаченной арендной платы. В конечном счете владелец очистит загадочно освободившуюся квартиру, скудное имущество будет продано, а поэтические произведения окажутся выброшенными в мусор. Бесславный конец истории, которая никогда не имела продолжения. Точно так же, как и реальная жизнь. Точно так же, как поездка на автомобиле, закончившаяся катастрофой.

Игра проиграна, но в качестве утешительного приза она сохранила свою жизнь, а это чего-то стоит. Есть слабое утешение в понимании того, что их любовь была обречена с самого начала, предназначенная для одноразового использования, как шприцы, как мужчина с его поэзией. Если бы они победили в этой игре, этот большой пакет в конце концов закончился бы, волшебный порошок был бы продан или использован ими. Они могли купить еще один и еще один. И где бы они были год спустя? Нуждались бы в новом пакете и ссорились по этому поводу. Еще один год, еще один пакет, а что она получила бы взамен? Жизнь в тюрьме. Запертая в камере, она все еще пыталась бы решить, в чем она действительно нуждается, кроме секса, любви, нежности, истинных друзей, а может, просто еще в одном пакете. К моменту освобождения она могла бы стать прабабушкой, страстно желая снова быть бабушкой. Но зачем думать о том, чего не хватает бывшему мошеннику? У нее по-прежнему есть свобода. У нее есть ее жизнь. Потребностей нет только у мертвых. А у нее есть то, о чем каждая бабушка мечтает больше всего. У нее есть внук. Маленькое болтливое существо, которого она не видела с тех пор, как дала ему его первый «Мартини».

Когда случаются несчастья, у любого человека нет другого выбора, кроме как вернуться к своей семье, как к последнему прибежищу. Старая привычка, которая не хочет уходить. Нравится ей это или нет, но она по-прежнему остается бабушкой. Мать нуждается в своем ребенке, с возрастом роли безжалостно поменялись. Когда все остальное терпит неудачу, ваш клан всегда готов принять вас обратно в свое генетическое объединение, заглушив взаимные обиды. Какая прекрасная возможность для блудной бабушки вернуться домой, прося прощения!

Когда ее дочь сняла телефонную трубку, она показалась невероятно счастливой оттого, что услышала голос своей пропавшей матери.

— Я так рада, что ты позвонила. У меня действительно есть что тебе рассказать, нечто очень важное, но я думаю, что лучше сделать это при личной встрече. Похоже, мы не можем общаться по телефону, а мне очень трудно все объяснить.

— У меня тоже есть что рассказать тебе, дорогая. — Барбара слышит циничные нотки в низком голосе, которые помогают ей скрыть чувства, и понимает, что потеряла не все. Когда все остальное подводит вас, остается чувство юмора. — Я еду в машине. Если не попаду в аварию, влившись в поток транспорта, через час буду у вас.

Для разнообразия они повесила трубки синхронно. Она не могла себе представить, что такого важного хотела рассказать ей дочь при личной встрече, но сама мысль о том, что дочь будет ей что-то объяснять по телефону или лично, оставляла ее равнодушной. Цинизм держал ее эмоции под контролем, подавляя рвущийся из груди крик. Возвращаясь с края света, она проезжала через растянувшийся пригород, чувствуя себя более чем иностранкой на своей собственной земле. Беженкой. Убегающей от собственной души.

Она хотела бы смеясь отмахнуться от этого, как от любого другого забавного приключения. Одна ошибка привела к другой, пока она не вернулась в то место, с которого начинала, потерпев крушение. Расчесав свой зуд почти до открытой раны, она больше не чувствовала его.

И все напрасно. Даже если ошибки сводятся к опыту за пределами спокойной жизни, которой она жила до того, как вышла за ее рамки, иллюзия свободы оказалась ловушкой. И если ты попал туда, нет пути обратно, кроме того, которым ты туда зашел. Поэтому лучше с этим примириться. Бабушка смиряется с тем, что пора стать взрослой и вести себя согласно своему возрасту. Наступило время для циника отказаться от своих эмоций и хорошо поплакать.

Или хорошо посмеяться. Последнее приключение не было смешным, но все-таки оно было более забавным, чем остаток ее жизни. Она не смеялась в течение долгого времени, и не собирается делать это сейчас. И она также не плакала в течение долгого времени.

Слезы текут медленно, размывая ее тушь, оставляя на щеках темные полосы, прежде чем ветер уносит их. Она ведет автомобиль с затуманенными глазами, готовая врезаться в проносящийся поток машин для того, чтобы потом бороться за жизнь в современной вакуумной камере и остаться беспомощным, но живым овощем. Но каков у нее выбор? Ей остается только это, в противном случае следует вернуться домой и лечь в постель. Но где ее дом? Ей следует вернуться в квартиру? Вернуться в ее новую жизнь? Окольным путем, следуя через старую. Надо вернуться в дом дочери, откуда началось ее путешествие. Вернуться к тому, чтобы быть бабушкой.

Она обнаружила дочь дома в одиночестве, готовящуюся встретить будущее в лице матери. Они сидели друг против друга в ожидании возможности разделить свои проблемы, две версии одних и тех же генов, хотя выглядели совершенно непохожими, поскольку никогда не придерживались одной и той же точки зрения на события. Никакими словами невозможно было выразить отсутствие понимания между ними. Так много произошло с тех пор, когда они в последний раз встречались лицом к лицу! С чего начать разговор? Как она может рассказать своей дочери о том, что случилось, не слишком выдавая себя, своих преступных намерений и своего отчаяния. Дочь никогда не поверит ей. Убийства не происходят в безопасных местах. Необычные события не случаются с обычными людьми. Сорвавшаяся сделка с покупкой героина не может иметь место в нормальной жизни. Во всяком случае, в пригороде.

— Я не знала, как рассказать тебе это по телефону… — начала дочь. — Я просто хотела жить нормальной жизнью.

— И это все?

Надо дождаться момента, когда дочь сможет услышать то, что Барбара должна сказать.

— Ричард больше не живет здесь. — Хейди сказала это так, как будто новость должна стать ужасным ударом для всякого, кто ее услышит.

— О! — Барбара вспомнила, что говорила так же, когда муж оставил ее. Она только удивлена, что этот мудак сбежал так скоро. Молодежь слишком прогрессивна! Они не ждут неизбежного. Они просто поступают так, как им нужно.

— Я отослала его.

— Ты имеешь в виду, что ты выгнала его отсюда?

— Не совсем так. Все так быстро изменилось. Я подумала, будет лучше, если он уедет. Я сказала ему, что просто хочу нормальной жизни.

Наглость молодежи заключается в том, что они думают, будто им известно, что они хотят, в чем нуждаются, и не сомневаются, что могут реально это получить.

— Я нуждаюсь в перемене, — продолжала Хейди, похоже, ей было известно, чего именно не хватало в ее жизни. — И не только ради себя. Но и ради маленького Ричи.

Наглость молодежи заключается и в том, что они думают, будто то, что они хотят, принесет пользу всем остальным.

— И где маленький Ричи?

— Он ушел играть в бейсбол со своим Джоком[8], — смущенно объясняет она.

— Со своим с кем?..

— С Джоком.

— Джоком?

Имя звучит как колокол. Казалось, после совместного проживания с атлетически сложенным бойфрендом Хейди вернулась к непринужденному англизированию французского языка, превращая иностранное в близкое и домашнее. Барбара выглядела озадаченной, а затем ошеломленной, когда поняла, в чем тут дело. Она с ужасом слушала, как ее дочь продолжает объяснять, что это была любовь с первого взгляда.

Сначала был запах. Молодая женщина никогда прежде не имела дела с таким мужчиной. И никогда так не трахалась. А этот запах? Что ни говори о его привлекательности, но эффект был непосредственным и незабываемым.

Возможно, сблизиться с ним было преждевременно, но они оба хотели поступить так, как будет лучше для маленького Ричи. Ей было очень трудно вырываться в город, чтобы навещать любовника, а его короткие визиты в пригород слишком беспокоили маленького Ричи, и без того уже обескураженного внезапным исчезновением отца, он даже стал мочить штанишки чаще, чем обычно. Устойчивые отношения в семье — то, в чем ребенок больше всего нуждается. Вскоре, как только развод будет получен, она планирует прогуляться по центральному проходу в церкви с новым мужчиной. Запах будет преследовать ее на всем пути.

Барбара, безмолвная, как никогда прежде, открыла рот, но не смогла выдавить из себя ни звука. А она еще думала, что у нее есть о чем рассказать!

Хейди внимательно смотрела на мать, с интересом ожидая, что та скажет. Должны же последовать комментарии.

Барбара собрала всю иронию, на которую была способна.

— Жак играет в бейсбол? Я думала, он художник, а не… не джок. Не тот человек, чтобы играть в американский бейсбол.

— Джок говорит, что он всегда хотел жить согласно американской мечте. Когда он познакомился со мной и с маленьким Ричи, он понял, кому принадлежит его сердце. Джок так хорошо себя ведет с маленьким Ричи!

Все для ребенка. Даже сексуальная жизнь мамочки. Ничего не скажешь о карьерном продвижении ее любовника! Теперь он сможет раскрашивать пригородный ландшафт своей мечты. Вместо кирпичной стены. Ему больше не надо искать вдохновения в дешевом пойле и скипидаре. Он может пить французское вино, смешивать «Мартини» и наслаждаться отличной травой, которую среди винилового сайдинга и искусственного дерна хороший дилер не смог бы не обнаружить.

Мать и дочь сидели лицом к лицу, но все еще чувствовали себя чужими друг другу. В конце концов, они сходятся во мнениях чаще, чем им казалось. Но они пришли к этой точке разными путями. Уравновешенная и положительная дочь. Распутная мать, испытывающая позывы к рвоте.

— Как ты могла? — озадаченно поинтересовалась Барбара. Похоже, это единственное, что она могла спросить, хотя непонятно, что здесь невозможного.

— Я больше не сумела мириться с обманом, — призналась неверная супруга. — Я все знала о Ричарде уже давно, но предпочитала прятать голову в песок. Только благодаря отношениям с Джоком я смогла смириться с правдой о моем браке.

— Ты хочешь сказать, что, связавшись с Джоком, ты внезапно поняла, что Дик ничего не стоит?

— Мама, ты явно поглупела. Это совсем не то, что я имею в виду, — обоснованно заметила Хейди. — Есть кое-что, о чем я давно хотела тебе рассказать. Я просто не могла заставить себя признать эту проблему и противостоять ей. Она слишком неприличная. Слишком ужасная.

— Но я твоя гребаная мать. Выплюнь это, девочка! — Вряд ли это может быть ужаснее, чем вонючий комок, уже выплюнутый в ее лицо.

Хейди смотрит на свои руки, сложенные на коленях. На ее лице застыло благочестивое выражение с примесью самодовольства, она готова стать мученицей.

— Заботясь о маленьком Ричи, о тебе, о папуле и его новой жене, я сумела отодвинуть собственные проблемы, в надежде, что они как-нибудь разрешатся сами собой. Но они не разрешаются, все становится только хуже.

Барбара сидит неподвижно, молча выслушивая откровения о пролитом молоке, не веря своим ушам. Кап. Кап. Она чувствует себя как во время воздушного налета. Едва успев прийти в себя после разрыва последней бомбы, она чувствует, как новая воздушная волна обрушивается на нее. Райский сад пригорода явно переполнен упавшими яблоками, в которых завелись черви. Вечер сегодня полон сюрпризов. Можно забыть о скользкой французской змее. Адам не человек — Бог, он создан Им, чтобы существовать на грешной земле.

Папулина дочка продолжала говорить о том, что она просто хотела быть хорошей дочерью и хорошей женой. Она пыталась сделать все возможное, чтобы сохранить свой брак, но в конце концов это оказалось биологически невозможно. Определенные проблемы в отношениях не могут быть преодолены. Нельзя изменить то, что изменить невозможно. Она думала, что любит мужа, и выполняла все свои обязанности, пока не начала видеть его таким, каким он был в действительности. Определенно не таким, каким казался. Не вполне нормальным.

— Дик не совсем нормален, — призналась Хейди. — Он хочет быть похожим на меня, — поведала она с оттенком недоверия и с отвращением добавила: — И одеваться он хочет как я.

Еще один мужчина в женской одежде?

— Ты хочешь сказать, что он гей?

— Нет, он не извращенец.

— Тогда кто же он?

— Он скорее трансвестит, — пояснила дочь, выказывая себя экспертом в этом вопросе. — Ему просто нравится одеваться как женщина. Некоторые мужчины это любят.

— Некоторые женщины тоже.

— Он вполне нормален, — настаивала Хейди. — Для того, кем является.

— Ты имеешь в виду для женщины? Пойманной в мужское тело, как в ловушку.

— Он слишком тщеславен, чтобы быть женщиной. Поверь мне. Дик очень любит свою маленькую штучку.

Барбара использовала тот же самый способ мести, когда муж ее бросил. Она говорила всем, кто был готов ее слушать, что у этого огромного мужчины маленький член.

— Он слишком влюблен в себя и свое тело, поэтому последнее, в чем он нуждается, — это женские гениталии. — Признание развязало Хейди язык. — Я имею в виду, что ему нравятся женские гениталии. Но не для того, чтобы их носить.

— Я слышала, что они просто выворачивают их наизнанку.

— Где ты могла это слышать? — Дочь подозрительно посмотрела на мать, затем вновь возвратилась к прежней теме. — Ричард не урод. Он не вполне нормален, но явно гетеросексуален.

Барбара не может решить, какая из новостей ее больше шокировала: то, что дочь связалась с одиозным официантом, или причина, по которой она это сделала.

— Понимаешь, Дик не хочет иметь секс с женщиной. Он хочет просто надевать женскую одежду и использовать макияж. У него такой заскок. Но должна признать, что он делает это со вкусом.

— Как мужчина может со вкусом рядиться в женскую одежду?

Барбара реально начинает чувствовать, что существует заговор против ее женской природы. Между ее дочерью, укравшей ее одноразового любовника, и зятем, ворующим одежду своей жены. Не говоря уж о фильмах геев и живых шоу дрэгов, еще одной демонстрации врожденной потребности мужчин в женщине, вырезанной из его собственной плоти и носимой как вторая кожа. Неужели они не могут заниматься своим блудом без модных заявлений. Ведь смысл в том, чтобы снять одежду, а не надеть ее.

— И он еще имел наглость заявлять мне, что я лишена вкуса!

— Именно по этой причине он был таким непреклонным, мама. Ричард ненавидит женщин с плохим вкусом. Он любит сдержанных женщин. Поэтому и хотел разделить жизнь со мной.

— Чтобы делить твою губную помаду? Этот мужчина — гей! — выкрикнула Барбара, окончательно утратив контроль над собой.

— Мне хотелось бы, чтобы все оказалось так просто. Он слишком любит женщин для того, чтобы быть геем. Любит настолько сильно, что ему нравится чувствовать себя женщиной. Но только во время секса. Это возбуждает его. Боже, он хотел заниматься этим со мной, надев мою одежду!

— Этот мужчина — лесбиянка!

Это уже слишком для ушей бабушки. Так много говорится о геях и лесбиянках и о других разнообразных трансмутациях полов, что любому нормальному человеку кажется просто нелепым поменять одежду, не изменяя свой пол. Наличие рогов не оправдывает извращения. Она думала, что единственная в семье способна изменяться. Неужели отчаяние заразно? Эпидемия потребностей поражает даже души скучных дураков. Неужели весь мир сошел с ума на почве секса?

— Я так рада, что мы, в конце концов, сидим вместе и разговариваем. Только мы вдвоем. — Хейди коснулась рукой колена матери.

Барбара содрогнулась при мысли о некотором лесбийском подтексте, который, словно попав в зону работы вентилятора, распространился по всей комнате. В этом случае можно было бы говорить о лесбийском инцесте.

— Мать и дочь. Вместе. — Хейди явно чувствовала себя свободной от секса, который когда-либо у нее был. — Делятся своими секретами. Ведут женский разговор.

— Скорее разговор двух потаскушек. — «Или еще хуже!» — Я действительно не хочу обсуждать твою сексуальную жизнь. Тем более жизнь с болваном, за которого ты вышла замуж.

— Наша сексуальная жизнь была хорошей, — призналась Хейди. — Хотя Джок удовлетворяет меня, как ни один другой мужчина в жизни.

Дик и Джок. Почему женщины всегда думают, что последний мужчина — единственный, кто может заполнить их внутреннюю пустоту? Барбара потрясла головой.

— Я не могу поверить в то, что услышала.

— Должно быть, для тебя это было шоком, мама.

Дочь не понимает, почему это так ее шокировало. Открытие, что бабушка не единственная шлюха в их семье, восстановило ее веру в институт брака. Снова находясь на грани онемения, Барбара слышит точно со стороны свой голос, высказывающийся в защиту института брака.

— Ты не можешь просто бросить своего мужа ради хорошего трахальщика. Тебе должно быть известно, что извращенец был извращенцем и тогда, когда ты выходила за него замуж.

— В наших отношениях всегда было что-то не так. Но я не могла понять, что именно. Сначала я обнаружила, что мои вещи никогда не лежат на своих местах. Я не могла объяснить их внезапного исчезновения. До того, что произошло приблизительно год назад, когда я неожиданно вошла к нему в ванную. И обнаружила там несколько вещей, которые безуспешно искала. Они были на нем. Разумеется, я пришла в ужас, но что я могла сделать! Мне надо было думать о маленьком Ричи. И я была замужем за этим человеком.

— И ты по-прежнему замужем за ним. Несмотря на сожительство с моим одноразовым дружком.

— Я не стала бы выражать это таким образом.

— А что Дик думает о вашем обмане? И как он относится к тому, что Джок играет в мяч с его сыном?

— У него нет выбора.

— Значит, последует еще один грязный бракоразводный процесс?

— На самом деле с разводом все просто, — сказала Хейди, глядя на сложенные на коленях руки. Сквозь ее самодовольство пробиваются победные нотки. — Я получу дом и деньги. А он может оставаться со своим дерьмом.

— Как ты заставила Дика согласиться на это?

— Легко. Я пригрозила разоблачить его.

Вместе с его гардеробом. На этот раз мужчина хотел оставаться в счастливом браке. Со своей первой женой. Хейди продолжала рассказывать, что он пытался убедить ее смириться с его слабостями, даже принимать в них участие. Она отказалась, и он поклялся делать что-нибудь так, как она хочет, только чтобы остаться вместе. Она предъявила ему ультиматум. Или он излечивается, или они разводятся. Только тогда он решил лечиться. В лечении нуждалась вся семья. Ричард — чтобы перестать одеваться в женскую одежду, маленький Ричи — чтобы перестать писать в штанишки, а Хейди — чтобы быть готовой к встрече с пугающей перспективой.

Но не существует аргументации, способной изменить факты, спасти благородную даму, попавшую в беду, остановить непрекращающийся поток пи-пи или избавить от фетишизма, связанного с женской одеждой. Барбара знала по личному опыту, что красивая пагубная привычка может быть безобразно неизлечима. Дик достаточно красив как мужчина, но в женской одежде достоин презрения. Только когда Хейди встретила свою истинную любовь, она смогла найти выход из неудавшегося брака. Развод никогда не бывает легким, если вы не хотите использовать шантаж. С вновь возникшим страстным желанием появляется уверенность в себе, дающая возможность угрожать мужу ультиматумом. Убирайся и дай мне все, что я хочу, иначе я расскажу всем, что я знаю.

— Мне очень стыдно рассказывать тебе все это. Ты должна пообещать, что больше никто не узнает. Дик бы очень обиделся.

— Мой рот на замке. — Барбара слишком травмирована, чтобы говорить об этом. Весь этот скандал слишком неприличен даже для женщины, которая была близка к казни на плахе и слишком тесно связана с этим домом. Сексуальные скандалы очень забавны, но не в тех случаях, когда происходят внутри семьи. Если она снова увидит этого мудака, она не будет ни смеяться, ни ухмыляться, когда скажет ему, каким извращенцем его считает. Скажет прямо в лицо, и пусть слышат все вокруг. — Я никогда не буду в состоянии смотреть ему в глаза. Без того, чтобы не подмигнуть. Я всегда думала, что у обычных людей бывают странности. Но они еще более странные, чем я думала. Моя вера в человечество разрушена.

— С est la vie[9], — заметила Хейди и пожала плечами, как парижанка.

— Дочка… — сказала Барбара перед тем, как выйти из дома. — Ты внушаешь мне отвращение. Не имеет значения, что Дик собой представляет. Ты еще более отвратительна, чем твоя собственная мать. Ты связалась с одиозным официантом. Зачем ты рассказала мне об этом?

— Я должна была рассказать тебе. Сложившаяся ситуация касается не только меня, но и тебя. И в свете того, что случилось, думаю, мать и дочь должны проявить особое взаимопонимание.

— Слишком особое, дорогая. Слишком-слишком особое. Я бы хотела, чтобы ты ничего мне не рассказывала.

— Ну а я рада, что сделала это, — дерзко ответила папулина дочка. — Если я хоть чему-то научилась у Джока — то это ценить правду. Как ты знаешь, он художник. И очень честный человек.

А также великий трахальщик и самый вонючий из ныне живущих мужчин. Поистине о вкусах не спорят! Научно доказано, что большинство того, что мы называем вкусом, фактически является обонянием. Правильная мысль. Барбару сдерживает ее нос.

Она медленно встала и пошла к двери, чувствуя, что у нее больше чем когда-либо кружится голова, ей чудился запах, который подавлял ее. Запах человеческого легкомыслия. Она приехала сюда, чтобы поделиться, но получила больше, чем рассчитывала. Она ничего не рассказала о собственных преступлениях, настолько ошеломленная рассказами дочери, что не могла даже подумать о себе. С матерями подобное случается. Они не могут представить себе, что их дети способны на грязные поступки, которые слишком хорошо известны им самим. С запахами происходит то же самое. Вы не чувствуете свой собственный запах, но чужие — невыносимы.

Бабушка сохранит свои воспоминания для себя. Не существует способа вновь пережить мгновение. Только если сделать то же самое еще один раз.

Вот так, говорит себе Барбара. Садясь за руль, она наконец понимает, куда идет и в чем действительно нуждается. Она идет в никуда, как никогда прежде. А то, в чем она нуждается, бабушка получает.

Кен Шэйкин

СОБЛАЗН

Кен Шэйкин — автор провокационных романов Love Suks (1997), Real Men Ride Horses (1999) и The Cure for Sodomy (2006). Уроженец Нью-Йорка, сейчас живет в Берлине.

Женщина среднего возраста по имени Барбара, одинокая, без друзей, плывет по течению, одержимая всесокрушающей яростью. Постепенно ее увлекает водоворот страсти, душераздирающего веселья и нарастающих неприятностей.

Шэйкин подвергает сомнению буржуазные традиции с самой первой и до последней страницы своей книги.

Этот роман похож на звонкий афоризм. Автор ниспровергает священных коров, порой балансируя на лезвии ножа.

Kirkus Reviews

Эта книга не для всех, но если вы цените остроту эмоций, роман Кена Шэйкина — для вас.

The Independent

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Игра слов: dick на англоязычном сленге означает пенис.

2

Игра слов: pour (фр.) — для, poor (англ.) — бедный.

3

Спортивный термин, используемый в фехтовании, означает укол противника.

4

Yuck (англ.) — междометие, выражающее отвращение.

5

Ария Флории Тоски, героини оперы «Тоска» итальянского композитора Дж. Пуччини (1858–1924).

6

Знаменитая песня американской кинозвезды Дорис Дей, прозвучавшая в фильме А. Хичкока «Человек, который знал слишком много».

7

Игра слов: слова Cheese us Christ (сыр наш Христос) созвучны словам Jesus Christ (Иисус Христос).

8

Jock (англ.) — презрительное прозвище для тех, кто много занимается спортом.

9

Такова жизнь (фр.).

Content

Кен Шэйкин
Соблазн

То, что ей нужно

Прилечь или переспать

Новый телевизор или новое пространство для жизни

Новый напиток или профессия

Еще одна перемена или две

Еще один любовник или два

Бог или наркотики

Садизм или мазохизм

Милосердие или преступная жизнь

Риск или судьба

Все, что она получила

Примечания