Джоржетт Хейер

Великолепная Софи

© Georgette Heyer, 1950

© Jon Paul, обложка, 2013

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2013

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2013

Переведено по изданию:

Heyer G. The Grand Sophy: A Novel / Georgette Heyer. – London: Arrow Books, 2004. – 336 р.

* * *

Глава 1

Дворецкий, с первого взгляда узнав в госте единственного брата ее светлости, о чем впоследствии уведомил своих далеко не столь проницательных подчиненных, приветствовал сэра Горация низким поклоном и взял на себя смелость сообщить ему, что миледи, которой для всех прочих визитеров, не связанных с ней столь тесными родственными узами, нет дома, будет счастлива его принять. Сэр Гораций, на которого подобное снисхождение не произвело особого впечатления, передал свое пальто с пелериной одному лакею, шляпу и трость – другому, небрежно швырнул перчатки на столик с мраморной крышкой и заявил, что нисколько в этом не сомневается, после чего поинтересовался у Дассета, как он поживает. Дворецкий, разрываясь между благодарностью гостю за то, что тот запомнил его имя, и неодобрением его крайне непринужденных манер, ответил, что поживает он настолько хорошо, насколько это вообще возможно, и добавил, что счастлив видеть самого сэра Горация ничуть не постаревшим с тех пор, как имел удовольствие докладывать ее светлости о приходе брата в прошлый раз. После чего дворецкий величественно направился вверх по роскошной лестнице в Голубую гостиную, где леди Омберсли в сбившемся набок капоре мирно почивала на софе у камина, укрыв ноги шотландской шалью с набивным рисунком. Мистер Дассет, мгновенно оценив эту картину, откашлялся и хорошо поставленным звучным голосом провозгласил:

– Сэр Гораций Стэнтон-Лейси, миледи!

Леди Омберсли вздрогнула и проснулась, растерянно моргая. Безуспешно попытавшись поправить капор, она ошеломленно вскрикнула:

– Гораций!

– Привет, Лиззи, как поживаешь? – приближаясь к ней, произнес сэр Гораций и энергично потрепал сестру по плечу.

– Боже, как ты меня напугал! – воскликнула миледи, откупоривая флакон с нюхательной солью, который всегда держала под рукой.

Дворецкий, снисходительно наблюдавший за бурными родственными восторгами, осторожно прикрыл за собой дверь. Оставив встретившихся после долгой разлуки брата и сестру наедине, он отправился сообщить своим подчиненным, что сэр Гораций – истинный джентльмен, хотя и проводит большую часть времени за границей, где выполняет различные правительственные поручения дипломатического характера, чересчур деликатные для их понимания.

В это время дипломат сушил у камина фалды своего сюртука, угощаясь понюшкой табаку, при этом заметив сестре, что она прибавила в весе.

– Мы с тобой не становимся моложе, – любезно подсластил он пилюлю. – Хотя ты заметно постарела за то время, что мы не виделись, – пять лет, если мне не изменяет память (в чем я совершенно уверен).

На стене напротив камина висело позолоченное зеркало, и во время разговора сэр Гораций не преминул взглянуть в него, преисполнившись если не самодовольного тщеславия, то критического одобрения. Время было снисходительно к нему, и он действительно весьма неплохо выглядел для своих сорока пяти лет. Если он даже и раздался в талии, то совсем немного, и эту легкую полноту вполне скрадывал рост, значительно превышавший шесть футов. Он являл собой зрелого мужчину в расцвете сил и обладал, помимо красивого телосложения, еще и приятной внешностью, которую выгодно подчеркивали темные кудри, до сих пор не тронутые сединой. Одевался он с неизменной элегантностью, но, будучи человеком здравомыслящим, старательно избегал экстравагантных крайностей, способных обнаружить некоторые недостатки его фигуры.

– Взгляните на беднягу Принни![1] – говорил он своим не столь разборчивым приятелям. – Он должен послужить уроком всем нам!

Его сестра ничуть не обиделась на бестактное замечание. Двадцать семь лет супружеской жизни не прошли для нее бесследно, и восемь свидетельств ее любви, с осознанием долга предъявленных беспутному и неблагодарному супругу, давно уничтожили остатки былой красоты. Здоровье у нее было неважным, характер – покладистым, и она любила повторять, что женщина, став бабушкой, должна забыть о своей внешности.

– Как поживает Омберсли? – скорее из вежливости, чем из подлинного интереса осведомился сэр Гораций.

– Временами его беспокоит подагра, но, учитывая все остальное, он чувствует себя просто превосходно, – ответила она.

Сэр Гораций воспринял обычную фигуру речи в буквальном смысле и, кивнув, заметил:

– Он всегда слишком много пил. Однако сейчас ему уже под шестьдесят, и полагаю, от прочих неприятностей ты избавлена, не так ли?

– Да-да! – поспешно согласилась сестра.

Неверность и многочисленные интрижки лорда Омберсли, хотя и были оскорбительными, когда совершались на публике (что случалось нередко), никогда не доставляли ей особого беспокойства, но она не имела ни малейшего желания обсуждать их со своим острым на язык родственником и потому поспешно сменила тему, поинтересовавшись у него, откуда он прибыл.

– Из Лиссабона, – ответил сэр Гораций, угостившись очередной щепоткой табаку.

Леди Омберсли была несколько удивлена. Минуло уже два года после окончания затяжной Пиренейской войны[2], и ей казалось, что последнюю весточку от сэра Горация она получила из Вены, где ее брат, вне всяких сомнений, играл некую таинственную роль в работе Конгресса, заседания которого были столь бесцеремонно нарушены бегством этого монстра с Эльбы[3].

– Вот как! – растерянно произнесла она. – Разумеется, у тебя же там дом! Как я могла забыть! А как поживает дорогая София?

– Если уж на то пошло, – заявил сэр Гораций, закрывая табакерку и кладя ее обратно в карман, – то я приехал к тебе именно для того, чтобы поговорить насчет Софи.

Вот уже пятнадцать лет сэр Гораций оставался вдовцом, и за это время он ни разу не обращался к сестре за помощью или советом в воспитании дочери, поэтому сейчас ее вдруг охватили дурные предчувствия. Миледи сказала:

– Да, Гораций? Бедная малютка! В последний раз я видела ее четыре года назад. Сколько ей сейчас? Полагаю, она уже в том возрасте, когда пора выходить в свет?

– В свет она вышла давным‑давно, – с раздражением отозвался брат. – Но все без толку. Сейчас ей уже двадцать.

– Двадцать! – воскликнула леди Омберсли. Затем, произведя в уме несложные подсчеты, она согласилась: – Да, похоже, что так, поскольку моей Сесилии только что исполнилось девятнадцать, а я припоминаю, что твоя София родилась почти на год раньше. Боже мой, как летит время! Бедная Марианна! Каким она была прелестным созданием!

С некоторым трудом сэр Гораций вызвал в памяти образ покойной супруги.

– Да, пожалуй, так, – согласился он. – Но все это в прошлом. Кстати, Софи ничуть не похожа на нее: она вся в меня!

– Представляю, каким утешением она для тебя стала, – вздохнула леди Омберсли. – И я уверена, дорогой Гораций, что ты очень привязан к ней!

– Ничуть не бывало, – небрежно отмахнулся дипломат. – Я не стал бы держать ее подле себя, если бы она доставляла мне хлопоты или нуждалась в заботе. Но чего не было, того не было: она славная малютка, моя Софи!

– Да, дорогой мой, но таскать маленькую девочку за собой по всей Испании и Португалии, когда ей следовало бы обучаться в приличной школе…

– Только не ей! Там ее научили бы всяким глупым женским штучкам, – цинично заметил сэр Гораций. – Кроме того, рассуждать на эту тему бесполезно, поскольку уже слишком поздно! Все дело в том, Лиззи, что я оказался в затруднительном положении. И хочу, чтобы ты присмотрела за Софи, пока я буду в Южной Америке.

– В Южной Америке? – ахнула леди Омберсли.

– В Бразилии. Я не рассчитываю застрять там надолго, но не могу взять свою маленькую Софи с собой, как не могу и оставить ее с Тилли, поскольку Тилли умерла. Скончалась в Вене пару лет назад, чем причинила мне жуткое неудобство, но я не держу на нее зла: в конце концов, она же не нарочно.

– Тилли? – тупо переспросила леди Омберсли.

– Проклятье, Элизабет, что ты все время повторяешь за мной, как попугай? Ужасно дурная привычка! Мисс Тиллингем, гувернантка Софи!

– Господи помилуй! Ты хочешь сказать, что сейчас у девочки нет гувернантки?

– Разумеется, нет! Ей не нужна гувернантка. Пока мы жили в Париже, я без труда находил для нее почтенных дам, которые могли ее сопровождать, а в Лиссабоне на это вообще никто не обращал внимания. Но оставить ее одну в Англии я не могу.

– Конечно, это невозможно! Но, дорогой мой Гораций, хотя для тебя я готова сделать все что угодно, я не уверена, что…

– Вздор! – решительно перебил ее сэр Гораций. – Она станет прекрасной подругой и спутницей для твоей дочери – как там ее зовут? Сесилия? У нее чудесный нрав: начисто лишена дурных наклонностей и пороков!

Отцовская похвала привела леди Омберсли в замешательство, и она неуверенно запротестовала. Гораций же продолжал, не обращая на нее внимания:

– Более того, она не доставит тебе решительно никаких неудобств, – заявил он. – У нее есть голова на плечах, у моей малютки Софи. Я никогда о ней не беспокоился.

Леди Омберсли прекрасно знала характер своего брата и оттого ни миг не усомнилась в этом. Но поскольку сама она тоже была женщиной покладистой и уживчивой, то воздержалась от язвительных комментариев.

– Я уверена, что она славная девочка, – сказала миледи. – Но видишь ли, Гораций…

– Да, и еще одно: пора подумать о том, чтобы подыскать ей мужа, – заявил сэр Гораций, усаживаясь в кресло по другую сторону камина. – Я знал, что могу положиться на тебя. Черт возьми, ты же ее тетушка, в конце концов! И моя единственная сестра.

– Я была бы счастлива вывести ее в свет, – с сожалением сообщила леди Омберсли. – Но видишь ли… Боюсь, что… Словом, расходы на дебют Сесилии в минувшем году оказались ужасно велики, а перед этим состоялась свадьба моей дорогой Марии, и Хьюберт отправился на учебу в Оксфорд, не говоря уже о плате за обучение бедного Теодора в Итоне…

– Если тебя беспокоят расходы, то можешь не тревожиться на этот счет: я возьму их на себя. Тебе не придется и представлять ее при дворе: я сам этим займусь, когда вернусь домой, а если хлопоты кажутся тебе чрезмерными – что ж, я найду другую женщину. Пока мне необходимо, чтобы она познакомилась со своими двоюродными братьями и сестрами, встретилась с нужными людьми: ну, ты понимаешь, что я имею в виду!

– Конечно, понимаю, но я говорю не о хлопотах! Просто у меня такое ощущение, что это… что все должно быть совсем иначе! Ведь мы ведем довольно замкнутый образ жизни.

– Имея свору девчонок на шее, тебе следует чаще устраивать приемы, – без обиняков заявил сэр Гораций.

– Гораций, у меня нет своры девчонок на шее! – запротестовала леди Омберсли. – Селине всего шестнадцать, а Гертруда и Амабель едва выросли из пеленок!

– Кажется, я понимаю, в чем дело, – снисходительно заметил сэр Гораций. – Ты боишься, что она может затмить Сесилию. Не стоит беспокоиться, дорогая! Моя маленькая Софи вовсе не красавица. Она хороша собой, и я убежден, что ты сочтешь ее привлекательной, но твоя Сесилия – нечто особенное. Помню, что именно так я подумал, увидев ее в прошлом году. И признаюсь, меня это весьма удивило, поскольку ты, Лиззи, никогда не отличалась привлекательностью, а твоего Омберсли я вообще считал весьма заурядной персоной.

Его сестра смиренно выслушала столь суровую отповедь, но очень расстроилась из‑за того, что он счел ее способной вынашивать такие черные мысли в отношении своей племянницы.

– Даже если бы я действительно была такой ужасной особой, все равно подобные подозрения совершенно безосновательны, – заявила она. – Официального объявления еще не было, но я не стану скрывать от тебя, Гораций, что Сесилия вот-вот заключит весьма удачный во всех отношениях брачный союз.

– Прекрасно, – произнес сэр Гораций. – Значит, у тебя появится свободное время, чтобы подыскать мужа для Софи. Думаю, это не составит особого труда: она прелестное создание, к тому же в положенное время унаследует весьма приличное состояние, не считая того, что оставила ей мать. Не стоит опасаться, что она сделает неудачный выбор: Софи – довольно разумная и здравомыслящая девушка и достаточно повидала мир, чтобы понимать что к чему. А кого ты подобрала Сесилии?

– Лорд Чарлбери попросил у Омберсли ее руки и разрешения признаться ей в своих чувствах, – ответила миледи, не сумев скрыть гордости.

– А, Чарлбери, – сказал сэр Гораций. – И впрямь очень удачный выбор, Элизабет! Признаюсь, не думал, что ты сумеешь заполучить столь ценный приз, поскольку смазливая внешность – это еще не все, а судя по тому, как успешно Омберсли избавлялся от своего состояния, когда я видел его в последний раз…

– Лорд Чарлбери, – чопорно ответствовала леди Омберсли, – очень состоятельный человек и, насколько мне известно, не имеет столь вульгарных устремлений. Он сам сказал мне, что влюбился в Сесилию с первого взгляда!

– Прекрасно! – заявил сэр Гораций. – Полагаю, он уже некоторое время жаждет обзавестись супругой – ему ведь не меньше тридцати, не так ли? – но если он питает к девочке самые нежные чувства, тем лучше! Это лишь укрепит его интерес к ней.

– Ты прав, – согласилась леди Омберсли. – Я убеждена, что они прекрасно подходят друг другу. Он – сама любезность и доброта, обладает изысканными манерами, острым умом и к тому же привлекательной внешностью.

Сэр Гораций, которого не слишком интересовали дела и заботы племянницы, поспешно согласился:

– Да-да, он – образчик совершенства и воплощенной добродетели, и Сесилия вполне может гордиться тем, что заключит столь выгодный союз! Надеюсь, что и Софи ты подберешь кого-нибудь столь же выдающегося.

– Мне бы этого очень хотелось! – со вздохом ответила миледи. – Вот только момент сейчас наступил не самый подходящий, потому как… Словом, я боюсь, что Чарльзу это не понравится!

Сэр Гораций нахмурился и напряг память:

– Мне казалось, что его зовут Бернард. А почему это должно ему не понравиться?

– Я говорю не об Омберсли, Гораций. Ты должен помнить Чарльза!

– Если ты имеешь в виду своего старшего сына, то я помню его, разумеется! Но почему его мнение для тебя столь важно, и с чего бы вдруг он должен возражать против моей Софи?

– О, нет-нет, не против нее! Я уверена, что он не станет протестовать! Но, боюсь, ему может не понравиться, если сейчас мы снова погрузимся в увеселения! Полагаю, ты не видел объявления о его собственной скорой женитьбе, и я должна сообщить тебе, что он обручился с мисс Рекстон.

– С дочерью старого Бринклоу? Клянусь честью, Лиззи, а ты не теряла времени даром! Никогда не думал, что у тебя достанет здравого смысла на такой шаг! Союз и впрямь превосходный! Тебя можно поздравить!

– Да, – сказала леди Омберсли. – О да! Мисс Рекстон – замечательная девушка. Я уверена, что она обладает многочисленными достоинствами. Очень здравомыслящая и образованная, а ее строгие принципы не могут не вызывать уважения.

– Она наверняка смертельно скучна, – без обиняков предположил сэр Гораций.

– Чарльза, – призналась леди Омберсли, скорбно глядя на огонь, – не интересуют чересчур жизнерадостные и веселые девушки, как, впрочем, и… экстравагантные выходки. Должна признать, что порой мне кажется, будто мисс Рекстон не хватает некоторой живости… Но ты не должен обращать внимания на мои слова, Гораций, потому как я сама никогда не питала ни малейшей склонности становиться синим чулком, а в наши дни, когда многие молодые девушки попросту не знают удержу, так приятно встретить такую… Чарльзу очень нравится строгость и сдержанность мисс Рекстон! – поспешно закончила она.

– Знаешь, Лиззи, очень странно, что твой с Омберсли сын вырос таким занудой, – бесстрастно заметил сэр Гораций. – Ты, часом, не наставила Омберсли рога, а?

– Гораций!

– Да, я знаю, что ты на такое не способна! Не злись, пожалуйста! По крайней мере не в случае со старшим сыном: не настолько уж ты глупа, в конце концов! Тем не менее картина получается странная, и меня всегда это удивляло! Он может жениться на своем синем чулке, ну и на здоровье, мне до этого нет никакого дела, однако это совершенно не объясняет, почему тебя так волнует, что ему нравится, а что – нет!

Леди Омберсли перевела взгляд с пылающих углей на лицо брата.

– Ты кое-чего не понимаешь, Гораций.

– Об этом я и говорю!

– Да, но… В общем, Гораций, Мэттью Ривенхолл все свое состояние оставил Чарльзу!

Сэр Гораций, по всеобщему мнению, был сообразительным и дальновидным человеком, но сейчас он не сразу уяснил себе значение того, что сообщила ему сестра. Он непонимающе смотрел на нее некоторое время, после чего поинтересовался:

– Ты имеешь в виду старого дядюшку Омберсли?

– Его самого.

– Набоба?

Леди Омберсли кивнула, но ее брат все еще не был удовлетворен.

– Того, что составил себе состояние в Индии?

– Да, и мы всегда думали… Но он сказал, что Чарльз – единственный из рода Ривенхолл, не считая его самого, у которого имеется хоть капля мозгов и здравого смысла, и он оставил все ему, Гораций! Всё!

– Господи помилуй!

Очевидно, это восклицание показалось леди Омберсли вполне уместным, потому что она вновь кивнула, горестно глядя на брата и беспомощно теребя бахрому своей шали.

– Значит, именно Чарльз теперь задает тон и распоряжается здесь! – сказал сэр Гораций.

– Он очень щедр, другого такого поискать, – печально сообщила леди Омберсли. – Так что мы должны отнестись к этому с пониманием.

– Будь проклята его наглость! – заявил сэр Гораций, который сам был отцом. – Что он натворил?

– Видишь ли, Гораций, ты мог этого не знать, потому что все время живешь за границей, но бедный Омберсли в свое время наделал очень много долгов.

– Это всем известно! Я уже и не припомню, когда он не пребывал в стесненных обстоятельствах! Или ты хочешь сказать, что мальчишка оказался настолько глуп, что все их выплатил?

– Но, Гораций, кто-то ведь должен был это сделать! – запротестовала она. – Ты не представляешь, насколько все осложнилось! А ведь надо воспитывать младших мальчиков, чтобы они заняли достойное место, да и девочки… Неудивительно, что Чарльз страстно желает, чтобы Сесилия заключила выгодный союз!

– Значит, он содержит всю ораву, не так ли? Дважды дурак! А как насчет закладных? Если бы Омберсли имел полное право распоряжаться большей частью своего наследства, он бы давно промотал его!

– Я не очень в этом разбираюсь, – ответила его сестра, – но, боюсь, Чарльз повел себя в этом вопросе не совсем так, как следовало бы. Омберсли был крайне недоволен, но называть собственного первенца «змеиным зубом»[4] тоже никуда не годится! Казалось бы, Чарльз, достигнув совершеннолетия, мог бы сделать приятное своему отцу, проявить хотя бы толику сыновней любви и почтительности! Но нет, он наотрез отказался изменить условия распоряжения собственностью, и все осталось по-прежнему, так что никто не может упрекнуть Омберсли в том, что он раздосадован! А потом тот гадкий старик умер…

– Когда? – поинтересовался сэр Гораций. – Как так вышло, что вплоть до сегодняшнего дня я ничего об этом не слышал?

– Это случилось более двух лет назад, и…

– Теперь все ясно: тогда я был чертовски занят, разбирался с Ангулемом и прочим. Скорее всего, это случилось, когда я находился в Тулузе. Однако, когда мы виделись с тобой в минувшем году, ты об этом и словом не обмолвилась, Лиззи!

Ее больно задела подобная несправедливость, и она с негодованием заявила:

– Не понимаю, как я могла думать о таких мелочах, когда монстр Бонапарт вырвался на свободу, и случились эти события на Марсовом поле[5], и банки приостановили платежи, и Бог знает что еще! А потом ты взял и нагрянул без предупреждения из своего Брюсселя, к тому же провел со мной всего каких-нибудь двадцать минут! У меня голова шла кругом, и если я вообще была способна отвечать на твои расспросы, то ты должен быть благодарен мне за это!

Сэр Гораций, пропустив последнее замечание мимо ушей, дал волю тому, что у него называлось эмоциями, и воскликнул с чувством:

– Неслыханно! Я признаю, что Омберсли – шалопай каких поискать, поскольку шила в мешке не утаишь, но вычеркнуть его из своего завещания и поставить его сына им командовать!.. А я готов биться об заклад, что именно так он себя и ведет!

– Нет-нет! – робко запротестовала леди Омберсли. – Чарльз в полной мере осознает, что причитается отцу! И он никогда не выказывает ему неуважения, уверяю тебя! Вот только бедный Омберсли обижен на него, и это вполне естественно, учитывая, что теперь Чарльз стал полновластным хозяином.

– Хорошенькое дело, нечего сказать!

– Да, но я утешаюсь хотя бы тем, что никто не подозревает о действительном положении вещей. Кроме того, не стану отрицать, что здесь есть и положительные стороны. Ты не поверишь, Гораций, но в доме не осталось ни одного неоплаченного счета! – Ненадолго задумавшись, она поспешно поправилась: – Конечно, я не могу отвечать за Омберсли, но все эти ужасные счета за домашнее хозяйство, которые вызывали такое недовольство у Экингтона – ты ведь помнишь нашего славного Экингтона, агента Омберсли?.. И плата за обучение в Итоне и Оксфорде… Чарльз, дорогой мой брат, заботится решительно обо всем!

– Уж не хочешь ли ты сказать, что Чарльз оказался настолько глуп, что транжирит состояние старого Мэтта Ривенхолла, оплачивая счета за содержание этой казармы? – воскликнул сэр Гораций.

– Нет. О нет! Я совершенно не разбираюсь в деловых вопросах, поэтому не проси меня объяснить их тебе, но, полагаю, Чарльз убедил отца… позволить ему управлять поместьем.

– Шантажировал его, скорее всего! – мрачно заключил сэр Гораций. – Да уж, в славное время мы живем! Имей в виду, Лиззи, я понимаю мальчика, но, клянусь Богом, тебя мне жаль куда больше!

– Поверь, все не так плохо, как тебе представляется! – в отчаянии вскричала леди Омберсли. – Не хочу, чтобы ты думал… или имел причины полагать, будто Чарльз бывает невежливым или несговорчивым, потому что на самом деле это не так, разве что когда выйдет из себя, хотя следует признать, что у него имеется масса поводов для этого! Вот почему, дорогой Гораций, я опасаюсь, что если ему не понравится мое предложение взять на себя заботу о Софии, то мне не следует испытывать его терпение!

– Вздор! – заявил сэр Гораций. – Почему бы это ему не понравилось?

– Мы… Мы решили в этом году не устраивать приемов, помимо необходимых. К несчастью, пришлось отложить и свадьбу Чарльза из‑за тяжелой утраты, которую понесла семья мисс Рекстон. Одна из сестер леди Бринклоу скончалась, и они будут носить черные перчатки[6] еще целых шесть месяцев. Ты должен понимать, что Бринклоу очень щепетильны во всем, что касается правил приличия. Евгения посещает только очень скромные приемы, и… и вполне естественно ожидать, что Чарльз разделит ее горе!

– Господи, Элизабет, мужчина не обязан носить траур по тетке женщины, на которой он даже не женат!

– Разумеется, нет, но Чарльз, похоже, так не считает… И не забывай о Чарлбери!

– А этому что мешает?

– Свинка, – трагическим тоном ответила леди Омберсли.

– Что? – Сэр Гораций расхохотался. – Вот это да! Что же он за мужчина, если подцепил свинку в тот самый момент, когда должен был жениться на Сесилии!

– Право, Гораций, мне кажется, ты к нему несправедлив: разве это его вина? Для него это так унизительно! Более того, болезнь подкосила его очень не вовремя, потому что если бы он обручился с Сесилией, то, без сомнения, сумел бы завоевать ее сердце, поскольку нрав у него дружелюбный и располагающий к себе, а манеры и речь – именно такие, какими должны быть! Но девушки склонны делать глупости и забивать себе голову романтическими бреднями и увлечениями – хотя, к счастью, Сесилия ничуть не похожа на этих ужасных современных барышень и, разумеется, прислушается к наставлениям родителей! Однако следует признать, что более неподходящего времени для свинки Чарлбери выбрать было трудно!

Сэр Гораций, вновь открывая табакерку, окинул сестру насмешливым и проницательным взглядом.

– И кем же увлеклась Сесилия? – осведомился он.

Леди Омберсли понимала, что старший сын наверняка посоветовал бы ей благоразумно промолчать; но стремление открыть брату душу оказалось слишком велико, чтобы она могла ему противостоять. Миледи призналась:

– Я знаю, Гораций, что ты никому не станешь повторять мои слова, но глупая девчонка думает, что влюбилась в Огастеса Фэнхоупа!

– Одного из мальчишек Латтерворта? – уточнил сэр Гораций. – Должен заметить, что подобный союз не вызывает у меня особого восторга!

– Господи помилуй, не смей даже думать об этом! Самый младший из сыновей, но едва ли не самый амбициозный! К тому же поэт.

– Это очень опасно, – согласился сэр Гораций. – По-моему, я никогда не видел этого юношу. Что он собой представляет?

– Он весьма красив! – с отчаянием сообщила брату леди Омберсли.

– Неужели похож на лорда Байрона? Тогда это многое объясняет!

– Нет-нет! Волосы у него светлые, как у Сесилии, он не хромает[7], и стихотворения у него очень милые, напечатанные на белой веленевой бумаге, да только вот расходятся они не очень хорошо. Совсем не как у лорда Байрона. Это ужасно несправедливо, потому что издать их наверняка стоило больших денег, и за все это ему пришлось заплатить из собственного кармана – или, скорее, из кармана леди Латтерворт, если верить тому, что я слышала.

– Сдается мне, – промолвил сэр Гораций, – что я знаю этого юношу. В прошлом году он был в Брюсселе, работал у Стюарта. Послушай моего совета: выдавай Сесилию замуж за своего Чарлбери как можно скорее!

– Знаешь, я так бы и сделала, если бы… Но я не смогу поступить подобным образом, если окажется, что он ей противен! И ты должен понять, что я не в силах что-либо предпринять, пока он лежит в постели со свинкой!

Сэр Гораций покачал головой:

– Тогда она выйдет замуж за поэта.

– Не говори так! Но Чарльз полагает, что будет лучше, если мы с Сесилией не станем бывать там, где она может встретить этого молодого человека, и это еще одна причина, по которой мы сейчас ведем уединенный образ жизни. Ужасно неловкая ситуация! Иногда мне хочется, чтобы этот несчастный юноша не принадлежал к нашему кругу – пусть он был бы охотником за приданым, сыном торговца или еще кем-нибудь в этом роде! Тогда можно было бы отказать ему от дома, запретить Сесилии танцевать с ним на балах, хотя в этом не было бы необходимости, поскольку он не был бы вхож в высшее общество. Но Фэнхоуп, естественно, может бывать везде! И это очень досадно! Хотя я вынуждена признать, что Чарльз ведет себя по отношению к нему крайне невежливо, даже он согласен, что нельзя перегибать палку и пренебречь приличиями настолько, чтобы оскорбить его семью. Альмерия Латтерворт – одна из моих старинных подруг!

Сэр Гораций, которому эта тема, похоже, уже наскучила, подавил зевок и лениво протянул:

– Полагаю, у тебя нет причин нервничать и расстраиваться. Все Фэнхоупы бедны как церковные мыши, и леди Латтерворт, скорее всего, желает этого брака ничуть не более тебя.

– Ничего подобного! – сердито отозвалась миледи. – Она глупа до невозможности, Гораций! Огастес всегда получает все, что пожелает! Она уже делала мне совершенно недвусмысленные намеки, так что я не знала, куда глаза девать, не говоря уже о том, чтобы ответить; однако я сказала, что лорд Чарлбери испросил у нас разрешения признаться Сесилии в своих чувствах, а мне представляется, что она… Нет, не будем об этом! Мне и в голову не могло прийти, что Огастес готов настолько пренебречь приличиями, чтобы обратиться к Сесилии, не заручившись сначала согласием Омберсли, но именно так он и поступил!

– Ну, полноте! – сказал сэр Гораций. – Коль уж она воспылала к нему страстью, тебе не стоит ей мешать. В конце концов, если она и выйдет замуж, то за человека не ниже себя по положению или рождению, а раз ей хочется стать женой нищего младшего сына, то это ее личное дело.

– Интересно, что бы ты сказал, если бы речь шла о Софии? – вспылила его сестра.

– Софи не такая дурочка.

– И Сесилия тоже, – оскорбленно заявила леди Омберсли. – Если ты видел Огастеса, то не должен удивляться! К нему просто невозможно не проникнуться симпатией! Признаюсь, я и сама поддалась его обаянию. Но Чарльз прав, и я очень скоро вынуждена была признать: их брак решительно невозможен!

– Что ж, вполне вероятно, появление новой подруги в лице кузины отвлечет твою дочь и придаст ее мыслям иное направление, – заявил сэр Гораций, желая утешить сестру.

Подобное предположение, похоже, приятно удивило леди Омберсли. Лицо ее просветлело, и она сказала:

– Ты действительно так полагаешь? Видишь ли, она немного застенчива и нелегко заводит друзей, а с тех пор как ее лучшая подруга, мисс Фристон, вышла замуж и переехала жить в центральные графства, у нее не осталось никого, с кем бы она поддерживала теплые отношения. Итак, если дорогая София поселится у нас… – Она умолкла, принявшись строить в голове всевозможные планы.

Миледи все еще размышляла над вероятными последствиями, когда дверь отворилась, и в гостиную вошел ее старший сын.

Досточтимому Чарльзу Ривенхоллу исполнилось двадцать шесть лет, но суровое выражение лица в сочетании с манерами, в которых сквозила властная самоуверенность и сдержанность, изрядно старили его. Он был высоким и крепким молодым человеком, который выглядел бы уместнее на поле или пастбище, чем в гостиной своей матери. Он почти всегда предпочитал костюм для верховой езды более модным панталонам и ботфортам; галстук он повязывал самым незамысловатым узлом; скромные уголки его воротничка были накрахмалены весьма умеренно, и он всей душой презирал такие щегольские атрибуты, как брелоки, цепочки для карманных часов или монокли, а своего портного он оскорблял требованием шить пальто и сюртуки таким образом, чтобы он мог надевать их и сбрасывать с плеч без помощи камердинера. Поговаривали, будто он выражал горячую надежду, что небеса смилостивятся над ним и его никогда не примут за денди; но, как метко подметил его друг Киприан Уичболд, божественное вмешательство здесь и не требовалось. Настоящего денди, с некоторой строгостью заявил мистер Уичболд, отличают не только изысканные манеры, но и безупречный внешний вид, равно как и дружелюбное поведение, что, в сочетании с располагающей обходительностью и утонченной вежливостью, делает их желанными гостями в любом салоне. Но поскольку мистер Ривенхолл полагал, что правила приличия требуют от него холодной сдержанности в отношении любого, к кому он не питал дружеских чувств, а его манеры – весьма далекие от приятных – включали в себя привычку смущать пристальным взглядом тех, чью претенциозность он категорически не одобрял, и изрекать убийственные и уничижительные замечания, делавшие светское общение затруднительным, то ему грозила куда большая опасность того, что (по словам мистера Уичболда) его примут за йеху[8].

Когда он закрыл за собой дверь, миледи подняла голову, вздрогнула и с деланной веселостью, вызвавшей недовольство ее брата, воскликнула:

– О! Чарльз! Представь себе! Твой дядя Гораций!

– Да, Дассет уже сообщил мне об этом, – ответил мистер Ривенхолл. – Здравствуйте, сэр.

Он пожал дяде руку, пододвинул себе стул, сел и завел с сэром Горацием вежливую беседу. Его мать, нервно теребившая сначала бахрому шали, а потом носовой платок, наконец не выдержала и прервала их разговор:

– Чарльз, ты помнишь Софию? Твою маленькую кузину?

Судя по выражению лица мистера Ривенхолла, он ее не помнил, но ответил со свойственной ему прохладцей:

– Разумеется. Надеюсь, у нее все хорошо, сэр?

– Она не болела ни дня в своей жизни, если не считать кори, – ответил сэр Гораций. – Вскоре ты сам ее увидишь; твоя мать примет на себя заботу о ней, пока я буду в Бразилии.

Было очевидно, что подобная манера сообщения столь важных новостей пришлась не по вкусу леди Омберсли, которая поспешно пустилась в объяснения:

– Видишь ли, это еще не решено окончательно, хотя я ничего так не желала бы, как принять у себя дочь моего дорогого брата. Кроме того, Чарльз, присутствие Софии доставило бы несомненное удовольствие Сесилии: они почти одногодки.

– Бразилия? – переспросил мистер Ривенхолл. – Должно быть, это очень интересно. Вы собираетесь долго пробыть там, сэр?

– О нет! – туманно ответил сэр Гораций. – Скорее всего, нет. Все будет зависеть от обстоятельств. Я как раз говорил твоей матери о том, что буду перед ней в долгу, если она сумеет подыскать моей Софи достойного супруга. Ей пора выходить замуж, а твоя мать, судя по тому, что я слышал, – большой знаток в этой области. И тебя, мой мальчик, можно поздравить, насколько я понимаю?

– Благодарю вас, да, – с легким поклоном ответил мистер Ривенхолл.

– Если ты не возражаешь, Чарльз, то я бы с большой радостью приняла Софию, – льстивым голосом проговорила леди Омберсли.

Он метнул на нее нетерпеливый взгляд и ответил:

– Вы можете поступать так, как вам заблагорассудится, сударыня. Не понимаю, причем здесь я.

– Естественно, я объяснила твоему дяде, что мы ведем очень тихий и скромный образ жизни.

– Ее это ни в коей мере не будет тяготить, – успокаивающе заметил сэр Гораций. – Она у меня умница и всегда найдет, чем заняться. Софи была одинаково счастлива как в маленькой испанской деревушке, так в Вене или Брюсселе.

Услышав его слова, леди Омберсли резко села на софе.

– Только не говори мне, что в прошлом году ты потащил ребенка с собой в Брюссель!

– Разумеется, она была в Брюсселе! А где, черт меня побери, ей еще быть? – раздраженно ответил сэр Гораций. – Ведь ты бы не хотела, чтобы я оставил ее в Вене, верно? Кроме того, в Брюсселе ей очень понравилось. Там мы встретили кучу старых друзей.

– Но опасность!

– А, ерунда! О какой опасности может идти речь, когда там распоряжался Веллингтон[9]?

– Когда же мы будем иметь удовольствие лицезреть мою кузину? – вмешался мистер Ривенхолл. – Будем надеяться, что жизнь в Лондоне не покажется ей чересчур унылой и скучной после изрядных треволнений на континенте[10].

– Только не ей! – заверил сэр Гораций. – Не припоминаю, чтобы Софи бездельничала: она непременно найдет себе занятие или развлечение. Предоставьте ей свободу действий, и все будет в порядке. Я всегда так делаю, и еще ни разу не пожалел об этом. Но когда именно она приедет, сказать пока затруднительно. Она непременно захочет проводить меня, но, как только я отплыву в Бразилию, сразу же отправится в Лондон.

– Отправится в Лондон, как только… Гораций, ты должен сам привезти ее ко мне! – возмущенно воскликнула потрясенная леди Омберсли. – Девушка ее возраста не должна путешествовать одна! Это неслыханно!

– Она будет не одна. При ней состоит горничная – дьявол в юбке, а не женщина, она объездила с нами всю Европу! – а также Джон Поттон. – Заметив недоуменно приподнятые брови племянника, он счел своим долгом пояснить: – Грум, посыльный, доверенное лицо и мастер на все руки! Присматривал за Софи с пеленок. – Вынув из маленького кармана часы, он сверился с ними. – А теперь, когда мы обо всем договорились, Лиззи, мне пора. Я всецело доверяю тебе заботы о Софи и выбор для нее достойной пары. Это очень важно, потому что… Но сейчас я не располагаю временем для объяснений. Уверен, она сама тебе все расскажет.

– Но, Гораций, мы ни о чем не договорились! – запротестовала его сестра. – И Омберсли расстроится, что не повидался с тобой. Я надеялась, что ты хотя бы отужинаешь с нами!

– Нет, не могу, – ответил он. – Я ужинаю в Карлтон-хаусе[11]. А Омберсли передавай привет и наилучшие пожелания; надеюсь, мы с ним скоро увидимся!

Он небрежно поцеловал ее в щеку, еще раз сердечно потрепал по плечу и вышел из гостиной. Племянник отправился проводить его.

– Только этого мне не хватало! – в сердцах воскликнула леди Омберсли, когда Чарльз вернулся в комнату. – Я понятия не имею, когда это дитя сюда приедет!

– Это не имеет значения, – заметил Чарльз с равнодушием, которое так часто выводило ее из себя. – Полагаю, вам достаточно распорядиться, чтобы для нее подготовили комнату, и она может приехать, когда ей вздумается. Будем надеяться, что она понравится Сесилии, поскольку я уверен, что они много времени будут проводить вместе.

– Бедняжка! – вздохнула леди Омберсли. – Мне уже не терпится поскорее обнять ее, Чарльз! Ей наверняка было очень одиноко! Что за странный образ жизни!

– Странный – несомненно, но вряд ли одинокий, поскольку если она вела хозяйство в доме моего дяди, то, полагаю, при ней была какая-нибудь пожилая леди – гувернантка или кто-нибудь в этом роде.

– Разумеется, так и должно быть, но твой дядя сообщил мне, что ее гувернантка умерла, когда они жили в Вене! Не хочу дурно отзываться о своем единственном брате, но, похоже, Гораций не в состоянии позаботиться о собственной дочери!

– Совершенно с вами согласен, – сухо заметил сын. – Надеюсь, вам не придется сожалеть о своей доброте, матушка.

– О нет, что ты! Я уверена в этом! – воскликнула она. – Твой дядя так ее описал, что мне не терпится поскорее с ней увидеться! Бедное дитя! Наверное, никто не принимал в расчет ее желания или удобства! Я чуть было не рассердилась на Горация, когда он без конца повторял мне, что она славная малышка и никогда не доставляла ему ни малейшего беспокойства! Смею заметить, что он никому не позволит доставить себе хотя бы намек на беспокойство, ибо на всем свете не отыскать второго такого эгоиста! София наверняка унаследовала мягкий характер своей бедной матери, и я не сомневаюсь, что она станет хорошей подругой для Сесилии.

– Надеюсь, – ответил Чарльз. – Вот, кстати, матушка! Я только что перехватил очередной букет цветов, который этот молокосос прислал моей сестре. К нему прилагалось послание.

Леди Омберсли взяла это письмо и в смятении уставилась на него.

– И что мне с ним делать? – спросила она.

– Бросьте его в огонь, – посоветовал сын.

– О нет, я не могу, Чарльз! Оно может быть вполне невинным! Кроме того… Может быть, это письмо от его матери, адресованное мне!

– Крайне маловероятно, но если вы так полагаете, то вам лучше его прочесть.

– Разумеется, ведь это мой долг, – без особого энтузиазма согласилась она.

Он окинул ее презрительным взглядом, но ничего не сказал, и после секундного замешательства она все же сломала печать и развернула лист бумаги.

– О боже, это стихи! – воскликнула она. – Должна сказать, очень милые! Послушай, Чарльз!

Когда твой ласковый небесный взгляд, о нимфа,

Касается души моей мятежной…

– Покорно благодарю и прошу избавить меня от этого! – резко прервал ее мистер Ривенхолл. – Бросьте его в огонь, матушка, а Сесилии скажите, что она не должна получать письма без вашего позволения!

– Да, но стоит ли сжигать его, Чарльз? Подумай, ведь это может быть единственный экземпляр стихотворения! Возможно, он захочет напечатать его!

– Он не посмеет печатать подобный вздор о моей сестре! – угрюмо заявил мистер Ривенхолл, властным жестом протягивая к матери руку.

Леди Омберсли, всегда покорявшаяся сильной воле, уже собиралась отдать ему послание, когда дрожащий голосок, донесшийся со стороны двери, заставил ее остановиться.

– Мама! Нет!

Глава 2

Рука леди Омберсли упала; мистер Ривенхолл резко повернулся, и на его лицо легла тень. Сестра, метнув на него исполненный жгучего презрения взгляд, подбежала к матери и воскликнула:

– Отдай его мне, мама! Какое право Чарльз имеет сжигать мои письма?

Леди Омберсли беспомощно взглянула на сына, но тот промолчал. Сесилия выхватила у матери развернутый лист бумаги и прижала его к своей бурно вздымающейся груди, что заставило-таки мистера Ривенхолла разомкнуть уста.

– Бога ради, Сесилия, довольно с нас этих комедий! – сказал он.

– Как ты смеешь читать мои письма? – бросила она в ответ.

– Я не читал твоего письма! Я отдал его матушке, и вряд ли ты осмелишься утверждать, будто она тоже не имеет права прочесть его!

Ее нежные голубые глаза наполнились слезами, и она негромко произнесла:

– Это ты во всем виноват! Мама бы никогда… Я ненавижу тебя, Чарльз! Ненавижу!

Он пожал плечами и отвернулся. Леди Омберсли неуверенно произнесла:

– Ты не должна так говорить, Сесилия! Тебе ведь известно, что неприлично получать письма без моего ведома! Боюсь даже представить, что сказал бы твой отец, узнай он об этом.

– Отец! – презрительно вскричала Сесилия. – Нет! Это Чарльз получает удовольствие оттого, что делает меня несчастной!

Брат оглянулся на нее:

– Пожалуй, бесполезно убеждать тебя в том, что я искренне желаю лишь одного – чтобы ты не была несчастлива.

Она не удостоила его ответом и дрожащими руками бережно сложила письмо, спрятала его на груди и с вызовом посмотрела на брата. Он ответил ей исполненным презрения взглядом; мистер Ривенхолл приклонился плечом к каминной полке, сунул руки в карманы бриджей и с саркастической усмешкой стал ожидать, что еще она ему скажет.

Но Сесилия только всхлипнула и вытерла слезы. Она была прелестной, очень красивой девушкой, и завитые крупными локонами светло-золотистые волосы мягко обрамляли ее тонкое лицо, которое от гнева раскраснелось и стало еще прекраснее. Обычно весь ее облик дышал задумчивой печалью, но недавняя перепалка зажгла в ее глазах воинственные огоньки, и она прикусила нижнюю губу, что придало ее лицу озлобленное выражение. Брат, наблюдая за ней с неприкрытым цинизмом, заметил вслух, что ей следует чаще выходить из себя, поскольку гнев делает ее еще красивее, придавая живость ее привлекательной, но заурядной внешности.

Но столь невежливое замечание не тронуло Сесилию. Она не могла не знать, что вызывает восхищение, но была девушкой весьма скромной, не считала себя писаной красавицей и даже предпочла бы, согласно веяниям последней моды, быть брюнеткой. Она вздохнула, отпустила губу и присела на низенькую табуретку возле софы матери, после чего гораздо более спокойным тоном произнесла:

– Чарльз, ты не можешь отрицать, что именно благодаря тебе мама… прониклась неприязнью к Огастесу!

– Что ты, дорогая, – искренне возразила леди Омберсли, – здесь ты ошибаешься, потому что он отнюдь не вызывает у меня неприязни! Но я не могу считать его достойным мужем для тебя!

– А мне все равно! – заявила Сесилия. – Он единственный мужчина, к которому я испытываю привязанность, достаточную, чтобы… Словом, я прошу тебя оставить всякую надежду на то, что я когда-либо приму крайне лестное предложение лорда Чарлбери, потому что этого не будет никогда!

Леди Омберсли горестно, но бессвязно запротестовала, а мистер Ривенхолл равнодушно заметил:

– Однако ты не испытывала особого отвращения к лорду Чарлбери, когда он делал тебе предложение.

Сесилия обратила на него горящий взгляд и ответила:

– Тогда я еще не встретила Огастеса.

Похоже, логика дочери потрясла леди Омберсли, но ее сын оказался куда менее впечатлительным. Он сказал:

– Избавь меня от этой выспренней ерунды, умоляю тебя! Ты знакома с молодым Фэнхоупом все свои девятнадцать лет, не меньше!

– Тогда все было по-другому, – просто ответила Сесилия.

– Это, – рассудительно заметила леди Омберсли, – чистая правда, Чарльз. На мой взгляд, он был самым обычным мальчишкой, а когда учился в Оксфорде, то обзавелся ужасными прыщами, так что никто и предположить не мог, что он превратится в столь привлекательного молодого человека! Да и время, проведенное им в Брюсселе вместе с сэром Чарльзом Стюартом, пошло ему на пользу! Должна признаться, я даже не узнала его после возвращения, настолько он изменился!

– Иногда я спрашиваю себя, – парировал мистер Ривенхолл, – а станет ли когда-нибудь сэр Чарльз прежним? Как леди Латтерворт смогла примириться со своей совестью, навязав столь выдающемуся политику такое ничтожество в качестве секретаря, я предоставляю судить ей самой! Как всем нам прекрасно известно, твой драгоценный Огастес более не занимает эту должность! Как и любую другую, впрочем! – язвительно добавил он.

– Огастес, – высокомерно заявила Сесилия, – поэт. Он не способен заниматься… унылой и приземленной деятельностью секретаря посольства.

– Не смею отрицать, – согласился мистер Ривенхолл. – Но равным образом он не способен и содержать жену, моя дорогая сестричка. Не надейся, что я поддержу тебя в подобной глупости, поэтому заявляю сразу и откровенно: этого не будет! И можешь не тешить себя иллюзиями насчет того, что ты сумеешь заручиться согласием отца на столь безрассудный союз, потому что пока мое слово что-нибудь значит в этом доме, ты его не получишь!

– Мне прекрасно известно, что в этом доме значение имеет только твое слово! – вскричала Сесилия, и ее большие глаза наполнились слезами. – Я лишь надеюсь, что ты наконец будешь доволен, когда доведешь меня до отчаяния!

Судя по тому, как заиграли желваки на скулах мистера Ривенхолла, было понятно, каких невероятных усилий ему стоит обуздать свой не слишком добродушный нрав. Мать встревоженно взглянула на него, но, когда он ответил Сесилии, его голос прозвучал пугающе спокойно:

– Моя дорогая сестричка, не могла бы ты приберечь эти челтнемские трагедии[12] до того случая, когда я не смогу их слышать? И прежде чем ты начнешь забивать маме голову своей болтовней, позволь напомнить, что до сих пор тебя никто силой не принуждал вступать в столь немилый твоему сердцу брак – напротив, ты сама изъявила желание выслушать то, что назвала «лестным предложением лорда Чарлбери»!

Леди Омберсли подалась вперед, взяла руку Сесилии в свои и сочувственно сжала ее.

– Родная моя, ты же понимаешь, что это правда! – сказала она. – Откровенно говоря, мне даже показалось, что он тебе очень нравится! Ты не должна думать, будто папа или я намереваемся принудить тебя выйти замуж за того, кто вызывает у тебя отвращение – это было бы просто ужасно! И Чарльз тоже не стремится к такому, не так ли, дорогой мой?

– Разумеется. Но при этом у меня нет ни малейшего желания выдавать ее за такого пустого и дешевого человечишку, как Огастес Фэнхоуп!

– Огастеса, – объявила Сесилия, гордо вскинув подбородок, – будут помнить еще долго после того, как твое имя будет предано забвению!

– Ты имеешь в виду его кредиторов? Нисколько в этом не сомневаюсь. А вот что скажешь ты, если всю жизнь будешь вынуждена скрываться от этих весьма назойливых личностей?

Леди Омберсли невольно содрогнулась:

– Увы, любовь моя, это правда! Ты не представляешь себе, какое это унижение… Но не будем об этом!

– Моей сестре бесполезно говорить о чем-либо, кроме содержания очередного романа, которые она берет в библиотеке! – заявил Чарльз. – Она должна быть благодарна, что, учитывая положение, в котором оказалась наша семья, ей представилась возможность заключить хотя бы мало-мальски респектабельный союз! Но нет! Ей предлагают не просто респектабельный, а превосходный брак, а она ведет себя, как какая-нибудь мисс из Бата, убивающаяся из‑за поэта! Поэта! Боже мой, мама, если бы тот образчик его таланта, который вы столь опрометчиво решили мне прочесть… Но у меня больше не хватает терпения спорить об этом! Если вы не сумеете внушить ей, что она должна вести себя так, как подобает девушке ее происхождения, то лучше отправить ее в Омберсли, чтобы она поостыла: может, это приведет ее это в чувство!

Вымолвив столь ужасную угрозу, он быстрым шагом вышел из комнаты, оставив сестру рыдать, а мать – восстанавливать утраченное присутствие духа посредством нюхательных солей.

В перерывах между всхлипываниями Сесилия принялась жаловаться на несправедливую и жестокую судьбу, подарившую ей брата – бессердечного тирана, и родителей, решительно неспособных понять ее чувства. Леди Омберсли, несмотря на то что искренне сочувствовала дочери, не могла этого снести. Заявив, что не может отвечать за сострадательность своего мужа, она заверила Сесилию, что ее собственные душевные порывы позволяют ей сполна оценить все муки запретной любви.

– Когда я была в твоем возрасте, родная, нечто похожее произошло и со мной, – со вздохом призналась она. – Он не был поэтом, разумеется, но я полагала, что безумно люблю его. Но у нас не было будущего, и я в конце концов вышла замуж за твоего папу, который считался прекрасной партией, потому что тогда еще не начал проматывать свое состояние, и… – Она оборвала себя на полуслове, сообразив, что подобные воспоминания сейчас звучат крайне неуместно. – Словом, Сесилия, – хотя я не должна говорить тебе этого – люди нашего круга женятся или выходят замуж не только ради собственного удовольствия.

Сесилия слушала мать молча, понурив голову и промокая глаза уже влажным носовым платком. Она знала, что избалована любовью одного из родителей и жизнерадостным равнодушием другого, и прекрасно понимала, что, узнав о ее увлечении до того, как лорду Чарлбери было позволено выразить ей свои чувства, леди Омберсли проявила к ней куда больше внимания и уважения, чем считалось позволительным у большинства представителей ее круга. Сесилия, конечно, зачитывалась романами, но при этом сознавала, что смелое и даже отчаянное поведение ее любимых героинь ей самой несвойственно. Она решила, что ей уготована судьба старой девы; и осознание этого повергло ее в такую печаль и меланхолию, что она еще ниже опустила голову и вновь поднесла к глазам насквозь мокрый платок.

– Подумай о том, как счастлива твоя сестра! – смягчившись, сказала леди Омберсли. – Я уверена, что нет более отрадного зрелища, чем видеть ее в собственном доме с очаровательным ребенком; Джеймс окружил ее вниманием и заботой, и… и всем остальным, чего только можно пожелать! Смею утверждать, что никакой брак по любви не мог бы оказаться более удачным – хотя я никоим образом не хочу сказать, будто Мария не привязана к Джеймсу! Но они были едва знакомы, когда он обратился к папе за разрешением заговорить с нею, и в то время она не испытывала к нему никаких чувств. Естественно, она прониклась к нему симпатией, в противном случае я бы никогда… Но Мария была такой милой, воспитанной девушкой! Она сама мне сказала, что считает своим долгом принять столь респектабельное предложение, когда папа оказался в стесненных обстоятельствах и нам следовало содержать еще вас четверых!

– Мама, надеюсь, ты не считаешь меня неблагодарной дочерью, но я бы скорее умерла, чем вышла замуж за Джеймса! – твердо произнесла Сесилия, поднимая голову. – У него на уме только охота, а когда по вечерам к ним приходят гости, он отправляется спать и храпит!

Обескураженная подобным заявлением, леди Омберсли добрую минуту, а то и две, молчала, не зная, что сказать. Сесилия же высморкалась и добавила:

– А лорд Чарлбери еще старше Джеймса!

– Да, но мы же не знаем, храпит он или нет, родная, – резонно заметила леди Омберсли. – Наверняка ничего подобного нет и в помине, и мы можем быть почти уверены в этом, поскольку он обладает манерами настоящего джентльмена!

– От мужчины, способного заразиться свинкой, – объявила Сесилия, – можно ожидать чего угодно!

Леди Омберсли не нашла ничего предосудительного в этом заявлении, как не удивилась и тому, что совсем неромантичное поведение его светлости внушило Сесилии отвращение к нему. Она сама была ужасно разочарована, поскольку полагала его здравомыслящим мужчиной, не способным подцепить детскую хворь в самый неподходящий момент. Она не нашлась, что сказать в его защиту, а поскольку и Сесилия явно исчерпала запас красноречия, то в комнате на некоторое время воцарилось неловкое молчание. Наконец девушка нарушила его, безжизненным голосом поинтересовавшись, правда ли, что днем у них с визитом побывал ее дядя. С радостью ухватившись за возможность сменить тему и поговорить о более приятных вещах, леди Омберсли поведала дочери о том, какой чудесный сюрприз ее ожидает, и с удовлетворением отметила, что лицо Сесилии просветлело. Впрочем, вызвать у дочери симпатию и сочувствие к неведомой кузине было нетрудно. Девушка не могла представить себе более ужасной судьбы, чем на неопределенное время оказаться на попечении родственников, которые, в сущности, были ей совершенно чужими, и искреннее пообещала сделать все от нее зависящее, чтобы София чувствовала себя у них на Беркли-сквер как дома. Она смутно помнила свою кузину, потому что в последний раз они виделись несколько лет назад; и хотя она иногда задумывалась о том, что путешествие по Европе должно быть волнующим и захватывающим, все же подозревала, что оно сопряжено с большими неудобствами, а потому с готовностью согласилась с леди Омберсли в том, что подобное обременительное существование вряд ли можно счесть идеальной прелюдией к лондонскому дебюту. К тому же, сообразив, что прибытие Софии на Беркли-сквер наверняка изменит к лучшему почти монашеский образ жизни, навязанный семье решимостью Чарльза соблюдать режим строжайшей экономии, она отправилась переодеваться к ужину в куда более умиротворенном расположении духа.

В тот вечер в столовой за огромным столом сидели четверо членов семейства: его светлость соизволил порадовать супругу своим присутствием на ужине, что случалось крайне редко. Из всех собравшихся он один чувствовал и вел себя совершенно непринужденно, поскольку обладал тем счастливым свойством натуры, которое позволяет не обращать внимания на явные признаки неудовольствия со стороны собеседников. Точно так же он с поразительной легкостью сохранял бодрость и неунывающее настроение, невзирая на унизительное положение фактически пенсионера, пребывающего на содержании у собственного сына. Необходимость решать множество неприятных вопросов повергала его в душевное расстройство, посему он не позволял себе думать о скорбных вещах, что ему вполне удавалось. В моменты же действительно неизбежных огорчений и бед его светлости приходил на выручку собственный гений, и он умудрялся убедить себя в том, что любая тягостная необходимость, с которой ему пришлось столкнуться благодаря своей глупости или железной воле сына, являлась результатом его выбора и принятого мудрого решения. И пока Чарльз оказывал ему хотя бы видимость сыновнего почтения и уважения, он забывал о том, что бразды правления силой вырваны у него из рук. И хотя порой сыновнее уважение становилось вовсе уж призрачным, сии прискорбные обстоятельства длились недолго, и человеку столь сангвинического темперамента, как у него, было нетрудно изгнать их из памяти. Впрочем, он не держал на сына зла, хотя и полагал его нестерпимо унылым и скучным субъектом; поэтому при условии, что ему везет в азартных играх и не требуется принимать участие в неблагодарных трудах по содержанию своего молодого семейства, он оставался вполне удовлетворенным своей жизнью и судьбой.

Он наверняка подозревал о воцарившемся в его доме раздоре, поскольку именно просьба супруги оказать на Сесилию отцовское влияние вынудила его в спешном порядке ретироваться в Ньюмаркет[13] не далее как две недели назад. Но ни хмурое выражение лица сына, ни покрасневшие глаза дочери не вызвали у него ни малейших вопросов или комментариев. Казалось, он получает искреннее наслаждение от долгой трапезы в обществе встревоженной супруги, уязвленной дочери и раздраженного сына. В конце концов лорд Омберсли заявил:

– Клянусь честью, как славно ужинать в столь уютном и тесном семейном кругу! Передайте повару, леди Омберсли, что утка мне очень понравилась. Положительно, так хорошо ее не готовят даже в «Уайтсе»[14]!

После чего он принялся пересказывать последние светские сплетни и учтиво поинтересовался, чем его дети изволили сегодня заниматься.

– Если ты имеешь в виду меня, папа, – ответила Сесилия, – то я провела его так, как и любой другой день. Вместе с мамой прошлась по магазинам, гуляла в Парке[15] с сестрами и мисс Аддербери, а после музицировала.

Судя по ее тону, подобные развлечения не доставляли ей ни малейшего удовольствия, но лорд Омберсли воскликнул:

– Превосходно!

И перенес все внимание на супругу. Та рассказала ему о визите своего брата и о том, что он попросил ее присмотреть за Софией, на что лорд Омберсли дал любезное согласие, заявив, что ничего не может быть лучше, и поздравил дочь с тем, что ей необычайно повезло и она нежданно обзаведется очаровательной компаньонкой. Чарльз, которого безмерно раздражал учтивый эгоизм отца, неспособного проявить сочувствие к его сестре, угрюмо заявил, что у них пока нет причин полагать, что София окажется хотя бы обаятельной особой. На что лорд Омберсли возразил, что не имеет ни малейших сомнений на сей счет, и добавил, что все они должны приложить максимум усилий, дабы пребывание в их доме кузины стало для нее приятным времяпрепровождением. После этого он поинтересовался у Чарльза, собирается ли тот завтра на скачки. Чарльз, который знал, что упомянутые скачки проводятся под патронатом герцога Йорка, что неизбежно повлечет за собой несколько вечеров в Аутлендсе[16] с приятелями этого веселого и общительного джентльмена, где они будут играть в вист по фунту за взятку, неодобрительно нахмурился и заявил, что съездит на несколько дней в поместье Омберсли-парк.

– Съезди, конечно! – жизнерадостно подхватил отец. – Я совсем забыл об этом дельце в Южном Хэнгере. Да-да, я хочу, чтобы ты им занялся, мой мальчик!

– Всенепременно, сэр, – вежливо ответил мистер Ривенхолл. Затем он перевел взгляд на сестру, сидевшую напротив, и предложил: – Хочешь составить мне компанию, Сесилия? Я с радостью возьму тебя с собой, если захочешь.

Девушка заколебалась. Брат протягивал ей оливковую ветвь мира; с другой стороны, он мог замыслить совершенно бесплодную попытку отвлечь ее от мыслей о мистере Фэнхоупе. Соображение о том, что в отсутствие Чарльза в городе она, при известной изворотливости, сможет встретиться с мистером Фэнхоупом, решило дело. Сесилия пожала плечами и сказала:

– Нет, покорно благодарю. Не знаю, что делать в деревне в такое время года.

– Кататься верхом вместе со мной, – предложил Чарльз.

– Я предпочитаю кататься в Парке. Если же тебе нужна компания, то почему бы не пригласить с собой детей: уверена, они с радостью согласятся.

– Как тебе будет угодно, – невозмутимо ответил он.

После ужина лорд Омберсли покинул семейный очаг. Чарльз, у которого на вечер не было запланировано никаких встреч, прошел с матерью и сестрой в гостиную и, пока Сесилия наигрывала на пианино, завел с матерью разговор по поводу визита Софии. К ее большому облегчению, он, похоже, смирился с необходимостью устроить хотя бы один скромный прием в ее честь, но настоятельно посоветовал матери не заниматься поисками подходящего супруга для своей племянницы.

– Мне решительно непонятно, почему мой дядя, позволив ей достигнуть такого возраста – двадцати лет, кажется? – и нисколько не утруждая себя этим вопросом ранее, вдруг возжелал убедить вас им заняться.

– Это в самом деле странно, – согласилась леди Омберсли. – Пожалуй, он и сам не заметил, как летит время. Двадцать! Она рискует остаться старой девой. Должна заметить, Гораций проявил поразительную небрежность! Но трудностей возникнуть не должно, потому что, насколько мне известно, она богатая наследница! Даже если София – настоящая дурнушка, чего я ни на миг не могу допустить, поскольку, согласись, Гораций – весьма привлекательный мужчина, а бедная Марианна была поразительно хороша собой, хотя, думаю, ты ее не помнишь; словом, даже если она некрасива, устроить для нее подходящую партию будет проще простого!

– Вполне возможно, но лучше, если вы предоставите это дело моему дяде, сударыня, – сказал он и больше не возвращался к этой теме.

В этот момент в комнату вошли школьники, сопровождаемые похожей на серую мышку мисс Аддербери, которую изначально нанимали для того, чтобы она взяла под свою опеку многочисленных отпрысков леди Омберсли, когда Чарльза и Марию сочли достаточно взрослыми для того, чтобы забрать их из-под ревнивого попечительства няни. Можно было ожидать, что двадцатилетнее пребывание под крышей почтенного дома, под крылышком любвеобильной и добродушной хозяйки, а также искренняя любовь ее подопечных давно излечили мисс Аддербери от излишней робости, но, увы, она по-прежнему оставалась все такой же нервной и боязливой. Все ее достижения – каковые включали помимо глубоких знаний латыни, что позволило ей подготовить своих учеников к школе, умение пользоваться глобусом, всеобъемлющую подготовку в теории музыки, уверенную игру на фортепиано и арфе, равно как и мастерское владение кистью, способное удовлетворить самый взыскательный вкус, – не позволяли ей без внутреннего трепета входить в гостиную или на равных беседовать со своей хозяйкой. Вышедшие из-под опеки воспитанники мисс Аддербери находили ее застенчивость и стремление угождать всем и каждому утомительными, но при этом не могли забыть той доброты, которую она проявляла к ним во время занятий, отчего неизменно относились к ней не просто учтиво и вежливо, а с любовью и уважением. Поэтому Сесилия улыбнулась ей, а Чарльз поинтересовался:

– Ну, Адди, как у вас дела сегодня?

Эти незначительные знаки внимания заставили гувернантку порозоветь от удовольствия и, запинаясь, пробормотать что-то в ответ.

Подопечных у нее осталось всего трое, поскольку Теодор, самый младший из сыновей, недавно отправился в Итон. Селина, шестнадцатилетняя девица с острыми чертами лица, уселась на стульчик перед фортепиано рядом с сестрой; а Гертруда, в свои двенадцать лет уже соперничающая красотой с Сесилией, и Амабель, пухленькая десятилетняя девочка-подросток, набросились на брата, громко выражая свой восторг по поводу встречи с ним и еще громче напоминая Чарльзу об обещании сыграть с ними в лото, когда он в следующий раз проведет вечер в кругу семьи. Мисс Аддербери, которую леди Омберсли учтиво пригласила присесть рядом с ней у камина, невнятно запротестовала против столь бурного выражения девочками своих чувств. Она не надеялась, что они обратят внимание на ее неудовольствие, но с облегчением отметила, что леди Омберсли с ласковой улыбкой наблюдает за столпотворением вокруг Чарльза. В глубине души миледи жалела о том, что Чарльз, пользовавшийся у детей неизменной популярностью, не проявляет такой же доброты и понимания к другим своим брату и сестре, которые были ближе ему по возрасту. На Рождество в доме разыгралась отвратительная сцена, когда обнаружились оксфордские долги бедного Хьюберта…

Откуда ни возьмись появился карточный столик, и Амабель принялась раскладывать на его зеленом сукне перламутровые фишки. Сесилия попросила не рассчитывать на нее, и Селина, которая с удовольствием сыграла бы, но взяла себе за правило во всем следовать примеру сестры, заявила, что считает лото смертельно скучной игрой. Чарльз никак не отреагировал на ее слова, но, проходя мимо фортепиано к большому инкрустированному деревянному ларцу, чтобы достать оттуда карточки, наклонился к Сесилии и что-то негромко сказал ей на ухо. Леди Омберсли, с тревогой наблюдавшая за происходящим, не могла слышать, что он произнес, но у нее упало сердце, когда она заметила, что Сесилия покраснела до корней волос. Однако тут же поднялась со стула и подошла к столику, заявив, что так и быть, сыграет с ними партию-другую. Соответственно, тут же смилостивилась и Селина, и через несколько минут обе молодые леди шумели ничуть не меньше своих младших родственников и смеялись так самозабвенно, что сторонний наблюдатель наверняка счел бы, будто одна напрочь забыла о своем возрасте, а другая – об уязвленном достоинстве. Леди Омберсли смогла, наконец, отвести взгляд от стола и завела оживленную и приятную беседу с мисс Аддербери.

От Сесилии мисс Аддербери уже знала о грядущем приезде Софии и жаждала обсудить его с леди Омберсли. Она вполне разделяла чувства, которые предстоящее событие вызвало у миледи, поддержала ее сожаление о той печальной ситуации, в которой оказалась девочка, в пять лет оставшаяся без матери, согласилась с ее планами устройства и размещения Софии и, расстроившись при упоминании о беспорядочности ее воспитания, выразила уверенность, что она окажется милой и приятной девушкой.

– Я всегда знала, что могу на вас положиться, мисс Аддербери, – сказала леди Омберсли. – Теперь я буду спокойна!

Правда, мисс Аддербери понятия не имела, в чем миледи намерена на нее положиться, но уточнять обстоятельства постеснялась, что оказалось весьма кстати, поскольку и сама миледи об этом не догадывалась, пробормотав слова благодарности исключительно из желания сделать собеседнице приятное. Однако мисс Аддербери разразилась бессвязными восклицаниями:

– О, леди Омберсли! Это так мило… Так любезно! – И едва не расплакалась при мысли о том, какое высокое доверие оказано столь недостойной особе как она. Но больше всего она надеялась, что ее светлость никогда не узнает, какую змею она пригрела на своей груди, и горестно сожалела о нехватке решимости, которая не позволила ей устоять перед мольбами дорогой мисс Ривенхолл. Всего два дня тому назад она позволила молодому мистеру Фэнхоупу присоединиться к ним на прогулке в Грин-парке и – что еще хуже – не возразила против того, что он пристроился рядом с Сесилией. Да, леди Омберсли не обсуждала с гувернанткой несчастную влюбленность Сесилии, равно как и не приказывала ей давать отпор мистеру Фэнхоупу, но мисс Аддербери была дочерью священника (покойного, к счастью) самых строгих моральных принципов и сознавала, что подобное жалкое оправдание лишь усугубляет ее грех.

Эти горестные размышления были прерваны очередным замечанием ее светлости, которая понизила голос, глядя на карточный столик на другом конце комнаты.

– Я уверена, не нужно и говорить вам, мисс Аддербери, что мы изрядно обеспокоены одной из тех фантазий, которым так подвержены молодые девушки. Я больше ничего не добавлю, но вы поймете, почему я так рада приезду своей племянницы. Сесилия слишком долго оставалась одна, а ее сестры чересчур молоды, чтобы быть для нее подходящими компаньонками, каковой сможет стать новая кузина. Я надеюсь, что в стремлении сделать так, чтобы дорогая София почувствовала себя среди нас как дома, – осмелюсь утверждать, что бедная девочка непременно растеряется в окружении столь большой семьи, – и показать ей, как следует вести себя в Лондоне, Сесилии достанет забот, чтобы ее мысли приняли иное направление.

До сего момента мисс Аддербери не удосужилась взглянуть на сложившуюся ситуацию под таким углом, однако с радостью ухватилась за эту идею и выразила горячую уверенность в том, что все выйдет именно так, как предполагает леди Омберсли.

– О да, непременно! – воскликнула она. – Именно так! Это очень снисходительно со стороны вашей светлости! Мне сообщила об этом событии дорогая мисс Ривенхолл; она такая чудесная девушка и непременно придет на помощь своей несчастной кузине! Когда вы ожидаете прибытия мисс Стэнтон-Лейси, дорогая леди Омберсли?

– Сэр Гораций не сообщил мне точных сведений на этот счет, – ответила леди Омберсли, – но, насколько я понимаю, он намеревался отплыть в Южную Америку немедленно. Поэтому, без сомнения, моя племянница прибудет в Лондон в самое ближайшее время. И уже завтра я прикажу экономке подготовить для нее комнату.

Глава 3

Но София прибыла на Беркли-сквер только на второй неделе пасхальных каникул. Единственной новостью, полученной ее тетей за прошедшие десять дней, стало короткое письмо от сэра Горация, извещавшее ее о том, что его миссия задерживается, но очень скоро она непременно увидит свою племянницу. Цветы, которыми Сесилия очень мило украсила комнату своей кузины, завяли, и их пришлось выбросить; а миссис Ладсток, дотошная и педантичная экономка, дважды проветривала постельное белье, пока, наконец, ясным весенним днем у дверей не остановилась карета, запряженная четверкой лошадей и изрядно забрызганная грязью.

Так случилось, что Сесилия и Селина вместе с матерью отправились прокатиться по Парку и вернулись домой всего пятью минутами ранее. Они втроем только-только собрались подняться по лестнице, когда вниз по ступенькам кубарем скатился мистер Хьюберт Ривенхолл и выпалил:

– Должно быть, прибыла наша кузина, поскольку на крыше кареты громоздится целая гора багажа! Но какой конь! Ей-богу, я еще не видел такого замечательного скакуна!

Выслушав столь необычную речь, все три леди в немом изумлении уставились на него. Дворецкий же, всего минуту назад удалившийся из холла, вновь величественно вплыл в него в окружении своих помощников и, ступая по мраморным плитам пола, направился к входной двери, с поклоном сообщив своей хозяйке, что, по его мнению, только что изволила прибыть мисс Стэнтон-Лейси. Его подчиненные распахнули дверь, и взорам трех дам предстал не только экипаж, но и любопытные, исполненные благоговейного трепета лица младших членов семейства, которые играли в крикет в сквере на площади, а теперь столпились у перил и, невзирая на увещевания мисс Аддербери, с разинутыми ртами глазели на животное, заставившее Хьюберта в такой спешке спуститься по лестнице.

Прибытие мисс Стэнтон-Лейси и впрямь получилось впечатляющим. Ее экипаж, запряженный четверкой взмыленных лошадей, сопровождали два всадника, а позади скакал грум средних лет, который вел в поводу превосходного вороного коня. Форейторы опустили подножку, дверца экипажа распахнулась, и оттуда выпрыгнула левретка, за которой мгновением позже последовала высокая сухопарая особа, державшая в руках дорожный несессер, три зонтика и птичью клетку. Наконец, на землю сошла и сама мисс Стэнтон-Лейси, поблагодарила ливрейного лакея за предложенную помощь, но вместо этого попросила его подержать «бедного маленького Жако». Этим Жако оказалась обезьянка шимпанзе в ярко-алом кафтане, и едва сей замечательный факт дошел до сознания школьников, как они протиснулись мимо своей ошеломленной и раздосадованной наставницы, распахнули садовую калитку и высыпали на дорогу с криками:

– Обезьянка! Она привезла с собой обезьянку!

Тем временем леди Омберсли, словно пригвожденная к месту на пороге собственного дома, с негодованием осознала, что описание дочери, данное высоким джентльменом крепкого телосложения, оказалось обманчивым и недостоверным. Маленькая Софи сэра Горация вымахала ростом в пять футов девять дюймов[17] без каблуков, да и в остальном природа одарила ее весьма щедро: длинные ноги, высокая грудь, веселое, жизнерадостное лицо и копна каштановых локонов, выбивающихся из-под самой изящной и франтоватой шляпки, которую когда-либо видели ее кузины. На ней была застегнутая под горло мантилья, с плеч ниспадал длиннющий соболий палантин, а руки прятались в соболиной муфте. Однако всю эту роскошь она тут же сбросила на руки второму лакею, чтобы приветствовать Амабель, которая первой подбежала к ней. Ошеломленная тетя наблюдала, как племянница грациозно присела перед маленькой девочкой и, взяв ее за руки, со смехом сказала:

– Да-да, я действительно твоя кузина София, но прошу тебя звать меня Софи. Когда меня называют Софией, я чувствую себя так, будто меня лишили благосклонности, а это очень неприятное ощущение. А теперь скажи мне, как зовут тебя?

– Амабель! Пожалуйста, можно мне поговорить с обезьянкой? – запинаясь, выговорила младшая мисс Ривенхолл.

– Конечно можно, потому что я привезла ее специально для тебя. Вот только будь с ней вежлива, потому что она очень робкая и пугливая.

– Вы привезли ее для меня? – ахнула Амабель, даже побледнев от восторга.

– Для всех вас, – ответила Софи, одаривая ласковой улыбкой Гертруду и Теодора. – И еще попугая. Наверное, вы любите домашних животных больше, чем игрушки и книжки? Со мной, например, дело обстояло именно так, и я подумала, что мы с вами можем быть похожи.

– Кузина! – вмешался Хьюберт, бесцеремонно прерывая восторженные уверения малышей, что новая родственница угадала их вкусы с точностью, какой они еще никогда не встречали у прочих взрослых. – Это ваша лошадь?

Она повернулась, глядя на него с присущей ей доброжелательной прямотой. На губах ее по-прежнему играла улыбка.

– Да, это Саламанка. Он тебе нравится?

– Еще бы! Это испанский конь? Вы привезли его из Португалии?

– Кузина Софи, а как зовут вашу маленькую собачку? И что это за порода?

– Кузина Софи, а попугай умеет разговаривать? Адди, можно мы будем держать его в классной комнате?

– Мама, мама, кузина Софи привезла нам обезьянку!

Последний возглас, который издал Теодор, заставил Софи резко обернуться. Заметив свою тетю и еще двух двоюродных сестер, застывших в дверях, она быстро подошла к ступенькам и воскликнула:

– Дорогая тетя Элизабет! Прошу простить меня! Я как раз старалась подружиться с детьми! Здравствуйте, как поживаете? Я так счастлива оказаться у вас! Большое спасибо за то, что позволили мне приехать!

А леди Омберсли никак не могла прийти в себя. Перед ее внутренним взором таял образ застенчивой маленькой племянницы, но при этих словах она, неизменно прислушивающаяся к чужому мнению, с головой бросилась в круговорот событий, коих ранее и представить себе не смела. Схватив Софи за руку, миледи запрокинула голову, глядя в улыбающееся лицо племянницы, и срывающимся голосом воскликнула:

– Дорогая, милая Софи! Такая счастливая! Так похожа на своего отца! Добро пожаловать, дитя мое, добро пожаловать!

Эмоции захлестнули ее, и прошло несколько мгновений, прежде чем она справилась с собой и смогла представить Софи Сесилии и Селине. Софи восторженным взглядом окинула Сесилию и заявила:

– Ты и есть Сесилия? Какая красавица! А почему я тебя не помню?

Сесилия, растерянная и ошеломленная, тоже, как и мать, рассмеялась. Невозможно было заподозрить Софи в том, что она говорит подобные вещи только для того, чтобы сделать приятное. Она просто говорила то, что думала.

– Знаешь, я тоже тебя не помню! – парировала она. – Я представляла тебя смуглой маленькой кузиной, со сбитыми коленками и копной спутанных волос!

– Да, но я… Волосы, пожалуй, не спутанные, но коленки по-прежнему сбитые и уж точно смуглые! Я‑то уж красавицей не стала, это точно! Сэр Гораций говорит, что я должна оставить всякую надежду и претензии на это – а уж он-то имеет право судить, знаешь ли!

Сэр Гораций был прав: Софи никогда не станет красавицей. Она была слишком высокой; нос и рот выглядели слишком большими, и выразительные серые глаза едва ли могли искупить эти недостатки. Вот только забыть Софи было невозможно, даже если не удалось бы воскресить в памяти овал ее лица или цвет глаз.

Она вновь повернулась к своей тете.

– Ваши люди покажут Джону Поттону, где он может поставить Саламанку в стойло, сударыня? Только на сегодняшнюю ночь! И его комнату, если можно. Все остальное я устрою сама, как только немного освоюсь на новом месте!

Мистер Хьюберт Ривенхолл заверил ее, что сам проводит Джона Поттона на конюшню. Софи улыбнулась и поблагодарила его, а леди Омберсли заявила, что у них найдется и место для Саламанки, и комната для грума, так что племянница может не забивать себе голову подобными вещами. Но Софи, очевидно, думала иначе, потому что быстро ответила:

– Нет-нет, мой конь ни в коем случае не станет для вас обузой, дорогая тетя! Сэр Гораций настоятельно рекомендовал мне самой позаботиться о нем, даже если придется обзавестись конюшней, что я и намерена сделать. Но на сегодняшнюю ночь это было бы очень любезно с вашей стороны!

От этих слов у ее тети голова пошла крýгом. Что же это за племянница, которая покупает лошадей и конюшню, сама занимается обустройством и называет собственного отца сэром Горацием? Но от подобных размышлений ее отвлек Теодор, подбежавший к матери с испуганно прижимавшейся к нему обезьянкой на руках и потребовавший, чтобы она велела Адди разрешить отнести Жако в классную комнату, раз кузина Софи подарила ее им. При виде шимпанзе леди Омберсли шарахнулась в сторону и слабым голосом пролепетала:

– Родной мой, не думаю… О боже, что скажет Чарльз?

– Чарльз не такой лопух, чтобы бояться обезьянки! – объявил Теодор. – Мама, пожалуйста, скажи Адди, что мы можем оставить ее себе!

– В самом деле, Жако ведь не кусается! – вступилась за шимпанзе Софи. – Он прожил у меня целую неделю, и могу сказать, что это милейшее создание! Вы ведь не станете прогонять его, мисс… мисс Адди? Нет, что я говорю!

– Мисс Аддербери, но мы всегда называем ее Адди! – пояснила Сесилия.

– Здравствуйте! – сказала Софи, протягивая руку. – Простите меня! Это была неуместная дерзость с моей стороны, но я не знала! Прошу вас, позвольте детям оставить бедного Жако!

Разрываясь между испугом перед обезьянкой, которую сунули ей в руки, и желанием сделать приятное этой девушке, которая так ласково улыбалась ей и с искренним радушием протягивала руку, мисс Аддербери захлебнулась в потоке бессвязных восклицаний. Леди Омберсли заявила, что они должны спросить Чарльза, и это замечание моментально было истолковано как позволение отнести Жако в классную комнату, поскольку никто из детей не был о своем брате настолько плохого мнения, чтобы поверить в то, что он станет возражать против их нового домашнего любимца. После этого Софи провели в Голубую гостиную, где она немедленно сбросила своих соболей на кресло, расстегнула мантилью и избавилась от модной шляпки. Тетушка, ласково увлекая ее за собой на софу, поинтересовалась, не устала ли она с дороги и не желает ли освежиться.

– Нет, что вы! Благодарю вас, но я никогда не устаю, а эту поездку, которая оказалась скучной и однообразной, никак нельзя назвать путешествием! – ответила Софи. – Я должна была приехать к вам еще утром, но сначала мне пришлось заглянуть в Мертон[18].

– Пришлось заглянуть в Мертон? – эхом откликнулась леди Омберсли. – Но зачем, милочка? У тебя там знакомые?

– Нет-нет, но так пожелал сэр Гораций!

– Дорогая моя, ты все время величаешь своего отца сэром Горацием? – поинтересовалась леди Омберсли.

В серых глазах заплясали смешинки.

– Нет, если я сержусь на него, то называю папой! – сказала Софи. – Это ему особенно не нравится! Бедняга, как досадно, что судьба обременила его долговязой дочерью, поэтому трудно ожидать, что он станет хорошо к этому относиться! – Заметив, что тетя с изумлением глядит на нее, она добавила с обезоруживающей прямотой: – Вижу, вам это не нравится. Мне очень жаль, ведь на самом деле он прекрасный отец, и я очень его люблю! Но один из его принципов гласит, что пристрастность не должна мешать видеть недостатки тех, кого любишь.

Ошеломляющее предположение, что дочь следует поощрять в поисках недостатков у своего отца, повергло леди Омберсли в такой ужас, что она окончательно растерялась. Селина же, привыкшая во всем докапываться до сути, осведомилась, почему сэр Гораций пожелал, чтобы Софи непременно заехала в Мертон.

– Чтобы отвезти Санчию в ее новый дом, – пояснила Софи. – Вот почему меня сопровождает этот нелепый эскорт. Ничто на свете не может убедить бедную Санчию в том, что английские дороги не кишат бандитами и герильеро[19] всех мастей!

– Но кто такая Санчия? – недоуменно поинтересовалась леди Омберсли.

– О, это маркиза де Виллаканас! Разве сэр Гораций не рассказывал вам о ней? Она вам понравится – нет, вы просто обязаны полюбить ее! Она весьма глупа и потрясающе ленива, подобно всем испанцам, но зато очень красива и добра! – Заметив, что тетя окончательно сбита с толку, Софи озабоченно нахмурилась, отчего ее прямые густые брови сошлись на переносице в одну линию. – Так вы ничего не знаете? Он не сообщил вам? Как это нехорошо с его стороны! Сэр Гораций намерен жениться на Санчии.

– Что? – ахнула леди Омберсли.

Софи подалась к ней, схватила ее за руку и ободряюще пожала:

– Да, это так, чему вы должны быть рады, если хотите знать, потому что она ему подходит как нельзя лучше. Она вдова, и при этом очень состоятельная.

– Испанка! – сказала леди Омберсли. – Он мне ни словом о ней не обмолвился!

– Сэр Гораций говорит, что объяснения его утомляют, – извиняющимся тоном сказала Софи. – Пожалуй, он побоялся, что они отнимут у него слишком много времени. Или, – добавила она, и глаза ее озорно блеснули, – понадеялся, что я сделаю это вместо него!

– Никогда не слышала ничего подобного! – заявила леди Омберсли, преисполнившись праведного гнева. – Как это похоже на Горация! И когда же, милочка, он намерен жениться на этой маркизе?

– Что ж, – серьезно сказала Софи, – пожалуй, именно поэтому он и не стал вам ничего объяснять. Сэр Гораций не может жениться на Санчии, пока не сбудет меня с рук. Ужасно неловкая ситуация для него. Бедняга! Я пообещала ему сделать все от меня зависящее, но я же не могу выйти за человека, которого не люблю! Он прекрасно понимает мои чувства и, надо отдать должное сэру Горацию, никогда не поступает опрометчиво!

Леди Омберсли была твердо уверена, что ее дочерям не подобает слушать такие речи, но не представляла, как может им помешать. Селина, все еще не оставившая надежды прояснить интересующий ее вопрос, спросила:

– А почему ваш папа не может жениться до того, как вы выйдете замуж, Софи?

– Из‑за Санчии, – с готовностью пояснила ее кузина. – Она говорит, что ни за что на свете не станет моей мачехой.

Леди Омберсли была поражена в самое сердце.

– Бедное мое дитя! – воскликнула она и положила руку на колено Софи. – Ты такая храбрая, но мне можешь довериться! Она ревнует его к тебе, поскольку, полагаю, все испанцы ужасно ревнивы! Как это дурно со стороны Горация! Знай я об этом… Она, наверное, очень злая женщина, Софи? Она тебя невзлюбила?

Софи рассмеялась серебристым смехом:

– О, нет, нет, нет! Я уверена, что она ни к кому никогда не испытывала неприязни! Дело в том, что если она выйдет за сэра Горация, пока я остаюсь на его попечении, то все будут ожидать от нее материнской заботы, а для этого она слишком ленива! Кроме того, я ведь могу и дальше ухаживать за сэром Горацием, управлять его домом и всем прочим, к чему я привыкла за эти годы. Мы все это обговорили, и я не могла не согласиться, что в ее словах есть большая доля истины. Но что касается ревности, то нет! Она слишком красива, чтобы ревновать меня, и слишком мягка и добродушна для этого. Она говорит, что искренне привязалась ко мне, но делить со мной кров решительно не намерена. И я ее не виню: прошу вас, не думайте, будто я обижена!

– Мне она представляется весьма странной особой, – с неодобрением заявила леди Омберсли. – А почему она живет в Мертоне?

– О, сэр Гораций снял там для нее чудесную виллу! Она намерена жить в уединении, пока сэр Гораций не вернется в Англию. И все оттого, – со смешком добавила Софи, – что ей решительно нечем заняться. Она до обеда валяется в постели, в невероятных количествах поедает сладости, запоем читаем романы и с радостью принимает тех своих друзей, кто готов проделать несколько миль, чтобы навестить ее. Сэр Гораций уверяет, что она самая спокойная из всех его знакомых женщин. – Софи наклонилась, чтобы погладить собачку, все это время лежавшую у ее ног. – За исключением Тины, разумеется! Дорогая сударыня, надеюсь, вы любите собак? Она очень хорошая и смирная, уверяю вас, и я просто не могу расстаться с нею!

Леди Омберсли уверила ее, что не питает предубеждения к собакам, зато решительно не расположена к обезьянам. Софи рассмеялась и сказала:

– О боже! Неужели я поступила дурно, привезя ее в подарок детям? Но когда я увидела Жако в Бристоле, он показался мне именно тем, что надо! А теперь, после того как я отдала его малышам, думаю, будет очень трудно убедить их от него отказаться.

Леди Омберсли склонялась к мысли, что это вообще невозможно, и поскольку тема была исчерпана, а многочисленные признания племянницы изрядно выбили ее из колеи, она предложила Сесилии проводить Софи наверх, в ее комнату, где она, без сомнения, захочет немного отдохнуть перед тем, как переодеться к ужину.

Сесилия с готовностью вскочила на ноги, собираясь в случае необходимости присоединить свой голос к словам матери. Впрочем, она не думала, что Софи захочет отдохнуть; того немногого, что она узнала о своей кузине, оказалось довольно, чтобы вызвать в ней уверенность, будто столь живая и общительная девушка редко нуждается в покое и отдыхе. Но ее влекло к Софи, и она хотела подружиться с ней как можно скорее. Поэтому, когда обнаружилось, что служанка Софи распаковывает в ее спальне чемоданы, она уговорила кузину отправиться поболтать в свою комнату. Селина, узнав, что ее не приглашают, обиженно надула губы, но ничего не сказала и ушла, утешая себя тем, что ей выпала на редкость благодарная задача в подробностях пересказать мисс Аддербери все, о чем поведала им в Голубой гостиной Софи.

По натуре Сесилия была застенчивой, и хотя ей недоставало холодной сдержанности, в избытке имевшейся у ее брата, излишней откровенностью она тоже не отличалась. Но уже через несколько минут она вдруг обнаружила, что изливает кузине душу, рассказывая о своих многочисленных горестях. Софи слушала ее с интересом и сочувствием, но постоянное упоминание имени мистера Ривенхолла, похоже, изрядно озадачило ее, и в конце концов она не выдержала:

– Прошу прощения, но разве этот Чарльз тебе не брат?

– Мой старший брат, – согласно кивнула Сесилия.

– Так и я думала. Но почему его мнение столь важно для тебя?

Сесилия вздохнула:

– Софи, скоро ты сама поймешь, что в этом доме ничего не делается без разрешения Чарльза. Это он отдает распоряжения, все организует и всем заправляет!

– Нет, давай-ка расставим точки над «i»! – настаивала Софи. – Ведь мой дядя еще не умер, так? Я уверена в этом, поскольку сэр Гораций не упоминал ни о чем подобном!

– О нет! Но папа… мне не следует говорить о нем дурно, к тому же я и сама толком ничего не знаю… но мне кажется, что бедный папа оказался в затруднительном положении. Собственно, я в этом уверена, потому что однажды застала маму в полном отчаянии. Она мне кое-что рассказала, так как очень расстроилась и не сознавала, что делает. В общем, она никогда и слова плохого о папе не говорила никому из нас – за исключением, пожалуй, Чарльза и, наверное, Марии, поскольку та теперь замужем. Однако потом умер мой двоюродный дедушка Мэттью, который оставил все свое состояние Чарльзу; я не совсем понимаю, что и как там вышло, но, по-моему, Чарльз что-то сделал с закладными. Как бы то ни было, бедный папа оказался полностью в его власти. И еще я уверена, что именно Чарльз платит за обучение Хьюберта и Теодора и к тому же погашает прежние долги – так мне сказала мама.

– Боже мой, как неловко, должно быть, в такой ситуации чувствует себя твой папа! – заметила Софи. – А кузен Чарльз представляется мне крайне неприятной личностью!

– Он просто невозможен! – подхватила Сесилия. – Иногда я думаю, что ему нравится заставлять всех вокруг страдать и мучиться, потому что ему жалко подарить нам даже капельку удовольствия; он думает только о том, как бы поскорее выдать нас за респектабельных и состоятельных мужчин, которые уже далеко не молоды, и строги, и серьезны, и вообще ни на что не способны, кроме как подцепить свинку!

Поскольку Софи была слишком умна, чтобы полагать, будто эта проникновенная и исполненная горечи речь является просто обобщением, она тут же потребовала от Сесилии рассказать ей подробнее о респектабельном мужчине, подцепившем свинку, и после недолгого колебания и многочисленных оговорок Сесилия поведала кузине не только о том, что к ней посватался лорд Чарлбери (хотя объявления о помолвке еще не было), но и описала ей досточтимого Огастеса Фэнхоупа так, что это могло бы показаться бредом сумасшедшего любому, кто не имел счастья быть лично знакомым с этим симпатичным молодым человеком. Но Софи уже встречалась с мистером Фэнхоупом, поэтому вместо того, чтобы уложить Сесилию в постель и дать ей успокоительного, она спокойно заметила:

– Да, это правда. Я никогда не видела лорда Байрона, но мне говорили, что он не идет ни в какое сравнение с мистером Фэнхоупом. Это самый привлекательный молодой человек из всех, кого я знаю.

– Ты знаешь Огастеса! – выдохнула Сесилия, прижимая обе руки к своей бурно вздымающейся груди.

– Я имею в виду, что знакома с ним. Кажется, в прошлом году мы танцевали пару раз на балах в Брюсселе. Он, случайно, не состоял на службе у сэра Чарльза Стюарта?

– Он был одним из его секретарей, но Огастес – поэт и, разумеется, не имеет склонности к предпринимательству или иному роду деятельности, что как раз больше всего и возмущает Чарльза! Ох, Софи, когда мы встретились, – это случилось в «Олмаксе»[20], и на мне было платье из нежно-голубого атласа, расшитое шелковыми бутонами роз и серебряной пряжей! – то стоило нам увидеть друг друга… Он уверил меня, что и с ним было то же самое! Разве могла я предположить, что столкнусь со столь яростным сопротивлением? Это же Фэнхоуп! По-моему, они поселились здесь сразу же после завоевания Англии норманнами, если не раньше! Если уж меня не интересуют такие вещи, как состояния и титулы, то какое дело до этого Чарльзу?

– Совершенно никакого, – сказала Софи. – Дорогая Сесилия, не плачь, пожалуйста, умоляю тебя! Лучше скажи мне вот что. Твоя мама возражает против брака с мистером Фэнхоупом?

– Дорогая мамочка сочувствует мне всей душой! – заявила Сесилия, послушно вытирая глаза. – Она сама мне об этом сказала, но ей никогда не достанет смелости возражать Чарльзу! Потому что он, Софи, главный в этом доме!

– Сэр Гораций всегда оказывается прав! – провозгласила Софи, поднимаясь и оправляя юбки. – Я просила его взять меня в Бразилию, потому что не представляла, чем займусь в Лондоне, где решительно нечего делать, кроме как развлекаться в доме своей тети! А он заверил меня, что я непременно найду себе какое-либо занятие и, как ты сама видишь, все верно рассчитал! Интересно, может, он заранее об этом знал? Моя дорогая Сесилия – о, я могу называть тебя Сеси? «Сесилия»! Какое труднопроизносимое имя! Итак, доверься мне! Ты впала в отчаяние, хотя для этого совершенно нет оснований! В сущности, в любом затруднительном положении нет ничего опаснее отчаяния! Человек начинает думать, что уже ничего нельзя поделать, хотя для того, чтобы все устроилось наилучшим образом, требуется лишь капелька решимости. А теперь я должна идти в свою комнату переодеваться, иначе опоздаю к ужину, а что может быть неприятнее, чем опаздывающий к столу гость?

– Но скажи, Софи, что ты имеешь в виду? – выдохнула Сесилия. – Чем ты можешь мне помочь?

– Пока не знаю, но способ непременно найдется. Все, что ты мне только что рассказала, свидетельствует о том, что ты, как и все окружающие, погрузились в состояние уныния и подавленности! Твой брат! Боже милосердный, почему же вы позволили ему превратиться в такого тирана? Я бы ни за что не допустила, чтобы сэр Гораций обзавелся диктаторскими замашками, свойственными даже лучшим из мужчин, если женщины в их семьях оказываются настолько глупыми, что поощряют подобное! Это очень плохо для самих же мужчин, поскольку делает их страшными занудами! Чарльз ведь тоже смертельно скучен? Уверена, так оно и есть! Но не расстраивайся! Если он имеет склонность к заключению выгодных союзов, то пусть оглядится по сторонам в поисках подходящего мужа для меня, и это его отвлечет. Сеси, идем-ка вместе в мою комнату! Сэр Гораций пожелал, чтобы я выбрала мантилью для тебя и тети, и Джейн наверняка уже распаковала их. Как удачно, что я выбрала для тебя белый цвет! Сама я слишком смугла, чтобы носить белое, но тебя этот цвет сделает совершенно очаровательной!

И она увлекла Сесилию в свою спальню, где их ждали аккуратно завернутые в тонкую папиросную бумагу мантильи, одну из которых Софи немедленно отнесла в будуар леди Омберсли, объявив, что сэр Гораций поручил ей преподнести этот подарок его дорогой сестре с заверениями в его любви. Леди Омберсли пришла в восторг от мантильи, этой роскошной черной вещицы, и была тронута (в чем она впоследствии призналась Сесилии) словами, сопровождавшими подарок. Разумеется, она им не поверила, но не смогла не отметить, что ее племянница сполна наделена предусмотрительностью и учтивостью.

К тому времени, как Софи сменила дорожный костюм на платье из бледно-зеленого крепа, по подолу украшенное богатой шелковой вышивкой и перехваченное в талии витым поясом с кисточками, Сесилия закончила свой туалет и уже ждала ее, чтобы сопроводить вниз, в гостиную. Софи пыталась застегнуть на шее жемчужное ожерелье, а ее сухопарая долговязая горничная, посоветовав ей не суетиться, старательно застегивала на пуговицы манжеты ее длинных и широких рукавов. Сесилия, одетая в весьма скромное, но очень милое платье из набивного муслина с широким голубым поясом, завистливо предположила, что платье Софи было сшито в самом Париже.

– Единственное, что меня утешает, – наивно добавила она, – оно очень не понравится Евгении!

– Боже милостивый, кто такая эта Евгения? – воскликнула Софи, разворачиваясь на изящной табуретке с резьбой и инкрустациями. – Почему оно должно ей не понравиться? Мне оно вовсе не кажется уродливым, а тебе?

– Мисс Софи, чтоб вас черти взяли, сидите смирно! – рявкнула Джейн Сторридж и встряхнула девушку.

– Нет, конечно! – ответила Сесилия. – Но Евгения никогда не носит модных платьев. Она говорит, что в жизни есть более важные вещи, чем одежда.

– Что за глупости! – фыркнула Софи. – Конечно есть, но не тогда, когда переодеваешься к ужину. Кто она такая?

– Мисс Рекстон. Чарльз с ней помолвлен, и несколько минут назад мама предупредила меня, что сегодня вечером Евгения ужинает с нами. В суматохе, связанной с твоим приездом, мы об этом совсем забыли. Пожалуй, она уже торчит в гостиной, поскольку славится исключительной пунктуальностью. Ты готова? Можем идти вниз?

– Если только моя дорогая Джейн немножко поторопится! – сказала Софи, протягивая горничной другую руку и лукаво глядя в нахмуренное лицо мисс Сторридж.

Горничная криво улыбнулась, но ничего не сказала. Ловко застегнув крошечные пуговички, она набросила на плечи хозяйки шитый золотом шарф и выразила свое одобрение едва заметным кивком. Софи наклонилась и поцеловала ее в щеку, сказав при этом:

– Большое спасибо! А теперь ложись в постель и даже не мечтай о том, что я позволю тебе раздеть меня, потому что этого не будет! Спокойной ночи, дорогая Джейн!

Сесилия, пораженная до глубины души, спросила, когда они спускались по лестнице:

– Полагаю, она давно живет с тобой? Боюсь, мама будет неприятно поражена, если увидит, как ты целуешь служанку!

Софи недоуменно приподняла брови:

– В самом деле? Джейн была горничной моей матери, а после ее смерти стала нянчить меня. Надеюсь, мне удастся не совершать ничего такого, что неприятно поразит мою тетю.

– О! Разумеется, она отнесется с пониманием, учитывая обстоятельства! – поспешно заверила ее Сесилия. – Просто это выглядит очень странно, знаешь ли!

Упрямые огоньки, вспыхнувшие в ясных глазах кузины, говорили о том, что ей не понравилась критика ее поведения, но поскольку они уже подходили к двери гостиной, то она сочла за лучшее промолчать и позволила проводить себя в комнату.

Вокруг камина сидели леди Омберсли, два ее старших сына и мисс Рекстон. Все они обернулись на звук открываемой двери, и двое джентльменов встали; Хьюберт посмотрел на Софи с нескрываемым восхищением, а Чарльз окинул гостью весьма критическим взором.

– Входи же, дорогая Софи! – доброжелательно приветствовала племянницу леди Омберсли. – Видишь, я уже надела вместо шали твою прекрасную мантилью! Какое изумительное кружево! Оно привело мисс Рекстон в восхищение. Позволь представить тебе мисс Стэнтон-Лейси, моя дорогая Евгения. Сесилия уже должна была сообщить тебе, Софи, что вскоре, к нашей общей радости, мисс Рекстон станет членом нашей семьи.

– Да, разумеется! – с улыбкой ответила Софи и протянула руку. – Желаю вам счастья, мисс Рекстон, как и моему кузену. – Коротко пожав вялую ладонь мисс Рекстон, она повернулась к Чарльзу и протянула ему руку. – Здравствуйте!

Он ответил ей рукопожатием и обнаружил, что она разглядывает его не менее критически, чем он ее. Это одновременно и удивило, и позабавило его, отчего он улыбнулся.

– Как поживаете? Не стану уверять, будто прекрасно вас помню, кузина, поскольку уверен: у нас обоих сохранились друг о друге весьма смутные воспоминания!

Она рассмеялась:

– Истинная правда! Даже тетя Элизабет не узнала меня! Кузен – Хьюберт, верно? – расскажите мне, будьте любезны, о Саламанке и Джоне Поттоне! Оба устроены благополучно?

Она шагнула в сторону, чтобы поговорить с Хьюбертом, и леди Омберсли, с тревогой наблюдавшая за старшим сыном, с облегчением отметила, что он смотрит на Софи вполне дружелюбно и даже одобрительно. На его губах играла легкая улыбка, и он продолжал наблюдать за Софи до тех пор, пока его внимание не отвлекла невеста.

Досточтимая Евгения Рекстон была стройной молодой женщиной, чуть выше среднего роста, которая привыкла к тому, что ее называют высокой и элегантной. У нее были благородные черты лица, и в целом она производила впечатление симпатичной особы, разве что чуточку бесцветной. Одета она была приличествующим случаю образом, хотя и очень скромно: в платье сизого крепа, строгий цвет которого недвусмысленно свидетельствовал о том, что она носит траур. Волосы ее, уложенные в высокую прическу, отличал цвет, средний между каштановым и золотистым. Руки и ноги у нее были узкими, а грудь – довольно худой, хотя и редко выставляемой на обозрение, поскольку ее матушка решительно возражала против корсажей с низким вырезом (как, например, тот, что украшал платье мисс Стэнтон-Лейси). Она была дочерью графа и, хотя старалась не гордиться этим публично, прекрасно сознавала свое высокое происхождение. У нее были изящные манеры, и она искренне стремилась к тому, чтобы в ее обществе люди чувствовали себя легко и непринужденно. Евгения вознамерилась проявить особенную снисходительность по отношению к Софи, но когда встала пожать ей руку, то обнаружила, что смотрит ей в лицо снизу вверх, а в таком положении трудно проявлять снисхождение. На мгновение она даже рассердилась, но тут же взяла себя в руки и со спокойной улыбкой негромко обратилась к Чарльзу:

– Какая высокая эта мисс Стэнтон-Лейси! Рядом с ней я чувствую себя карлицей!

– Даже слишком высокая, – согласился он.

Она не могла не радоваться тому, что кузина явно не привела его в восторг, поскольку, даже рассмотрев, что Софи далеко не столь красива, как она сама, у мисс Рекстон сложилось стойкое убеждение, что она столкнулась с яркой и удивительной молодой женщиной. Теперь она признала, что ее ввели в заблуждение большие и ясные глаза Софи; а вот остальные ее черты были не столь замечательны. Евгения произнесла:

– Пожалуй, но совсем немного; в остальном же она очень мила.

Софи тем временем подошла к тете и присела рядом с ней, и только тогда Чарльз заметил маленькую, словно игрушечную, левретку, старательно жавшуюся к юбкам своей хозяйки и явно испуганную таким количеством незнакомых людей. Удивленно подняв брови, он сказал:

– Кажется, у нас две гостьи. Как ее зовут, кузина?

Он опустил руку, подзывая к себе собачку, но Софи ответила:

– Тина. Боюсь, она не пойдет к вам, поскольку очень застенчива.

– О, пойдет, да еще как! – отозвался он и щелкнул пальцами.

Софи почувствовала, что ее раздражает холодная самоуверенность Чарльза, но, увидев, что он оказался прав и ее левретка кокетливо предлагает ему свою дружбу, простила его, решив, что он не может быть настолько плохим, как его изобразили.

– Какое славное маленькое создание! – приветливо заметила мисс Рекстон. – Обычно я неодобрительно отношусь к животным в доме – моя мама, дорогая леди Омберсли, не соглашается иметь даже кошку, – но уверена, что ваша собачка станет исключением.

– А нашей маме очень нравятся домашние собаки, – сообщила Сесилия. – У нас всегда живет какая-нибудь, правда, мама?

– Толстые и перекормленные мопсы, – уточнил Чарльз, недовольно глядя на мать. – Должен признаться, что предпочитаю эту элегантную леди.

– О, это еще не самое замечательное животное из домашних любимцев кузины Софи! – провозгласил Хьюберт. – Погоди, Чарльз, скоро ты увидишь, кого еще она привезла с собой из Португалии!

Леди Омберсли беспокойно заерзала, поскольку не успела сообщить старшему сыну о том, что отныне в классной комнате поселилась обезьянка в красном кафтане. Но Чарльз ограничился тем, что сказал:

– Насколько я понимаю, кузина, вы привезли с собой коня. Хьюберт только о нем и говорит. Испанских кровей?

– Да, и выдрессирован мамелюками[21]. Он очень красив.

– Держу пари, кузина, что вы первоклассная наездница! – воскликнул Хьюберт.

– Не знаю. Но мне часто приходилось ездить верхом.

В этот момент отворилась дверь, но не для того, чтобы, как ожидала леди Омберсли, впустить ее дворецкого с докладом, что ужин подан. В комнату вошел ее супруг, сообщив, что должен взглянуть на свою маленькую племянницу перед тем, как отправиться в «Уайтс». Леди Омберсли полагала, что он и так поступил невежливо, решив пропустить домашний ужин в честь мисс Рекстон, а тут еще пришлось терпеть его небрежно-непринужденное поведение, но она постаралась ничем не выдать своего раздражения, ограничившись тем, что заметила:

– Как видишь, любовь моя, она не такая уж и маленькая.

– Боже правый! – воскликнул его светлость, когда Софи поднялась с места, чтобы приветствовать его. Он рассмеялся, обнял ее и сказал: – Так-так-так! А ты почти такая же высокая, как и твой отец, дорогая моя! Дай-ка взглянуть на тебя! И дьявольски похожа на него!

– Мисс Рекстон, лорд Омберсли, – с упреком сказала его жена.

– Э! О да, здравствуйте! – бросил его светлость, одарив мисс Рекстон благосклонным кивком. – Я считаю вас членом семьи, так что предпочитаю обходиться без церемоний. Пойдем, присядем вместе, Софи, и ты расскажешь мне, как поживает твой отец.

Затем он увлек племянницу на софу и завел с ней оживленный разговор, вспоминая всякие забавные случаи тридцатилетней давности, от души смеясь над ними и имея вид человека, начисто позабывшего о том, что собирался ужинать в клубе. Он всегда благосклонно относился к симпатичным молодым женщинам, а если они помимо очарования обладали еще и живостью характера, точно угадывая, как он намерен флиртовать с ними, то милорд получал истинное наслаждение от пребывания в их обществе и отнюдь не спешил с ними расставаться. Дассет, несколько минут назад заглянувший в гостиную, чтобы объявить о том, что ужин подан, моментально оценил обстановку и, обменявшись взглядами с хозяйкой, удалился, чтобы распорядиться насчет еще одного прибора за столом. Когда он вернулся и доложил, что все готово, лорд Омберсли воскликнул:

– Что такое? Наступило время ужина? В таком случае я все-таки останусь дома!

Он предложил руку Софи, самым замечательным образом проигнорировав мисс Рекстон, которая по праву могла первой рассчитывать на его внимание, и, когда они уселись за стол, потребовал, чтобы племянница объяснила ему, какая блажь ударила в голову ее отцу, погнав его в Перу.

– Не в Перу, а в Бразилию, – поправила дядюшку Софи.

– Это почти одно и то же, моя дорогая, – такая же несусветная глушь! Не знаю никого, кто так же много странствовал бы по свету! Этак он в следующий раз отправится в Китай!

– Нет, в Китай отбыл лорд Амхерст, – сказала Софи. – Еще в феврале, если я не ошибаюсь. А в Бразилии потребовалось присутствие сэра Горация, потому что он хорошо разбирается в португальских делах и, как все надеются, сможет убедить регента вернуться обратно в Лиссабон. Видите ли, маршал Бересфорд[22] растерял всю свою прежнюю популярность. Ничего удивительного! Он понятия не имеет, как располагать к себе людей и внушать им доверие. К тому же он начисто лишен такта.

– Маршал Бересфорд, – сообщила Чарльзу мисс Рекстон своим хорошо поставленным голосом, – друг моего отца.

– Тогда вы должны простить меня за то, что я сказала, будто он лишен такта, – тут же заявила Софи и едва заметно улыбнулась. – Хотя это и правда, никто не сомневается в том, что ко всему прочему он обладает многочисленными достоинствами. Очень жаль, что он так оплошал и выставил себя на посмешище.

При этих ее словах лорд Омберсли и Хьюберт рассмеялись, мисс Рекстон ощутимо напряглась, а Чарльз метнул на кузину недовольный взгляд, словно был вынужден изменить свое первоначально благоприятное мнение о ней. Его невеста, которая неизменно вела себя сухо и чопорно, как того требовали строгие правила приличия, не могла, разумеется, заставить себя вести разговор через стол, и продемонстрировала превосходство своего воспитания, проигнорировав неуместное замечание Софи и заговорив с Чарльзом о Данте, уделяя особое внимание переводу мистера Кэрри. Он вежливо слушал ее, но когда Сесилия, следуя чуждому условностям примеру своей кузины, присоединилась к их беседе, заявив, что отдает предпочтение лорду Байрону, он не сделал попытки осадить ее, а, напротив, обрадовался тому, что она приняла участие в дискуссии. Софи горячо одобрила вкус Сесилии, заявив, что ее собственный экземпляр «Корсара»[23] зачитан буквально до дыр и скоро распадется на отдельные странички. Мисс Рекстон заметила, что ничего не может сказать относительно достоинств поэмы, так как ее матушка не держит в доме произведений его светлости. Поскольку скандальный разлад в семейной жизни лорда Байрона живо обсуждал весь город, ходили упорные слухи, что, вняв настойчивым уговорам друзей, он намеревается покинуть страну, и после замечания мисс Рекстон дальнейший разговор на эту тему мог показаться неприятно вульгарным и сомнительным. Поэтому все испытали облегчение, когда Хьюберт, заявив, что на дух не переносит поэзию, принялся взахлеб расхваливать недавно прочитанный новый роман – «Уэверли»[24]. И вновь мисс Рекстон не смогла поразить собравшихся своим просвещенным мнением, снисходительно заметив, что, на ее взгляд, упомянутый роман отнюдь не является чем-то выдающимся. В разговор вмешался лорд Омберсли, высказавшийся в том духе, что все они, дескать, чересчур уж увлекаются всякими новинками, тогда как для него и «Руководство для любителей скачек» Раффа является вполне заслуживающим внимания чтением. Он отвлек Софи от общего разговора, забросав ее вопросами о своих старых приятелях, которые сейчас украшали своим присутствием самые разнообразные посольства и которых она могла знать.

После ужина лорд Омберсли в гостиной уже не появился: «зов фараона»[25] оказался слишком силен, чтобы он мог его проигнорировать. Со стороны мисс Рекстон было очень мило предложить разрешить детям сойти вниз, и она добавила, одарив Чарльза ангельской улыбкой, что еще не имела счастья повидаться со своим маленьким другом Теодором после того, как он вернулся домой на пасхальные каникулы. Однако когда ее маленький друг наконец явился, на плече у него сидел Жако, отчего она испуганно вжалась в кресло и разразилась протестующими возгласами.

Итак, наступил ужасный момент истины, и (как с горечью отметила леди Омберсли) благодаря прискорбному неумению мисс Аддербери справиться со своими юными подопечными, случился он в самое неподходящее время. Чарльз, поначалу радостно изумленный, быстро опомнился при виде явного неодобрения, выказанного мисс Рекстон. Он заявил, что каким бы желанным гостем ни считалась в классной комнате обезьянка – кстати, этот вопрос еще предстояло обсудить, – но ее присутствие в гостиной матери было решительно неуместно; после чего тоном, не допускающим возражений, велел Теодору унести ее прочь. Мальчик сердито насупился, и на мгновение его мать испугалась, что станет свидетельницей ужасной сцены. Но скандалу не дала разразиться Софи, заявившая:

– Да, отнеси ее наверх, Теодор! Мне следовало бы предупредить тебя, что больше всего на свете Жако не любит больших компаний! И поспеши, пожалуйста, потому что я намерена показать тебе одну очень занятную игру в карты, которой научилась в Вене!

С этими словами она вытолкала мальчика из комнаты и поспешно закрыла за ним дверь. Обернувшись и заметив, что Чарльз вперил в нее ледяной взгляд, она сказала:

– Я вызвала ваше неудовольствие тем, что привезла детям домашнего любимца, который вам не понравился? Уверяю, обезьянка совершенно безобидна, и вы можете ее не бояться.

– Я нисколько ее не боюсь! – коротко бросил Чарльз. – Было чрезвычайно любезно с вашей стороны подарить ее детям!

– Чарльз! Чарльз! – воскликнула Амабель, дергая брата за рукав. – А еще она привезла нам попугая, и он так замечательно разговаривает! Вот только Адди все время накрывает клетку шалью, уверяя, что разговаривать его научили ужасные грубые моряки. Скажи ей, чтобы она этого не делала!

– О боже, я окончательно погибла! – с комическим ужасом вскричала Софи. – А ведь продавец обещал мне, что несносная птица не скажет ничего такого, что заставило бы слушателей краснеть! И что же теперь делать?

Но Чарльз лишь рассмеялся и произнес:

– Ты должна каждый день читать ему коллекту[26], Амабель, чтобы наставить его на путь истинный. Кузина, дядя Гораций заверил нас, что вы – скромная маленькая девочка, которая не доставит нам никаких неприятностей. Вы здесь еще и дня не пробыли, и мне страшно представить, что вы натворите к концу недели!

Глава 4

Нельзя сказать, что устроенный леди Омберсли ужин в кругу семьи оказался таким уж удачным, но он побудил присутствующих к некоторым размышлениям. Мисс Рекстон, которая воспользовалась представившимся случаем, когда остальная компания собралась за карточным столом (где каждый играл за себя), чтобы сблизиться с будущей свекровью и побеседовать с ней с глазу на глаз, возвращалась домой в твердом убеждении, что, сколь бы мало ни было вреда от Софи, воспитывали ее чрезвычайно дурно и она нуждается в тактичном наставлении. Она заверила леди Омберсли в своем искреннем сожалении по поводу того, что постигшее ее семью горе вынудило отложить их с Чарльзом свадьбу, поскольку она искренне полагает, что могла бы оказать своей свекрови значительную моральную поддержку и утешение в ее нынешних невзгодах. Когда же леди Омберсли с некоторым вызовом возразила, что отнюдь не считает визит племянницы невзгодой, мисс Рекстон улыбнулась ей с таким видом, словно давала понять, что одобряет стремление будущей свекрови выглядеть независимо и доброжелательно. Сжав ее руку, она сообщила, что с нетерпением ждет того момента, когда сможет избавить леди Омберсли от многих обязанностей, тяжкой ношей лежащих на ее плечах. Поскольку это могло означать только то, что молодая пара намерена занять целый этаж семейного особняка, леди Омберсли погрузилась в пучину глубокого отчаяния. В подобных планах не было ничего необычного, но леди Омберсли могла бы перечислить множество примеров, когда они привели к краху, как в доме Мельбурнов. Мисс Рекстон наверняка не создаст невыносимую атмосферу в особняке Омберсли своими истерическими выходками или отвратительными скандалами, но подобные соображения служили леди Омберсли слабым утешением. Столь же невыносимой, как и безумное поведение леди Каролины Лэм[27], для нее станет твердая решимость мисс Рекстон во что бы то ни стало оказать благотворное влияние на своих молодых деверей и золовок, равно как и убеждение, что ее долг в том и состоит, чтобы взвалить на свои плечи сию обременительную ношу, которая вовсе не была в тягость самой леди Омберсли.

Чарльз, у которого по окончании вечера состоялся серьезный разговор с невестой, прежде чем он помог ей подняться в экипаж, отправился к себе в спальню со смешанными чувствами. Он не мог не признать справедливость критики Евгении, но ему как человеку прямолинейному пришлась по душе открытая и искренняя манера поведения Софи, и он упрямо отказывался признать, что она важничает и самым неподобающим образом выставляет себя напоказ. Он вовсе не думал, будто она задирает нос и берет на себя слишком много, хотя и не мог объяснить, почему с ее появлением атмосфера в доме существенно изменилась. А в том, что это ее заслуга, он не сомневался, причем вряд ли ему это нравилось.

Что же до самой Софи, то она отправилась к себе с ощущением, что ей тоже есть о чем поразмыслить, причем намного больше, чем гостеприимным хозяевам. Она была уверена, что в доме далеко не все гладко. Сесилия винила во всем Чарльза, и, разумеется, небезосновательно. Но Софи не была юной барышней, только что вышедшей из пансиона, и ей понадобилось всего несколько минут, чтобы разобраться в характере лорда Омберсли. Вне всякого сомнения, и здесь на Чарльзе лежала львиная доля ответственности, а поскольку остальные члены семьи попросту боялись его, то в том, что он, упрямый и властный от природы, не встречая достойного сопротивления, превратился в домашнего тирана, не было ничего удивительного. Софи не верила в безнадежность его характера, и не только потому, что с ним подружилась Тина, но и потому, что он разительно изменился, едва рассмеявшись. Пока что самым плохим его поступком был выбор будущей жены – исключительно скучной и унылой особы. Она испытывала сожаление оттого, что столь многообещающий молодой человек готов был связать судьбу с той, кто будет потворствовать самым невыносимым и отвратительным чертам его характера.

Софи решила, что о детях, пожалуй, волноваться не стоит, хотя острый ум подсказывал ей, что с мистером Хьюбертом Ривенхоллом не все в порядке. Она подозревала, что его гнетет какая-то тайная тревога, о которой Хьюберту удавалось ненадолго забывать, когда он восхищался Саламанкой или играл в карты с младшими братьями и сестрами. Но когда его не занимали подобные заботы, беспокойство возвращалось, и он замолкал до тех пор, пока кто-нибудь не обращал на него внимания, и тогда юноша моментально принимался болтать без умолку, что, похоже, вполне устраивало его родственников. Софи, судя по собственному опыту общения с молодыми офицерами, была склонна полагать, что он попал в какую-нибудь глупую историю, на деле куда менее серьезную, чем ему представлялось. Разумеется, было бы лучше, если бы он рассказал о ней старшему брату, потому что никто, глядя на мистера Ривенхолла, ни на миг не усомнился бы в том, что он способен справиться с любыми неприятностями. Но поскольку Хьюберт явно боялся подобного шага, то было бы неплохо убедить его довериться своей кузине.

А Сесилия, такая милая и столь же беззащитная! Вот ее судьбу устроить будет куда труднее, хотя Софи, воспитанная в совсем других правилах, и полагала ужасной несправедливостью, что девушку заставляют выйти замуж против ее воли, при этом она вовсе не намеревалась поощрять дальнейшие притязания Огастеса Фэнхоупа. Обладая практичным складом ума, она не могла рассчитывать, что из мистера Фэнхоупа выйдет хороший муж. У него не было решительно никаких средств для содержания семьи, и к тому же под влиянием очередного посещения своей музы он был склонен забывать о таких приземленных вещах, как приглашение на ужин или доставка важной корреспонденции. Однако даже таким он выглядел куда предпочтительнее мужчины средних лет, умудрившегося подцепить свинку. Поэтому если страсть Сесилии к Огастесу окажется не просто влюбленностью, ее друзьям придется побеспокоиться о том, чтобы подыскать ему какую-нибудь презентабельную и хорошо оплачиваемую должность, на которой его смазливая внешность и очаровательные манеры будут важнее сумасбродных привычек. Софи долго пыталась придумать, что это может быть за место, и сама не заметила, как заснула.

В особняке Омберсли-хаус завтрак подавали в гостиной в задней части дома. В девять часов за столом сидели всего три дамы, поскольку лорд Омберсли, привыкший вести ночной образ жизни, никогда не покидал свою комнату раньше полудня, а двое его старших сыновей позавтракали часом ранее и отправились на верховую прогулку в Парк.

Леди Омберсли, состояние здоровья которой делало ночной отдых редким удовольствием, постаралась использовать бессонницу с пользой, планируя всевозможные развлечения для племянницы. Окуная гренку в чай, она предложила устроить вечерний прием с танцами. Глаза Сесилии радостно вспыхнули, но тут же погасли, когда она скептически заявила:

– Если только Чарльз позволит!

– Родная, ты же знаешь, что Чарльз отнюдь не возражает против скромных увеселений. Несомненно, я вовсе не имею в виду, что мы дадим шумный и роскошный бал!

Софи, с ужасом наблюдавшая за тем, как томно и медлительно тетушка поглощает гренки с чаем, позволила себе вмешаться:

– Дорогая сударыня, я бы предпочла, чтобы вы не утруждались ради меня и не вводили себя в расходы!

– Я твердо намерена устроить в твою честь званый вечер, – решительно заявила леди Омберсли. – Я обещала это твоему отцу. Кроме того, я и сама не чужда развлечениям. Уверяю тебя, обычно мы ведем далеко не столь размеренный и скромный образ жизни, как сейчас. Когда я вывозила в свет мою дорогую Марию, мы дали бал, два раута, венецианский завтрак[28] и маскарад! Но тогда, – со вздохом добавила она, – еще была жива бедная кузина Матильда, и именно она рассылала все пригласительные билеты и заказывала угощение в «Гунтерсе»[29]. Я очень скучаю по ней: она скоропостижно скончалась от воспаления легких.

– Да, но если все это доставляет вам такое беспокойство, сударыня, умоляю, забудьте об этом! – сказала Софи. – Уверяю, мы с Сесилией прекрасно справимся сами, а вам совершенно ничего не придется делать, разве что выбрать себе платье и принимать гостей.

Леди Омберсли уставилась на нее в полной растерянности.

– Но, милочка, ты же не можешь заниматься этим сама!

– Еще как могу! – ответила Софи и ласково улыбнулась тете. – Я ведь устраивала все вечера и приемы сэра Горация с тех пор, как мне исполнилось семнадцать! Кстати, я только что вспомнила об одной вещи, которую должна сделать немедленно! Где мне найти «Банк Хоара»[30], тетя Лиззи?

– Найти «Банк Хоара»? – тупо переспросила леди Омберсли.

– Ради всего святого, зачем он тебе понадобился? – спросила Сесилия.

Софи даже удивилась.

– Как это зачем? Чтобы предъявить им доверенность сэра Горация, зачем же еще? – ответила она. – Я должна побывать там как можно скорее, иначе сама окажусь в затруднительном положении. – Заметив, что тетя и кузина по-прежнему пребывают в полном недоумении, она выразительно приподняла брови. – Что я такого сказала? – осведомилась она с изумлением, к которому примешивалась досада. – Неужели вы не слышали о «Банке Хоара»? Сэр Гораций держит в нем свои сбережения!

– Да, дорогая, я понимаю, но ведь у тебя нет счета в банке! – запротестовала леди Омберсли.

– Увы, нет! И это очень печально! Но мы договорились, что я могу снимать деньги со счета сэра Горация для своих надобностей. И для оплаты домашних расходов, разумеется, вот только сейчас у нас нет дома, – пояснила Софи, щедро намазывая маслом четвертый ломтик хлеба.

– Милая моя! Но молодые девушки никогда… Я сама ни разу в жизни не была в банке своего супруга! – растерянно заявила леди Омберсли.

– Нет? – удивилась Софи. – Очевидно, он предпочитает сам оплачивать свои счета? Но сэра Горация ничто не раздражает так сильно, как постоянное обращение к нему за деньгами! Он еще несколько лет назад обучил меня банковским премудростям, и с тех пор мы живем весьма довольные друг другом. – Она наморщила лоб. – Надеюсь, Санчия тоже овладеет этим искусством. Бедняжка! Он будет очень раздосадован, если ему самому придется изучать счета и выплачивать жалованье.

– Никогда не слышала ни о чем подобном! – объявила леди Омберсли. – Право слово, Гораций… Но не будем об этом! Дорогое дитя, тебе не понадобится снимать со счета деньги, пока ты живешь со мной!

Софи не могла не рассмеяться, столкнувшись с твердой убежденностью тети в том, что «Банк Хоара» является обителью порока, но ограничилась тем, что сказала:

– Нет, непременно понадобится! Вы и понятия не имеете, насколько дорого обходится мое содержание, сударыня! И сэр Гораций строго-настрого предупредил меня о том, что я не должна становиться для вас обузой.

Сесилия с округлившимися от изумления глазами спросила:

– Разве твой отец не ограничивает тебя в тратах?

– Нет. Да и как он может это делать, находясь вне пределов досягаемости и не имея представления о том, что мне может понадобиться, причем немедленно? Он знает, что я не стану залезать в долги и жить не по средствам. Но я не намерена докучать вам обсуждением своих дел! Просто подскажите мне, в какой части города находится «Банк Хоара».

К счастью, поскольку ни одна из дам не имела ни малейшего представления о местонахождении банка, в эту минуту в комнату вошел мистер Ривенхолл. На нем был костюм для верховой езды, и он заглянул в гостиную только для того, чтобы узнать у матери, нет ли у нее поручений, которые он мог бы выполнить в Сити. Таковых у нее не оказалось, но миледи не преминула (несмотря на его вероятное неодобрение) поведать ему о нелепом желании Софи посетить «Банк Хоара». Он воспринял эту новость с видимым хладнокровием и даже глазом не моргнул, узнав о том, что она имеет полное право снимать деньги со счета своего отца. Мистер Ривенхолл ограничился кратким замечанием:

– Весьма необычно!

Но, пожалуй, он был скорее изумлен, нежели озадачен.

– «Банк Хоара» находится у ворот Темпл-Бар[31], – добавил он. – Если у вас срочное дело, сегодня утром я еду в Сити и буду счастлив сопроводить вас.

– Благодарю! Надеюсь, у моей тети нет возражений, и я с радостью поеду с вами. Когда вы собираетесь отправляться?

– Когда вам будет удобно, кузина, – учтиво ответил он.

Подобная вежливость предвещала приятную поездку и внушила всегда склонной к оптимизму леди Омберсли надежду на то, что Чарльз проникся к кузине столь редкой для него приязнью. Его расположение весьма окрепло оттого, что она не заставила себя ждать, а Софи, в свою очередь, не могла совсем уж плохо думать о мужчине, владевшем прекрасной парой лошадей, запряженных в двуколку. Она устроилась рядом с ним на сиденье, а когда экипаж тронулся, на запятки вскочил грум; Софи, сама бывалая наездница, хранила одобрительное молчание, наблюдая за тем, как Чарльз ловко укрощал пыл своих застоявшихся лошадок. Решив приберечь окончательные выводы до тех пор, пока не увидит, как он управляется с парой или четверкой, она тем не менее преисполнилась уверенности в том, что он сможет оказать ей существенную помощь в деле покупки запряжных лошадей для собственного выезда. Немного помолчав, она поинтересовалась:

– Я должна купить себе экипаж, но не знаю, что предпочесть – двуколку или фаэтон с высокой посадкой. Что бы вы порекомендовали, кузен?

– Ни то, ни другое, – ответил он, придерживая лошадей на особенно крутом повороте.

– Вот как! – удивилась Софи. – А что же мне тогда купить?

Он мельком взглянул на нее:

– Вы ведь говорите несерьезно, верно?

– Несерьезно? Совсем напротив, я серьезна как никогда!

– Если вам захочется прокатиться, я как-нибудь отвезу вас в Парк, – пообещал он. – Полагаю, что в конюшне найдется лошадь или даже две, достаточно спокойные, чтобы ими могла править леди.

– Нет, боюсь, это меня не устраивает! – отказалась Софи, качая головой.

– В самом деле? Почему нет?

– Я могу взбудоражить лошадь, – любезно ответила Софи.

На мгновение Чарльз растерялся, но потом рассмеялся и сказал:

– Прошу прощения, у меня не было намерений оскорбить вас! Но в Лондоне экипаж вам не понадобится. Без сомнения, вы будете выезжать с моей матерью, а если вам понадобится съездить куда-либо по своим делам, вы всегда можете вызвать один из экипажей для личного пользования.

– Это, – сказала Софи, – очень любезно с вашей стороны, но меня решительно не устраивает. Где в Лондоне можно купить экипаж?

– Вы едва ли можете разъезжать по городу на двуколке! – сказал он. – И фаэтон с высокой посадкой я тоже не считаю подходящим для леди. Управлять им не так-то легко. Мне бы, например, не хотелось, чтобы кто-либо из моих сестер предпринял бы такую попытку.

– Не забудьте сказать им об этом, – учтиво откликнулась Софи. – Интересно, как они относятся к тому, что вы им велите? У меня никогда не было брата, поэтому мне трудно судить об этом.

В разговоре возникла неловкая, но короткая пауза, пока мистер Ривенхолл, не привыкший получать отпор, вновь обрел присутствие духа. Следует признать, он сделал это довольно быстро.

– Пожалуй, он бы вам не помешал, кузина! – раздраженно заявил он.

– Не думаю, – нимало не смутившись, ответила Софи. – То немногое, что я успела узнать о братьях, заставляет меня лишь радоваться, что сэр Гораций не подарил мне ни одного.

– Большое спасибо! Полагаю, что знаю, как должен отнестись к вашим словам!

– Что ж, весьма вероятно, поскольку, несмотря на то что вы придерживаетесь многих устаревших представлений, я, в общем-то, не считаю вас тупым.

– Премного благодарен! У вас есть еще какие-либо критические замечания?

– Да. Не злитесь и не раздражайтесь, когда управляете норовистой парой лошадей! Последний поворот вы прошли слишком быстро.

Поскольку мистер Ривенхолл полагал себя кем-то вроде верха совершенства, то этот выпад не пробил его броню.

– Что вы за несносная девчонка! – гораздо дружелюбнее воскликнул он. – Довольно! Не можем же мы ссориться всю дорогу до Темпл-Бар! Давайте заключим перемирие!

– Как угодно, – любезно согласилась она. – Лучше поговорим о моем экипаже. Если я захочу купить лошадей, мне следует отправиться в «Таттерсолс»[32]?

– Ни в коем случае!

– Дорогой кузен Чарльз, что вы хотите этим сказать – я неправильно произнесла его название или в Лондоне имеется лучшее место?

– Ни то ни другое. Я хочу сказать, что женщины не посещают «Таттерсолс»!

– Только и всего? Это еще один запрет для ваших сестер или мне тоже будет неуместно туда идти?

– Крайне неуместно!

– А если вы будете меня сопровождать?

– Я на это не соглашусь!

– И что же мне делать в таком случае? – растерянно спросила она. – Джон Поттон – превосходный грум, но я не доверю ему покупку лошадей для себя. Впрочем, я бы не доверила ее никому, за исключением разве что сэра Горация, который совершенно точно знает, что мне нравится.

Он понял, что она говорит совершенно искренне, а не с целью подразнить его, как подумал было вначале.

– Кузина, если вы твердо намерены сами править экипажем, я предоставлю в ваше распоряжение свое тильбюри[33] и даже подберу лошадь, которую можно будет запрячь в него.

– Вашу собственную? – уточнила Софи.

– Ни одна из моих лошадей вам не подойдет, – отрезал он.

– Ладно, забудьте! – сказала Софи. – Я предпочту обзавестись собственным фаэтоном и упряжкой.

– Вы имеете хотя бы малейшее представление о том, сколько вам придется выложить за чистокровную пару, умеющую ходить в упряжке? – спросил он.

– Нет! Вот вы мне и скажите! Думаю, не больше трехсот или четырехсот фунтов?

– Сущий пустяк! И ваш отец, разумеется, нисколько не будет возражать против того, что вы выбросите три или четыре сотни фунтов за пару лошадей!

– Ничуть, разве что я позволю обвести себя вокруг пальца и куплю какую-нибудь выставочную лошадь с травмированными ногами или слишком сильно выбрасывающую копыта, отчего она начнет задыхаться уже к концу первой мили.

– В таком случае советую подождать, пока ваш отец не вернется в Лондон. Он, без сомнения, подберет вам то, что нужно! – только и смог сказать мистер Ривенхолл.

К его удивлению, Софи не стала спорить и промолчала, но почти сразу же потребовала, чтобы он сказал ей, как называется улица, по которой они ехали. О фаэтоне и упряжке она больше не заговаривала, и мистер Ривенхолл счел, что она просто слишком избалована и иногда полезно вернуть ее с небес на землю. Стараясь смягчить впечатление от суровой отповеди, он обратил внимание девушки на местные достопримечательности, мимо которых они проезжали, и задал несколько вопросов о видах Португалии. Когда они подъехали к Темпл-Бар, он остановил двуколку возле узкого входа в «Банк Хоара» и непременно вошел бы с ней внутрь, если бы она не отказалась от его помощи, заявив, что ему лучше бы провести своих лошадей шагом, поскольку она не знает, надолго ли задержится, а на улице дует порывистый ветер. Итак, он остался ждать ее снаружи, решив, что, сколь бы непривычным ни выглядел визит молодой леди в банк, да еще и без сопровождения, ничего плохого там с ней не случится. Примерно двадцать минут спустя она появилась вновь в сопровождении одного из старших служащих, который галантно помог ей подняться в экипаж. Они вели себя так, словно их связывала давняя дружба, но на язвительный вопрос кузена, заданный им на обратном пути, она ответила, что видела этого человека впервые.

– Вы меня изумляете! – воскликнул мистер Ривенхолл. – А я‑то думал, что он качал вас на коленях, когда вы были ребенком!

– Вряд ли, – в тон ему ответила Софи. – Во всяком случае, он об этом ни словом не обмолвился. А куда мы теперь направляемся?

Он сообщил ей, что у него есть кое-какие дела неподалеку от собора Святого Павла, добавив, что не задержит ее больше чем на пять минут. Если это был намек на то, сколько времени она провела в банке, то он не достиг цели, поскольку Софи учтиво ответила, что совсем не прочь подождать. Ее выпад оказался куда более успешным: мистер Ривенхолл начал склоняться к мысли, что в лице мисс Стэнтон-Лейси встретил достойного противника.

Когда он наконец остановил лошадей на улице неподалеку от собора Святого Павла, Софи протянула руку и сказала:

– Я подержу вожжи.

Он не стал возражать, хоть и не верил в то, что она способна справиться с его горячими лошадками, но грум уже держал их под уздцы, поэтому никаких неприятностей не предвиделось.

Софи посмотрела, как он вошел в высокое здание, и стянула с руки одну из своих бледно-лиловых лайковых перчаток. Дул довольно сильный восточный ветер – достаточно сильный для того, чтобы подхватить подброшенную вверх дамскую печатку и зашвырнуть ее в канаву на другой стороне улицы.

– Ой, моя перчатка! – воскликнула Софи. – Пожалуйста, поймайте ее, пока ветер не унес! О лошадях не беспокойтесь, я сумею с ними справиться!

Грум оказался в затруднительном положении. С одной стороны, хозяин прямо приказал ему не оставлять лошадей без присмотра, а с другой – кто-то должен спасти перчатку мисс Стэнтон-Лейси, а на улице было безлюдно. Судя по долетавшим до него обрывкам разговора, молодая леди знает, как управлять упряжкой, и этого будет достаточно, чтобы самостоятельно удержать лошадей хотя бы минуту. Тем более что они стояли совершенно спокойно. Грум прикоснулся к шляпе и бросился на другую сторону улицы.

– Передайте своему хозяину, что здесь слишком прохладно, чтобы заставлять лошадей стоять без движения! – крикнула ему вслед Софи. – Я прокачусь по соседним улицам и вернусь забрать его, когда он будет готов!

Грум, уже наклонившийся за перчаткой, развернулся так стремительно, что едва не упал. Он прекрасно видел, как управляющая экипажем мисс Стэнтон-Лейси быстро удаляется по дороге. Он предпринял отчаянную, но запоздалую попытку догнать ее, но коляска свернула за угол как раз в тот момент, когда ветер сорвал с его головы шляпу и покатил ее вниз по мостовой.

Минуло почти полчаса, когда двуколка вновь появилась на горизонте. Мистер Ривенхолл, ожидавший ее появления со скрещенными на груди руками, получил прекрасную возможность лично убедиться, как безошибочно его кузина прошла поворот и как ловко она управляется с хлыстом и вожжами. Но, похоже, это зрелище не доставило ему ни малейшего удовольствия, поскольку он наблюдал за приближающимся экипажем нахмурившись и так сжав губы, что они превратились в тонкую линию. Грума нигде не было видно.

Мисс Стэнтон-Лейси, остановившись точно напротив него, жизнерадостно воскликнула:

– Прошу прощения, что заставила вас ждать! Дело в том, что я совсем не знаю Лондона и немножко заблудилась, поэтому мне пришлось трижды спрашивать дорогу. Но где же ваш грум?

– Я отправил его домой! – ответил мистер Ривенхолл.

Она взглянула на него сверху вниз, и в ее выразительных глазах заплясали лукавые искорки.

– Это очень благоразумно с вашей стороны! – одобрительно сказала она. – Мне нравится, когда всё предусматривают. Вы бы не смогли поссориться со мной по-настоящему, если бы этот человек стоял позади нас и слышал бы каждое слово.

– Как вы посмели взять моих лошадей? – громовым голосом спросил мистер Ривенхолл. Он сел на свое место и коротко бросил: – Немедленно дайте мне вожжи!

Она беспрекословно повиновалась, отдав ему и хлыст, и произнесла обезоруживающим тоном:

– Да, это было не очень вежливо с моей стороны, но, согласитесь, вы не должны были разговаривать со мной словно с глупой девчонкой, неспособной справиться с вьючным осликом.

Мистер Ривенхолл в ответ лишь плотнее сжал губы, и это свидетельствовало о том, что вряд ли он способен с чем-либо согласиться.

– Признайте, по крайней мере, что я могу управлять вашей упряжкой! – сказала Софи.

– Радуйтесь тому, что я поумерил их прыть! – гневно бросил он в ответ.

– Как это мелочно с вашей стороны! – поддела его Софи.

Упрек и впрямь выглядел мелочным, и он это понимал, но все еще не мог успокоиться и выпалил:

– Вы ездили по Сити одна, и на запятках даже грума не было! Весьма достойное поведение, клянусь честью! Очень жаль, кузина, что правила приличия на вас не распространяются! Или в Португалии так принято?

– О нет! – ответила она. – В Лиссабоне, где меня знают, я, разумеется, не могу позволить себе подобные вольности. Ужасно, правда? Уверяю вас, все эти чопорные горожане таращились на меня во все глаза! Но пусть вас это не смущает: в Лондоне меня никто не знает!

– Я нисколько не сомневаюсь, – с сарказмом заметил он, – что сэр Гораций был бы в восторге от такого поведения!

– Нет, – сказала Софи, – скорее, сэр Гораций ожидал бы, что вы предложите мне хоть недолго править своей коляской, чтобы иметь возможность самому рассудить, в состоянии ли я справиться с парой ваших горячих лошадок, – любезно пояснила девушка.

– Я не позволяю никому – никому – управлять моими лошадьми!

– В целом, – согласилась Софи, – полагаю, вы правы. Просто удивительно, как быстро неуклюжая пара рук способна порвать мягкие лошадиные губы!

Мистер Ривенхолл заскрежетал зубами.

Софи вдруг рассмеялась.

– Прошу вас, не стоит сердиться, кузен! К тому же для этого нет никаких оснований! – попросила она. – Вы же сами видите, что лошади совершенно не пострадали! Так вы поможете мне выбрать пару для себя?

– Я не желаю иметь ничего общего с этим безумным прожектом! – резко бросил он.

Софи даже бровью не повела.

– Очень хорошо, – сказала она. – Быть может, в таком случае вам не составит труда подыскать мне подходящего мужа? Я хочу выйти замуж, и, насколько мне известно, у вас имеется определенный талант в этой области.

– Неужели вы начисто лишены возвышенных мыслей и чувств? – едва сдерживая гнев, спросил мистер Ривенхолл.

– О да! Вы бы удивились, если бы узнали, насколько мне несвойственна возвышенность!

– Не сомневаюсь!

– Ведь с вами, мой дорогой кузен, – продолжала Софи, – мне ни к чему проявлять сдержанность. Умоляю, найдите мне подходящего супруга! У меня масса недостатков, поэтому в муже меня устроит минимальный набор добродетелей.

– Ничто, – заявил мистер Ривенхолл, сворачивая на Хеймаркет и демонстрируя кузине, как нужно вписываться в поворот с точностью до дюйма, – не доставит мне большего удовлетворения, чем выдать вас замуж за человека, который сумеет обуздать ваши безумные наклонности!

– Прекрасно сработано! – одобрительно отозвалась Софи. – Но что было бы, окажись на дороге бродячая собака или какой-нибудь бедолага, вздумавший перейти улицу в этот самый момент?

Чувство юмора выдало мистера Ривенхолла. С трудом сдерживая улыбку, он заметил:

– Просто диву даюсь, кузина, как вас до сих пор никто не придушил!

И тут он обнаружил, что кузина его не слушает. Она отвернулась, глядя куда-то в сторону, и прежде чем он сумел рассмотреть, что же так привлекло ее внимание, она быстро сказала:

– Остановитесь, прошу вас! Я только что увидела старого знакомого!

Он выполнил ее просьбу и только потом увидел – правда, слишком поздно, – кто идет навстречу по улице. Ошибиться, глядя на безупречную фигуру и золотистые кудри, выбивающиеся из-под изогнутых полей касторовой шляпы, было невозможно. Мистер Огастес Фэнхоуп, заметив, что какая-то леди в коляске машет ему рукой, остановился, сорвал с головы шляпу и, держа ее в руке, с интересом воззрился на Софи.

Он и впрямь был очень красивым молодым человеком. Вьющиеся от природы волосы пышной волной обрамляли мраморно-белое чело. Ярко-синие глаза, в которых застыло мечтательное выражение, столь гармонично смотрелись под высокими изогнутыми бровями, что вызвали бы восхищение даже у самого предвзятого критика; его губы были очерчены столь изящно, что при виде их любой скульптор непременно схватился бы за резец. Он был среднего роста, прекрасного телосложения, и для того чтобы сохранить изумительную фигуру, ему не требовалась диета из картофеля, вымоченного в уксусе. Да ему бы это и в голову не пришло, поскольку особое очарование мистеру Фэнхоупу придавало то, что он вообще не обращал внимания на собственную внешность. Наверняка он не мог не сознавать, что вызывает у окружающих восхищение, но был целиком и полностью поглощен стремлением стать большим поэтом и почти не слушал того, что говорят ему, и полностью игнорировал то, что говорят о нем; поэтому даже самые злостные его недоброжелатели (такие как мистер Ривенхолл и сэр Чарльз Стюарт) вынуждены были признать, что восхищение окружающих еще не проникло сквозь мантию задумчивой рассеянности, в которую он облачился.

Но в его взоре, обращенном на мисс Стэнтон-Лейси, сквозила не только рассеянность, что не укрылось от мистера Ривенхолла, правильно истолковавшего неуверенную улыбку, появившуюся на губах мистера Фэнхоупа. Тот понятия не имел, что за леди столь дружески протягивает ему руку. Однако он принял ее и поздоровался меланхолически томным голосом.

– Брюссель, – пришла ему на помощь Софи. – Мы танцевали кадриль на балу у герцогини Ричмонд, помните? Да, кстати, вы знакомы с моим кузеном, мистером Ривенхоллом? Вы должны знать, что я остановилась у своей тети, на Беркли-сквер, и намерена провести у нее несколько месяцев. Вы непременно должны нанести нам визит: она будет в восторге!

– Разумеется, я помню вас! – сказал мистер Фэнхоуп, хорошее воспитание которого с легкостью позволило ему солгать. – Чрезвычайно рад новой и столь неожиданной встрече с вами, сударыня! Я обязательно доставлю себе удовольствие и загляну к вам на Беркли-сквер.

Поклонившись, он отступил назад. Лошади, которым передалось нетерпение мистера Ривенхолла, дружно рванули вперед. Сам же он не удержался и съязвил:

– Как вы, должно быть, рады тому, что встретили старого знакомого так скоро после своего приезда!

– Чудесно, не правда ли? – согласилась Софи.

– Надеюсь, он сумеет вспомнить, как вас зовут, прежде чем воспользуется вашим приглашением навестить вас.

Губы девушки дрогнули, но ответила она совершенно спокойно:

– Можете не сомневаться: если не вспомнит, ему кто-нибудь непременно подскажет.

– Вы ведете себя неприлично! – вспылил он.

– Вздор! Вы злитесь, потому что я прокатилась на ваших лошадях, – ответила она. – Не расстраивайтесь! Больше этого не повторится.

– Уж об этом я позабочусь! – резко ответил он. – Позвольте заметить вам, дражайшая кузина, что я был бы очень благодарен, если бы вы воздержались от вмешательства в дела моей семьи!

– Ага, понятно, – сказала Софи, – я очень рада это слышать. В будущем, если у меня возникнет желание сделать вам приятное, я буду знать, что именно от меня требуется. Впрочем, это маловероятно, но нужно быть готовым ко всему, вы не находите?

Он повернулся и взглянул на нее прищуренными глазами, выражение которых трудно было назвать дружелюбным.

– Неужели вы настолько неблагоразумны, что решили скрестить со мной шпаги? – спросил он. – Я не стану делать вид, будто не понял, что вы имеете в виду, кузина, и без обиняков скажу вам свое мнение на этот счет! Если вы воображаете, что я позволю этому щенку жениться на моей сестре, то глубоко заблуждаетесь, в чем непременно убедитесь, узнав меня лучше!

– Фи! – сказала Софи. – Лучше следите за лошадьми, Чарльз, а свои напыщенные речи приберегите для кого-нибудь другого.

Глава 5

– Для одного утра очень даже неплохо! – заметила Софи.

А вот мистер Ривенхолл был удовлетворен куда меньше. Его мать пришла в смятение, обнаружив, что, вместо того чтобы проникнуться симпатией к своей кузине, он с явным неудовольствием отнесся к тому, что она задержится у них на несколько месяцев.

– Скажу вам откровенно, сударыня, мне это решительно не нравится! – заявил он. – Одному Богу известно, когда вернется мой дядя! А мне остается лишь надеяться, что вам не придется пожалеть о том дне, когда вы согласились принять опеку над его дочерью! Чем скорее вы сможете удовлетворить прочие его ожидания и выдать ее замуж за какого-нибудь беднягу, тем лучше будет для всех нас!

– Господи помилуй, Чарльз! – пролепетала леди Омберсли. – Чем же она так тебя разозлила?

Он отказался отвечать на этот вопрос, заявив, что Софи – наглая, упрямая и дурно воспитанная молодая особа и что он сомневается в том, будто найдется идиот, который согласится сделать ей предложение. Его мать воздержалась от расспросов о том, какие еще недостатки и прегрешения он обнаружил в своей кузине, но воспользовалась моментом, чтобы предложить устроить вечерний раут с танцами в качестве первого шага в поисках супруга для Софи.

– Я ни в коем случае не намерена устраивать что-то грандиозное, – поспешно добавила она. – Возможно, пар десять или около того в гостиной!

– Сделайте одолжение! – ответил он. – Это избавит вас от необходимости приглашать молодого Фэнхоупа!

– О, естественно! – согласилась миледи.

– Должен предупредить вас, мама, – сказал Чарльз, – что сегодня утром мы его встретили! Моя кузина приветствовала его как давнего доброго знакомого и даже пригласила навестить ее здесь!

– О Боже! – вздохнула леди Омберсли. – Какое несчастье, право слово! Но, Чарльз, осмелюсь предположить, она действительно знакома с ним, потому что в прошлом году она жила в Брюсселе вместе с твоим дядей.

– Она! – гневно вскричал Чарльз. – Да он не отличил бы ее от китайского императора! Зато сюда явится непременно! Предоставляю разобраться с этим вам, сударыня!

Произнеся эти крайне несправедливые слова, он быстрым шагом вышел из комнаты матери, оставив ее в полном недоумении относительно того, каким образом, по его мнению, она должна разобраться с утренним визитом молодого человека безупречного происхождения, к тому же сына ее старинной подруги. Миледи пришла к выводу, что он и сам этого не знает, а потому запретила себе об этом думать, сосредоточившись на куда более приятной задаче – выборе гостей для званого вечера, который она намеревалась устроить через два месяца.

От этого занятия ее отвлекло появление племянницы. Вспомнив мрачные и неприятные слова Чарльза, миледи, постаравшись принять строгий вид, поинтересовалась у Софи, чем она так его рассердила. В ответ Софи только рассмеялась и ошеломила свою тетю, заявив, что не сделала ровным счетом ничего особенного, разве что угнала его коляску и полчаса каталась на ней по Сити.

– Софи! – ахнула ее светлость. – Чалых лошадей Чарльза? Да как ты смогла удержать их?

– По правде говоря, – призналась Софи, – мне было чертовски трудно управлять ими! Ох, прошу прощения! Я не должна была так говорить, моя милая тетя Лиззи! Ну же, не хмурьтесь! Это все влияние сэра Горация: иногда я говорю ужасные вещи, но, поверьте, я пытаюсь сдерживать свой окаянный язычок! Нет-нет, не тревожьтесь и о любимцах Чарльза! Скоро он успокоится и смирится. Осмелюсь предположить, что если бы он не решил жениться на этой унылой девице, то не стал бы таким сварливым и раздражительным!

– Ох, Софи! – невольно вздохнула леди Омберсли. – Признаюсь тебе по секрету, что я так и не смогла полюбить мисс Рекстон, как ни старалась!

– Полюбить ее! Это решительно невозможно! – воскликнула Софи.

– Да, но я должна это сделать, – горестно промолвила леди Омберсли. – Она такая примерная и добропорядочная девушка, и я уверена, что она хочет стать мне послушной дочерью, поэтому с моей стороны очень дурно не желать такой почтительной невестки! Но стоит мне представить, как совсем скоро она будет жить в этом доме… Нет, я не должна так говорить! Это крайне непорядочно, и ты должна забыть о том, что я тебе сказала! Пожалуйста, Софи!

Софи пропустила ее слова мимо ушей и воскликнула:

– Жить в этом доме! Вы, должно быть, шутите, сударыня!

Леди Омберсли кивнула.

– Видишь ли, моя милая, в этом нет ничего необычного. У них будут собственные апартаменты, разумеется, но… – Она оборвала себя на полуслове и тяжело вздохнула.

Софи несколько мгновений пристально смотрела на нее, но, к большому удивлению тети, ничего не сказала. Леди Омберсли попыталась отогнать от себя неприятные мысли и заговорила о приеме, который собиралась устроить. Племянница присоединилась к обсуждению ее планов с энтузиазмом и рассудительностью, которые повергли миледи в изумление. Впоследствии она так и не смогла объяснить ни себе, ни Чарльзу, как получилось, что она во всем согласилась с Софи, но по окончании весьма продолжительной дискуссии, которая не только потрясла миледи, но и оставила у нее твердое убеждение, что такую заботливую и милую племянницу, как Софи, еще поискать, она с чистой совестью доверила Софи и Сесилии заниматься всеми приготовлениями, равно как и смирилась с тем, что сэр Гораций (посредством дочери) возьмет на себя все расходы по организации сего мероприятия.

– А теперь, – жизнерадостно заявила Софи Сесилии, – ты подскажешь мне, где мы можем заказать пригласительные билеты и куда вы обычно обращаетесь за легкими закусками и напитками. Не думаю, что их приготовление стоит доверять повару тети, иначе он будет настолько занят, что у него не останется времени ни на что другое, а это причинит всем нешуточные неудобства, чего бы мне ни в коем случае не хотелось.

Сесилия смотрела на нее круглыми от изумления глазами.

– Но, Софи, мама сказала, что это будет скромный маленький прием!

– Нет, Сеси, это сказал твой брат, – возразила Софи. – Прием же, напротив, будет очень большим.

Селина, которая также принимала участие в совещании, прозорливо поинтересовалась:

– А мама знает об этом?

Софи звонко рассмеялась.

– Еще нет! – призналась она. – Вы думаете, что она испытывает предубеждение против больших приемов?

– О нет, что вы! На бал, который она давала в честь Марии, были приглашены более четырехсот гостей, верно, Сесилия? Он маме очень понравился, поскольку увенчался грандиозным успехом, с которым все ее поздравляли. Так, во всяком случае, говорила мне кузина Матильда.

– Да, но сколько это будет стоить? – задумалась Сесилия. – Она не осмелится! Чарльз ужасно разозлится!

– На этот счет можете не беспокоиться! – успокоила сестер Софи. – Расходы возьмет на себя сэр Гораций, а не Чарльз. Составь список всех своих друзей, Сеси, я добавлю к нему своих знакомых, которые сейчас находятся в Англии, а потом мы с тобой пойдем и закажем пригласительные билеты. По моим расчетам, более пятисот штук нам не понадобится.

– Софи, – слабым голосом пробормотала Сесилия, – мы что, собираемся разослать пять сотен пригласительных билетов и даже не скажем об этом маме?

В глазах кузины заплясали лукавые огоньки.

– Конечно же скажем, глупенькая! Но только после того, как разошлем пригласительные, и даже твой ужасный брат не сможет отозвать их обратно!

– Ой, как славно! – вскричала Селина и затанцевала по комнате. – Он будет в ярости!

– Не могу поверить, что это происходит на самом деле! – выдохнула Сесилия, вся дрожа от испуга и восторга.

Сестра постаралась приободрить ее, но положение спасла Софи, заявив, что Сесилии не придется нести никакой ответственности, ей не грозит неудовольствие брата и какие-либо упреки с его стороны, поскольку он будет совершенно точно знать, кто во всем виноват.

А мистер Ривенхолл тем временем отправился в гости к своей невесте. В мрачный и какой-то безжизненный дом Бринклоу на Брук-стрит он прибыл, все еще кипя от негодования. Впрочем, будучи по натуре человеком упрямым, он, едва услышав, что невеста разделяет его неприязнь к кузине, резко переменил свое мнение и заявил, что девушке, способной так ловко управляться с его чалыми, как это сделала Софи, можно простить многое. Из особы, заслуживающей самого сурового порицая, Софи быстро превратилась в незаурядную молодую женщину, чья непосредственность стала глотком свежего воздуха в эпоху жеманства и чванства.

Его рассуждения пришлись не по нраву мисс Рекстон. Ездить по городу одной, без сопровождения, представлялось ей верхом неприличия, о чем она тут же не преминула заявить вслух. Но Чарльз лишь улыбнулся в ответ.

– Нет, ты права, конечно, но, полагаю, в случившемся есть доля моей вины: я действительно разозлил ее. Ничего особенно страшного не случилось: если уж она способна справиться с моими резвыми и норовистыми лошадьми, значит, она прекрасная наездница. Тем не менее, если это будет зависеть от меня, она не обзаведется своим экипажем, пока остается под опекой моей матери. Господи помилуй, тогда мы просто не будем знать, где она и что с ней, ведь, насколько я успел узнать свою несносную кузину Софи, мирное катание по Парку ее никак не устроит!

– Ты говоришь это со спокойствием и самообладанием, которые делают тебе честь, мой дорогой Чарльз.

– Увы! – перебил он ее и удрученно рассмеялся. – Она довела меня до белого каления!

– В этом нет ничего удивительного. Взять коляску джентльмена, не спросив на то его разрешения – свидетельство поведения, которое иначе как неприличным и назвать нельзя. Даже я ни разу не попросила тебя передать мне вожжи!

На лице Чарльза отразилось веселое изумление.

– Моя дорогая Евгения, надеюсь, до этого никогда не дойдет, потому что я отвечу тебе отказом! Тебе ни за что не справиться с моими лошадьми.

Не будь мисс Рекстон так хорошо воспитана, подобное бестактное замечание вызвало бы гневный отпор с ее стороны, поскольку она считала себя неплохой наездницей; и хотя в Лондоне она никогда не выезжала одна, ей принадлежал элегантный фаэтон, в котором она каталась, когда бывала в родовом поместье в Гемпшире. В любом случае она сочла себя обязанной выдержать небольшую паузу, прежде чем продолжить разговор. Во время этого краткого перерыва она решила показать Чарльзу и его противной кузине, что леди, воспитанная в строгих правилах приличия, может быть ничуть не менее выдающейся наездницей, чем вульгарная молодая особа, с ранней юности шатавшаяся по континенту. Мисс Рекстон несколько раз удостаивалась комплиментов по поводу своего умения ездить верхом и знала, что безупречно держится в седле. Она сказала:

– Если мисс Стэнтон-Лейси интересуют подобные вещи, то, быть может, она согласится как-нибудь покататься со мной в Парке. Это может заставить ее задуматься и все-таки отказаться от глупого намерения обзавестись собственным выездом. Давай поедем вместе, дорогой Чарльз! Я знаю, что милая Сесилия не расположена к подобным упражнениям, иначе я пригласила бы ее присоединиться к нам. Но Альфред с удовольствием составит мне компанию, а ты возьми с собой кузину. Скажем, завтра? Пожалуйста, уговори ее поехать с нами!

Мистер Ривенхолл был человеком нетерпимым и не питал особой симпатии к младшему брату своей Евгении, стараясь по возможности избегать его общества, но благородство мисс Рекстон поразило его в самое сердце. Еще бы, она предложила прогулку, которая, как он знал совершенно точно, не доставит ей удовольствия, и потому сразу же согласился с ее предложением и рассыпался в благодарностях. Она улыбнулась и сказала, что теперь у нее нет других устремлений, кроме как во всем помогать ему. Чарльз по своей природе не был склонен к театральным жестам, но сейчас он поцеловал ей руку и выразил горячую убежденность в том, что может всецело полагаться на нее в любой затруднительной ситуации. Мисс Рекстон повторила свои слова, недавно сказанные леди Омберсли: дескать, она очень сожалеет, что обстоятельства вынудили ее отложить свой союз с ним, особенно учитывая нынешнее непростое положение семейства Омберсли. Она склонялась к мысли о том, что прискорбное состояние здоровья леди Омберсли не позволяет ей управлять домом так, как того хотел бы Чарльз. Пожалуй, доброе сердце миледи сделало ее чересчур терпимой, а усталость и апатия, вызванные недомоганием, заставляют ее закрывать глаза на пороки, кои легко сможет исправить любящая невестка. Мисс Рекстон призналась, что очень удивилась согласию леди Омберсли взять на себя ответственность за дочь своего брата – очень странного и своеобразного человека, по словам ее отца, – к тому же на неопределенное время. После этого она искусно перевела разговор на мисс Аддербери и мягко раскритиковала эту, безусловно, во всех отношениях замечательную женщину, которой, увы, недостает хороших манер и строгости, дабы установить строгий надзор над своими излишне предприимчивыми подопечными. Но тут она допустила ошибку: мистер Ривенхолл не пожелал выслушивать критику в адрес Адди, которая направляла его первые шаги на жизненной стезе; что же касается его дяди, то пренебрежительное замечание лорда Бринклоу моментально заставило его ощетиниться и встать на защиту родственника.

– Сэр Гораций, – сообщил он мисс Рекстон, – человек выдающихся достоинств и настоящий гений дипломатии.

– Но в том, что касается воспитания собственной дочери, он проявил себя далеко не лучшим образом! – насмешливо заметила мисс Рекстон.

Он рассмеялся и сказал:

– Ладно! В конце концов, я не думаю, что Софи доставит нам серьезные неприятности!

Когда приглашение мисс Рекстон было передано Софи, та с восторгом приняла его, велев мисс Джейн Сторридж тщательно отутюжить платье для верховой езды. Этот наряд, когда она появилась в нем на следующий день, вызвал жгучую зависть у Сесилии и изрядно поразил ее брата, который не мог даже надеяться, что бледно-голубой костюм с эполетами и аксельбантами а‑ля гусар и рукавами, до локтя украшенными тесьмой, придется по вкусу мисс Рекстон. Довершали ослепительный туалет перчатки из голубой лайки, полусапожки, стоячий воротник, отороченный кружевами, муслиновый шейный платок и шляпа с высокой тульей, похожая на кивер, с длинным козырьком и плюмажем из страусовых перьев. Облегающая амазонка подчеркивала все достоинства роскошной фигуры Софи, а из-под полей ее шляпы очаровательно выбивались блестящие каштановые кудри; но мистер Ривенхолл, когда сестра потребовала подтвердить ее уверенность в том, что Софи выглядит великолепно, лишь поклонился и ответил, что не может быть судьей в подобных вопросах.

Как бы там ни было, в лошадях он разбирался превосходно и, увидев Саламанку, которого вверх и вниз по дороге выгуливал Джон Поттон, не смог скрыть своего восхищения и добавил, что вполне разделяет восторги Хьюберта. Верный грум подсадил свою хозяйку в седло, и Софи, позволив коню немного порезвиться, заставила его мелким шагом подойти вплотную к гнедой кобыле мистера Ривенхолла, после чего они степенно направились в Гайд-парк. Наличие портшезов, собак и подметальщиков улиц вызвало у Саламанки недовольство, а рожок почтальона и вовсе поверг его в негодование, но мистер Ривенхолл, привыкший быть начеку во избежание всевозможных недоразумений во время конных прогулок с Сесилией по улицам Лондона, оказался достаточно умен, чтобы воздержаться от комментариев и советов кузине. Она и сама прекрасно управлялась со своим скакуном, что, по мнению мистера Ривенхолла, было весьма кстати, поскольку Саламанку никак нельзя было назвать идеальной лошадью для леди.

Но от этого замечания не удержалась мисс Рекстон, вместе с братом поджидающая их у ворот Парка. Окинув взглядом костюм Софи, мисс Рекстон перевела взгляд на Саламанку и сказала:

– О, какое замечательное создание! Но ведь он наверняка чересчур горяч для вас, мисс Стэнтон-Лейси? Вам следовало бы попросить Чарльза подобрать вам выдрессированную дамскую лошадь.

– Полагаю, он был бы счастлив это сделать, но я обнаружила, что наши с ним взгляды по этому вопросу диаметрально противоположны, – ответила Софи. – Более того, хотя Саламанка и впрямь чуточку горяч, в нем нет ни капли злобы, и у него, как выразился герцог, очень крепкая спина – он способен нести меня на себе долгие лиги, не проявляя усталости! – Она наклонилась вперед и ласково потрепала Саламанку по лоснящейся черной шее. – Да, он не лягается в конце долгого дня, что, как уверяет герцог, проделал его Копенгаген[34], когда всадник спешился после битвы при Ватерлоо, но я склонна считать это достоинством!

– В самом деле! – сказала мисс Рекстон, проигнорировав неподобающую претенциозность при столь небрежном упоминании национального героя. – Позвольте представить вам моего брата, мисс Стэнтон-Лейси. Альфред!

Мистер Рекстон, бледный молодой человек со скошенным подбородком, влажными вялыми губами и сальным взглядом знатока жизни, поклонился и заявил, что счастлив познакомиться с мисс Стэнтон-Лейси. Затем он поинтересовался, находилась ли она в Брюсселе во время великой битвы, и добавил, что одно время и сам собирался пойти добровольцем в армию в разгар кризиса.

– Но по разным причинам из этого ничего не вышло, – заключил он. – Вы хорошо знаете герцога? Великий человек, не правда ли? Но при этом, как мне говорили, учтивый и обходительный. Осмелюсь предположить, что вы с ним на короткой ноге, раз знакомы еще с Испании, не так ли?

– Мой дорогой Альфред, – сочла нужным вмешаться его сестра, – мисс Стэнтон-Лейси решит, что ты начисто лишен здравого смысла, если и дальше будешь нести подобную чепуху. Она ответит тебе, что у герцога хватает куда более важных забот, чем думать о нас, бедных женщинах, которые так им восхищаются.

На лице Софи отразилось неприкрытое изумление.

– Нет, я бы так не сказала, – ответила она. – Но лично я никогда не была одной из его любовниц, если вы это имеете в виду, мисс Рекстон. Я совсем не в его вкусе, уверяю вас.

– Быть может, пора ехать? – предложила мисс Рекстон. – Вы должны рассказать мне о своем коне. Он испанских кровей? Очень красивый, но чересчур нервный, на мой взгляд. Однако в этом вопросе я избалована: моя собственная Доркас обладает прекрасными манерами.

– На самом деле Саламанка не нервный, а игривый, – ответила Софи. – Что до манер, то я считаю, что он не имеет себе равных. Хотите, я покажу вам, что он умеет? Смотрите! Его дрессировали мамелюки, чтоб вы знали!

– Ради Бога, Софи, только не в Парке! – резко бросил Чарльз.

Она одарила его кокетливой улыбкой и пустила Саламанку гарцевать.

– Умоляю вас, осторожнее! – вскричала мисс Рекстон. – Это очень опасно! Чарльз, останови ее! Иначе сейчас мы станем центром всеобщего внимания, и отнюдь не доброжелательного!

– Вы же не будете возражать, если я сниму с него нервное возбуждение? – крикнула Софи. – Он так и хочет сорваться в галоп!

С этими словами она развернула Саламанку и пустила его вскачь по обочине дороги, где катили экипажи.

– Но! – завопил мистер Рекстон и понесся вдогонку за Софи.

– И что прикажешь с ней делать, мой дорогой Чарльз? – осведомилась мисс Рекстон. – Носится галопом по Парку, да еще в таком наряде, надеть который я бы постеснялась! Еще ни разу в жизни я не была так поражена!

– Да, – согласился он, не сводя взгляда с уменьшающейся фигурки вдалеке. – Но, клянусь Богом, она умеет ездить верхом!

– Разумеется, если ты намерен поощрять ее в столь безумных выходках, то говорить более не о чем.

– Не намерен, – коротко ответил он.

Она была явно разочарована и холодно отметила:

– Должна признаться, я не одобряю ее стиль: она напоминает мне цирковых наездниц из «Амфитеатра Эстли»[35]. Поедем?

Они тронулись с места легким галопом и вскоре увидели возвращавшуюся Софи, которую по-прежнему преследовал мистер Рекстон. Софи натянула поводья, развернула Саламанку и поехала рядом с кузеном. Щеки у девушки раскраснелись, и она воскликнула:

– Я получила огромное удовольствие! Я не ездила на Саламанке больше недели. Но скажите, разве я поступила дурно? На меня глядели столько угрюмых личностей, причем с таким видом, словно не могли поверить своим глазам!

– В Парке нельзя носиться с такой головокружительной скоростью! – ответил Чарльз. – Мне следовало предостеречь вас.

– Неужели? Этого я и боялась. Но теперь вы можете не волноваться! Я буду вести себя примерно, а если кто-нибудь заговорит с вами об этом, то скажите, что я просто бедная маленькая кузина из Португалии, которая так дурно воспитана, что с этим ничего не поделаешь. – Она наклонилась к шее Саламанки, чтобы заговорить с мисс Рекстон. – Молю о помощи, мисс Рекстон! Вы же наездница. Согласитесь, это невыносимо – ехать шагом, когда вам так и хочется скакать галопом!

– Это очень утомительно, – согласилась мисс Рекстон.

В этот момент к ним присоединился Альфред с криком:

– Ей-богу, мисс Стэнтон-Лейси, вы всех здесь затмите! А ты ей и в подметки не годишься, Евгения!

– Мы не можем ехать вчетвером в ряд, – сказала мисс Рекстон, пропустив его слова мимо ушей. – Чарльз, поезжай сзади вместе с Альфредом! Я не могу разговаривать с мисс Стэнтон-Лейси через твою голову.

Он повиновался, и мисс Рекстон, пришпорив свою кобылу, поравнялась с Саламанкой и заявила с присущим ей тактом, которым так гордилась:

– Я уверена, что наши лондонские обычаи кажутся вам странными.

– Вовсе нет. Они ничем не отличаются от парижских, венских и даже лиссабонских! – ответила Софи.

– Я никогда не бывала в этих городах, но полагаю – нет, я убеждена, – что Лондон намного их превосходит, – заявила мисс Рекстон.

Спокойная уверенность, с которой она произнесла эти слова, настолько поразила Софи, что она не выдержала и рассмеялась.

– Ох, прошу прощения! – вытирая слезы, сказала она. – Как это смешно и нелепо!

– Вполне возможно, у вас действительно сложилось такое впечатление, – невозмутимо согласилась мисс Рекстон. – Мне представляется, что на континенте женщинам позволительны всякие вольности. Но здесь это не так. Пожалуй, совсем наоборот! Нет ничего хуже, чем прослыть дурно воспитанной особой. И я намерена дать вам один совет. Вы наверняка пожелаете побывать в «Олмаксе», например. Будьте уверены, если ушей патронессы достигнет хотя бы малейший намек на критику в ваш адрес, вы можете распрощаться с надеждой получить приглашение. А билет без приглашения приобрести невозможно. Это закрытый клуб! Правила там тоже очень строги, и нарушать их ни в коем случае нельзя.

– Вы меня пугаете, – сказала Софи. – Полагаете, я могу подвергнуться остракизму?

Мисс Рекстон улыбнулась.

– Едва ли, поскольку ваш дебют состоится под покровительством леди Омберсли! Она, без сомнения, расскажет, как следует себя вести, если состояние здоровья позволит ей сопровождать вас. К несчастью, обстоятельства помешали мне занять положение, которое позволило бы избавить ее от подобных обязанностей.

– Простите меня! – перебила ее Софи, рассеянно внимавшая наставлениям мисс Рекстон. – Кажется, мне машет леди Ливен, так что с моей стороны будет крайне невежливо не заметить ее!

С этими словами она пришпорила Саламанку и направилась к тому месту, где на обочине остановилась четырехместная коляска. Наклонившись, она пожала вялую руку, протянутую ей в знак приветствия.

– Софи! – воскликнула графиня. – Сэр Гораций уверял меня, что я непременно встречу вас здесь. Вы мчались галопом ventre a terre[36]; никогда больше так не делайте! Ах, миссис Баррел, позвольте представить вам мисс Стэнтон-Лейси!

Леди, сидевшая рядом с супругой посла, кивнула и позволила своим губам сложиться в едва заметную улыбку, которая стала чуть шире, когда дама заметила мисс Рекстон, подъехавшую к коляске вслед за Софи, и миссис Баррел даже наклонила голову, что было признаком величайшего снисхождения.

Графиня приветствовала мисс Рекстон кивком, но продолжала говорить, обращаясь только к Софи.

– Вы остановились у леди Омберсли. Я немного знакома с ней и непременно загляну в гости. Пожалуй, на один вечер она уступит вас мне. Вы еще не видели княжну Эстерхази или леди Джерси[37]? Я скажу им, что встретила вас, и они наверняка захотят узнать, как поживает сэр Гораций. Но что же я сама ему обещала? Ах да, разумеется! «Олмакс»! Я пришлю вам приглашение, моя дорогая Софи, но больше не скачите галопом в Гайд-парке. – Она подала знак кучеру трогать, на прощание одарила Софи и ее спутников легкой улыбкой и отвернулась, продолжив прерванную беседу с миссис Драммонд Баррел.

– Я и не подозревала, что вы знакомы с графиней Ливен, – заметила мисс Рекстон.

– Она вам не нравится? – осведомилась Софи, уловив в ее голосе холодные нотки неодобрения. – Впрочем, как и многим другим. Сэр Гораций называет ее великой intriguante[38], но она умна и может быть очень забавной. Она к нему неравнодушна, как вы, должно быть, уже догадались. Мне лично больше по душе принцесса Эстерхази, а леди Джерси я люблю сильнее их обеих, поскольку она очень искренна, несмотря на свою беспокойную и неугомонную натуру.

– Кошмарная женщина! – высказался Чарльз. – Она говорит без умолку! В Лондоне ее зовут Немая.

– В самом деле? Думаю, даже зная об этом, она не придает подобным вещам никакого значения, поскольку обожает шутки и розыгрыши.

– Вам повезло, что вы знаете стольких патронесс «Олмакса», – заметила мисс Рекстон.

Софи рассмеялась своим заразительным серебристым смехом.

– Откровенно говоря, мне, скорее, повезло в том, что мой отец – знатный повеса!

Мистер Рекстон сдавленно захихикал, а его сестра, чуть отстав, поравнялась с мистером Ривенхоллом, подъехав к нему на своей кобыле с другой стороны, и негромко сказала, пользуясь тем, что ее брат принялся рассказывать Софи какую-то смешную историю:

– Очень жаль, что мужчины смеются, когда чрезмерная живость характера вынуждает ее говорит совершенно неподобающие вещи. Она слишком обращает на себя внимание, и в этом, на мой взгляд, кроется корень всех зол.

Он выразительно приподнял брови.

– Как ты строга к ней, однако! Она тебе не нравится?

– О, нет-нет! – быстро сказала мисс Рекстон. – Просто мне не по душе такая распутная игривость.

Казалось, он хотел добавить что-то еще, но в это время впереди показалась внушительная кавалькада блестящих офицеров, неспешно направляющаяся к ним. Она состояла из четырех джентльменов, чьи великолепные бакенбарды и безупречная выправка недвусмысленно свидетельствовали о роде их занятий. Они окинули мистера Ривенхолла и его спутников небрежными взглядами. В следующий миг прозвучал чей-то восторженный крик, офицеры натянули поводья, и один из четверки воскликнул с характерным выговором:

– Черт возьми, да это же Великолепная Софи!

Вслед за этим последовали бессвязные возгласы и суматоха, и четверо джентльменов окружили Софи, стремясь пожать ей руку и забрасывая ее вопросами. Откуда она взялась? Давно ли прибыла в Англию? Почему она не сообщила им о своем приезде? Как поживает сэр Гораций?

– О, Софи, вы просто отрада для моих глаз! – воскликнул майор Квинтон, который первым заметил девушку.

– Саламанка по-прежнему с вами! Боже мой, а помните, как вы неслись на нем по Пиренеям, когда вас едва не поймал старый Соулт?

– Софи, куда вы направляетесь? Неужели сейчас вы живете в Лондоне? И где сэр Гораций?

Она, смеясь, старалась ответить всем сразу, а ее конь фыркал, тряс головой и нервно гарцевал на одном месте.

– За границей. Но довольно обо мне! Что вы делаете в Англии? Я полагала, что вы остались во Франции! Только не говорите мне, что вы все разом уволились со службы!

– Нет, один только Дебенхэм, счастливчик! Я в отпуске; Уолви перевели в Англию (все-таки это здорово – унаследовать титул!), а Талгарт стал большим человеком, настоящим тигром! Да-да, уверяю вас! Адъютант герцога Йорка. Вы только взгляните на него! Но он сама снисходительность и совсем не задирает нос – пока, во всяком случае!

– Помолчи, болтун! – остановил его Талгарт. Он был старше своих товарищей, смуглолицый привлекательный мужчина, типичный денди с ленивой грацией настоящего аристократа. – Дорогая Софи, я почти уверен, что вы пробыли в Лондоне совсем недолго, поскольку до моих ушей еще не дошли слухи о каких-либо вулканических потрясениях, взорвавших здешнее сонное царство, а вам известно, что новости я всегда узнаю первым!

Она рассмеялась:

– Это не слишком вежливо с вашей стороны, сэр Винсент! Я не вызываю потрясений, и вам это прекрасно известно!

– Ничего подобного, дитя мое. Когда я видел вас в последний раз, вы весьма безжалостным образом приводили в порядок расстроенные дела самого несчастного бельгийского семейства, которое я когда-либо встречал. Они были достойны сочувствия, но я ничего не мог для них сделать, хорошо зная свои ограниченные возможности и недостатки.

– Бедные Ле Брюн! Да, но кто-то же должен был помочь им выпутаться из неприятностей! Уверяю вас, все устроилось самым замечательным образом! Но довольно! На радостях я совсем забыла о правилах приличия! Мисс Рекстон, умоляю простить меня и позвольте представить вам полковника сэра Винсента Талгарта; рядом с ним полковник Дебенхэм. А это майор Тит Квинтон и – Боже, я, наверное, должна была представить вас первым, Фрэнсис? Вечно я все перепутаю, но уж ладно! – капитан лорд Фрэнсис Уолви! А это мой кузен мистер Ривенхолл. О, и мистер Рекстон тоже!

Мисс Рекстон вежливо склонила голову; мистер Ривенхолл слегка поклонился всем сразу и сказал, обращаясь к лорду Уолви:

– Не думаю, что мы встречались с вами, но с вашим братом я учился в Оксфорде.

Лорд Фрэнсис тут же наклонился в седле, чтобы пожать ему руку.

– Теперь я знаю, кто вы! – провозгласил он. – Вы – Чарльз Ривенхолл! Я так и думал, что не могу ошибаться! Как поживаете? Боксируете по-прежнему? Фредди говорил, что еще не встречал другого любителя с таким сокрушительным ударом правой!

Мистер Ривенхолл рассмеялся:

– В самом деле? Он часто испытывал его на себе, но не по моей вине, а потому, что всегда отличался невнимательностью!

Мистер Квинтон, не сводивший с него пристального взгляда, сказал:

– Так вот где я вас видел – в Школе Джексона! Вы – тот самый малый, о котором Джексон говорил, что мог бы сделать из вас чемпиона, не будь вы джентльменом!

Вполне естественно, что после этого замечания мужчины заговорили о спорте. Мистер Рекстон остался практически не у дел, время от времени пытаясь вставить пару слов, на которые никто не обращал внимания. Софи ласково улыбалась, видя, что ее друзья и кузен так быстро нашли общий язык; а полковник Дебенхэм, обладатель доброго сердца и безупречных манер, постарался вовлечь в разговор и мисс Рекстон. По молчаливому согласию офицеры развернулись, чтобы сопровождать мистера Ривенхолла и его спутников, и вся процессия шагом двинулась вперед.

Софи, заметив, что рядом с ней оказался сэр Винсент, вдруг сказала:

– Сэр Винсент, вы как раз тот, кто мне нужен! Давайте немного проедем вперед!

– Ничто в этой жизни, очаровательная Юнона, не доставит мне большего удовольствия! – с готовностью откликнулся он. – Я не питаю склонности к изысканному обществу. Только никому не говорите об этом! Это недостойно с моей стороны! Вы намерены привести меня в восторг, взяв наконец сердце, которое часто оказывалось у ваших ног и столь же часто с презрением вами отвергалось? Что-то подсказывает мне, будто я лелею напрасные надежды и вы намерены потребовать от меня какой-нибудь услуги, которая навлечет на меня бездну неприятностей и закончится тем, что меня разжалуют в рядовые.

– Ничего подобного! – заверила его Софи. – Но у меня нет других знакомых, за исключением сэра Горация, на чье мнение я могу полностью положиться, когда речь идет о покупке лошадей. Сэр Винсент, я хочу купить пару для своего фаэтона!

К этому времени они опередили остальных участников процессии. Сэр Винсент пустил свою чалую кобылу шагом и упавшим голосом сообщил:

– Вы разбили мое сердце! Дайте мне немного прийти в себя. Вот, значит, для чего я вам понадобился?

– Не говорите глупостей! – осадила его Софи. – Для того же, что и все остальные!

– Дорогая Юнона, я уже много раз говорил вам об этом, но теперь не скажу ни слова!

– Сэр Винсент, – строго заявила Софи, – с первого дня, сколько я вас знаю, вы волочились за всеми богатыми наследницами, встречавшимися на пути…

– Неужели вы думаете, что я смогу забыть об этом? Вы тогда потеряли передний зубик и порвали платье.

– Очень может быть. Хотя я нисколько не сомневаюсь, что вы совершенно не помните тот день и все это выдумали только что. Вы – еще больший повеса, чем сэр Гораций, и делали мне предложение только потому, что знали: я не приму ваших ухаживаний. Мое состояние недостаточно велико, дабы ввести вас в искушение.

– Это правда, – признал сэр Винсент. – Но и куда лучшие люди, нежели я, моя дорогая Софи, старались жить по средствам. Как говорится, по одежке протягивай ножки.

– Да, но я не ваша одежка, и вам прекрасно известно, что, сколь бы любящим отцом ни был сэр Гораций, он никогда не позволит мне выйти за вас замуж, даже если я бы этого хотела, хотя такого желания я в себе не наблюдаю.

– Что ж, так тому и быть! – вздохнул сэр Винсент. – В таком случае давайте поговорим о лошадях!

– Дело в том, – призналась Софи, – что, когда я уезжала из Лиссабона, мне пришлось продать свою упряжку, а у сэра Горация перед отплытием в Бразилию не было времени заниматься подобными вещами. Он сказал, что мне поможет кузен, но тут он ошибся, увы! Чарльз отказывается наотрез.

– Чарльз Ривенхолл, – сообщил ей сэр Винсент, глядя на нее из-под тяжелых век, – превосходно разбирается в лошадях. Что за интригу вы затеваете, Софи?

– Ничего я не затеваю! Он сказал, что и пальцем не пошевелит, чтобы помочь мне, и добавил, что с моей стороны крайне неприлично посещать «Таттерсолс». Это правда?

– Ну, скажем так, это не принято.

– В таком случае я не стану этого делать: тетя расстроится, а у нее и без того хватает забот. Так где же еще я могу купить пару, которая подошла бы мне во всех отношениях?

Он задумчиво посмотрел вперед, поверх головы своей лошади.

– Интересно, а не купить ли вам коней у Маннингтри, прежде чем он выставит их на продажу? – наконец проговорил он. – Бедняга окончательно разорился и распродает всех своих лошадей. Какими средствами вы располагаете, Софи?

– Сэр Гораций ограничил меня пятьюстами фунтами, если только мне не попадутся лошади, не купить которых было бы преступлением.

– Маннингтри продаст вам своих гнедых за меньшую сумму. Самая прекрасная пара, какую только можно пожелать: я бы приобрел их сам, будь у меня лишние деньги.

– Где я могу на них взглянуть?

– Предоставьте это мне, я все устрою. Где вас можно найти?

– В доме лорда Омберсли на Беркли-сквер; знаете, большой такой, на углу?

– Разумеется. Выходит, он ваш дядя?

– Нет, но его жена мне тетушка.

– Следовательно, Чарльз Ривенхолл – ваш кузен. Так-так! И что же вы задумали, Софи?

– Признаюсь, и сама еще не знаю, но мне представляется, что вся семья безнадежно погрязла в неприятностях. Бедняги! Я искренне надеюсь, что смогу им как-то помочь!

– Я не питаю особого расположения к вашему дяде, который является одним из приятелей моего досточтимого начальника. В тот единственный раз, когда я пригласил вашу прелестную кузину Сесилию на танец в «Олмаксе», он отшил меня столь же быстро, сколь и грубо: кто-то уже сообщил ему, что я охочусь на богатых наследниц; но я готов пойти наперекор своим чувствам. В сущности, мое сердце уже готово разорваться от жалости к несчастному семейству. Они слепо бредут навстречу судьбе, Софи, или охотно приняли возмутительницу спокойствия в свою среду?

Она коротко рассмеялась.

– Они слепо бредут, но я не возмутительница спокойствия.

– Пожалуй, я подобрал неверное слово. Вы похожи на ракету бедняги Уайнэйтса[39]: никто не знает, что она сделает в следующий момент!

Глава 6

– Этот дверной молоток когда-нибудь умолкнет? – раздраженно поинтересовался у матери Чарльз после ухода четвертого за утро визитера.

– Никогда! – гордо ответила она. – С того дня, как ты отвез дорогую Софи на прогулку в Парк, я приняла семерых джентльменов – нет, восьмерых, считая Огастеса Фэнхоупа. Принцесса Эстерхази, графиня Ливен, леди Джерси и леди Каслри оставили свои визитные карточки, и…

– Среди посетителей был некий Талгарт, мама?

Она наморщила лоб.

– Талгарт? О да! Очень дружелюбный джентльмен, с такими роскошными бакенбардами! Конечно был!

– Будьте осторожны! – предостерег он ее. – Это знакомство нам решительно ни к чему!

Миледи была поражена.

– Чарльз, что ты имеешь в виду? Он, похоже, состоит в весьма дружеских отношениях с Софи, и она сама говорила мне, что сэр Гораций давным‑давно с ним знаком!

– Очень может быть, но если мой дядя намерен выдать за него Софи, то сейчас это совсем не тот человек, каким я его считал! О Талгарте говорят, что он записной охотник за приданым, а кроме того, завзятый игрок и долгов у него больше, чем надежд, к тому же склонность к распутству делает его не самой желанной добычей на брачном рынке!

– О Боже! – с досадой воскликнула леди Омберсли. Она задалась вопросом, стоит ли рассказывать сыну о том, что не далее как вчера его кузина отправилась на завтрак с сэром Винсентом, но потом благоразумно решила, что не стоит ворошить прошлое.

– Пожалуй, мне стоит намекнуть об этом Софи.

– Сомневаюсь, что она вас послушает, сударыня. Евгения уже разговаривала с ней на эту тему. Моя кузина сочла нужным ответить ей лишь то, что она прекрасно осведомлена об этом и постарается не позволить соблазнить себя ни сэру Винсенту, ни кому-либо другому.

– О боже! – вновь воскликнула леди Омберсли. – Она не должна такого говорить!

– Именно так, сударыня!

– Мне бы не хотелось обижать тебя, Чарльз, но мне кажется, что Евгении не следовало заговаривать с ней об этом. Ты ведь знаешь, дорогой, что она даже не родственница Софи!

– Только осознание Евгенией собственного долга, – чопорно заявил сын, – и, могу добавить, ее искреннее желание уберечь вас от неприятностей подвигло ее взять на себя выполнение задачи, которую она полагала исключительно неприятной.

– Как это мило с ее стороны, – вяло пробормотала его мать.

– Где моя кузина? – вдруг спросил он.

Миледи воспрянула духом, поскольку на этот вопрос она могла дать совершенно определенный ответ.

– Она отправилась на прогулку в ландо с Сесилией и твоим братом.

– Что ж, тогда волноваться не о чем, – сказал он.

Чарльз не был бы столь категоричен, если бы знал о том, что пассажиры ландо, подобрав мистера Фэнхоупа, которого они встретили на Бонд-стрит, в данный момент находились в Лонгэйкр[40], оценивающе рассматривая спортивные экипажи. В оптовом магазине, куда Хьюберт привел свою кузину, таковых было много, включая всевозможные кареты и коляски. И хотя Софи отдавала решительное предпочтение фаэтону, на Сесилию огромное впечатление произвел двухколесный экипаж с плетеным кузовом, а Хьюберт прямо-таки влюбился в двуколку и настоятельно умолял кузину приобрести именно ее. Когда же они пожелали узнать мнение мистера Фэнхоупа, то обнаружилось, что он исчез. После недолгих поисков они нашли его сидящим в глубокой задумчивости в старинной дорожной карете с перегородкой, которая походила на огромную чайную чашку, приподнятую на усиленных рессорах. Сверху ее прикрывала куполообразная крыша, корпус был украшен позолотой, а сиденье кучера, обтянутое голубым бархатом с золотой бахромой, высоко возносилось над передними колесами.

– Карета Золушки! – просто сказал мистер Фэнхоуп.

Но управляющий магазина заявил, что эта дорожная карета, которая находится здесь исключительно в выставочных целях, – не то, что ищет леди.

– Это карета для принцессы, – не обращая на него внимания, сказал мистер Фэнхоуп. – Именно в такой должна ездить ты, Сесилия. В нее будут запряжены шесть белых коней с султанами на головах и в голубой сбруе.

Сесилия ничуть не возражала против такой программы, но напомнила ему, что они пришли сюда для того, чтобы помочь Софи выбрать спортивный экипаж. Поэт позволил увести себя от дорожной кареты, но, когда его попросили сделать выбор между двуколкой и фаэтоном, лишь пробормотал:

– Что может делать крошка Т. О.?

Управлять фаэтоном и парой коней.

А больше не может Т. О. ничего?

Он может впрячь четырех лошадей.

– Все это прекрасно, – нетерпеливо заявил Хьюберт, – но моя кузина отнюдь не Томми Онслоу[41], и я, например, уверен, что двуколка подойдет ей больше!

– Ты не умеешь декламировать стихи, а ведь у этих строчек есть свои достоинства, – ответствовал мистер Фэнхоуп. – Как прекрасна эта коляска! Как стремительна! Как роскошна! Но Аполлон выбрал фаэтон. Эти экипажи повергают меня в замешательство. Давайте уйдем отсюда!

– Кто такой этот Томми Онслоу? Он в самом деле ездил на фаэтоне с четверкой лошадей? – поинтересовалась Софи, у которой загорелись глаза. – Да, это было бы нечто! Какая досада, что я только что купила пару! Боюсь, двух других под стать этим мне уже не найти.

– Вы всегда можете позаимствовать чалых у Чарльза, – с лукавой ухмылкой предложил Хьюберт. – Представляю, какой поднимется шум!

Софи рассмеялась, но покачала головой.

– Нет, это было бы крайне невежливо и неприлично! Решено, я покупаю этот фаэтон.

Управляющий был поражен, поскольку экипаж, на который она показывала, был совсем не таким, который, по его мнению, она собиралась приобрести изначально – элегантную карету, как раз для леди; это был фаэтон с высокой посадкой, огромными задними колесами и корпусом, расположенным прямо над передней осью, в добрых пяти футах[42] над землей. Однако управляющий не собирался отговаривать клиентку от дорогостоящей покупки, поэтому лишь молча поклонился, оставив нелестные мысли при себе.

Хьюберт, которого соображения такта не занимали, воскликнул:

– Но, Софи, это совсем не дамский экипаж! Вы не боитесь перевернуться на первом же повороте?

– Только не я!

– Сесилия, – внезапно очнулся мистер Фэнхоуп, до сей поры пристально разглядывавший фаэтон, – не должна ездить в таком экипаже!

Он произнес эти слова с решимостью и твердостью, настолько ему несвойственными, что все с удивлением воззрились на него, а Сесилия даже порозовела в знак признательности за такую трогательную заботу.

– Уверяю вас, я не переверну его, – сказала Софи.

– Душа моя восстанет и возмутится при виде столь необыкновенного создания, сидящего в таком экипаже! – упорствовал мистер Фэнхоуп. – Его пропорции нелепы! Более того, он был построен для передвижения с чрезмерной скоростью, и управлять им должен какой-нибудь отчаянный гонщик с пятнадцатью пелеринами на пальто и пятнистым шейным платком, если таковой вообще отыщется на свете. Он решительно не подходит Сесилии!

– Вот как! – воскликнула Софи. – А я‑то думала, что вы боитесь, как бы я не перевернулась в нем!

– Этого я тоже боюсь, – ответил мистер Фэнхоуп. – Одна только мысль о столь неприятном происшествии может вызвать отвращение! И вызывает! Даже возможность этого оскорбительна для разума: она разрушает мое видение изящной фарфоровой нимфы! Немедленно уйдемте же отсюда!

Сесилия, разрываясь между чувством глубокого удовлетворения, вызванным сравнением ее с фарфоровой нимфой, и обидой на то, что ее безопасность значит для него так мало, сказала лишь, что они не могут уйти, пока Софи не совершит покупку. Сама же Софи, изрядно изумленная, предложила ей вместе с кавалером подождать ее в ландо.

– Знаете, – признался ей Хьюберт, когда парочка удалилась, – я не могу винить Чарльза за то, что он на дух не переносит этого малого! Он ведь полное ничтожество!

Через три дня после совершения этой сделки мистер Ривенхолл, выезжая своих чалых коней в Парке, остановился у Манежа, чтобы подобрать своего друга, мистера Уичболда, вышагивающего по тропинке во всем блеске лимонно-желтых панталон, сверкающих ботфортов и сюртука экстравагантного покроя и нежной окраски.

– Боже милосердный! – воскликнул он. – Кого я вижу! Садись, Киприан, и перестань строить глазки девицам! Где ты пропадал столько времени?

Мистер Уичболд с достоинством уселся в его коляску, с редким изяществом устроил в ней свои длинные ноги и со вздохом ответил:

– Чувство долга, мой мальчик! Навещал родные пенаты! Несмотря на все мои усилия, лавандовая вода не в состоянии перебить запах конюшен и коровников. Чарльз, дружище, невзирая на мое к тебе расположение, если бы я заметил твой шейный платок до того, как согласился прокатиться с тобой по Парку…

– Перестань молоть чепуху! – перебил его приятель. – А что стряслось с твоими гнедыми?

Мистер Уичболд, звезда и знаменитость «Клуба Четырех Коней», скорбно вздохнул.

– Охромели! Нет, не обе, а всего одна, но мне от этого не легче. Ты не поверишь, но я позволил своей сестре прокатиться на них! Прими как данность, Чарльз, что ни одной женщине нельзя доверить вожжи!

– Ты еще не встречался с моей кузиной, – с кривой улыбкой ответил мистер Ривенхолл.

– Ошибаешься, – невозмутимо возразил мистер Уичболд. – Я встретил ее на праздничном вечере в «Олмаксе», о чем, мой мальчик, ты непременно знал бы, если бы присутствовал там.

– Ах, вот оно что! Но подобные мероприятия нагоняют на меня тоску.

– И правильно, что не пришел, – продолжал мистер Уичболд. – К твоей кузине было не пробиться; во всяком случае, тебе бы это не удалось. Я, кстати, сумел, но ведь и силы воли мне не занимать. Станцевал с нею буланже[43]. Чертовски привлекательная девушка!

– Что ж, тебе давно пора задуматься о женитьбе: так сделай ей предложение! Буду чрезвычайно признателен.

– Ради тебя я готов на любую жертву, мой мальчик, но женитьба не для меня! – решительно заявил мистер Уичболд.

– Я пошутил. Хотя, откровенно говоря, если бы такая мысль вдруг пришла тебе в голову, я сделал бы все от меня зависящее, чтобы разубедить тебя. Она самая надоедливая и скучная девица из всех, кого я знаю. Единственное, что я могу сказать в ее пользу, – она умеет править экипажем. У нее достало наглости угнать мою коляску, когда я отвернулся буквально на пять минут.

– Она каталась на твоих чалых? – не веря своим ушам, осведомился мистер Уичболд.

– Да. Причем справилась с ними, следует признать. И все это только для того, чтобы я помог ей купить фаэтон и пару лошадей, а она носилась бы с ними как с писаной торбой! Я отказался, разумеется, но мне очень хотелось бы посмотреть, как она управится с таким средством передвижения.

– Не хочу вселять в тебя пустые надежды, – заметил мистер Уичболд, глядя на приближающийся роскошный фаэтон с высокой посадкой, – но, мой мальчик, кажется, сейчас ты все увидишь своими глазами. Хотя я не представляю, откуда у твоей кузины взялись лошади Маннингтри!

– Что? – порывисто выкрикнул мистер Ривенхолл.

Не веря своим глазам, он уставился на быстро приближающийся фаэтон. Чувствуя себя прекрасно в столь опасном экипаже, на высоком облучке восседала мисс Стэнтон-Лейси, держа в руках хлыст, а позади нее расположился грум. Если это зрелище и доставило мистеру Ривенхоллу удовольствие, то он ничем его не выдал. Поначалу он выглядел как громом пораженный, а потом помрачнел сильнее обычного. Когда гнедые замедлили бег, поравнявшись с ним, он натянул поводья, останавливая собственную коляску. Два экипажа замерли друг напротив друга.

– Кузен Чарльз! – сказала Софи. – И мистер Уичболд! Как поживаете? Скажите мне, кузен, что вы о них думаете? Меня уверяют, что я совершила очень удачное приобретение!

– Откуда, – пожелал узнать мистер Ривенхолл, – у вас эти лошади?

– Чарльз, ради всего святого, не будь идиотом! – взмолился мистер Уичболд, собираясь выйти из коляски на землю. – Ты что, не видишь, что у нее в упряжке пара, ранее принадлежавшая Маннингтри? Кроме того, буквально минуту назад я сам сказал тебе об этом. Но как такое могло произойти, мисс Стэнтон-Лейси? Неужели Маннингтри распродает свои конюшни?

– Похоже, что так, – в ответ улыбнулась она.

– В таком случае, клянусь Юпитером, вы увели их прямо у меня из-под носа, потому что я положил глаз на эту пару, еще когда Маннингтри впервые вывел их в город! Как же вы узнали о них, сударыня?

– Честно говоря, я даже не подозревала об их существовании, – призналась она. – Мне посоветовал купить их сэр Винсент Талгарт.

– Ах, вот оно что! – громко воскликнул мистер Ривенхолл. – Мне следовало бы самому догадаться об этом.

– Да, вы правы, – согласилась она. – Он известен тем, что раньше других узнает все новости. Могу я подвезти вас, мистер Уичболд? Если уж я увела этих лошадей из-под вашего носа, то самое меньшее, что я теперь могу сделать, – это позволить вам прокатиться на них!

– Прошу вас, без стеснения объявите мне, каких лошадей мы с матерью должны будем убрать из стойла, чтобы освободить место для ваших! – с угрожающей вежливостью произнес мистер Ривенхолл. – Если, конечно, вы не намерены обзавестись собственной конюшней!

– Дорогой кузен Чарльз, надеюсь, вы не считаете меня способной причинить вам такие неудобства! Присутствующий здесь Джон Поттон уже все устроил. Вам не придется беспокоиться о моих лошадях. Слезай, Джон: можешь без опаски уступить свое место мистеру Уичболду, потому что если лошади понесут, то он сумеет быстрее и лучше справиться с ними, чем ты или я.

Грум, мужчина средних лет, окинул мистера Уичболда долгим внимательным взглядом и, похоже, остался вполне удовлетворен увиденным, поскольку повиновался без возражений. Мистер Уичболд легко вскочил в фаэтон; Софи кивнула кузену на прощание, и гнедые лошади рванули с места. Мистер Ривенхолл еще несколько мгновений провожал удаляющийся экипаж гневным взглядом, а потом перевел его на лицо грума.

– Какого дьявола вы не помешали своей хозяйке купить столь опасную игрушку? – рассерженно спросил он.

– Пусть это вас не смущает, сэр! – по-отечески ответил Джон. – Мисс Софи не может остановить даже сэр Гораций, во всяком случае, когда ей вожжа под хвост попадет! Я много раз говорил сэру Горацию, что он должен приструнить ее, но он так и не сподобился на это. Даже не пытался!

– Что ж, будь у меня больше… – Мистер Ривенхолл оборвал себя на полуслове, с опозданием сообразив, насколько неуместен этот разговор. – Черт бы побрал вашу наглость! – сказал он и рывком тронул с места свою коляску, что недвусмысленно свидетельствовало о его расположении духа.

Тем временем мистер Уичболд самым галантным образом отказался принять вожжи у мисс Стэнтон-Лейси.

– Никогда не думал, что произнесу нечто подобное, но мне чертовски приятно, что меня везет леди, которая умеет обращаться с лошадьми не хуже меня самого! Очень резвые лошадки – не удивлюсь, если Чарльз тоже положил на них глаз, и это объясняет, отчего он так легко вышел из себя.

– Нет-нет, вы ошибаетесь, уверяю! Он вышел из себя, потому что я поступила наперекор его настоятельному совету – говоря откровенно, прямому запрету! Вы хорошо знаете моего кузена, сэр?

– Мы знакомы с тех пор, как оба учились в Итоне.

– Тогда скажите мне: он всегда был таким властным?

Мистер Уичболд надолго задумался, но к какому-либо определенному выводу так и не пришел.

– Затрудняюсь с ответом, – наконец сказал он. – Разумеется, он всегда стремился быть лидером, но мужчина не может повелевать друзьями, сударыня. – Он вновь умолк, явно припоминая прошлые инциденты. – Все дело в том, что нрав у него горячий. Но при этом он чертовски хороший товарищ! – подытожил он. – Сколько раз я говорил ему, что нужно следить за своим языком, но при этом, сударыня, в случае неприятностей я предпочту видеть рядом с собой только Чарльза Ривенхолла!

– Это – весомый довод в его пользу, – задумчиво признала девушка.

Мистер Уичболд неодобрительно откашлялся.

– Он мне ничего не рассказывал, конечно, но бедняге пришлось несладко, если хотя бы половина из того, что я слышал, – правда. Он ожесточился. Уже не в первый раз подобные мысли приходят мне в голову. Хотя какого черта он обручился с этой… – Заметно смутившись, он оборвал себя на полуслове. – Забыл, что хотел сказать! – поспешно добавил он.

– Вот оно в чем дело! – сказала Софи и опустила руки, отчего гнедые побежали быстрее.

– В чем же? – полюбопытствовал мистер Уичболд.

– В том, что, по словам Сесилии, вы – его лучший друг, и уж если вы считаете, что так не годится, то и мне нечего стесняться. Только представьте, мистер Уичболд, какое несчастье ожидает мою дорогую тетю и бедную детвору, когда эта особа с унылой физиономией примется наставлять их на путь истинный! Она станет жить с ними под одной крышей и, можете быть уверены, будет поощрять в Чарльзе и без того несносные черты его тяжелого характера!

– Мне даже не хочется об этом думать! – передернувшись, заявил мистер Уичболд.

– Но кто-то же должен! – решительно заявила Софи.

– Это бесполезно, – сказала мистер Уичболд, горестно качая головой. – Газеты раструбили о свадьбе еще несколько недель назад! Он бы уже был женат, если бы девушке не пришлось нацепить черную траурную ленту. Очень хорошая партия, разумеется: аристократка, приличное состояние, смею надеться, и превосходные связи!

– Что ж, – великодушно заявила Софи, – если он любит ее всем сердцем, то пусть поступает, как ему вздумается, но нельзя допустить, чтобы он навязал ее своей семье! Но я не думаю, что он прислушивается к голосу своего сердца, а что до мисс Рекстон, то у нее сердца вообще нет! Кошмар! Что за женщина!

Мистер Уичболд, преисполнившись некоторого энтузиазма, доверительно произнес:

– Знаете, что я вам скажу, сударыня? Она проторчала на ярмарке невест целых два года! Факт! В прошлом году она нацелилась было на Макстоука, но он сумел удрать. В клубах его считали почти женатым человеком, но он вышел сухим из воды. – Мистер Уичболд вздохнул. – А у Чарльза ничего не получится. Объявление о помолвке было опубликовано в «Газетт» – бедняга не сможет отказаться, даже если захочет!

– Да, пожалуй, – нахмурившись, согласилась Софи. – Однако этого может захотеть она.

– Ни за что! – решительно отверг вероятность этого мистер Уичболд.

– Это мы еще посмотрим! – произнесла Софи. – В любом случае я обязана (и выполню это) помешать ей сделать моих дорогих родственников несчастными! Потому что это обязательно случится, уверяю вас! Она вечно торчит на Беркли-сквер и наводит на окружающих смертную тоску! Первой жертвой становится моя тетя, которая укладывается в постель с головной болью, проведя в обществе этой особы каких-нибудь полчаса; потом мисс Аддербери, которой она говорит поистине ужасные вещи своим приторно-сладким голосом, как бывает всегда, когда она замышляет какую-нибудь гадость! Она удивляется тому, что мисс Аддербери не научила детей читать по-итальянски. Она недоумевает, почему мисс Аддербери так мало использует классную доску, и говорит Чарльзу, что боится, как бы маленькая Амабель не начала сутулиться! Вздор! Она даже пытается убедить его, что он должен отобрать у детей обезьянку. Но хуже всего то, что она настраивает его против бедного Хьюберта! Этого я ей не прощу! Причем проделывает это мерзко и гадко! Не знаю, как я вчера сумела сдержаться и не влепить ей пощечину, когда глупый мальчишка надел новый жилет, – да, ужасный, но он так им гордился! – и она не придумала ничего лучшего, как обратить на него внимание Чарльза, якобы беззлобно подтрунивая над Хьюбертом, но при этом представляя дело так, будто он все время покупает новые вещи, тратя свое содержание на всякую ерунду!

– Дьявол, а не женщина! – воскликнул мистер Уичболд. – Хотя, должен признаться, никогда бы не подумал, что Чарльз станет безропотно сносить подобные выходки! Он всегда терпеть не мог, когда кто-либо вмешивался в дела его семьи!

– О, это преподносится с видимостью столь исключительной заботливости, что он даже не видит, что за ней скрывается, – пока! – сказала Софи.

– Неприятное и печальное положение, – согласился мистер Уичболд. – Увы, уже ничего нельзя поделать.

– Это, – сердито заявила Софи, – вечная отговорка тех, кто слишком ленив или робок, чтобы оказать хоть каплю помощи! У меня масса недостатков, но ни леностью, ни робостью я не страдаю – хотя это и не такая уж добродетель, – а мой отец всегда говорит мне, что я родилась совершенно без нервов и начисто лишена сентиментальности. Я еще не знаю, что сделаю, но мне может понадобиться ваша помощь в том, чтобы расстроить эту глупую помолвку. – Бросив на него быстрый взгляд, она заметила, что он испуган, и ободряюще добавила: – Скорее всего, я обойдусь своими силами, но кто знает, как все повернется, так что лучше быть готовой ко всему. А теперь я намерена высадить вас: вижу, меня ждет Сесилия, а она согласилась прокатиться со мной по Парку, как только убедится, что я не переверну фаэтон.

– Совершенно беспочвенные опасения! – сказал мистер Уичболд, подумав, что эта непредсказуемая молодая женщина может много чего перевернуть во время своего пребывания на Беркли-сквер.

Он пожал ей руку, сказал, что если женщинам разрешат вступить в «Клуб Четырех Коней», то он непременно поддержит ее кандидатуру, и спрыгнул с облучка наземь, где обменялся приветствиям с Сесилией, стоявшей вместе с мисс Аддербери и детьми на обочине Главной аллеи. Естественно, Гертруда, Амабель и Теодор пожелали занять место рядом с кузиной вместо своей старшей сестры, но получили решительный отказ, и мистер Уичболд помог Сесилии подняться на облучок, поклонился и отправился восвояси.

Софи моментально обратила внимание на то, что Сесилия выглядит очень бледной, а маленькая гувернантка явно пребывает в состоянии нервного возбуждения; и, поскольку Софи считала, что всегда лучше сразу переходить к делу, не тратя времени на околичности, она напрямик поинтересовалась:

– Что случилось, Сесилия? Ты сама не своя.

Тина, которая все время, пока рядом сидел мистер Уичболд, незаметно жалась к ногам хозяйки, вылезла из-под потертого коврика и запрыгнула к Сесилии на колени. Девушка машинально прижала ее к себе, принялась гладить и лишь некоторое время спустя сдавленным голосом прошептала:

– Евгения!

– Черт бы побрал эту особу! – воскликнула Софи. – Что еще она натворила?

– Она прогуливалась с Альфредом, – сказала Сесилия, – и наткнулась на нас!

– Что ж, – благоразумно заявила Софи, – не стану скрывать, что она мне не нравится, а Альфред, безусловно, самое мерзкое создание на свете, но я не вижу здесь ничего такого, что могло бы вывести тебя из равновесия! Не мог же он попытаться обнять тебя за талию в присутствии сестры!

– Кто, Альфред? – с неописуемым презрением воскликнула Сесилия. – Хотя он заставил меня взять его под руку, а потом пожал ее самым гадким образом, и строил мне глазки, и говорил всякие вещи, от которых мне хотелось залепить ему пощечину. Но мне до него нет дела! Понимаешь, Софи, со мной был Огастес!

– И что же?

– Да, мы действительно немного отстали от Адди, потому что разве можно спокойно поговорить друг с другом, когда дети все время болтают без умолку? Но она не скрывалась из виду, и мы не сворачивали на уединенную тропинку – да, она была немноголюдной, но Адди все время оставалась рядом, так что какое это имело значение? – но сказать, будто я встречалась с Огастесом украдкой – это вопиющая несправедливость! Можно подумать, будто он коварный соблазнитель и охотник за приданым, а не человек, которого я знаю всю свою жизнь, и достаточно хорошо! Разве он не имеет права прогуливаться по Парку? А если имеет и мы с ним встречаемся, разве не могу я заговорить с ним?

– Конечно можешь. И что, эта отвратительная девица устроила тебе нагоняй?

– Не столько мне, сколько бедной Адди. Та просто в отчаянии, поскольку Евгения заявила, будто мисс Аддербери обманывает мамино доверие, потворствуя моему недопустимому поведению. Да и со мной она вела себя очень гадко, но высказалась довольно сдержанно, поскольку рядом был Огастес. Но она увлекла его за собой, и они пошли впереди, а Альфреду приказала взять меня под руку, а я… я чувствовала себя опозоренной, Софи! Запятнанной!

– Любая женщина на твоем месте, которой пришлось бы взять Альфреда под руку, чувствовала бы себя так же, – согласилась Софи.

– Не только! А манеры Евгении? Она вела себя так, будто застала меня за каким-то постыдным занятием! Но и это еще не самое плохое! Здесь катается Чарльз, и за мгновение до того, как ты подобрала нас, он проехал мимо, и рядом с ним восседала Евгения. При этом он так холодно на меня посмотрел! Она все ему рассказала, можешь быть уверена, и теперь он разозлится на меня, и на маму тоже, и это ужасно!

– Ничего страшного, – заверила ее Софи. – Напротив, я не удивлюсь, если все устроится как нельзя лучше. Я не могу объяснить тебе всего, Сеси, но умоляю тебя: не отчаивайся! В этом нет ни малейшей необходимости, поверь! Скорее всего, Чарльз не скажет тебе ни слова по этому поводу.

Сесилия уставилась на нее, не веря своим ушам.

– Чарльз не скажет ни слова? Ты просто его не знаешь! Он был мрачен как туча!

– Что ж, очень может быть; он частенько так выглядит, а ты – глупая гусыня, если всякий раз трясешься, как осиновый лист, – ответила Софи. – Сейчас я тебя высажу, ты вернешься к бедной Адди, и вы продолжите прогулку. А я отправлюсь домой, где почти наверняка найду твоего брата, поскольку мы объехали весь Парк, а его нигде не увидели. Я уверена, что он поедет обратно на Беркли-сквер, поскольку слышала, как он говорил моему дяде, что один человек по фамилии Экингтон должен прийти к ним в пять часов пополудни.

– Это папин агент, – безжизненно обронила Сесилия. – Но я не понимаю, дорогая Софи, какая разница в том, застанешь ты Чарльза дома или нет, потому что с тобой он не станет говорить об этом: с чего бы вдруг?

– Почему это не станет? – возразила Софи. – Готова держать пари, что к настоящему моменту он уже убедил себя в том, что во всем виновата именно я, от начала до конца! Кроме того, он злится на меня за то, что я купила этот выезд без его помощи; да, и еще за то, что арендовала стойла! Должно быть, он ждет не дождется, когда же я вернусь домой, чтобы от души поскандалить со мной, не опасаясь, что нам помешают. Бедняга! Думаю, мне пора высаживать тебя, Сеси.

– Какая ты храбрая! – вырвалось у Сесилии. – Не представляю, как ты все это вынесешь!

– Что, приступ раздражения твоего брата? Не вижу в нем ничего страшного!

Сесилия содрогнулась:

– Я не то чтобы боюсь, просто мне не нравится, когда люди сердятся и кричат на меня! Я ничего не могу с собой поделать, Софи, хотя и знаю, что это обычная трусость, но у меня начинают дрожать коленки, и меня тошнит от страха!

– Ну, сегодня им не придется дрожать, – жизнерадостно отозвалась Софи. – Я непременно расстрою планы Чарльза. Ой, смотри! Это же Фрэнсис Уолви! Тот, кто нам нужен! Он проводит тебя к Адди вместо меня.

Она натянула вожжи, а лорд Фрэнсис, болтавший о чем-то с двумя дамами в ландо, подошел к фаэтону и воскликнул:

– Софи, какой роскошный экипаж! Ваш покорный слуга, мисс Ривенхолл. Удивляюсь, как вы доверили свою жизнь такой сорвиголове, воистину удивляюсь! Однажды она перевернула меня вместе с кабриолетом. Кабриолетом!

– Как это невежливо с вашей стороны! – с негодованием заявила Софи. – На такой дороге, как та, это было неудивительно. Какая досада! О Боже, как давно это случилось! Я тогда приехала с сэром Горацием и остановилась у миссис… миссис…

– Скоуэлл, – пришел ей на помощь лорд Фрэнсис. – Она была единственной дамой, жившей при штаб-квартире той зимой и устраивавшей вечера с игрой в мушку[44]. Помните?

– Разумеется! И блох в той ужасной деревне тоже помню! Фрэнсис, мне надо подобрать Джона Поттона и уехать, поэтому вы не могли бы сопроводить мою кузину к ее братьям и сестрам? Они прогуливаются вместе со своей гувернанткой где-то рядом с Главной аллеей.

Лорд Фрэнсис, на которого красота Сесилии произвела неизгладимое впечатление еще во время его первого визита на Беркли-сквер, с готовностью заявил, что ничто не доставит ему большего удовольствия, и протянул к ней руки, чтобы помочь выйти из фаэтона. Он выразил надежду, что встреча с родственниками состоится не слишком скоро, и Сесилия, которая не могла остаться глуха к его легким и непринужденным манерам, равно как и к неприкрытому восхищению, которое он ей выказывал, повеселела. Софи с чувством удовлетворения смотрела, как они удаляются, мило беседуя, после чего подъехала к воротам Стэнхоуп, где ее ждал грум. Он сообщил ей, что совсем недавно мимо него проехал мистер Ривенхолл, и добавил с коротким смешком, что выглядел тот все еще взбешенным.

– Он проклял мою наглость, мисс Софи, и так рванул с места, что только пыль столбом!

– Господи, что же такого ты ему сказал?

– Только то, что вас не мешало бы приструнить, мисс, и поскольку он вполне со мной согласился, хотя и не мог признаться в этом, то ему ничего не оставалось, как обругать меня и уехать. Но я не виню его! Непокорная штучка, вот кто вы такая!

Прибыв на Беркли-сквер, Софи обнаружила, что мистер Ривенхолл только что вошел в дом после того, как побывал на конюшне. На нем по-прежнему было пальто для верховой езды с пелериной, и он задержался у столика в холле, чтобы прочесть записку от одного из своих друзей. Когда Дассет распахнул перед Софи дверь, Чарльз поднял голову и нахмурился, но не сказал ни слова. Тина, которая, по мнению своей хозяйки, обзавелась нездоровой склонностью к его обществу, весело подбежала к нему и пустила в ход все известные ей уловки, стремясь привлечь его внимание. Он действительно взглянул на нее, но вовсе не для того, чтобы приласкать, и коротко бросил:

– Тихо!

– А, так вы вернулись раньше меня! – заметила Софи, стягивая перчатки. – Скажите, что вы думаете о моих гнедых? Мистер Уичболд предполагает, что вы могли и сами положить на них глаз. Это правда?

– Они чересчур хороши для меня, кузина! – отозвался он.

– Нет, в самом деле? Я заплатила за них четыре сотни гиней и думаю, что не прогадала.

– Вы говорили серьезно, когда дали мне понять, что арендуете собственную конюшню? – спросил он.

– Конечно серьезно. Как бы это выглядело, если бы тете пришлось взять на себя расходы на содержание моих лошадей? Кроме того, я, скорее всего, куплю еще двух, если найду подходящую пару для своих гнедых. Мне сказали, что сейчас чрезвычайно модно ездить в фаэтоне, запряженном четверкой лошадей, хотя, пожалуй, для этого придется переделать или заменить оси, а это так скучно.

– Я не могу руководить вашими поступками, сударыня, – холодно сказал он. – Если вам нравится выставлять себя на всеобщее обозрение в Парке – это ваше личное дело. Но прошу вас не брать с собой моих сестер!

– Во-первых, мне это не нравится, – ответила она. – Во-вторых, я уже катала Сесилию по Главной аллее. У вас старомодные представления, не находите? Я видела несколько прелестных спортивных экипажей, которыми управляли дамы самого высшего света!

– Я не имею ничего против фаэтона, запряженного парой лошадей, – еще более холодным тоном отозвался он, – хотя модель с высокой посадкой решительно не подходит для леди. Надеюсь, вы простите меня, если я скажу, что такой экипаж выглядит более чем фривольно.

– Господи, какой же недоброжелатель вложил вам в голову подобную мысль? – удивилась Софи.

Он покраснел, но ничего не ответил.

– Вы видели Сесилию? – спросила Софи. – В новой шляпке, которую ей так удачно выбрала ваша мама, она выглядит просто потрясающе!

– Я действительно видел Сесилию, – мрачно ответил он. – Более того, я, как и вы, кузина, знаю, каким образом она проводит время! Я буду с вами откровенен!

– Если вы вознамерились быть со мной откровенным, – перебила она его, – давайте пройдем в библиотеку! Неприлично разговаривать о семейных делах, когда нас могут услышать. Кроме того, мне нужно сообщить вам одну вещь очень деликатного свойства.

Он решительно зашагал к двери, ведущей в библиотеку, и распахнул ее настежь. Она прошла мимо него в комнату, и он последовал за ней, быстро захлопнув за собой дверь, так что Тина осталась в коридоре. В результате ему пришлось отворять дверь вновь, поскольку бедная собачка принялась визгливо и властно выражать свое неудовольствие. Это пустяковое происшествие отнюдь не улучшило его расположения духа, и, когда он заговорил, в голосе его звучали очень неприятные нотки.

– Обойдемся без церемоний, кузина Софи! Даже если это не вы устроили встречу моей сестры с молодым Фэнхоупом в Парке, я знаю, что…

– Ну разве Сесилия не пользуется оглушительным успехом? – с одобрением поинтересовалась Софи. – Сначала она гуляла с молодым Фэнхоупом, потом – с Альфредом Рекстоном, а оставила я ее в обществе лорда Фрэнсиса! И вот об этом я и хотела с вами поговорить, дорогой кузен Чарльз! У меня нет ни малейшего намерения вмешиваться в дела вашей семьи, но я считаю своим долгом дать вам один совет. Я понимаю, что вы оказались в неловком положении, но, надеюсь, сумеете наилучшим образом довести его до сведения Сесилии.

Подобный гамбит выбил его из колеи, и он недоуменно уставился на нее.

– Что, черт возьми, вы имеете в виду?

– Мне не хотелось бы говорить об очевидном, – с воодушевлением начала Софи, – но вы же знаете, как я привязана к Сеси! Кроме того, я повидала мир и могу постоять за себя! А Сеси – сама невинность! Огастес Фэнхоуп не способен причинить ей вред, а Фрэнсис Уолви – слишком джентльмен для того, чтобы зайти недопустимо далеко. Но вам, Чарльз, не следует поощрять такую милую девушку, как ваша сестра, в прогулках по парку со столь бесчестным человеком, как Альфред!

Он настолько опешил, что несколько мгновений не мог произнести ни слова, после чего потребовал объяснений.

– Этот человек – отвратительная мелкая жаба, из тех, что пристают к горничным на лестницах, – откровенно ответила Софи.

– Моя сестра не горничная!

– Нет, и я очень надеюсь, что она знает, как удержать его на почтительном расстоянии.

– Могу я осведомиться, какие у вас основания для обвинений в адрес Рекстона?

– Если вы имеете в виду, видела ли я, как он пристает к горничным на лестнице, то нет, дорогой Чарльз, не видела. Если же, с другой стороны, вас интересует, пытался ли он поцеловать меня, то да, дорогой Чарльз, пытался. Кстати говоря, в этой самой комнате.

Он был растерян и разгневан одновременно.

– Мне очень жаль, что вы подверглись подобным домогательствам под крышей этого дома, – сказал он, с трудом выговаривая слова.

– О, не стоит волноваться из‑за пустяков! Я уже говорила вам, что способна постоять за себя. Но я сомневаюсь, что кто-либо в состоянии избавить его… от привычки поглаживать и пожимать, причем не только руки, равно как и убедить его в том, что его манера вести беседу крайне неприлична.

Во время разговора она снимала свою длинную мантилью и сейчас отложила ее в сторону, опустившись на стул с изогнутой спинкой и подлокотниками, стоящий у камина. Спустя мгновение он заговорил куда более мягким тоном:

– Не стану делать вид, будто мне нравится Рекстон, потому что это не так. Насколько это в моей власти, в дальнейшем я постараюсь не допустить его визитов в наш дом. Но положение, в котором я оказался, как вы сами сказали, неловкое. В любом случае я не стану доводить ваши слова до сведения мисс Рекстон.

– Разумеется, вы не должны этого делать! – тепло сказала она. – С вашей стороны передавать ей сплетни о брате было бы в высшей степени недостойно!

Он облокотился на каминную полку, глядя в огонь, но при этих ее словах поднял голову и метнул на Софи пронзительный взгляд. Судя по выражению его глаз, он обо всем догадался, но ограничился тем, что сказал:

– Именно так, кузина.

– Не стоит придавать этому слишком большое значение! – благожелательно посоветовала она. – Я вовсе не хотела сказать, будто Сеси неравнодушна к нему, поскольку она считает его отвратительным еще больше, чем я.

– Мне прекрасно известно, что она не питает к нему никаких нежных чувств, благодарю вас! – парировал он. – Она по уши влюблена в этого щенка Фэнхоупа!

– Разумеется, – кивнула Софи.

– Мне также известно, что с первого дня своего появления в нашем доме вы поощряете это заблуждение всеми возможными способами! Вы с Сесилией постоянно проводите время в обществе Фэнхоупа; вы сделали вид, будто он является вашим другом, чтобы дать ему повод ежедневно бывать здесь; вы…

– Другими словами, Чарльз, я просто свожу их вместе. Так оно и есть. И будь у вас хоть капля здравого смысла, вы сделали бы то же самое задолго до моего появления в городе!

Он на мгновение опешил, а потом спросил, словно не веря своим ушам:

– Неужели вы надеетесь, поступая таким образом, излечить Сесилию? Или рассчитываете, что я поверю в то, будто вы питаете подобные устремления?

– Откровенно говоря, я не знаю, – после недолгого раздумья ответила Софи. – Может случиться одно из двух. Или Огастес ей надоест – что весьма вероятно, несмотря на то что он очень красив и может быть внимателен и обаятелен, если захочет. Но временами он становится невыносимо скучен; кроме того, он склонен забывать о существовании Сесилии в те самые моменты, когда должен уделять ей максимум внимания. Или же она продолжит любить его, невзирая на все его недостатки. В таком случае, Чарльз, вы поймете, что это уже не просто влюбленность, и вам придется дать согласие на их брак.

– Никогда! – с еле сдерживаемой яростью ответил он.

– Вы должны будете согласиться, – настаивала она. – Было бы безнравственно навязывать ей другое замужество, и вы поступите жестоко, если предпримете подобную попытку.

– Я не стану выдавать ее замуж насильно! – вспылил он. – Вероятно, вам будет небезынтересно узнать, что я очень привязан к Сесилии, и именно по этой причине, а не по какой-то собственной прихоти, я намерен не допустить ее союза с человеком вроде Фэнхоупа! Относительно вашего скороспелого предположения, что если свести их вместе, то Сесилия быстро от него устанет, позвольте вам заметить, что вы сильно ошибаетесь! Пока он ничуть ей не надоел, и она пользуется любой возможностью, чтобы остаться с ним наедине! Она настолько забыла о приличиях, что вовлекла в свой обман простодушную Адди! Только сегодня мисс Рекстон наткнулась на мою сестру на уединенной аллее Парка, когда она гуляла с Фэнхоупом одна, под каким-то предлогом избавившись от присутствия Адди! Тайное свидание! Прелестное поведение для мисс Ривенхолл из семьи Омберсли, нечего сказать!

– Мой дорогой Чарльз, – невозмутимо заявила Софи, – вы прекрасно знаете, что раздуваете из мухи слона.

– Ничего подобного! Или вы полагаете, что я выдумал эту историю о собственной сестре?

– Говоря по правде, я думаю, что, разозлившись, вы способны на что угодно, – с улыбкой заметила она. – Нет никакой тайны в том, что она гуляла с Фэнхоупом, но все остальное – плод вашего воспаленного воображения. Вот только не говорите мне, будто это мисс Рекстон уверила вас, что все было именно так, поскольку она не стала бы врать насчет Сесилии! Избавилась от Адди, надо же! Адди ни на мгновение не выпускала ее из виду! Боже милосердный, неужели вы настолько плохо знаете Сесилию, что обвиняете ее в таком скрытном и предосудительном поведении? И словечко-то подобрали крайне вульгарное, должна вам заметить! Прекратите выставлять себя на посмешище! Иначе в следующий раз вам вздумается бранить Сесилию за то, что она позволила респектабельному молодому человеку, которого она знает еще с тех пор, как они оба были детьми, немного пройтись рядом с ней под неусыпным присмотром ее гувернантки!

И вновь он вперил в нее тяжелый взгляд.

– Вы точно знаете, что именно так все и было? – гораздо спокойнее спросил он.

– Конечно же знаю, так как Сесилия сама рассказала мне о том, что случилось. Очевидно, мисс Рекстон сказала Адди нечто такое, что очень ее расстроило, но наверняка это было простое недоразумение! Быть может, мисс Рекстон сочла, что Адди должна была дать Огастесу от ворот поворот, хотя я не представляю, как она могла это сделать! Но мисс Аддербери – очень чувствительная натура, как вам известно, и ее так легко расстроить.

На его лице отразилась досада, и он произнес:

– Адди ни в чем не виновата; Сесилия уже вышла из-под ее опеки, и если бы она рассказала моей матери об этих встречах… Но она никогда не жаловалась и не ябедничала на нас!

Софи попросила:

– Дайте ей понять, что не сердитесь на нее, Чарльз, и не прогоняйте после стольких лет службы в вашем доме!

– Прогнать ее? – ошеломленно переспросил он. – Что за ерунду вы говорите?

– Именно это я ей и сказала! Вот только она вбила себе в голову, будто методы ее воспитания уже старомодны, и, похоже, думает, что должна была обучить их итальянскому языку и прочим светским тонкостям.

В комнате повисла неловкая тишина. Мистер Ривенхолл присел по другую сторону камина и принялся машинально почесывать Тину за ушами. Озабоченно хмурясь, он, наконец, высказался предельно лаконично:

– Я не имею никакого касательства к обучению своих сестер. Этим занимается моя мать, и я не представляю, почему это должно волновать кого-либо еще.

Софи не сочла необходимым развивать эту тему и лишь согласилась с ним. Прищурившись, Чарльз метнул на нее настороженный взгляд, но ее лицо оставалось непроницаемым. Тогда он сказал:

– Все это не имеет никакого отношения к тому, что я вам говорил. Мы жили тихо и спокойно, пока вы, кузина, не перевернули весь дом вверх тормашками! Я был бы очень вам признателен, если бы в будущем…

– Что еще я натворила? – с деланным отчаянием воскликнула она.

Оказалось, что он не в состоянии облечь в слова то, что, по его мнению, она натворила, и вынужден был обратиться к ее единственному осязаемому прегрешению.

– Во-первых, вы привезли сюда обезьяну! – сказал он. – Вне всякого сомнения, руководствуясь самыми благими намерениями! Но это животное никак не подходит для детей, которые теперь сочтут себя обиженными, если забрать ее у них, как это следовало бы сделать!

В ее глазах заплясали лукавые огоньки.

– Чарльз, признайтесь, вам просто нравится обвинять меня во всех смертных грехах! То вы кормите Жако дольками яблока, учите его всяким фокусам, напоминаете детям, чтобы на ночь они укрывали его одеялом, то вдруг заявляете, что от него следует избавиться!

Он прикусил губу, но спрятать невольную улыбку ему все-таки не удалось.

– Кто вам это сказал?

– Теодор. А еще он добавил, что вы посадили Жако себе на плечо и пошли открывать дверь мисс Рекстон, чтобы показать его ей, когда она явилась с визитом. Должна признаться, это было глупо с вашей стороны, поскольку она терпеть не может домашних любимцев, как она сама говорила. Я уверена, что у нее есть на это полное право, и навязывать ей Жако не стоило. Я, например, не подпускаю к ней Тину.

– Вы ошибаетесь! – быстро сказал он. – Она не любит обезьян, а собак терпеть не может леди Бринклоу!

– По-моему, она вполне разделяет ее чувства, – сказала Софи, поднимаясь со стула и расправляя юбки. – Дочери очень похожи на своих матерей. Не лицом, а манерами и характером. Да вы и сами наверняка это заметили!

Похоже, подобное открытие ошеломило его.

– Нет, не заметил. Не думаю, что вы правы!

– Да вы только взгляните на Сеси! Она станет такой же, как дорогая тетя Лиззи, когда повзрослеет.

Софи заметила, что он признал справедливость ее слов, и решила, что за один день дала ему достаточно пищи для размышлений. Она подошла к двери, бросив на ходу:

– Я должна переодеться.

Он резко вскочил на ноги.

– Нет, постойте!

Она оглянулась.

– Да?

Кажется, он забыл, что хотел сказать ей.

– Нет, ничего! Не имеет значения! Но только когда вы соберетесь покупать лошадей в следующий раз, извольте сообщить мне о своих намерениях! В таком деле ни в коем случае нельзя полагаться на чужих людей!

– Но вы же сами заявили, что не желаете иметь с этим ничего общего! – возразила Софи.

– Да! – гневно вскричал он. – Ничто не доставляет вам такого удовольствия, как возможность свалить всю вину на меня!

Она рассмеялась и вышла, не сказав ни слова. На верхней площадке лестницы на нее набросилась взволнованная Сесилия, которой не терпелось узнать, какая участь ее ожидает.

– Если он и заговорит с тобой, то только для того, чтобы предостеречь насчет Альфреда Рекстона! – посмеиваясь, сказала Софи. – Я рассказала Чарльзу, как ведет себя этот поганец, и предупредила, чтобы он был готов защищать тебя!

– Не может быть!

– Очень даже может! Я сегодня добилась всего, чего хотела, пусть и не самыми благочестивыми методами! Да, и передай Адди, что Чарльз ни в чем ее не винит! Он не скажет тете ни слова о том, что произошло, и вряд ли заговорит об этом с тобой. Единственный человек, которому он может сказать несколько слов, – это его драгоценная Евгения. Надеюсь, она выведет его из себя.

Глава 7

Сесилия при всем желании не могла поверить в то, что брат не устроит ей очередной выговор, и, неожиданно столкнувшись с ним нос к носу на повороте лестницы, испуганно ахнула и попыталась унять непокорную дрожь в коленках.

– Привет! – поздоровался он, окидывая оценивающим взглядом ее чудесное атласное бальное платье с накидкой из газа. – Выглядишь очень мило. Куда ты собралась?

– После ужина к нам обещала заехать леди Сефтон, чтобы отвезти меня и Софи в «Олмакс», – ответила она. – Мама чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы присоединиться к нам.

– Тамошние дамы умрут от зависти! – сказал он. – Ты выглядишь просто великолепно!

– Почему бы тебе не составить нам компанию? – расхрабрившись, предложила она.

– Если я пойду с вами, то ты не сможешь весь вечер провести в обществе одного Фэнхоупа, – сухо отозвался он.

Сесилия воинственно вскинула подбородок.

– Я ни при каких обстоятельствах не проведу весь вечер в обществе одного джентльмена, кем бы он ни был!

– Я тоже так думаю, – согласился он. – Особенно в моем присутствии, Силли. Кроме того, меня ждут на другом собрании.

Услышав, что он назвал ее полузабытым детским прозвищем, она осмелела настолько, что лукаво спросила:

– В клубе «Даффи»?

Он улыбнулся:

– Нет, в «Салоне Крибба»!

– Ты невыносим! Полагаю, вы будете обсуждать достоинства «Любимцев Блумсбери[45]», или «Черного Бриллианта», или… или…

– «Диковинки Мейфэр[46]», – поправил он ее. – Ничего особенно интересного: так, поболтаю с друзьями о том о сем. А вот что вам известно о «Любимцах Блумсбери», мисс?

Проходя мимо брата вниз по лестнице, она бросила на него озорной взгляд.

– Только то, что я узнала от своих братьев, Чарльз!

Он рассмеялся и отступил в сторону, давая ей пройти, но прежде чем она достигла нижней ступеньки, перегнулся через перила и властно окликнул ее:

– Сесилия!

Девушка подняла голову, вопросительно глядя на него.

– Этот малый, Рекстон, очень тебе досаждает?

Она едва сдержалась, чтобы не расхохотаться, но ответила со всей серьезностью:

– Ах, вот ты о чем! Думаю, что смогу осадить его, если потребуется!

– Тебя не должны беспокоить никакие посторонние соображения. Безусловно, если бы Евгения узнала о его постыдном поведении, то первой заклеймила бы его!

– Разумеется, – согласилась Сесилия.

Если он и упрекнул в чем-либо мисс Рекстон, то об этом не узнал никто, кроме них двоих. Но даже если он и сказал ей что-либо, то, очевидно, в очень мягкой форме, поскольку она совершенно не выглядела сколько-нибудь пристыженной или уязвленной. Впрочем, Софи могла испытывать удовлетворение хотя бы в одном: когда мисс Рекстон в очередной раз затронула болезненный вопрос о Жако, доверительно поведав леди Омберсли, будто живет в постоянном страхе перед тем, что обезьянка может укусить кого-либо из детей, Чарльз, услышавший ее реплику, нетерпеливо бросил: «Ерунда!»

– Полагаю, укус обезьяны ядовит.

– В таком случае я надеюсь, что она укусит Теодора.

Леди Омберсли неубедительно запротестовала, но Теодор, уже получивший строгий выговор за то, что запустил крикетным шаром в окно соседского дома, лишь ухмыльнулся в ответ. Мисс Рекстон, сочтя, что он был недостаточно строго наказан за свой проступок, позволила себе возмутиться столь бессовестным поведением. Чарльз внимательно выслушал ее, но ограничился тем, что сказал:

– Да, согласен, но удар был великолепен. Я видел его собственными глазами.

Подобное пренебрежение ее мнением изрядно огорчило мисс Рекстон, и сейчас она с видимым смирением, к которому часто прибегала в разговорах с детьми, прочла Теодору нотацию на тему того, как ему повезло, что он не лишился нового любимца в качестве наказания за свое преступление. Теодор промолчал, одарив ее презрительным взглядом, а вот Гертруда не выдержала и выпалила:

– Вы не любите Жако только потому, что нам его подарила Софи!

Ее слова, справедливость которых не смог бы отрицать никто, произвели эффект разорвавшейся бомбы. На щеках мисс Рекстон заалел жаркий румянец; леди Омберсли ахнула, а Сесилия подавила короткий смешок. Невозмутимость сохранили лишь Чарльз и Софи, которая не поднимала глаз от шитья, в то время как ее кузен холодно обронил:

– Глупое и неуместное замечание, Гертруда. Ступай в классную комнату, раз не умеешь вести себя, как подобает воспитанной девочке.

Гертруда, достигшая того возраста, когда ее легко было смутить и привести в замешательство, густо покраснела и в смятении выскочила из комнаты. Леди Омберсли поспешно завела речь о планируемой поездке в Мертон, где она вместе с Софи и Сесилией намеревалась навестить маркизу де Виллаканас.

– Мне бы не хотелось выглядеть невежливой, – сказала она, – поэтому я соберусь с силами и поеду. Будем надеяться, что не начнутся дожди, иначе они испортят нам все удовольствие. Будет очень славно, если ты составишь нам компанию, Чарльз. Все-таки она будущая супруга твоего дяди! Признаюсь, я не привыкла выезжать из города без сопровождения джентльмена, хотя уверена, что на Раднора вполне можно положиться, и, разумеется, я возьму с собой ливрейных лакеев.

– Моя дорогая мама, трех здоровых мужчин будет вполне достаточно, чтобы защитить вас в этом полном опасностей путешествии! – удивленно и слегка насмешливо заметил он.

– Не уговаривайте Чарльза, тетя Лиззи! – сказала Софи, перекусывая нитку. – С нами обещал поехать сэр Винсент, потому что он не видел Санчию со времен своего пребывания в Мадриде, когда ее муж был еще жив и они устраивали роскошные приемы для английских офицеров.

После короткой паузы Чарльз произнес:

– Если таково ваше желание, мама, то я, так и быть, поеду. Чтобы не тесниться, мы с кузиной расположимся в коляске, а вы с остальными разместитесь в карете.

– О, я собираюсь поехать в своем фаэтоне! – беззаботно воскликнула Софи.

– А я‑то думал, вы мечтаете о том, чтобы еще раз прокатиться на моих чалых!

– Неужели вы готовы дать мне вожжи?

– Может быть.

Она рассмеялась.

– О нет, нет! «Может быть» меня не устраивает. Возьмите Сесилию.

– Сесилия с большим удовольствием поедет в ландо моей матери. Если захотите, часть пути я позволю вам править лошадьми.

Она оживленно воскликнула:

– Это и в самом деле нечто! Сдаюсь, Чарльз, однако это на вас не похоже!

– Поездка наверняка предстоит замечательная, – с деланной веселостью заявила мисс Рекстон. – Я уже подумываю о том, чтобы и для себя попросить местечко в вашем экипаже, леди Омберсли!

Миледи была слишком хорошо воспитана, чтобы выказать замешательство, но в ее голосе явственно звучало сомнение, когда она произнесла:

– Да, дорогая, разумеется – если только Софи не сочтет, что нас будет слишком много для бедной маркизы! Мне бы не хотелось утруждать ее.

– Ничего подобного! – моментально откликнулась Софи. – Не в вашей власти заставить Санчию утруждаться, дорогая тетя Лиззи! Да она и пальцем ради нас не пошевелит, возложив все хлопоты на своего мажордома! Он француз и с радостью займется приготовлениями к встрече даже такой небольшой компании, как наша. Мне нужно лишь написать Санчии письмо, попросить дядю франкировать[47] его, и дело сделано – если она, конечно, встанет с дивана, чтобы передать Гастону мое послание!

– Как интересно будет встретиться с настоящей испанской леди! – заметила мисс Рекстон.

«Можно подумать, что Санчия жираф какой-нибудь!» – чуть позже с возмущением сказала Софи Сесилии.

– Если бы я знал заранее, что ты захочешь сопровождать мою мать! – сказал мистер Ривенхолл, провожая мисс Рекстон к ее экипажу. – Тогда я тебе предложил бы место в своей коляске. Теперь я не могу отказаться от своих слов, но уже предвкушаю смертельную скуку. Я бы и сам не согласился никуда ехать, если бы не узнал, что среди гостей будет Талгарт. Господь свидетель, мне решительно все равно, за кого выйдет замуж моя кузина, но, полагаю, в свете принятых на себя обязательств мы не должны поощрять подобную связь, хотя бы ради моего дяди!

– Боюсь, что эта поездка причинит тебе ненужные хлопоты, мой дорогой Чарльз. Девушке, не знавшей материнской ласки, можно простить многое, но, признаюсь, я надеялась, что под опекой твоей мамы она хотя бы попытается соблюдать принятые в Англии правила приличия.

– Только не она! – ответил ей жених. – Мне кажется, она получает удовольствие от того, что держит всех нас в состоянии постоянного беспокойства! Невозможно угадать, что она выкинет в следующий момент, а уж отношения, в которых она пребывает с каждым болтуном, носящим алый мундир… впрочем, мне до этого нет дела! Но потворствовать Талгарту в его волокитстве – это уже переходит всяческие границы. Она, конечно, может рассказывать, что способна постоять за себя, и смею надеяться, так оно и есть, но если она и дальше станет бывать в его обществе, то скоро о ней начнут судачить все сплетники города!

Мисс Рекстон, от всей души наслаждаясь этими необдуманными и поспешно сказанными словами, поддалась мстительному порыву и повторила их Софи менее чем через сорок восемь часов. Во время светского променада, прогуливаясь в Парке вместе со своей служанкой, она наткнулась на фаэтон Софи, который та остановила на обочине, чтобы поболтать с пресловутым сэром Винсентом. Одной рукой он небрежно опирался о нижнюю ступеньку фаэтона, а она слегка наклонилась к нему, рассказывая что-то веселое. Софи заметила мисс Рекстон и с улыбкой кивнула ей, но, похоже, удивилась, когда Евгения направилась прямиком к фаэтону и заговорила:

– Как поживаете? Значит, это и есть тот экипаж, о котором я столько слышала? Как бы там ни было, я вижу, у вас прекрасные лошади. Вы запрягли их тандемом! Вас можно поздравить, поскольку сама я на это никогда не решилась бы.

– Полагаю, вы знакомы с сэром Винсентом Талгартом, – сказала Софи.

Сэр Винсент удостоился самого холодного из поклонов и едва заметного намека на улыбку.

– Знаете, – сказала мисс Рекстон, глядя на Софи снизу вверх, – я думаю, что должна попросить вас позволить мне занять место рядом с вами, чтобы вы прокатили меня по Парку! Уверяю вас, я даже немного завидую вашему умению управляться с лошадьми и вашей смелости!

Софи сделала Джону знак спуститься на землю и вежливо ответила:

– Прошу вас, садитесь, мисс Рекстон! Я постараюсь проявить себя с самой лучшей стороны. Сэр Винсент, мы встречаемся в пятницу – непременно заходите к нам на Беркли-сквер!

С помощью Джона Поттона мисс Рекстон с изящной легкостью поднялась на высокое сиденье и заняла место рядом с Софи. Аккуратно расправив юбки, она заметила Тину и пробормотала: «Хорошая собачка, хорошая!» – отчего левретка задрожала и крепче прижалась к своей хозяйке.

– Я очень рада возможности поговорить с вами, мисс Стэнтон-Лейси. Я пришла к выводу, что застать вас одну решительно невозможно! У вас слишком много знакомых!

– Да, в этом мне повезло, вы не находите?

– Безусловно, – елейным голосом согласилась мисс Рекстон. – Хотя иногда, дорогая мисс Стэнтон-Лейси, имея множество знакомых, человек перестает проявлять осторожность и разборчивость. Вот я и подумала, что должна предостеречь вас! Не сомневаюсь, что в Париже или Вене вы сами советовали бы мне, как себя вести, но в Лондоне я дома, в отличие от вас.

– О, я ни за что не дерзнула бы указывать вам, как вести себя где бы то ни было! – заверила ее Софи.

– Что ж, вероятно, такая необходимость действительно не возникла бы, – без тени скромности согласилась мисс Рекстон. – Моя мама всегда была очень заботливой родительницей и с неизменной строгостью подходила к выбору гувернанток для своих дочерей. Я прониклась к вам искренней симпатией, дорогая мисс Стэнтон-Лейси, учитывая ваше положение. Должно быть, без материнской опеки вам приходится очень нелегко!

– Вовсе нет. Умоляю вас, не нужно мне сочувствовать! Пока у меня есть сэр Гораций, мне не нужна мать.

– Джентльмен, – с апломбом заявила мисс Рекстон, – это совсем другое дело.

– С этим утверждением не поспоришь. Как вам нравятся мои гнедые?

Мисс Рекстон положила ладонь на ее колено.

– Позвольте мне говорить откровенно! – попросила она.

– Я вряд ли могу помешать вам, разве что переверну фаэтон, – ответила Софи. – Но лучше не делайте этого! Я крайне непредсказуема и, выйдя из себя, могу сделать что-либо такое, о чем впоследствии буду сожалеть.

– Но я должна поговорить с вами! – убежденно заявила мисс Рекстон. – Хотя бы ради вашего кузена!

– Вот как! И что это значит?

– Вы должны понимать, что есть некоторые вещи, о которых он не может сообщить вам лично. Он испытывает определенную неловкость…

– Мне показалось, вы говорите о Чарльзе! – перебила ее Софи. – Какого из моих кузенов вы имеете в виду?

– Я действительно говорю о Чарльзе.

– Вздор! Соображения такта его не беспокоят.

– Мисс Стэнтон-Лейси, поверьте, вам не идет эта показная беспечность! – сказала мисс Рекстон, утратив изрядную долю своей слащавости. – Не думаю, что вы имеете представление о том, чего ожидают от воспитанной светской леди! Или – простите меня! – как неразумно настраивать против себя людей и давать пищу сплетням, способным навредить как семье Ривенхолл, так и вам самой!

– Господи, что же будет дальше? – изумленно поинтересовалась Софи. – Не можете же вы всерьез полагать, что я даю пищу сплетням только потому, что езжу на фаэтоне с высокой посадкой!

– Нет, хотя на вашем месте я бы предпочла не столь вызывающий экипаж. Но ваша легкомысленная и непринужденная манера общения со многими джентльменами, состоящими на военной службе, – «болтунами в алых мундирах», как тонко подметил Чарльз! – и особенно с тем мужчиной, с которым вы разговаривали всего несколько минут назад, выставляют вас не в самом выгодном свете, дорогая мисс Стэнтон-Лейси, чего, я уверена, вы всеми силами хотели бы избежать! Общество сэра Винсента не принесет вам популярности, совсем напротив! Одна леди – занимающая очень высокое положение! – не далее как сегодня выразила мне свое недоумение по поводу того, что его слишком часто видят рядом с вами.

– Полагаю, у нее имеется корыстный интерес, – заметила Софи. – Он ужасный сердцеед! И мой кузен Чарльз пожелал, чтобы вы предостерегли меня от слишком тесного общения с подобными болтунами?

– Он не выражал такого желания, – педантично ответила мисс Рекстон, – хотя мы с ним беседовали на эту тему и я знаю, как он к этому относится. Вы должны понимать, что общество сквозь пальцы смотрит только на мелкие шалости, как, например, угон коляски Чарльза, поскольку опека леди Омберсли обеспечивает вам моральную поддержку и придает некоторый вес.

– Оказывается, мне крупно повезло! – заметила Софи. – Но разве вы не считаете, что поступаете неразумно, появляясь в моем обществе?

– А вот теперь вы позволяете себе насмехаться надо мной, мисс Стэнтон-Лейси!

– Нет, я всего лишь боюсь, что ваша репутация может пострадать оттого, что вас увидят в таком экипаже, да еще с фривольной девицей!

– Едва ли, – мягко возразила мисс Рекстон. – Быть может, мое поведение сочтут чуточку странным, поскольку в Лондоне я сама никогда не правлю экипажем, но, полагаю, моя репутация настолько прочна, что позволяет мне совершать – если я того пожелаю – поступки, которые в отношении других могут быть истолкованы как опрометчивые.

Вдали показались ворота возле Эпсли-хаус[48].

– Позвольте мне кое-что уточнить! – просящим тоном произнесла Софи. – Правильно ли я поняла, что если совершу нечто предосудительное, находясь в вашем обществе, то ваша репутация спасет меня от порицания?

– Точнее сказать, репутация моей семьи, мисс Стэнтон-Лейси. И на ваш вопрос я могу без колебаний ответить утвердительно.

– Прекрасно! – бросила Софи и повернула лошадей в сторону ворот.

Мисс Рекстон, растеряв изрядную долю своей самоуверенности, резко спросила:

– Что вы задумали?

– Я собираюсь сделать то, чего мне отчаянно хотелось с тех самых пор, как я узнала, что не должна этого делать ни при каких обстоятельствах! – ответила Софи. – Для меня это стало чем-то вроде запретной комнаты Синей Бороды.

Фаэтон проскочил ворота и резко повернул налево, едва не столкнувшись с громоздким угловатым экипажем. Мисс Рекстон издала сдавленный вскрик и вцепилась в борт фаэтона.

– Осторожнее! Прошу вас, немедленно остановите лошадей! Я не хочу ехать по улицам! Или вы лишились рассудка?

– Нет-нет, не бойтесь! Я в своем уме. Как же я рада, что вы решили прокатиться со мной! Подобная возможность может больше не представиться!

– Мисс Стэнтон-Лейси, я не знаю, что вы задумали, но снова вынуждена просить вас немедленно остановиться! Я считаю ваши забавы предосудительными и хочу сойти немедленно!

– Как, вы пойдете по Пикадилли без сопровождения? Вы, должно быть, шутите!

– Остановитесь! – пронзительно закричала мисс Рекстон.

– Ни за что. Боже, какое оживленное движение! Пожалуй, вам лучше не отвлекать меня разговорами, пока я не проберусь через это столпотворение повозок и экипажей.

– Ради всего святого, езжайте помедленнее! – взмолилась насмерть перепуганная мисс Рекстон.

– Хорошо, но только когда мы приблизимся к повороту, – пообещала Софи, на полном ходу пролетая между грузовым фургоном и почтовой каретой и едва не задевая их бортами. Жалобный стон, вырвавшийся у ее спутницы, вынудил ее добродушно добавить:

– Не бойтесь, сэр Гораций заставлял меня проезжать в ворота до тех пор, пока я не научилась не оставлять ни царапины на лакированных бортах.

Они приближались к подъему на Пикадилли. Отчаянным усилием воли постаравшись взять себя в руки, мисс Рекстон заявила:

– Немедленно скажите мне, куда вы меня везете!

– Вниз по Сент-Джеймс-стрит, – невозмутимо ответила Софи.

– Что? – ахнула мисс Рекстон и побледнела. – Вы не осмелитесь! Там нельзя появляться дамам в экипажах! Среди этих клубов, куда стекаются все городские гуляки! Вы даже не представляете, что о вас скажут! Остановитесь немедленно!

– Нет. Я очень хочу взглянуть на эркер[49], о котором столько слышала, и на денди, которые сидят подле него. Какая жалость, что мистер Бруммель[50] был вынужден удалиться за границу! Знаете, я ведь никогда его не видела! Быть может, вы покажете мне несколько клубов? Мы сможем сами узнать «Уайтс», или такие эркерные окна есть и в других местах?

– Очевидно, вы полагаете это забавной шуткой, мисс Стэнтон-Лейси? Неужели вы говорите серьезно?

– Да. Разумеется, я бы никогда не отважилась на такое, если бы вы не сидели рядом, придавая мне респектабельности, но вы сами уверили, что ваша репутация безупречна, и я решила, что могу безо всяких сомнений удовлетворить свое желание. Осмелюсь предположить, что ваше положение окажется достаточно влиятельным и превратит эту улицу в излюбленное место для дамских прогулок. Будем надеяться, так оно и случится!

Никакие возражения мисс Рекстон, коих она выдвинула великое множество, не смогли поколебать решимость Софи, которая неуклонно и целеустремленно мчалась вперед. В голову мисс Рекстон приходили самые дикие идеи – спрыгнуть с фаэтона, например, – но она сразу отвергала их. Будь у нее вуаль, она бы опустила ее на лицо, надеясь остаться неузнанной, но ее чрезвычайно простая шляпка была украшена всего одной-единственной лентой. У нее не нашлось даже зонтика, так что она сидела с прямой спиной, глядя перед собой в дальний конец этой постылой улицы. Она не сказала ни слова, пока лошади не свернули на Пэлл-Мэлл, и только тогда негромко произнесла голосом, дрожащим от сдерживаемой ярости и отчаяния:

– Я никогда не прощу вам этого! Никогда!

– Как жестоко с вашей стороны! – беззаботно откликнулась Софи. – Хотите, чтобы я высадила вас прямо здесь?

– Если вы посмеете оставить меня одну в этом районе…

– Очень хорошо, я отвезу вас на Беркли-сквер. Не знаю, застанете ли вы моего кузена дома в такой час, но в любом случае сможете пожаловаться на меня тете, чего, я уверена, вам очень хочется.

– Не разговаривайте со мной! – с дрожью в голосе вскричала мисс Рекстон.

Софи только рассмеялась.

Перед домом Омберсли-хаус она заговорила вновь:

– Вы сумеете выйти без посторонней помощи? Поскольку своего грума и вашу горничную я оставила в Парке, мне придется самой загонять фаэтон на конюшню.

Мисс Рекстон, не удостоив ее ответом, кое-как спустилась на землю и зашагала к входной двери.

Через полчаса Дассет впустил в дом и Софи. В этот момент мистер Ривенхолл спускался по лестнице, и она воскликнула, завидев его:

– Ах, вы все-таки дома! Я очень рада!

Он выглядел мрачным, но ответил ровным голосом:

– Не могли бы вы пройти со мной в библиотеку на несколько минут?

Она последовала за ним и принялась слегка дрожащими руками снимать перчатки для верховой езды. Глаза ее по-прежнему сверкали, а на щеках алел слабый румянец, который очень ей шел.

– Кузина, ради всего святого, что на вас нашло? – осведомился мистер Ривенхолл.

– О, разве мисс Рекстон не рассказала вам? Я осуществила давнее желание!

– Должно быть, вы обезумели! Неужели вы не понимаете, какой неподобающий поступок совершили?

– Прекрасно понимаю, и я никогда бы не отважилась на это, если бы не имела оправдания в лице мисс Рекстон! Ну же, не сердитесь! Она заверила меня, что даже если я совершу нечто возмутительное в ее присутствии, то ее безупречная репутация позволит мне избежать неприятностей! Надеюсь, в этом вы не сомневаетесь?

– Софи, она не могла сказать ничего подобного!

Девушка пожала плечами и отвернулась.

– Не могла? Как вам будет угодно!

– Что случилось? Почему вы вдруг решили подвергнуть ее такому унижению?

– Я предоставлю право мисс Рекстон дать вам все необходимые объяснения, если она сочтет нужным. Я и без того сказала слишком много: мне не нравятся сплетницы, и я не опущусь до их уровня! Мои поступки вас не касаются, кузен Чарльз, и еще менее они должны заботить мисс Рекстон.

– То, что вы только что натворили, касается ее самым непосредственным образом!

– Правильно. Я признаю свою ошибку.

– Кроме того, я не хочу, чтобы вы как-либо пострадали, по крайней мере пока находитесь под крышей этого дома. И позвольте вам заметить, что ваше сегодняшнее поведение способно весьма существенно вам навредить!

– Дорогой мой Чарльз, обо мне уже поздно беспокоиться, коль скоро я вожу знакомство с повесами и болтунами в алых мундирах.

Он оцепенел.

– Кто это сказал?

– Вы, насколько я понимаю, хотя и оказались слишком деликатны, чтобы заявить это мне в лицо. Но вам полагалось бы быть умнее и не надеяться, что я стану смиренно выслушивать поучения мисс Рекстон!

– А вам следовало бы быть умнее и не думать, будто я способен выражать свое недовольство и недоумение через посредство мисс Рекстон или кого-либо еще!

Она поднесла ладонь к щеке, и он увидел, что она смахнула слезу.

– Помолчите, прошу вас! Неужели вы не видите, что я слишком сердита, чтобы сохранять выдержку и хладнокровие? А все мой дурацкий язык! Но несмотря на ваше нежелание, чтобы мисс Рекстон упрекала меня вместо вас, вы тем не менее обсуждали меня с нею, не так ли?

– Я рассчитывал на то, что все сказанное останется между нами. Однако признаю, что было непозволительно и невежливо с моей стороны высказывать мисс Рекстон критические замечания в ваш адрес. Прощу прощения!

Софи достала из рукава платья платок и высморкалась. Румянец с ее щек исчез, и она с горечью заметила:

– Я обезоружена. Это нечестно с вашей стороны! Почему вы не могли впасть в один из ваших знаменитых приступов ярости? Вы невыносимы! Неужели прокатиться по Сент-Джеймс-стрит – это так плохо?

– Вы прекрасно знали об этом, потому что мисс Рекстон вас предупредила. Вы причинили ей немалые страдания, Софи.

– О Боже! Стоит мне выйти из себя, и я совершаю ужасные поступки! Ладно, это было дурно с моей стороны, очень дурно! Я должна попросить прощения?

– Вы обязаны извиниться перед ней. Даже если своими словами она вызывала ваш гнев, то хотя бы сделала это не намеренно. Она просто хотела помочь вам и очень расстроена произошедшим. Это я во всем виноват, поскольку своим поведением внушил ей мысль о том, будто хочу, чтобы она предостерегла вас.

Софи улыбнулась.

– Это так мило с вашей стороны, Чарльз! Мне очень жаль: я поставила всех в неловкое положение. Где мисс Рекстон? В гостиной? Отведите меня к ней, и я сделаю все, чтобы загладить свою вину!

– Благодарю вас, – ответил он, распахивая дверь.

Мисс Рекстон уже оправилась от пережитых треволнений и сейчас перелистывала страницы мужского журнала. Холодно взглянув на Софи, она вновь опустила взгляд. Софи подошла к ней и сказала со свойственной ей прямолинейностью:

– Сможете ли вы простить меня? Я приношу искренние извинения! Мне очень жаль, что так вышло! Мое поведение заслуживает самого сурового порицания!

– Настолько сурового, мисс Стэнтон-Лейси, что я бы предпочла не обсуждать его.

– Если это означает, что вы постараетесь забыть о случившемся, я буду вам крайне признательна.

– Непременно постараюсь.

– Благодарю! – сказала Софи. – Вы очень любезны!

Она повернулась и быстро направилась к выходу. Мистер Ривенхолл придержал для нее дверь и гораздо ласковее, как никогда не обращался к ней прежде, произнес:

– Если кто-нибудь заговорит со мной об этом инциденте, я просто скажу, что вы купили своих гнедых вопреки моему совету и в результате получили хороший урок, не сумев с ними справиться!

Софи улыбнулась:

– Я бы хотела, чтобы вы постарались исправить вред, причиненный моими действиями.

– Моя дорогая девочка, не стоит так переживать! Уверяю вас, в этом нет решительно никакой необходимости!

Софи одарила его благодарным взглядом и вышла из комнаты.

– А ты была не очень-то великодушна, а, Евгения? – заметил мистер Ривенхолл.

– Я считаю ее поведение непростительным.

– Совсем необязательно снова говорить мне об этом: ты ясно выразила свое мнение с самого начала.

Она набрала полную грудь воздуха и возмущенно заявила:

– Никогда не думала, что ты встанешь на ее защиту и ополчишься против меня, Чарльз!

– Это не так, но и винить во всем ее одну тоже нельзя. Ты не имела никакого права читать ей нотации, Евгения, не говоря уже о том, чтобы повторять мои необдуманные слова! Неудивительно, что она вышла из себя: у меня тоже иногда лопается терпение!

– Похоже, тебя ничуть не волнует унижение, которому я подверглась по ее милости! Что скажет мама, когда узнает…

– Ох, довольно, довольно! – нетерпеливо прервал он ее. – Не делай из мухи слона! Ради Бога, давай забудем об этом!

Она оскорбилась, но поняла, что если станет упорствовать, то лишь уронит себя в его глазах. Она злилась из‑за того, что в разыгравшейся сцене дала возможность Софи оказаться на высоте. Евгения заставила себя улыбнуться и высокопарно проговорила:

– Ты прав: я поддалась недопустимому всплеску эмоций. Пожалуйста, передай своей кузине, что я не стану поминать случившееся!

Она тут же была вознаграждена, потому что он схватил ее за руки и воскликнул:

– Вот это больше на тебя похоже! Я знал, что не мог ошибиться в тебе!

Глава 8

Обе дамы не встречались вплоть до того дня, на который была назначена поездка в Мертон. Мисс Рекстон, уверив себя в том, что обрела дурную славу, решила погостить у старшей сестры, которая жила в Кенте и была известна тем, что без смущения использовала гостей в своих интересах. Евгению отнюдь не прельщала роль девочки на побегушках, которую наверняка уготовила ей леди Илинг, равно как и не вдохновляла необходимость развлекать ее многочисленных отпрысков, но она была твердо убеждена в том, что некоторое время ей лучше побыть вдали от Лондона, пока не утихнут все досужие пересуды. Таким образом, семейство Ривенхолл на целых семь дней было избавлено от ее карательных набегов, и это обстоятельство перевесило неприятности, вызванные необдуманным поступком Софи. Кстати, известия о нем так и не достигли ушей леди Омберсли, зато младшие члены семьи знали его во всех подробностях. Одни были шокированы, зато другие, в частности Хьюберт и Селина, искренне полагали, что их кузина сыграла чрезвычайно забавную шутку. Впрочем, ее проступок не повлек за собой немедленных последствий, хотя молодые родственники Софи вовсю упражнялись в остроумии на ее счет, но очень скоро нашли себе новую жертву. Куда более благодарный объект для насмешек предстал им в лице молодого лорда Бромфорда, который неожиданно вплыл в тихую гавань семьи Ривенхолл и которого они сочли манной небесной.

Лорд Бромфорд, почти неизвестный высшему обществу, совсем недавно (после смерти отца) унаследовал скромное баронство. Он был единственным выжившим сыном своих родителей, поскольку все его братья и сестры (число которых, по мнению разных источников, колебалось от семи до семнадцати) перешли в мир иной еще в младенчестве. Быть может, именно по этой причине мать с самого рождения не выпускала его из-под своего любящего крылышка. Собственно, других видимых причин для этого не наблюдалось; как справедливо заметила Софи своим двоюродным братьям и сестрам, румяный цвет лица и выраженная упитанность свидетельствовали о цветущем здоровье молодого лорда. Он получил домашнее образование, а когда пришло время отправлять его в Оксфорд, ниспосланная самим провидением простуда уберегла его от тягот и лишений университетской жизни. Лорду Бромфорду было прекрасно известно, что у его наследника слабые легкие, так что леди Бромфорд достаточно было каждый день напоминать ему о несчастьях, кои непременно обрушатся на сына, если он станет студентом, чтобы убедить супруга дать согласие на альтернативный план. Генри, в сопровождении одного человека духовного звания, к которому леди Бромфорд питала безграничное доверие, отбыл на Ямайку с визитом к своему дяде губернатору. Считалось, что тамошний климат весьма благотворен для страдальцев с больными легкими, и только когда Генри уже четвертый день болтался в море, его мать выяснила, что на остров время от времени обрушиваются тропические ураганы. Но отзывать сына было уже слишком поздно, и он продолжил свой вояж, жестоко страдая от морской болезни. Зато в Порт-Рояль Генри прибыл без малейших следов кашля, который внушал его матушке поистине лихорадочное беспокойство. Во время его визита ураганов, которые могли бы унести его в море, на острове не случилось, и когда за несколько месяцев до достижения им совершеннолетия он вернулся в Англию, то выглядел настолько здоровым и крепким, что его мать поздравила себя с успешным претворением в жизнь своего замысла. Она не сразу заметила, что за время восемнадцатимесячного пребывания вдали от нее он обзавелся привычкой поступать вопреки ее материнской воле. Следуя ее советам, он менял носки, повязывал горло шарфом, кутал ноги в теплые пледы и старательно избегал нездоровой пищи. Но когда она порекомендовала ему отказаться от шума и гама разгульной жизни Лондона, он, поразмыслив, заявил, что предпочел бы жить в столице; когда же она предложила ему выгодную и достойную партию, сын ответил, что весьма ей признателен, но пока еще не решил, на женщине какого склада хочет жениться. Он предпочел не спорить, а отказаться от выгодной партии и поселиться в Лондоне. После этого его мать говорила подругам, что ее Генри можно увлечь, но нельзя заставить, в то время как его камердинер, человек прямой и откровенный, заявлял, что его светлость упрям как осел.

Он пробыл в городе уже некоторое время, прежде чем семейство Ривенхолл обратило внимание на его существование. Его знакомые (коих Хьюберт презрительно окрестил бандой дураков) не принадлежали к числу их друзей, и только познакомившись в «Олмаксе» с Софи и станцевав с нею контрданс[51], он предстал перед ними во всем блеске своей личности. Дело в том, что лорд Бромфорд, оказавшись нечувствительным как к красоте Сесилии, так и к достойному выбору своей матушки, решил, что именно Софи станет ему подходящей женой. Он явился с визитом на Беркли-сквер, причем в тот самый момент, когда Хьюберт и Селина находились у леди Омберсли. Он пробыл у них полчаса, успев за это время поразить хозяев сведениями о растительном мире Ямайки и влиянии камфарной настойки опия на человеческий организм, и они внимали ему в ошеломленном негодовании до тех пор, пока в комнату не вошла Софи. И только тогда пелена спала с их глаз: они наконец осознали, с какой стати его светлость вдруг решил почтить их дом утренним визитом, и их скука сменилась нечестивым злорадством. В мгновение ока неудачливый кавалер Софи стал тем прочным фундаментом, на котором наделенные живым воображением молодые люди принялись строить самые несуразные измышления. Стоило какому-нибудь уличному певцу громко запеть на площади, как Хьюберт или Селина провозглашали, что это лорд Бромфорд дарит Софи серенаду. Когда же он целых три дня вынужден был провести взаперти в своей квартире, страдая желудочным расстройством, они заявили, что он дрался на дуэли из‑за ее прекрасных глаз. А бесконечный роман о его похождениях в Вест-Индии, творчески дополненный и живописно разукрашенный бойким воображением трех молодых людей, превратился в нечто настолько возмутительное, что вызвал протесты даже у леди Омберсли и мисс Аддербери. Впрочем, леди Омберсли, хотя и осуждала подобные игривые и насмешливые излишества, сама изрядно изумлялась настойчивости, с какой лорд Бромфорд преследовал ее племянницу. Он взял за правило появляться на Беркли-сквер под самыми смехотворными предлогами; каждый день он прогуливался по парку в надежде подстеречь Софи и добиться приглашения сесть в ее фаэтон; он даже приобрел какую-то породистую клячу и каждое утро разъезжал на ней взад и вперед по Главной аллее, мечтая встретить Софи, когда она будет выгуливать Саламанку. Удивительным образом ему удалось убедить свою матушку свести знакомство с леди Омберсли и даже пригласить Софи на концерт античной музыки. Он не обращал внимания на насмешки и пренебрежительное отношение, а когда его родительница намекнула ему, что из Софи едва ли получится подходящая для серьезного мужчины супруга вследствие исключительной фривольности ее нрава, он заявил, что ничуть не сомневается в своей способности направить ее мысли в более благоразумное русло.

Вся же пикантность происходящего, по мнению юных представителей семьи Ривенхолл, заключалась в том, что Чарльз, обычно крайне нетерпимый к любым претендентам, по каким-то непонятным соображениям всячески поощрял его светлость. Он уверял, что в лорде Бромфорде сокрыто много хорошего. По его мнению, манера лорда Бромфорда вести беседу свидетельствует о том, что он наделен здравым смыслом, а его описания Ямайки крайне интересны и занимательны. Вот только Селина (превратившаяся, по словам Чарльза, в молодую и нахальную девицу) заметила, что появление в доме лорда Бромфорда служит старшему брату сигналом срочно ретироваться в свой клуб.

Ухаживания его светлости, планы по организации бала, нескончаемый поток визитеров и даже неблагоразумный поступок Софи – все это привело к тому, что жизнь в доме забурлила весельем и восторженным ожиданием. Это подметил даже лорд Омберсли.

– Клянусь Богом, не знаю, что на вас нашло, поскольку раньше здесь было весело, как на кладбище! – провозгласил он. – Вот что я вам скажу, леди Омберсли: пожалуй, я сумею уговорить Йорка заглянуть на ваш вечер. Неофициально, как вы понимаете, но сейчас он застрял в гостинице «Стейбл-Ярд» и наверняка будет очень рад зайти к вам на полчасика.

– Уговорите герцога Йорка заглянуть на мой вечер? – эхом откликнулась его жена, пораженная до глубины души. – Мой дорогой Омберсли, вы, очевидно, лишились рассудка! У нас будет всего десять или двенадцать пар для танцев в гостиной и два карточных столика в Малиновой гостиной! Умоляю вас не делать этого!

– Десять или двенадцать пар? Нет-нет, Дассет не рассуждал бы о красных ковровых дорожках и парусиновых навесах, если бы речь шла о таком скромном приеме! – возразил его светлость.

От этих не предвещающих ничего хорошего слов миледи похолодела. Назначив дату званого вечера и предупредив Сесилию, чтобы та не забыла послать приглашение очень скучной девице, приходившейся ей крестной дочерью, она особенно не задумывалась о предстоящем мероприятии. Но сейчас она все же решилась поинтересоваться у племянницы, сколько гостей приглашено на этот роковой вечер. Ответ поверг ее в ужас и едва не привел к обмороку. Ей пришлось прибегнуть к испытанному средству – нюхательным солям, и выпить стакан воды, которой заботливо подала ей Сесилия, прежде чем она пришла в себя настолько, чтобы протестовать. Сидя на софе, она попеременно пила воду и нюхала соли, жалобно стеная по поводу того, что скажет Чарльз, когда обо всем узнает. Софи понадобилось добрых двадцать минут, чтобы убедить ее в том, что раз Чарльзу не придется оплачивать организацию увеселения, то и волноваться не о чем. Но даже после этого леди Омберсли со страхом представляла тот пугающий момент, когда правда неизбежно откроется, и не могла без дрожи смотреть на старшего сына, стоило тому войти в комнату.

К счастью, Чарльз не успел узнать правду до того момента, как вся компания дружно отправилась в Мертон в гости к маркизе де Виллаканас. Путешествие должно было стать вполне удачным: маркиза написала леди Омберсли очень милое письмо, выражая удовольствие от предстоящей встречи и умоляя ее привезти с собой столько своих прелестных детей, сколько сочтет нужным. В небе сияло солнце, и апрельский день не обещал дождя; даже мисс Рекстон, вернувшаяся в столицу как раз к тому времени, чтобы принять участие в поездке, пребывала в прекрасном расположении духа, не обделяя своей милостью и Софи. В последний момент желание присоединиться к честной компании выразил и Хьюберт, заявив, что он тоже хочет взглянуть на жирафа. Софи осадила его гневным взглядом, а мать, не расслышав его фразу, с восторженным одобрением отнеслась к подобному решению, и неловкий момент миновал незамеченным. Мистер Ривенхолл с изысканной вежливостью поприветствовал сэра Винсента Талгарта и завел с ним непринужденную беседу, пока три дамы рассаживались в ландо. Мисс Рекстон умоляла посадить ее сзади, а Сесилия настаивала ни в коем случае не делать этого. Казалось, ничто не предвещало неприятностей в столь удачно начинающийся день, когда на площадь из‑за угла вышел мистер Фэнхоуп, заметил кавалькаду и немедленно направился к ней через дорогу.

Лицо мистера Ривенхолла окаменело; он метнул на Софи обвиняющий взгляд, но та лишь покачала головой. Тем временем мистер Фэнхоуп пожал руку леди Омберсли и поинтересовался, куда она направляется. Когда она ответила, что в Мертон, он коротко ответил:

– Законодательный акт парламента, nolumus leges Angliae mutari[52].

– Очень возможно, – язвительно ответила леди Омберсли.

Мисс Рекстон, никогда не упускавшая возможности продемонстрировать свое безупречное образование, мило улыбнулась мистеру Фэнхоупу и произнесла:

– Совершенно верно. Говорят, король Иоанн провел ночь в монастыре, перед тем как подписать Великую хартию вольностей. Это поистине историческое место, ибо там, по слухам, был убит Сенульф, король Уэссекса. С ним связаны и более поздние исторические события, – добавила она, но развивать тему не стала, поскольку в этих самых событиях, к несчастью, принимала участие некая особа, имя которой не пристало упоминать в приличном обществе.

– Нельсон! – воскликнул мистер Фэнхоуп. – Романтический Мертон![53] Я поеду с вами. – Он влез в экипаж, уселся рядом с Сесилией, одарил ангельской улыбкой леди Омберсли и заявил: – Теперь я знаю, чего мне хочется. Проснувшись сегодня утром, я понял, что меня снедает чувство глубокой неудовлетворенности, но не знал, что с ним делать. А теперь знаю: мне следует отправиться в Мертон.

– Вы уверены, что вам хочется именно в Мертон? – воскликнула расстроенная леди Омберсли, боясь, что Чарльз вспылит и скажет какую-нибудь колкость в адрес этого надоедливого молодого человека.

– Да, – ответил мистер Фэнхоуп. – Там уже все зазеленело, а именно этого, как мне представляется, и жаждет моя душа.

С Сесилией прекрасной

Я в Мертон отправляюсь,

Где тихо Уондл[54] струится,

Нарциссы цвет роняют…

Что за уродливое название – «Уондл»! Оно оскорбляет слух! А почему вы хмуритесь? Разве я не могу поехать с вами?

Столь внезапное превращение восторженного поэта в льстивого и заискивающего юнца поверг леди Омберсли в замешательство, и она смущенно ответила:

– Я уверена, что мы с радостью взяли бы вас с собой, Огастес, но мы собираемся навестить маркизу де Виллаканас, а вас она не ожидает.

– А вот это, – нимало не смутившись, изрек мистер Фэнхоуп, – очень красивое имя! «Виллаканас»! О, как звучит! Испанская леди, в платье ярком и богатом, в блеске чистых бриллиантов!

– Даже не знаю, что сказать, – заявила рассерженная леди Омберсли.

Софи, которую изрядно позабавила непонятливость мистера Фэнхоупа, не пожелавшего заметить недвусмысленный намек на то, что его общество нежелательно, со смехом заметила:

– Да, и в жемчугах, достойных самой королевы! К тому же она любит одного англичанина – моего отца!

– Замечательно! – воскликнул мистер Фэнхоуп. – Как я рад, что еду с вами!

Избавиться от него не было решительно никакой возможности, разве что силой высадить из ландо. Леди Омберсли метнула полный отчаяния взгляд на старшего сына, тогда как Сесилия уставилась на него с мольбой; при этом мисс Рекстон ободряюще ему улыбнулась, показывая, что все прекрасно понимает и что ее решимость не спускать с Сесилии глаз лишь окрепла.

– Кто этот Адонис? – спросил сэр Винсент у мистера Ривенхолла. – От одного взгляда на него, сидящего рядом с вашей сестрой, прямо-таки дух захватывает!

– Огастес Фэнхоуп, – коротко ответил мистер Ривенхолл. – Кузина, если вы готовы, я готов помочь вам расположиться!

Леди Омберсли, сообразив, что получила молчаливое согласие на присутствие мистера Фэнхоупа, приказала своему кучеру трогаться. Сэр Винсент и Хьюберт, верхом, пристроились за ее каретой, а мистер Ривенхолл обратился к Софи:

– Ну, если это ваши проделки!..

– Нет, слово чести. Если бы я твердо знала, что он замечает вашу враждебность, то сказала бы, что он положил вас на обе лопатки, Чарльз!

Он не выдержал и рассмеялся:

– Сомневаюсь, будто он способен что-либо заметить, кроме удара дубиной по голове. И как только вы его терпите?

– Я уже сказала вам, что отношусь к нему далеко не благосклонно. Но довольно о нем! Я дала себе торжественное обещание не ссориться с вами сегодня!

– Вы меня изумляете! С чего бы это?

– Не прикидывайтесь глупцом! – ответила она. – Просто я хочу прокатиться на ваших чалых!

Он уселся рядом с ней в коляску и кивком велел груму, державшему лошадей под уздцы, отойти в сторону.

– Ах, вот оно что! Когда выедем за город, я передам вам вожжи.

– Подозреваю, – заявила Софи, – что вы вознамерились с самого начала вывести меня из себя. Но у вас ничего не получится.

– Я нисколько не сомневаюсь в вашем искусстве.

– Приятно слышать. Вероятно, вам пришлось сделать над собой усилие для этого признания, отчего оно обретает еще большую ценность. Но в Англии дороги настолько хороши, что особого умения не требуется. Видели бы вы те козьи тропы в Испании, которые там называются дорогами!

– Намеренная провокация, Софи! – откликнулся мистер Ривенхолл.

Она засмеялась и принялась все отрицать, а потом стала расспрашивать его об охоте. Едва узкие улочки города остались позади, Чарльз позволил лошадям прибавить шаг, и они быстро обогнали ландо, в котором мисс Рекстон о чем-то мило беседовала с мистером Фэнхоупом, а Сесилия явно скучала. Причину этого пояснил Хьюберт, на некоторое время поравнявшийся с коляской. По его словам, предметом обсуждения в ландо стал «Ад»[55] Данте.

– Надо отдать Фэнхоупу должное! – честно признался юноша. – Он разбирается в итальянской поэзии намного лучше твоей Евгении, Чарльз, и может рассуждать о ней часами! Более того, оказывается, там есть еще какой-то малый по фамилии Уберти[56] или что-то в этом роде, так он знает и его. Грустное чтиво, если хотите знать мое мнение, но Талгарт – классный парень, верно? – говорит, что Фэнхоуп чертовски хорошо начитан. А вот Сесилии все это решительно не нравится. Боже, я бы посмеялся от души, если бы Евгения увела у нее поэта!

Поскольку Чарльз не проявил желания развивать эту тему, Хьюберт вновь отстал и присоединился к сэру Винсенту. Мистер Ривенхолл передал поводья Софи, заметив при этом, что очень рад тому, что не сидит в ландо.

Она воздержалась от каких-либо замечаний; остаток пути прошел в приятной атмосфере, и никакие разногласия не омрачили установившиеся между ними хорошие отношения.

Дом, приобретенный сэром Горацием для маркизы, оказался просторной виллой в стиле Палладио[57], окруженной очаровательными садами, к которой с одной стороны примыкал небольшой лесок, правда, отгороженный забором, так что попасть в него можно было через изящную калитку кованого железа, привезенную из Италии прежним владельцем. Невысокие ступеньки вели от поворота подъездной аллеи к передней двери; при приближении коляски она распахнулась, из дома вышел худощавый мужчина в черном костюме и, остановившись на пороге, отвесил им глубокий поклон. Софи поприветствовала его в своей обычной дружеской манере и сразу же поинтересовалась, куда мистер Ривенхолл может поставить лошадей. Худощавый мужчина властно, словно фокусник, щелкнул пальцами, и откуда ни возьмись появился грум, подбежал к лошадям и взял их под уздцы.

– Я прослежу, чтобы их отвели на конюшню, Софи, и скоро вернусь вместе с матерью, – сказал мистер Ривенхолл.

Софи кивнула и направилась к невысоким ступенькам, говоря на ходу:

– Гастон, с нами прибыли на два гостя больше, чем ожидалось. Смею надеяться, вы не станете возражать.

– Это сущие пустяки, мадемуазель, – небрежно отозвался он. – Мадам ожидает вас в гостиной.

Маркиза лежала на софе в гостиной, выходящей на южную лужайку. Свет весеннего солнца трудно было назвать ослепительным, тем не менее портьеры на окнах были задернуты, чтобы внутрь не проникал ни один лучик. И занавеси, и обивка на мебели были зеленого цвета, поэтому в комнате царил полумрак подводного царства. Софи немедленно раздвинула шторы, воскликнув:

– Санчия, нельзя же спать, когда ваши гости уже на пороге!

Со стороны софы донесся слабый стон.

– Софи, мой цвет лица! Ему вредит яркий солнечный свет! Сколько раз тебе повторять одно и то же?

Софи подошла к ней и наклонилась, чтобы поцеловать.

– Да, дорогая Санчия, но моя тетя сочтет странным, если вы и дальше будете возлежать в темноте и ей придется пробираться к вам на ощупь. Вставайте немедленно!

– Bien entendido,[58] я встану, когда твоя тетя будет здесь, – с достоинством ответила маркиза. – Если она уже у дверей, я поднимусь немедленно и не пожалею для этого усилий.

В подтверждение своих слов она сбросила на пол необыкновенно красивую шаль, которой укрывала ноги, и позволила Софи помочь ей подняться.

Она была яркой брюнеткой, одетой скорее по французской, нежели по английской моде, и ее роскошные черные кудри, уложенные в высокую прическу, прикрывала мантилья. Платье из тончайшего барежа поверх атласного чехла вызывающе подчеркивало ее полные груди, обнажая их намного больше, чем леди Омберсли сочла бы пристойным. Сей недостаток, впрочем, отчасти скрадывали многочисленные шали и накидки, в которые она куталась, дабы уберечься от предательских сквозняков. Мантилья была приколота к низкому вырезу ее платья большой изумрудной брошью; в мочках ее ушей тоже покачивались изумруды в золотой оправе, а на шее красовалась двойная нить превосходного жемчуга, спускавшаяся чуть ли не до самой талии. Она была потрясающе красива, с большими томными карими глазами и нежной матовой кожей лица, умело подкрашенного рукой настоящего художника. Ей было чуть больше тридцати пяти, но округлая полнота делала ее старше. При этом она ничуть не походила на вдову, и именно эта мысль первой появилась у леди Омберсли, когда она, наконец, вошла в комнату и приняла вялую руку, протянутую ей в знак приветствия.

– Com’ esta?[59] – сочным, бархатным голосом лениво произнесла маркиза.

Ее слова повергли в ужас Хьюберта, которого уверили, что она прекрасно говорит по-английски. Он метнул укоризненный взгляд на Софи, и она тут же вмешалась, призвав свою будущую мачеху к порядку. Маркиза безмятежно улыбнулась и произнесла:

– De seguro![60] Я прекрасно говорю по-английски и по-французски. А вот немецким владею не так хорошо, но все равно лучше многих других. Я счастлива познакомиться с сестрой сэра Горация, хотя вы ничуть не похожи на него, senora[61]. Valgame![62] Это все ваши сыновья и дочери?

Леди Омберсли поспешила разуверить ее и стала представлять присутствующих. Маркиза очень быстро утратила к ним интерес, одарив всех гостей общей улыбкой, и предложила им располагаться. Софи сообщила ей, что сэр Винсент – ее старый знакомый, и маркиза протянула ему руку, заявив, что прекрасно его помнит. Впрочем, ей никто не поверил, и прежде всего сам сэр Винсент; но когда ей напомнили об одном вечере в Прадо[63], она рассмеялась и сказала, что да, теперь она действительно его вспомнила, pechero[64] он этакий! После чего, успев очень внимательно рассмотреть Сесилию, она сделала комплимент леди Омберсли по поводу красоты ее дочери, каковая, по ее словам, отвечает всем английским канонам и пользуется бешеной популярностью на континенте. Сочтя, очевидно, что и мисс Рекстон заслуживает доброго слова, маркиза мило улыбнулась ей и сказала, что она выглядит как истая англичанка. Мисс Рекстон, ничуть не завидовавшая красоте Сесилии (поскольку ее воспитали в твердой уверенности, что любая красота преходяща), ответила, что считает себя вполне заурядной и что в Англии в последнее время появилась мода на брюнеток.

Когда эта тема себя исчерпала, в гостиной повисла тишина. Маркиза откинулась на подушки в углу софы, а леди Омберсли отчаянно ломала голову над тем, о чем же еще заговорить, чтобы расшевелить эту полусонную даму. Мистер Фэнхоуп, усевшийся поодаль на обитом парчой диване у окна, не сводил глаз с зелени, общения с которой так жаждала его душа, Хьюберт восторженно разглядывал хозяйку, а мистер Ривенхолл, не нуждаясь в обществе, взял лежавший на столике журнал и принялся лениво его листать. Неловкую паузу пришлось заполнять мисс Рекстон, обладающей, по ее собственному мнению, умением поддерживать светский разговор. Что она и сделала, сообщив маркизе, что является большой поклонницей Don Quixote[65].

– Как и все англичане, – ответила ей маркиза. – И ни один из них не может правильно произнести его имя. В Мадриде, когда там стояла английская армия, все офицеры уверяли меня, будто очень любят Сервантеса, хотя чаще всего это было ложью. Но у нас ведь есть еще Кеведо[66], Эспинель[67] и Монтельбан, не говоря уже о многих других. Да и в поэзии…

– El Fenix de Espana[68], – перебил ее мистер Фэнхоуп, внезапно вступив в разговор.

Маркиза с одобрением взглянула на него.

– Именно так. Вы знакомы с произведениями Лопе де Веги? Софи, – сказала она, переходя на родной язык, – этот молодой человек с лицом ангела, оказывается, умеет читать по-испански!

– Не очень хорошо, – ответил мистер Фэнхоуп, которого ничуть не впечатлило столь изящное описание его внешности.

– Мы будем говорить вместе, – заявила маркиза.

– Ни в коем случае, – решительно возразила Софи. – По крайней мере, если вы намерены перейти на испанский.

К счастью для всех присутствующих, в эту минуту в комнату вошел Гастон и объявил, что в столовой поданы легкие закуски и прохладительные напитки. Вскоре выяснилось, что, какой бы ленивой хозяйкой ни была маркиза, ее мажордом ничего не оставлял на волю случая. Гостей ждали многочисленные разнообразные блюда иностранной кухни, гарнированные мясным и рыбным бульонами, поданные с нежнейшими соусами и несколькими видами легкого вина. Конфитюр, трюфели, сливки, сбитые с вином и сахаром, фруктовый мармелад и сливки для кофе с тертым миндалем завершали этот лукуллов пир[69], который маркиза скромно назвала «легким полдником». Судя по тому, что мисс Рекстон едва прикоснулась к некоторым из предложенных яств, она сочла подобное роскошество вульгарным; а вот Хьюберт, наевшись до отвала, решил, что маркиза, в конце концов, – совсем неплохая тетушка. А когда он увидел, сколько сливок, итальянских галет и «пьяной вишни»[70] съела она сама, причем так легко и словно небрежно, то стал смотреть на нее с уважением, к которому примешивался благоговейный трепет.

Когда трапеза завершилась, Гастон склонился к уху своей хозяйки и напомнил ей о том, что ведущая в лес калитка осталась открытой. Она сказала:

– Ах да! Весенний лес с колокольчиками! Просто прелесть! Наверное, молодые люди пожелают прогуляться по нему, а мы с вами, senora, немного отдохнем.

Леди Омберсли никогда бы не пришло в голову предложить кому-либо из своих гостей отдохнуть после обеда, но поскольку она сама днем непременно ложилась вздремнуть, то не нашла недостатков в такой программе и вместе с маркизой удалилась в гостиную. Поначалу она попыталась было вовлечь маркизу в разговор о своем брате, но без особого успеха. Маркиза сказала:

– Вдовой быть скучно. К тому же я предпочитаю Англию, а не Испанию, поскольку сейчас в моей стране царит нищета. Но стать madrusta[71] для Софи – нет, тысячу раз нет!

– Мы все очень любим мою дорогую племянницу, – ощетинившись, заявила леди Омберсли.

– Я тоже, но она чересчур утомительна. Никогда нельзя угадать, что она сделает в следующую минуту, или, не дай Бог, заставит сделать вас, хотя вам совсем этого не хочется.

Леди Омберсли вдруг поняла, что не может удержаться от небольшого ехидства.

– Моя дорогая сударыня, я совершенно уверена в том, что моя племянница ни за что не сможет убедить вас сделать то, что вам решительно не по нраву!

– Увы! – просто ответила маркиза. – Это лишь со всей очевидностью доказывает, что вы плохо знаете Софи. Сопротивляться ей – занятие еще более утомительное!

Тем временем предмет их спора прилаживал цветок в петлицу Хьюберта, стоя в саду. Мистер Ривенхолл отправился прогуляться к конюшням, а четверо остальных разбрелись в разные стороны, гуляя по обсаженным кустами аллеям. Мистера Фэнхоупа посетило вдохновение, навеянное, по его уверениям, пребыванием Сесилии в весеннем лесу. Пока что он сподобился сочинить лишь одну строку своей будущей поэмы, но она, как он полагал, выглядит очень многообещающе.

– Средь колокольчиков моя Сесилия ступает, – пробормотал он.

– Поистине буколическое[72] начало! – заметила мисс Рекстон.

Стихи мистера Фэнхоупа всегда были подражательными, но, как всякий поэт, он не любил, когда ему об этом напоминали, потому он взял Сесилию за руку и непременно увел бы ее прочь, если бы не возражения мисс Рекстон, остававшейся настороже как раз на такой случай. Она решила все время находиться рядом с влюбленными и вскоре, ловко упомянув Каупера[73], с успехом отвлекла внимание мистера Фэнхоупа от Сесилии, переключив его на себя. Сэр Винсент, обнаружив, что складывается весьма забавная ситуация, которая непременно избавит его скуки, решил немного подождать и вскоре был вознагражден за свое долготерпение. Сесилия, оказавшись неспособной принять участие в беседе о возвышенном (читать она не слишком любила), начала потихоньку отставать от своих увлекшихся спутников. Сэр Винсент пристроился рядом с ней, и очень скоро ему удалось развеять ее дурное настроение и даже увести из леса. Он заявил, что, сколь бы велико ни было его восхищение интеллектом мисс Рекстон, ее манера вести беседу весьма угнетающая. Леса и синие чулки, по его словам, нагоняют на него тоску. Земля здесь была сырой и никак не годилась для того, чтобы по ней гуляла леди. Он пригласил Сесилию взглянуть на голубятню, и, поскольку он был искусным мастером флирта, а она – достаточно мила для того, чтобы легкое заигрывание с ней скрасило послеобеденную скуку, они очень недурно провели время.

А Софи в это время гуляла по тропинкам в обществе Хьюберта. От ее внимания не ускользнуло, что за последние несколько дней он бывал то неестественно весел, то впадал в самую черную меланхолию. Однажды она заикнулась об этом Сесилии, но та в ответ заявила, что Хьюберт всегда был склонен к перепадам настроения, и не пожелала забивать себе голову размышлениями на эту тему. Но Софи, обнаружив, что кого-либо снедает беспокойство, неизменно пыталась выяснить его причины и по возможности их устранить. Она решила, что между ними сложились достаточно дружеские отношения, чтобы попытаться заговорить с ним об этом, – и не ошиблась. Он, впрочем, не доверился ей безоглядно, но и не стал делать вид, будто не понимает, что она имеет в виду. Да, признался Хьюберт, он немного обеспокоен, но особых неприятностей не предвидится, и он рассчитывает уладить свои дела через каких-нибудь несколько дней.

Софи, подойдя к грубо сколоченной скамье, заставила его присесть рядом с собой. Рисуя на земле узоры кончиком своего зонтика, она сказала:

– Если речь идет о деньгах – как это случается почти всегда – и ты не хочешь обращаться к своему папе, то я могу тебе помочь.

– Что толку обращаться к отцу? – заявил Хьюберт. – У него нет ни гроша, а особенно несправедливо то, что, когда я один-единственный раз пришел к нему, он взбесился еще сильнее Чарльза!

– А что, Чарльз часто впадает в ярость?

– Еще бы! Хотя, может, это не совсем так, но я не знаю, чего от него можно ожидать!

Она кивнула:

– Словом, к нему обращаться ты тоже не хочешь. Тогда откройся мне, пожалуйста!

– Ни за что! – с достоинством заявил Хьюберт. – Это чертовский любезно с вашей стороны, Софи, но до такого я еще не докатился!

– Не докатился до чего? – уточнила она.

– До того, чтобы брать взаймы у женщин, вот до чего! Кроме того, в этом нет необходимости. Я выкручусь, причем раньше, чем мне придется снова вернуться в Оксфорд!

– Каким образом?

– Неважно, но у меня все получится! А если нет… Но этого не может быть! Конечно, у меня такой отец, что… нет, об этом и говорить не стоит! Хотя братец у меня – дьявольски упрямый и неприятный тип, у которого снега зимой не выпросишь, как у какого-нибудь еврейского ростовщика, но, к счастью, у меня есть пара надежных друзей, что бы там ни говорил Чарльз!

– Вот как! – сказала Софи, обдумывая услышанное. Чарльз, конечно, мог вести себя крайне неприятно, но она подозревала, что если он неодобрительно отзывался о ком-либо из друзей Хьюберта, то все-таки неспроста. – Ему не нравятся твои друзья?

Хьюберт коротко рассмеялся.

– Проклятье, ну конечно! Только потому, что они знают жизнь да время от времени пускаются во все тяжкие, он начинает зудеть, как ретивый христианин, и… Эй, Софи, вы ведь не передадите мои слова Чарльзу?

– Разумеется, я не стану делать ничего подобного! – с негодованием ответила она. – За кого ты меня принимаешь?

– Нет, просто… Ладно, все равно это не имеет значения! Через неделю я буду бодр и весел и больше ни за что не попаду в затруднительное положение, будьте уверены!

Ей пришлось удовлетвориться его заверениями, потому что больше ничего он не добавил. Погуляв еще немного по саду, она оставила его и вернулась в дом.

Она обнаружила мистера Ривенхолла сидящим под вязом на южной лужайке. У его ног спала плотно наевшаяся Тина.

– Если хотите полюбоваться редкостным зрелищем, Софи, – сказал он, – загляните в окно гостиной! Моя мать крепко спит на одной софе, а маркиза – на другой.

– Что ж, раз они именно так представляют себе удовольствие, то, думаю, не стоит им мешать, – ответила она. – У меня на сей счет иное мнение, но я постараюсь не забывать о том, что добрая половина людей предпочитает проводить дни в полной бездеятельности.

Он подвинулся, предоставляя ей место рядом с собой.

– Да, полагаю, леность не относится к числу ваших пороков, – согласился он. – Иногда я спрашиваю себя, а не было бы лучше для всех нас, если бы все обстояло иначе, но мы договорились не ссориться сегодня, посему я не стану развивать эту мысль. Но, Софи, что такого мой дядя нашел в этой женщине, отчего решил жениться на ней?

Она задумчиво наморщила лоб:

– Знаете, она очень мягкая и добродушная, а сэр Гораций говорит, что ему нравятся спокойные женщины.

– Я поражен тем, что вы одобрили столь неподходящий союз.

– Вздор! Я не имею к нему никакого отношения.

– Полагаю, что как раз за вами и осталось последнее слово, – возразил он. – И можете не изображать святую невинность, кузина! Я успел узнать вас достаточно хорошо и совершенно уверен, что вы железной рукой управляете моим дядей и в свое время уберегли его от доброго десятка других маркиз!

– В общем, да, – признала она со смехом. – Но никто из них не сделал бы моего бедного ангела счастливым, а у Санчии, полагаю, это получится. Я уже приняла решение, что ему пора жениться снова.

– Только не говорите мне, что сами подобрали ему невесту!

– О нет! Мне нет нужды подбирать сэру Горацию подходящую пару! – откровенно призналась она. – Он самый влюбчивый мужчина на свете, и, что самое опасное, стоит женщине поплакаться ему в жилетку, как он готов сделать для нее все что угодно!

Чарльз не ответил, и она увидела, что он не сводит глаз с Сесилии и сэра Винсента, которые как раз вышли из‑за подстриженной тисовой живой изгороди. На его лицо легла тень, отчего Софи вынуждена была сурово заявить:

– Не вздумайте устраивать сцену из‑за того, что Сесилия немного пококетничала с сэром Винсентом! Вы должны радоваться тому, что она проявляет интерес к другому мужчине, помимо мистера Фэнхоупа. Но на вас не угодишь!

– Мне совершенно определенно не нравится именно этот мужчина!

– О, для тревоги нет никаких оснований! Сэра Винсента интересуют лишь богатые наследницы, и он не намерен делать предложения Сесилии.

– Благодарю вас, но я тревожусь вовсе не из‑за этого, – сухо ответил он.

Она не успела ничего сказать, потому что парочка приблизилась к ним. Сесилия, выглядевшая еще очаровательнее, чем обычно, принялась рассказывать им, что сэр Винсент проявил большую любезность, разыскав слугу, который дал им кукурузу для голубей. Потом она их кормила, и ее кузина подумала, что Сесилия получила куда больше удовольствия оттого, что птицы брали корм из ее губ, чем от комплиментов сэра Винсента.

Вскоре к ним присоединился Хьюберт. Он метнул на Софи полный озорства взгляд и, несмотря на накрахмаленные углы своего воротничка, тщательно повязанный шейный платок и модный жилет, показался ей совсем еще мальчишкой, а не городским денди, каковым себя считал. Она понятия не имела, что за каверзу он успел провернуть за то недолгое время, что пробыл один после их расставания, и прежде чем успела хорошенько над этим поразмыслить, ее внимание привлекла маркиза, появившаяся в окне гостиной и знаками пригласившая их присоединиться к ней. Вежливость заставила повиноваться даже мистера Ривенхолла. Послеобеденный сон освежил маркизу, и она оживилась. Леди Омберсли тоже проснулась и загадочно пробормотала:

– Лосьон датских леди.

Эти слова произвели на хозяйку дома столь сильное впечатление, что она резко выпрямилась на софе и воскликнула:

– Ни в коем случае! Очищенная жидкость зеленых ананасов куда лучше, уверяю вас!

К тому времени как компания с южной лужайки вошла в дом, обе старшие дамы успели подробно обсудить все известные им способы сохранения естественного цвета лица. Даже если они и разошлись во мнении относительно достоинств сырой телятины, на ночь накладываемой на лицо для борьбы с морщинами, то оказались единодушны относительно благотворного влияния настойки кервеля и протертой земляники.

Поскольку прошло больше двух часов после «легкого полдника», маркиза ощутила острую потребность подкрепиться и тепло пригласила своих гостей на чай с бисквитным тортом. За столом леди Омберсли заметила отсутствие мисс Рекстон и мистера Фэнхоупа и пожелала узнать, куда они подевались. Сесилия, пожав плечами, ответила, что они, без сомнения, до сих пор прогуливаются по лесу, декламируя друг другу стихи; но когда они не появились даже спустя двадцать минут, забеспокоилась уже не только леди Омберсли, но и ее старший сын. Тут-то Софи и вспомнила выражение озорного лукавства в глазах Хьюберта. Бросив на него взгляд, она прочла на его лице выражение ангельской невинности, отчего ее подозрения только окрепли. Охваченная дурными предчувствиями, она под каким-то благовидным предлогом пересела поближе к нему и прошептала, пользуясь тем, что за столом все участвуют в оживленной беседе и на них никто не обращает внимания:

– Гадкое создание, что ты устроил?

– Запер их в лесу! – прошептал он в ответ. – Это научит ее соблюдать приличия!

Софи едва удержалась, чтобы не рассмеяться, но со всей строгостью, на которую была способна, произнесла:

– Это возмутительно! Если ключ у тебя, немедленно отдай его мне, но так, чтобы никто ничего не заметил!

– Ну вот, опять вы все испортили! – отозвался он, но вскоре улучил момент и уронил ключ ей на колени. Он уже и сам понимал, что хотя идея оставить парочку в лесу поначалу и впрямь показалась ему блестящей, то освободить их, не поднимая скандала, будет весьма затруднительно.

– Это так не похоже на дорогую Евгению! – сказала леди Омберсли. – Не представляю, что с ними могло приключиться!

– En verdad[74], вообразить это совсем нетрудно! – с изумлением заметила маркиза. – Такой красивый молодой человек и столь романтичные декорации!

– Я пойду поищу их, – сказал мистер Ривенхолл, встал из‑за стола и вышел из комнаты.

Хьюберт не на шутку встревожился, и тут Софи внезапно воскликнула:

– А не запер ли случайно один из садовников калитку, решив, что все мы уже вернулись из леса? Я отлучусь на минуточку, Санчия, извините меня!

Догнав на аллее мистера Ривенхолла, она окликнула его:

– Какая незадача! Санчия, чтоб вы знали, живет в постоянном страхе перед грабителями, и потому все двери и ворота у нее всегда закрыты на замок! Один из садовников, решив, что мы уже вышли из леса, запер и калитку. Гастон дал мне ключ: вот он!

За поворотом посыпанной гравием дорожки их глазам открылась калитка, ведущая в лес. Возле нее стояла мисс Рекстон, и даже самый неискушенный наблюдатель заметил бы, что она пребывает в далеко не благостном расположении духа. Позади нее, на кочке, погруженный в таинства хитросплетений стихотворных размеров, сидел мистер Фэнхоуп, ничего вокруг не видя и не слыша.

Когда мистер Ривенхолл вставил ключ в замок, Софи произнесла:

– Мне очень жаль! Это все глупые страхи Санчии! Вы, наверно, продрогли и устали, мисс Рекстон?

А мисс Рекстон и впрямь провела не самые лучшие полчаса в своей жизни. Обнаружив, что их заперли в лесу, она сначала поинтересовалась у мистера Фэнхоупа, не может ли он перелезть через забор, а когда он без обиняков ответил ей, что нет, не может, она попросила его громко позвать на помощь. Но к этому моменту он был целиком поглощен рождавшейся в его голове одой и заявил своей спутнице, что подобная лесная идиллия вселяет в него вдохновение, в котором он так нуждался. После этого он уселся на кочку и достал из кармана карандаш и тетрадь, и всякий раз, когда она просила его что-либо предпринять для их спасения, отвечал лишь одно:

– Тише! – И его тон недвусмысленно свидетельствовал о том, насколько его мысли далеки от происходящего.

К тому моменту, когда на сцене появилась спасательная партия, мисс Рекстон была готова кого-нибудь убить и уже настолько не владела собой, что, забывшись, крикнула Софи, дрожа от гнева:

– Это вы во всем виноваты!

Софи, испытывая жалость к мисс Рекстон из‑за столь неловкого положения, в которое она попала, успокаивающим тоном ответила:

– Нет, во всем виноват глупый слуга, посчитавший, что все уже вернулись в дом. Ничего страшного! Пойдемте выпьем превосходного чаю Санчии!

– Я вам не верю. Вы – беспринципная, вульгарная и…

– Евгения! – резко бросил мистер Ривенхолл.

Она сердито всхлипнула, но замолчала. Софи же вышла за калитку, чтобы вернуть к действительности мистера Фэнхоупа, а мистер Ривенхолл сказал:

– Произошло глупое недоразумение, и вовсе незачем так расстраиваться из‑за него.

– Я убеждена, что это подстроила твоя кузина с целью выставить меня на посмешище, – сдавленным голосом заявила Евгения.

– Вздор! – холодно отозвался он.

Она увидела, что он не испытывает к ней ни малейшего сочувствия, и сказала:

– Мне не нужно говорить тебе, что я лишь стремилась помешать твоей сестре провести весь день в обществе этого неприятного юноши.

– А в результате она провела весь день в обществе Талгарта, – парировал он. – Тебе незачем было так утруждаться, Евгения. Присутствие моей матери, не говоря уже о моем собственном, сделало твой поступок, прямо скажу, ненужным!

Надо полагать, что столь критическое замечание переполнило чашу унижения, которую испила мисс Рекстон, но в гостиной она обнаружила, что ей предстоит вынести еще и комментарии маркизы. Санчия принялась рассуждать о вольностях, которые позволительны английским леди, в отличие от строгих правил поведения, установленных для испанских девушек, которые и шагу не могут ступить без пожилой дуэньи. Все присутствующие, за исключением мистера Ривенхолла, который предпочел хранить молчание, принялись дружным хором выражать свое сочувствие мисс Рекстон, оказавшейся в столь неприятном положении, и изо всех сил пытались успокоить ее, а Софи даже уступила ей свое место в коляске на обратном пути домой. Мисс Рекстон смягчилась и сменила гнев на милость, но когда чуть позже попыталась оправдать свой поступок в глазах жениха, он резко оборвал ее, заявив, что вокруг пустякового инцидента поднялось слишком много шума.

– Я не верю, что в этом виноват кто-то из слуг, – упорствовала она.

– В таком случае притворись, что веришь.

– Значит, ты тоже так не думаешь! – воскликнула она.

– Нет, я думаю, что это сделал Хьюберт, – холодно ответил он. – И если я прав, ты должна быть благодарна моей кузине за то, что она так быстро и изящно спасла тебя.

– Хьюберт! – вскричала она. – Но что толкнуло его на такой недостойный поступок?

Он пожал плечами.

– Может, он просто хотел пошутить, а может, ему не понравилось, что ты вмешиваешься в дела Сесилии, моя дорогая Евгения. Он очень привязан к сестре.

Она заявила с видом оскорбленного достоинства:

– Если это действительно так, то, надеюсь, ты поставишь его на место!

– Я не стану делать ничего подобного. Это было бы глупо и неосмотрительно.

Его слова расстроили мисс Рекстон окончательно.

Глава 9

Вскоре после этого не совсем удачного путешествия на лоно природы мистер Ривенхолл объявил о своем намерении на некоторое время съездить в родовое поместье Омберсли. Его мать не стала возражать, но поняла, что наступил неприятный момент открыть сыну правду, и поинтересовалась, напустив на себя видимость спокойствия, которого она на самом деле не чувствовала, успеет ли он вернуться в Лондон к званому вечеру, устраиваемому в честь Софи.

– Это так важно? – осведомился он. – Я не люблю танцевать, мама, к тому же вы знаете, что подобное времяпрепровождение представляется мне скучным и неинтересным.

– Да, это действительно важно, – призналась она. – Гости сочтут твое отсутствие странным и даже неприличным, Чарльз!

– Помилуй Бог, мама, я отсутствовал на всех подобных мероприятиях в нашем доме!

– Кстати говоря, вечер будет не таким скромным, как мы предполагали поначалу! – в отчаянии сказала она.

Он вперил в нее пристальный взгляд, и она поежилась.

– Вот как! Я полагал, что вы пригласите около двадцати человек?

– Их… их будет немножко больше! – сказала она.

– На сколько?

Миледи принялась старательно распутывать бахрому своей шали, застрявшую в подлокотнике кресла.

– Видишь ли, мы подумали, что будет лучше… Поскольку это первый прием в честь твоей кузины, да и твой дядя просил меня ввести ее в общество… мы решили дать бал, Чарльз! Твой отец пообещал привести на него герцога Йорка, пусть даже всего на полчаса! Очевидно, он знаком с Горацием, и я уверена, что для нас его появление будет весьма лестным!

– Сколько человек, сударыня, вы пригласили на этот изысканный бал? – не удовлетворенный этими разъяснениями, пожелал узнать мистер Ривенхолл.

– Не больше… не больше четырехсот человек! – запинаясь, пробормотала его несчастная мать. – Но придут далеко не все, Чарльз!

– Четыреста человек! – воскликнул он. – Можно не спрашивать, чья это затея! Позвольте узнать, сударыня, кто будет оплачивать это увеселение?

– Софи… То есть твой дядя, разумеется! Уверяю, тебе не придется покрывать расходы!

Ее слова нисколько не успокоили сына. Напротив, он вспылил:

– И вы полагаете, что я позволю этой несносной девчонке оплачивать приемы в нашем доме? Если вы настолько лишились рассудка, сударыня, что согласились на этот безумный план…

Леди Омберсли решила прибегнуть к слезам и принялась на ощупь искать свой флакон с нюхательными солями. Сын в полной растерянности уставился на нее, а потом сказал, с трудом сдерживаясь:

– Прошу вас, не плачьте, мама! Я прекрасно знаю, кого должен благодарить за это!

К счастью для леди Омберсли, дальнейшему крайне неприятному разговору помешало появление Селины, которая ворвалась в комнату с криком:

– О, мама! Когда мы давали бал для Сесилии, мы… – Заметив старшего брата, она оборвала себя на полуслове и насупилась.

– Продолжай! – мрачно велел мистер Ривенхолл.

Селина с вызовом тряхнула головой.

– Полагаю, ты уже все узнал о бале Софи, и должна заметить, что мне нет дела до того, что ты о нем думаешь, поскольку отменить его ты все равно не сможешь! Мы разослали все приглашения, и согласием ответили триста восемьдесят семь человек! Мама, Софи говорит, что когда они с сэром Горацием давали бал в Вене, он предупредил о нем полицию, так что они перекрыли улицу, показывая кучерам, где можно остановиться, и все такое прочее. Мы ведь поступили так же на балу в честь Сесилии, верно?

– Да, и еще пригласили факельщиков, – ответила леди Омберсли, на мгновение показав лицо из‑за носового платка, но тут же спрятав его обратно.

– Да, мама, и шампанское! – сказала Селина, намереваясь до конца исполнить данное ей поручение. – Может быть, следует заказать его в «Гунтерсе» вместе со всем остальным? Или…

– Можешь передать свой кузине, – перебил ее мистер Ривенхолл, – что шампанское будет подано из наших собственных погребов! – Повернувшись к сестре спиной, он вновь принялся за бедную родительницу: – Как получилось, что Евгения ни слова не сказала мне об этом? Или она не получила приглашения на бал?

Из-под платка показался перепуганный глаз и с мольбой уставился на Селину.

– Боже милосердный, Чарльз! – воскликнула девушка, всем своим видом выражая изумление. – Неужели ты забыл о несчастье, постигшем семью мисс Рекстон? Она ведь уже говорила нам и неоднократно подчеркивала, что чувство приличия не позволяет ей принимать участие даже в самых скромных увеселениях!

– Полагаю, это тоже работа моей кузины! – чопорно поджав губы, изрек он. – Должен сказать, сударыня, я ожидал, что вы, раз уж приняли самое деятельное участие в этом безрассудстве, хотя бы пошлете приглашение моей будущей супруге!

– Разумеется, Чарльз, разумеется! – поспешно отозвалась леди Омберсли. – Если этого и не сделали до сих пор, то по какому-то неприятному недоразумению! Хотя Евгения действительно говорила нам, что пока она носит черные перчатки…

– Мама, не надо! – порывисто вскричала Селина. – Ты же знаешь, своим присутствием она омрачит весь праздник, с этой своей вытянутой лошадиной физиономией…

– Как ты смеешь?! – вне себя от ярости прервал ее мистер Ривенхолл.

Селина явно испугалась, но пробормотала:

– Но ведь она и впрямь похожа на лошадь, что бы ты там себе ни думал, Чарльз!

– И это тоже проделки моей кузины, вне всякого сомнения!

Селина вспыхнула и опустила глаза. Мистер Ривенхолл повернулся к матери.

– Будьте так любезны, сударыня, и просветите меня, каким образом вы с Софи договорились обо всем? Она выписала вам переводной вексель на банк моего дяди или как?

– Я… я точно не знаю! – пролепетала леди Омберсли. – Я имею в виду, что мы это еще не обсуждали! Честное слово, Чарльз, вплоть до вчерашнего дня я и сама не знала, что было приглашено столько гостей!

– Зато об этом знала я, мама! – с вызовом заявила Селина. – Все счета будут направлены Софи, так что ты о них можешь не беспокоиться!

– Большое тебе спасибо! – с сарказмом ответил Чарльз и быстрым шагом вышел из комнаты.

Свою кузину он обнаружил в небольшой гостиной в задней части дома, которую они между собой называли «Комнатой молодых леди». Она составляла какой-то список, но на звук открывающейся двери подняла голову и улыбнулась Чарльзу:

– Вы ищете Сесилию? Она вместе с мисс Аддербери отправилась на Бонд-стрит за покупками.

– Нет, я ищу не Сесилию! – ответил он. – У меня дело к вам, кузина, и оно не займет много времени. Мне сообщили, что во вторник моя мать дает в вашу честь бал, и по какому-то недоразумению счета за это мероприятие направляются вам. Вы не будете так любезны, чтобы найти их и передать мне?

– Вы снова не в духе, Чарльз? – озабоченно поинтересовалась она, приподняв брови. – Этот бал дает сэр Гораций, а не моя тетя, так что никакого недоразумения я не вижу.

– Сэр Гораций может распоряжаться в собственном доме – хотя я позволю себе усомниться в этом! – но этот дом пока еще принадлежит не ему! Если моя мать решила устроить бал, пусть будет так, но ни при каких обстоятельствах затраты на его проведение не лягут на моего дядю. Это неслыханно, что вам удалось убедить мою мать согласиться на столь вопиющий план! Прошу вас немедленно отдать мне все счета, которые у вас имеются!

– Увы, я вынуждена отказать вам в этой просьбе, – ответила Софи. – Ни сэр Гораций, ни вы, дорогой кузен, не являетесь хозяевами в этом доме. А я заручилась согласием моего дяди Омберсли поступать так, как считаю нужным. – С удовлетворением отметив, что он ошеломлен, она добавила: – На вашем месте, Чарльз, я бы прогулялась по Парку. Я всегда считала, что ничто так не успокаивает нервы, как физические упражнения на свежем воздухе.

Он с видимым усилием взял себя в руки:

– Кузина, я совершенно серьезен! Я не хочу и не буду терпеть такое безобразие!

– Но вас никто и не просит что-либо терпеть, – возразила она. – Если мои тетя и дядя вполне удовлетворены приготовлениями, почему вы должны возражать?

Он процедил сквозь зубы:

– Кажется, я уже говорил вам, кузина, что мы прекрасно жили до того, как здесь появились вы и перевернули все с ног на голову!

– Да, говорили, но при этом имели в виду, Чарльз, что до моего появления никто не осмеливался вам перечить. Так что вы должны быть мне благодарны – во всяком случае, мисс Рекстон, – потому что, если бы я не приехала к вашей маме, из вас получился бы невыносимый супруг.

Это замечание напомнило ему о том, что он с полным правом может упрекнуть ее еще кое в чем. Мистер Ривенхолл церемонно произнес:

– Раз уж вы упомянули мисс Рекстон, я был бы чрезвычайно вам признателен, кузина, если бы вы перестали говорить моим сестрам, что у нее лошадиное лицо!

– Но, Чарльз, я не имела в виду ничего дурного! Мисс Рекстон ни в чем не виновата, и здесь нет никакой насмешки! Она ничего не может с этим поделать и, уверяю вас, я всегда указывала на это вашим сестрам!

– Я считаю внешность мисс Рекстон исключительно аристократической!

– Да, разумеется, просто вы неправильно меня поняли! Я имела в виду исключительно породистую лошадь!

– Я прекрасно понимаю, что вы намеревались унизить мисс Рекстон!

– Нет-нет, что вы! Я очень люблю лошадей! – совершенно серьезно сказала Софи.

Ответ слетел с его губ раньше, чем он успел спохватиться.

– Селина, которая повторила мне ваши слова, не любит лошадей, чтоб вы знали, и она… – Он пристыжено умолк, сообразив, как нелепо и смехотворно выглядит, продолжая столь абсурдный спор.

– Полагаю, она полюбит их после того, как месяц или два проживет под одной крышей с мисс Рекстон, – утешила его Софи.

Мистер Ривенхолл едва сдержался, чтобы не отвесить кузине оплеуху, и выскочил из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. Внизу лестницы он столкнулся с лордом Бромфордом, который как раз передавал лакею свои пальто и шляпу. Мистер Ривенхолл, решив, что ему представилась возможность хотя бы отчасти отомстить Софи, дружелюбно приветствовал его, поинтересовался, намерен ли он присутствовать во вторник на балу, и, услышав, что его светлость с нетерпением ждет этого события, заявил:

– Вы уже заручились согласием моей кузины станцевать с вами котильон? Очень мудро с вашей стороны! Ее наверняка будут осаждать многочисленные поклонники! Дассет, вы найдете мисс Стэнтон-Лейси в Желтой гостиной! Проводите его светлость к ней!

– Вы полагаете, я должен это сделать? – взволнованно поинтересовался лорд Бромфорд. – Видите ли, на Ямайке не принято танцевать, но я брал уроки и два па освоил вполне сносно. У вас будут вальсировать? Я не танцую вальс, поскольку считаю этот танец неприличным. Надеюсь, мисс Стэнтон-Лейси тоже не вальсирует. Мне не нравится, когда леди проявляет подобное легкомыслие.

– Сейчас вальсируют все, – отрезал мистер Ривенхолл, намереваясь отомстить как можно полнее. – Вам следует взять несколько уроков, Бромфорд, или вы останетесь ни с чем!

– Не думаю, – после недолгого размышления заявил лорд Бромфорд, – что мужчина должен поступаться своими принципами ради женской прихоти. Я ничего не имею против кадрили, хотя и знаю, что многие не разрешают танцевать ее в своих домах. Но я готов принять участие в контрдансах. И вообще, танцы освящены еще трудами древних, в частности Платоном. Как вам известно, он рекомендовал обучать детей этому искусству; кроме того, некоторые классики литературы полагали танцы замечательным отдыхом после тяжелого труда.

Но в этот момент мистер Ривенхолл вспомнил о срочной встрече, на которую он уже якобы опаздывал, и поспешил покинуть дом. А лорду Бромфорду ничего не оставалось, как последовать за дворецким наверх, в гостиную: Дассет считал недопустимым появление одиноких джентльменов в «Комнате молодых леди». Когда Софи, с соблюдением всех правил приличия и в сопровождении Селины, вышла к гостю, он не стал терять времени даром и попросил ее руки на котильон. Софи, не без оснований полагая, что кто-либо из ее друзей с Пиренейского полуострова наверняка придет ей на выручку, заявила, что с огромным сожалением вынуждена ему отказать. По ее словам, она была уже занята. Лицо у лорда Бромфорда вытянулось, и он с обидой воскликнул:

– Как такое возможно, если ваш кузен сообщил, что я буду первым, если поспешу?

– Вы имеете в виду моего кузена Чарльза? Значит, он так сказал? – проницательно осведомилась Софи. – Что ж, он не мог знать, что меня настойчиво приглашают последние три дня. Быть может, мы с вами станцуем один из контрдансов.

Он поклонился и ответил:

– Я как раз говорил вашему кузену, что контрдансы одобрены еще мыслителями древности. Полагаю, их нельзя счесть непристойными. А вот приветствовать вальс я никак не могу.

– О, так вы не вальсируете? Я очень рада… то есть я хотела сказать, что, глядя на вас, никто и подумать не смеет, что вы способны на что-либо столь фривольное, лорд Бромфорд!

Ее слова, похоже, польстили ему; удобно устроившись в кресле, он продолжал:

– Вы затронули весьма интересную тему, сударыня. Вам наверняка знакома поговорка: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты». Можно ли утверждать, что мнение о человеке можно составить и по тому, какие танцы он себе позволяет?

К счастью, его вопрос оказался риторическим, поскольку ни одна из девушек никогда не задумывалась над этим и, следовательно, не могла выразить свое мнение. А он принялся развивать эту тему, и его рассуждения прервало лишь появление мистера Уичболда, который пришел, чтобы, во-первых, сопроводить Софи и ее кузин в зверинец, а, во-вторых, просить ее руки на котильон. Она была вынуждена отказать и ему, хотя и с сожалением, поскольку мистер Уичболд считался первоклассным танцором, исполнявшим все па котильона с большим искусством и элегантностью.

Однако она обрела весьма достойного партнера в лице лорда Фрэнсиса Уолви. Софи мужественно приняла тот факт, что поначалу он добивался чести потанцевать с мисс Ривенхолл, и заявила, что Сесилия должна проявить христианское милосердие ко всем остальным молодым девушкам и поскорее выйти замуж.

С самого начала было ясно, что предстоящий бал станет самым ярким событием сезона и обречен на оглушительный успех. Даже погода благоприятствовала ему. С рассвета до обеда в особняке Омберсли-хаус кипела бурная деятельность, а с улицы доносился неумолчный грохот тележек торговцев и посвист бесчисленных посыльных. Мистер Ривенхолл вернулся из деревни как раз в тот момент, когда двое мужчин в рубахах с закатанными рукавами и кожаных бриджах устанавливали навес над дорожкой, ведущей от улицы к входной двери. Еще один, в суконном фартуке, под бдительным присмотром Дассета расстилал на ступеньках красный ковер. Войдя в дом, мистер Ривенхолл едва не налетел на лакея, направляющегося в бальный зал, прижимая к груди гигантскую пальму в горшке, и, чудом избежав столкновения с ним, едва успел увернуться от экономки, которая несла в столовую целую кипу скатертей камчатного полотна. Дассет, с поклоном сопроводивший мистера Ривенхолла в дом, с удовлетворенным видом сообщил ему, что в восемь вечера будет подан ужин на тридцать персон. Дворецкий добавил, что ее светлость прилегла отдохнуть в своей комнате, чтобы к началу торжеств быть во всеоружии, и что его светлость лично отбирал вина, которые будут предложены гостям за ужином. Мистер Ривенхолл, выглядевший скорее смирившимся с неизбежностью, нежели счастливым, кивнул и осведомился, не было ли для него писем.

– Нет, сэр, – ответил Дассет. – Спешу поставить вас в известность, что за ужином будет играть оркестр шотландских конных гвардейцев, поскольку мисс Софи знакома с полковником, который также оказался в числе приглашенных. Весьма приятное разнообразие, если можно так выразиться, поскольку «Свирели Пана» уже изрядно приелись с тех пор, как мы приглашали их в прошлом году на бал мисс Сесилии. Осмелюсь заметить, что мисс Софи совершенно точно знает, что и как должно быть сделано. Прошу прощения за вольность, но работать для мисс Софи – одно удовольствие, поскольку ей удается все предусмотреть, отчего я уверен, что торжества не омрачат никакие неприятности.

Мистер Ривенхолл фыркнул и удалился в свои апартаменты. Когда он появился снова, было без нескольких минут восемь, и он решил, наконец, присоединиться ко всей семье в гостиной. Две его младшие сестры, которые, перегнувшись через перила второго этажа, где располагалась классная комната, с восторгом наблюдали за суетой внизу, громким шепотом сообщили ему, что выглядит он просто блестяще и никакой другой джентльмен не сможет с ним сравниться. Он поднял голову и рассмеялся, поскольку знал, что, несмотря на свою хорошую фигуру и строгий наряд, состоявший из черных атласных бриджей до колен, белого жилета, полосатых чулок и приталенного сюртука с очень длинными фалдами, добрая половина гостей мужского пола затмит его. Но искреннее восхищение младших сестер согрело ему душу и улучшило настроение, и он, пообещав чуть позже прислать в классную комнату слугу с мороженым, вошел в гостиную и даже удосужился сделать комплименты сестре и кузине по поводу их нарядов.

Софи выбрала свое любимое платье из крепа цвета зеленого яблока, надев его поверх чехла из белого атласа, с крохотными рукавами с буфами из кружев и неровного мелкого жемчуга, обильно отделанное вышивкой и галунами. В ушах у нее покачивались изумительные бриллиантовые серьги, шею обвивало жемчужное ожерелье, а высокую прическу на затылке скреплял огромный черепаховый гребень. Джейн Сторридж расчесала и умастила маслом ее локоны на висках, так что в свете канделябров они отливали сочным каштановым блеском. Довершали наряд атласные туфельки в зеленую полоску, длинные перчатки и веер из матового крепа. Леди Омберсли, хотя и не могла не оценить столь яркий и выразительный ансамбль, с материнской гордостью в увлажнившихся глазах взирала на Сесилию. Сегодня на балу в ее доме соберется весь цвет молодости и красоты лондонского высшего общества, но она была уверена, что среди гостей не найдется девушки, которая сможет соперничать с ее Сесилией, похожей на сказочную принцессу в прозрачном белом маркизете[75]. Материал ее платья вспыхивал блестками при ходьбе, и свет свечей искрился на вышитых на нем серебряных желудях. Волосы дочери, перехваченные простой серебряной лентой, отливали червонным золотом, глаза поражали небесной голубизной, а ярко-алые губы впечатляли изяществом формы и полнотой. Рядом с Софи ее красота казалась неземной и эфемерной; отец, с ласковой любовью глядя на нее, заявил, что она похожа на фею – «королеву Маб[76] или Титанию[77], не так ли. Следовало спросить Евгению Рекстон, на кого именно.

Он так и сделал. После долгих размышлений мисс Рекстон все-таки решила почтить бал Софи своим присутствием, заручившись согласием матери и пообещав ей, что ни в коем случае не примет участия в танцах. К ужину она явилась первой, в сопровождении своего брата Альфреда, который тут же принялся беззастенчиво рассматривать Софи и Сесилию в монокль, рассыпавшись перед ними в столь неумеренных комплиментах, что щеки Сесилии порозовели, а в глазах Софи появился опасный блеск. Мисс Рекстон, нарядившаяся в платье скромного лавандового крепа и решившая для разнообразия все же насладиться вечером и не мешать другим, также похвалила наряды кузин. Ее замечания, однако, были куда более пристойны и вызвали теплую улыбку на губах Чарльза. При первой же возможности он завладел ее вниманием, придвинул ей стул и сказал:

– Я и надеяться не смел, что ты придешь к нам сегодня вечером. Благодарю тебя!

Она улыбнулась в ответ и легонько пожала ему руку.

– Маме это не понравилось, но она согласилась, что я не нарушу приличий, если приду – при условии, что не буду танцевать, разумеется.

– Рад слышать: мне представится прекрасный случай последовать твоему примеру!

Она благодарно улыбнулась ему, но сказала:

– Нет-нет, ты должен исполнить свой долг, Чарльз! Я настаиваю!

– Маркиза де Виллаканас! – объявил Дассет.

– Господи Иисусе! – пробормотал Чарльз себе под нос.

В комнату вошла маркиза, блистательная и экзотическая, в платье из золотистого атласа, украшенном множеством рубиновых и изумрудных брошей, цепочек и ожерелий. В волосах у нее красовался высокий испанский гребень, а голову прикрывала мантилья; она распространяла вокруг себя тяжелый мускусный аромат, а пол позади нее подметал длинный шлейф. Лорд Омберсли глубоко вздохнул и устремился навстречу гостье, заслуживающей самого пристального внимания.

Мистер Ривенхолл начисто позабыл о том, что не разговаривает со своей несносной кузиной, и прошептал ей на ухо:

– Как, ради всего святого, вам удалось подвигнуть ее на такие невероятные усилия?

Софи рассмеялась.

– О, она в любом случае собиралась провести несколько дней в городе, так что мне оставалось лишь снять для нее апартаменты в отеле «Пултни» да строго-настрого приказать ее служанке Пепите отправить маркизу сегодня вечером к нам.

– Я поражен тем, что ее удалось заставить хотя бы задуматься о таком невероятном напряжении сил!

– О, она знает, что иначе я пришла бы за ней сама и притащила бы ее сюда на аркане!

Гости прибывали один за другим; мистер Ривенхолл счел своим долгом помочь родителям принять их и подошел к дверям, и вскоре просторная гостиная заполнилась людьми. Всего через несколько минут после того, как часы пробили восемь, Дассет провозгласил, что ужин подан.

За столом присутствовали такие гости, что сердце любой хозяйки преисполнилось бы гордости: среди них оказалось много дипломатов и даже два министра кабинета с супругами. Леди Омберсли могла бы наполнить свои комнаты столькими представителями высшего света, сколько сочла бы нужным пригласить, но, поскольку ее супруг не проявлял особого интереса к политике, члены правительства оставались для нее вне пределов досягаемости. А вот Софи, едва знакомая с высокородными, но непримечательными и ничем не выдающимися аристократами, выросла в среде высших правительственных чиновников и развлекала знаменитых гостей, пребывая с ними в самых дружеских отношениях, с того самого дня, как впервые уложила волосы в сложную прическу и надела бальное платье. Ее друзья – или, точнее, друзья сэра Горация, – численностью намного превосходили знакомых ее тетушки, но даже мисс Рекстон, внимательно высматривавшая у Софи малейшие признаки высокомерия или заносчивости, вынуждена была признать ее поведение безупречным. Хотя можно было ожидать, что, поскольку всеми приготовлениями к балу она занималась лично, то вполне могла бы заважничать и попытаться привлечь к себе внимания больше, чем приличествовало случаю. Но Софи, напротив, старалась не находиться в центре внимания и даже не провожала гостей наверх, а за столом беседовала только с сидевшими рядом джентльменами. Мисс Рекстон, навесившая на нее ярлык вульгарной молодой девицы, вынуждена была признать, что по крайней мере в обществе ее манеры были безукоризненны.

Бал начался в десять часов вечера в зале, специально построенном для этой цели в задней части особняка. Его освещали сотни свечей в огромных хрустальных люстрах. Три дня назад с них сняли голландское полотно, в которое они были завернуты, чтобы лакеи и поваренок смогли вымыть и вычистить их, и теперь люстры сверкали, как грозди бриллиантов чистой воды. В вазах в обоих концах комнаты стояли букеты цветов, и превосходный оркестр, приглашенный на вечер невзирая на расходы (как горько отметил про себя мистер Ривенхолл), уже наигрывал танцевальные мелодии.

Очень скоро зал, несмотря на свои совсем не маленькие размеры, оказался битком набит людьми, и было вполне вероятно, что в качестве завершающего комплимента разворачивающееся действо нарекут ужасной давкой. Ни одна хозяйка не могла бы желать большего.

Бал открылся контрдансом, в котором мистер Ривенхолл, как положено правилами, танцевал со своей кузиной. Он исполнил свою часть с несомненным достоинством, она – с удивительным изяществом; мисс Рекстон, сидя в кресле у стены, покровительственно наблюдала за обоими. Мистер Фэнхоуп, самый прекрасный из всех танцоров, закружил Сесилию, что вызвало негодование мистера Ривенхолла. Он полагал, что Сесилия должна была приберечь второй танец для какого-нибудь более важного гостя, и он безо всякого удовольствия выслушивал многочисленные комплименты в адрес столь очаровательной юной пары. Нигде еще звезда мистера Фэнхоупа не сияла так ярко, как в бальном зале, и любая дама, танцевавшая с ним, чувствовала себя счастливой. Завистливые взгляды следили за Сесилией, и не одна темноволосая красавица, глядя на светловолосого франта Фэнхоупа, явно отдающего предпочтение блондинкам перед брюнетками, пожалела о том, что не выкрасила волосы в нужный цвет, стремясь угодить его вкусам.

Лорд Бромфорд, прибывший одним из первых, из‑за чувства долга, которому последовал мистер Ривенхолл, не смог воспользоваться правом станцевать с Софи первый танец. А так как после контрданса исполнялся вальс, ему удалось пригласить ее только спустя некоторое время. Пока пары вальсировали, он наблюдал за ними, стоя в сторонке, и постепенно оказался рядом с мисс Рекстон, после чего принялся развлекать ее изложением собственных взглядов на вальс. Отчасти она склонна была согласиться с ним, но вслух высказалась с предельной осторожностью, заметив, что хотя сама она не вальсирует, но и безоговорочно осуждать этот новомодный танец все-таки не следует, особенно после того, как он получил полную поддержку и одобрение в «Олмаксе».

– Однако я не видел, чтобы его танцевали в резиденции генерал-губернатора, – возразил лорд Бромфорд.

Мисс Рекстон, увлекавшаяся книгами о путешествиях, воскликнула:

– Ямайка! Как я вам завидую, сэр, ведь вы побывали на таком интересном острове! Я уверена, что это одно из самых романтических мест на свете.

Лорд Бромфорд, юность которого не была омрачена легендами Испанского Мэйна[78], ответил, что там и впрямь имеется много хорошего, и перешел к описанию целебных источников острова и различных видов мрамора, в большом количестве содержащегося в тамошних горах. Мисс Рекстон слушала его с большим интересом, сообщив впоследствии мистеру Ривенхоллу, что считает его светлость весьма образованным человеком.

Вечер был в самом разгаре, когда Софи, запыхавшаяся после энергичного вальса с мистером Уичболдом, остановилась у стены, чтобы перевести дыхание. Обмахиваясь веером в ожидании партнера, который отправился за стаканом лимонада со льдом, она наблюдала за кружившимися по залу парами. Внезапно к ней подошел приятный джентльмен и с улыбкой сказал:

– Мой друг, майор Квинтон, пообещал представить меня Великолепной Софи, но этот бездельник переходит от одной красавицы к другой, а обо мне и думать забыл! Как поживаете, мисс Стэнтон-Лейси? Вы ведь простите мне мою вольность, не правда ли? Я не должен здесь находиться, поскольку меня не приглашали, но Чарльз уверил меня, что если бы вы не полагали, будто я все еще прикован к постели, то непременно прислали бы мне приглашение.

Она окинула его своим прямым и откровенно оценивающим взором. И ей понравилось то, что она увидела. Перед ней стоял мужчина лет тридцати с небольшим, не красавец, но приятной наружности, с насмешливыми серыми глазами, придававшими ему неповторимость. Роста он был выше среднего, с широкими плечами и стройными мускулистыми ногами, которые наверняка выгодно смотрелись в сапогах для верховой езды.

– Это крайне невежливо со стороны майора Квинтона, – с улыбкой ответила Софи. – Но вы же знаете, какой он пустомеля! Мы должны были прислать вам приглашение? В таком случае простите нас! Надеюсь, ваша болезнь была не слишком серьезной?

– Увы, всего лишь неприятной и унизительной! – ответил он. – Можете поверить, что человек в моем возрасте способен пасть жертвой детской хвори, сударыня? Свинка!

Софи выронила веер и воскликнула:

– Как вы сказали? Свинка?

– Свинка, – подтвердил он, поднимая веер и подавая его ей. – Поэтому я не удивлен вашему изумлению!

– Значит, – сказала Софи, – вы и есть лорд Чарлбери?

Он поклонился:

– Собственной персоной, и, полагаю, моя дурная слава бежит впереди меня. Признаюсь, я предпочел бы не фигурировать в вашем представлении как мужчина со свинкой, но теперь вынужден с прискорбием отметить, что уже нельзя ничего поделать!

– Давайте сядем, – предложила Софи.

Он явно удивился, но сопроводил ее к дивану у стены.

– Как вам угодно! Вы позволите принести вам бокал лимонада?

– За ним уже отправился мистер Уичболд; полагаю, вы с ним знакомы. Я бы хотела сначала поговорить с вами, поскольку, как нетрудно догадаться, я много о вас слышала.

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, потому что я тоже много слышал о вас, сударыня, и это породило во мне сильнейшее желание с вами познакомиться!

– Майор Квинтон, – сказала Софи, – ужасный насмешник, поэтому осмелюсь предположить, что у вас обо мне сложилось совершенно превратное представление!

– Должен заметить, сударыня, – парировал он, – что мы оба оказались в одинаковом положении, потому как меня вы знаете только как мужчину со свинкой, и я, рискуя показаться вам самодовольным хлыщом, смею предположить, что у вас точно так же сложилось обо мне неверное представление!

– Вы совершенно правы, – серьезно ответила Софи. – У меня действительно сложилось о вас совершенно неверное представление! – Она отыскала взглядом Сесилию и мистера Фэнхоупа, кружащих по залу, глубоко вздохнула и призналась: – Ситуация изрядно осложнилась.

– Это, – проследив за ее взглядом, заметил лорд Чарлбери, – я понял и сам.

– Не представляю, – с чувством воскликнула Софи, – что на вас нашло, сэр, раз вы сподобились подхватить свинку в такой момент!

– Я не нарочно, – смиренно заявил его светлость.

– С вашей стороны это было крайне неосмотрительно! – не унималась Софи.

– Это была не просто неосмотрительность, – с болью в голосе уточнил он. – Случилось величайшее несчастье!

В эту минуту к ним подошел мистер Уичболд с лимонадом для Софи.

– Привет, Эверард! – поздоровался он. – Не подозревал, что ты уже настолько оправился и вышел в люди! Как поживаешь, старина?

– Душа моя уязвлена, Киприан! Физические страдания, которые причинила мне болезнь, – ничто по сравнению с тем, что я испытываю сейчас. Сумею ли я пережить все это?

– Не вижу повода для отчаяния, – неуклюже попытался утешить друга мистер Уичболд. – С кем угодно может случиться что-либо чертовски неприятное, но городская память коротка. Да и ты сам должен помнить, как бедняга Болтон прямо через голову своего коня полетел в Серпентайн[79]. Целую неделю все только об этом и говорили. Бедному малому пришлось даже ненадолго уехать в деревню, но потом все улеглось и забылось.

– Ты хочешь сказать, что и мне придется уехать? – поинтересовался лорд Чарлбери.

– Ни в коем случае! – решительно заявила Софи. Подождав, пока внимание мистера Уичболда привлекла какая-то леди в лилово-коричневом атласе, она повернулась к своему собеседнику и спросила напрямик: – Вы хорошо танцуете, сэр?

– Посредственно, сударыня. И уж конечно, не мне тягаться с тем блестящим молодым человеком, за которым мы оба наблюдаем.

– В таком случае, – заявила Софи, – на вашем месте я не стала бы приглашать Сесилию на вальс!

– Я уже пытался сделать это, и ваше предупреждение излишне: она приглашена на все туры вальса и даже на кадриль. Самое большее, на что мне остается надеяться, – это станцевать с нею контрданс.

– Не делайте этого! – посоветовала ему Софи. – Пытаться поговорить с партнершей во время такого танца – последнее дело, поверьте!

Он окинул ее столь же откровенным взглядом:

– Мисс Стэнтон-Лейси, вам, очевидно, известны мои обстоятельства. Не скажете ли вы мне в таком случае, каковы мои шансы и кто сей Адонис, что столь безраздельно завладел вниманием мисс Ривенхолл?

– Его зовут Огастес Фэнхоуп, он поэт.

– Звучит зловеще, – беспечно отозвался лорд Чарлбери. – Я знаком с его семейством, разумеется, но, кажется, до сих пор не встречался с этим изысканным юношей.

– Очень может быть, поскольку до недавнего времени он работал в Брюсселе у сэра Чарльза Стюарта. Лорд Чарлбери, вы кажетесь мне здравомыслящим человеком!

– Я предпочел бы вместо этого иметь античный профиль, – горестно отозвался он.

– Вы должны понять, – продолжала Софи, пропустив мимо ушей столь фривольное замечание, – что половина молодых девушек в Лондоне влюблена в мистера Фэнхоупа.

– В это нетрудно поверить, но я завидую только одной его победе.

Она собиралась было возразить ему, но в эту минуту их прервали. Лорд Омберсли, уехавший куда-то после ужина, появился вновь, на сей раз в сопровождении пожилого тучного мужчины, в котором все присутствующие без труда узнали одного из членов королевской фамилии. Это в самом деле был герцог Йорк собственной персоной, единственный из сыновей Георга Фермера[80], в точности походивший на своего отца. У него были такие же голубые глаза навыкате, нос с горбинкой, пухлые щеки и обиженно надутые губы, только он был намного крупнее отца. Туго натянутые панталоны грозили вот-вот лопнуть на его животе, он хрипел и страдал одышкой при разговоре, но принцем был добродушным и веселым, любящим удовольствия. Не придавая особого значения церемониям, он находил доброе слово для всех, кого ему представляли. И Сесилия, и Софи удостоились такой чести. Его королевское высочество выразил восхищение красотой Сесилии с той же прямотой и откровенностью, с которой ранее отпускал комплименты мисс Рекстон, и никто не сомневался в том, что, встреть он ее в менее людном месте, очень скоро пухлая герцогская длань покоилась бы у нее на талии. Софи не вызвала у него столь явных амурных устремлений, но он очень мило побеседовал и с ней, поинтересовавшись, как поживает ее отец, и высказал мнение, что сейчас сэр Гораций наверняка вовсю развлекается в обществе бразильских красоток, ловелас он этакий! После принц обменялся приветствиями еще с несколькими друзьями, прошелся по залу и в конце концов с хозяином дома и двумя приятелями удалился в библиотеку сыграть партию в вист.

Сесилию, с пылающими щеками ускользнувшую от внимания его высочества (поскольку она ненавидела преувеличенные и льстивые комплименты), перехватил мистер Фэнхоуп, который заявил ей с потрясающей прямотой:

– Сегодня вечером вы выглядите красивее, чем я мог вообразить!

– О нет! – машинально воскликнула она. – В зале невыносимо душно!

– Вы раскраснелись, но это вам к лицу. Позвольте проводить вас на балкон.

Она не стала возражать, хотя балконом громко именовался крошечный выступ, протянувшийся вдоль каждого из двенадцати длинных окон бального зала, огражденный низенькой железной решеткой. Мистер Фэнхоуп раздвинул тяжелые занавески, закрывавшие окно в дальнем конце комнаты, и Сесилия прошла в небольшую нишу. После недолгой борьбы с задвижками мистер Фэнхоуп сумел открыть двойное окно, и она ступила на узкий выступ. Прохладный ветерок обдал ее пылающие щеки, и девушка воскликнула:

– О, какая чудная ночь! Звезды!

– Вечерняя звезда, предвестница любви! – процитировал мистер Фэнхоуп, рассеянно оглядывая небо.

Но вскоре эта идиллия была грубо прервана. Мистер Ривенхолл, заметив, что молодая парочка уединилась, последовал за ними и вышел на балкон, резко бросив при этом:

– Сесилия, ты окончательно забыла о приличиях? Немедленно возвращайся в зал!

Вздрогнув от неожиданности, Сесилия быстро обернулась. Изрядно взволнованная неожиданным столкновением с лордом Чарлбери, она не сумела сдержать гнев.

– Как ты смеешь, Чарльз? – воскликнула она дрожащим голосом. – Что неприличного я совершила, выйдя на свежий воздух в обществе своего будущего супруга?

С этими словами она взяла мистера Фэнхоупа за руку и, гордо вздернув подбородок, с вызовом уставилась на брата. Ее щеки вновь заполыхали жарким румянцем. Лорд Чарлбери, одной рукой отодвинув портьеру, замер в полной неподвижности, настолько же смертельно бледный, насколько она была раскрасневшейся, и в упор смотрел на нее.

– О! – вскричала Сесилия, вырывая руку у мистера Фэнхоупа, чтобы прижать ее к пылающей щеке.

– Могу ли я узнать, Сесилия, правда ли то, что вы только что сказали? – осведомился его светлость, и в его хорошо поставленном голосе не прозвучало ни тени охвативших его чувств.

– Да! – пробормотала она.

– Дьявол меня раздери, нет! – взорвался мистер Ривенхолл.

– В таком случае позвольте вас поздравить, – с поклоном сказал лорд Чарлбери. Он отпустил тяжелую портьеру и зашагал по направлению к выходу.

Софи, уже собравшаяся присоединиться к майору Квинтону в образовавшемся оживленном кружке, извинилась перед партнером, покинула его и догнала его светлость в передней.

– Лорд Чарлбери!

Он обернулся.

– Мисс Стэнтон-Лейси! Прошу вас передать леди Омберсли мои извинения за то, что не попрощался с ней перед уходом. Кажется, сейчас ее нет в бальном зале.

– Разумеется, можете не сомневаться! Но что произошло, отчего вы так рано нас покидаете?

– Я пришел сюда, сударыня, с одной-единственной целью. Но оставаться здесь далее стало бессмысленным после того, как ваша кузина объявила, что помолвлена с молодым Фэнхоупом.

– Ну что за глупая гусыня! – жизнерадостно воскликнула Софи. – Я видела, как она выходила с Огастесом и как Чарльз последовал за ними. Можете мне поверить, это все его штучки! Так бы и надрала ему уши! Вы ездите верхом в Парке?

– Я делаю что? – не веря своим ушам, переспросил он.

– Ездите верхом в Парке?

– Разумеется, но…

– В таком случае приезжайте туда завтра утром! Не слишком рано, потому что сегодня я вряд ли лягу раньше четырех часов утра. Скажем, в десять. Не опаздывайте!

Не дожидаясь ответа, она вернулась в бальный зал, оставив его в немом удивлении смотреть ей вслед. В любой другой день он бы лишь улыбнулся ее необычному и удивительному поведению, но только что по его самолюбию влюбленного мужчины был нанесен сокрушительный удар, и, хотя внешне он сохранял спокойствие, сейчас ему было решительно не до улыбок.

Глава 10

Когда на следующий день лорд Чарлбери оседлал свою лошадь, чтобы отправиться на прогулку, он, в общем-то, не рассчитывал встретить Софи. Ему казалось невозможным, что девушка, которая танцевала всю ночь напролет, в десять часов утра отправится в Парк. Но не успел он легкой рысью проехаться по Главной аллее, как увидел, что к нему приближается великолепный вороной конь, и во всаднице узнал Софи. Натянув поводья, он сорвал с головы шляпу и воскликнул:

– А я был уверен, что вы еще крепко спите в своей постели! Или вы сделаны из железа, мисс Стэнтон-Лейси?

Она осадила Саламанку, отчего вороной жеребец заплясал от нетерпения и пошел боком.

– Фи! – смеясь, ответила она. – Или вы считаете меня настолько слабым и изнеженным созданием, что один бал способен подорвать мои силы?

Он повернул свою лошадь и поехал рядом с ней. За ними на некотором расстоянии почтительно следовал Джон Поттон. Лорд Чарлбери сделал Софи комплимент по поводу Саламанки, но она перебила его.

– Да, он прекрасный конь, но мы с вами встретились не для того, чтобы говорить о лошадях. Что за досадное недоразумение случилось вчера на Беркли-сквер! Чарльз, разумеется, – всегда и везде Чарльз! Самое забавное в том – прошу вас, улыбнитесь, ни к чему делать такое похоронное лицо! – что Огастес Фэнхоуп был поражен ничуть не меньше вас или Чарльза!

– Вы хотите сказать, что он не желает жениться на Сесилии? – требовательно спросил Чарлбери.

– О, в каком-нибудь весьма отдаленном и туманном будущем! Но уж никак не сейчас! Полагаю, что как поэту ему больше нравится быть жертвой безответной страсти! – жизнерадостно пояснила Софи.

– Самодовольный хлыщ!

– Как вам будет угодно. Я танцевала с ним прошлой ночью, после того как вы нас покинули, и, как мне представляется, оказала ему значительную услугу, предложив несколько хорошо оплачиваемых и вполне презентабельных мест и пообещав поискать среди своих знакомых какого-нибудь достойного человека, которому требуется секретарь.

– Надеюсь, он был вам благодарен, – с тяжелым вздохом ответил Чарлбери.

– Ничуть не бывало! Огастес вовсе не желает становиться чьим-либо секретарем, поскольку его душа не приемлет столь приземленных устремлений, как необходимость скучной работы ради хлеба насущного. Я обрисовала ему его будущее, причем постаралась сделать это самым наглядным образом! Рай в шалаше и дюжина детишек, лепечущих у его ног.

– Вы поистине необыкновенная девушка! – воскликнул он, с изумлением глядя на нее. – И что же, подобная картина расстроила его?

– Еще бы! Но ведь он очень благороден и великодушен, поэтому сразу принял решение жениться. От него вполне можно ожидать, что он вздумает бежать за границу.

– Что? – вскричал его светлость.

– Успокойтесь! Вам нечего опасаться! Сесилия слишком хорошо воспитана, чтобы дать согласие на столь скандальный поступок! Давайте поскачем галопом! Я знаю, это неправильно, но, похоже, сегодня утром в Парке собрались одни няни. Господи помилуй, какая незадача! Это же лорд Бромфорд на своей коренастой кобыле! Должна сообщить вам, что он покинул бал в полночь, поскольку бодрствование в такое время вредит его здоровью. Теперь мы просто обязаны пуститься в галоп, иначе он присоединится к нам и до смерти уморит своими рассказами о Ямайке!

И они помчались по обочине аллеи. Саламанка на голову опередил длиннохвостую чалую кобылу Чарлбери, пробудив в милорде нешуточный энтузиазм.

– Клянусь Богом, у вас превосходный конь! – воскликнул он. – Не представляю, как вам удается держать его в узде, сударыня! Наверное, он чересчур норовист для вас?

– Пожалуй, но, видите ли, у него прекрасные манеры. Давайте перейдем на шаг! Вы не очень обидитесь, если я спрошу вас, хотите ли вы по-прежнему жениться на моей кузине? Впрочем, можете осадить меня, если сочтете нужным!

Он ответил с нескрываемой горечью:

– Вы станете презирать меня, если я скажу: да, хочу?

– Вовсе нет. Но с вашей стороны было бы глупо придавать слишком большое значение тому, что произошло вчера вечером. Нет, подумайте сами! Вместо того чтобы недвусмысленно сообщить Сесилии о своих чувствах, вы идете к моему дяде с просьбой обратиться к ней…

– Но ведь так принято! – возразил он.

– Вероятно, вы поступили в строгом соответствии с правилами приличия, но при этом совершили самую большую оплошность, какую только могли, особенно если рассчитывали подхватить свинку до того, как сделать ей предложение!

– Полагаю, бесполезно уверять вас в том, что я не намеревался подхватить свинку! И у меня были причины полагать, что мое сватовство не будет ей неприятно.

– Думаю, она была крайне расположена к вам, – сердечно согласилась Софи. – Но в то время она еще не была знакома с Огастесом Фэнхоупом. Точнее говоря, была, но вряд ли его покрытая прыщами физиономия могла вызвать в ней нежные чувства.

– Подобные рассуждения являются слабым утешением для меня, мисс Стэнтон-Лейси.

– Зовите меня Софи! Так делают все, а мы с вами вскоре станем большими друзьями.

– Вы… вы так полагаете? – сказал он. – То есть я хочу сказать, что счастлив это слышать, разумеется!

Она рассмеялась.

– О, не стоит волноваться! Если вы все еще хотите жениться на Сесилии – я должна признаться, что до встречи с вами придерживалась иного мнения, но теперь пришла к выводу, что вы прекрасно подходите друг другу, – я подскажу вам, как следует действовать.

Он не мог не улыбнуться.

– Чрезвычайно вам признателен! Но если она любит молодого Фэнхоупа…

– Не спешите с выводами и подумайте! – взмолилась Софи. – Вспомните, как все было! Не успели вы заявить моему дяде о своих чувствах к ней, как подхватили совершенно нелепую хворь. Ей было сказано, что она станет вашей женой, – в самое что ни на есть неподходящее время! – и тут она встречает Огастеса Фэнхоупа, который похож, что должны признать и вы, на сказочного принца. И что же он делает? Поворачивается спиной ко всем бедным девицам, которые уже нацелились заполучить его в мужья, и влюбляется в красоту Сесилии! Дорогой мой сэр, он пишет стихи в ее честь! Называет ее нимфой, говорит, что блеск ее глаз затмевает звезды, и прочий вздор в таком же духе!

– Господи помилуй! – только и смог сказать его светлость.

– Вот именно! Поэтому нет ничего удивительного в том, что она потеряла голову. Смею предположить, что у вас и в мыслях не было называть ее нимфой!

– Мисс Стэнтон… Софи! Я не смогу написать ни одной строфы даже чтобы завоевать Сесилию, а если бы и мог, то будь я проклят, если бы стал сочинять что-либо подобное… Словом, как ни крути, а на это я не способен!

– О нет, и не думайте о том, чтобы попытаться соперничать с Огастесом на этом поприще! – сказала Софи. – Ваша сила заключается в том, что вы – тот самый мужчина, который может кликнуть извозчика, если пойдет дождь.

– Прошу прощения?

– А что, вы и этого не можете? – осведомилась она, повернувшись и вопросительно глядя на него, выразительно подняв брови.

– Полагаю, что могу, но…

– Поверьте мне, это намного важнее, чем уметь сочинять стихи! – сказала она. – А вот Огастес на это решительно не способен. Я знаю, о чем говорю, потому что он продемонстрировал свое бессилие в парке Челси-Гарденс. Впрочем, я догадывалась об этом и потому попросила его сопровождать нас с Сесилией в тот день, когда и слепому было ясно, что обязательно пойдет дождь. Наши муслиновые платья промокли насквозь, и мы, наверное, скончались бы от воспаления легких, если бы один из моих друзей не нанял для нас извозчика, который и отвез нас домой. Бедная Сеси! Она почти рассердилась на Огастеса!

Чарлбери расхохотался:

– Майор Квинтон рассказывал о вас чистую правду! – заявил он. – Я уже боюсь вас!

Софи улыбнулась, но сказала:

– Это лишнее, потому что я намерена помочь вам.

– Именно это меня и пугает.

– Вздор! Вы просто смеетесь надо мной. Итак, мы выяснили, что вы способны найти извозчика в ливень; кроме того, мне почему-то кажется, что когда вы приглашаете своих друзей на ужин в «Пьяццу»[81], то официанты не подсовывают вам столик на самом сквозняке.

– Нет, – согласился он, с восхищением глядя на нее.

– Огастес, разумеется, не в том положении, чтобы вести нас в «Пьяццу», да и моя тетя наверняка не позволила бы нам принять приглашение, но однажды он угостил нас чаем здесь, в Парке, и я не могла не заметить, что он относится к числу тех людей, которых официанты обслуживают последними. Я уверена, что могу положиться на вас в том, что если вы пригласите нас в театр, а после на ужин, то все пройдет без сучка без задоринки. Вам придется, конечно, пригласить и мою тетю, но…

– Ради всего святого! – прервал он ее. – Неужели вы надеетесь, что в нынешней ситуации Сесилия согласится принять мое приглашение?

– Я уверена в этом, – холодно ответила она. – Более того, вы пригласите и Огастеса.

– Ни за что! – воскликнул он.

– И выставите себя полным простофилей. Вы должны понять, что Сесилия была вынуждена заявить, будто намеревается выйти замуж за Огастеса! Вас не было рядом, чтобы завоевать ее расположение, а Огастес сочинял стихи в честь ее левой брови; и в довершение всего мой кузен Чарльз повел себя как типичный тиран, запретив ей даже думать об Огастесе и буквально приказав выйти замуж за вас! Поверьте, было бы странно, если бы она не приняла решения этого не делать!

Некоторое время он в полном молчании ехал рядом с ней, хмуро глядя вдаль перед собой.

– Понимаю, – сказал он наконец. – По крайней мере… Что ж, как бы там ни было, вы советуете мне не впадать в отчаяние!

– Не думаю, – убежденно заявила Софи, – что когда-либо посоветую кому-нибудь нечто подобное, поскольку не выношу столь малодушного поведения!

– И как же вы предлагаете мне поступить? – спросил он. – Похоже, я полностью в вашей власти!

– Откажитесь от своего предложения руки и сердца! – сказала Софи.

Он внимательно посмотрел на нее.

– Нет! Я намерен удвоить усилия…

– Вы сегодня же заедете на Беркли-сквер, – нетерпеливо прервала его Софи, – и попросите Сесилию уделить вам несколько минут. Когда она выйдет к вам…

– Я не добьюсь свидания. Она откажется со мной встретиться!

– Она выйдет к вам, потому что я скажу ей, что она перед вами в долгу. И я была бы очень благодарна, если бы вы меня не перебивали! – Он смиренно попросил прощения, и она продолжила: – Когда вы с ней увидитесь, то заверите ее, что не имеете ни малейшего желания утомлять ее и причинять страдания и что впредь никогда не заговорите с ней о своих чувствах. Вы должны вести себя преувеличенно благородно, и она поймет, что вы сочувствуете ей, а если при этом еще и сумеете показать, что ваше сердце разбито, как бы вы ни старались это скрыть, то будет вообще замечательно!

– Сдается мне, майор Квинтон вас сильно недооценил! – с чувством заявил его светлость.

– Очень может быть. Джентльмены никогда не знают, когда следует прибегнуть к невинному обману. Я нисколько не сомневаюсь, что, имей вы возможность действовать по своему усмотрению, то дали бы волю своему гневу и разразились бы напыщенной речью, что привело бы к ссоре, после чего двери этого дома закрылись бы перед вами навсегда! А вот если она будет знать, что вы не станете разыгрывать трагедию, то будет рада видеть вас в любой день, когда вы сочтете нужным нанести визит на Беркли-сквер.

– Как же я могу бывать на Беркли-сквер, если она помолвлена с другим мужчиной? Если вы воображаете, что я примусь изображать безнадежно влюбленного в надежде пробудить в Сесилии жалость, то вы ошибаетесь! Я никогда не буду комнатной собачонкой!

– Тем лучше, – невозмутимо ответила Софи. – Вы станете бывать на Беркли-сквер, чтобы повидаться со мной. Разумеется, вы не сможете чересчур быстро перенести все внимание на меня, но было бы просто замечательно, если бы сегодня вы сообщили Сесилии, что я показалась вам веселой и забавной.

– Да будет вам известно, – совершенно серьезно заявил он, – что вы самая необычная и поразительная девушка из всех, с кем сводил меня случай. Обратите внимание: я не говорю, какой именно случай – счастливый или вовсе даже наоборот, поскольку сам не имею об этом ни малейшего понятия!

Она рассмеялась:

– Но вы сделаете так, как я говорю?

– Да, – ответил он. – Насколько это будет в моих силах. Но мне хотелось бы знать всю глубину таинственных замыслов, которые крутятся в вашей очаровательной головке.

Она повернулась и посмотрела на него своими выразительными темно-серыми глазами, в которых сквозил вопрос и одновременно признание его правоты.

– Но я ведь только что сказала вам!

– Подозреваю, что еще больше вы мне не сказали.

Она лукаво улыбнулась, но в ответ лишь покачала головой. Они вновь добрались до ворот Стэнхоуп, и она натянула поводья, останавливая Саламанку, после чего протянула ему руку.

– Мне нужно возвращаться. Прошу, не бойтесь меня! Я никогда не причиняю людям зла, поверьте! До свидания! И не забудьте: я жду вас в четыре пополудни!

Вернувшись на Беркли-сквер, она обнаружила, что в доме витает тревога и отчаяние. Лорд Омберсли, которому супруга рассказала о давешнем заявлении Сесилии, впал в ярость от подобной безответственной глупости, неблагодарности и эгоизма собственных дочерей, а тут еще Хьюберт и Теодор выбрали этот крайне неподходящий момент для того, чтобы позволить Жако удрать из классной комнаты. Итак, вернувшуюся Софи встретили домочадцы, пребывающие в разной степени отчаяния и не замедлившие излить ей свои скорби и горести. Сесилия, потрясенная разговором с отцом, пожелала немедленно остаться с ней наедине в своей спальне; мисс Аддербери спешила уверить, будто неоднократно предупреждала мистера Хьюберта о том, что он не должен дразнить обезьянку, а Теодор твердил всем и каждому, что в случившемся виноват только и исключительно Хьюберт. Тот же требовал, чтобы Софи помогла ему поймать несчастную зверушку прежде, чем слух о ее побеге достигнет ушей Чарльза. А Дассет, неодобрительно отметив энтузиазм, с каким оба лакея приняли участие в охоте, разразился исполненным ледяной вежливости монологом, суть которого сводилась к следующему: он не привык, что дикие животные чувствуют себя как дома в особняке благородного джентльмена, и не намерен этого терпеть. Поскольку его спич содержал угрозу немедленно поставить в известность о случившемся его светлость, Софи решила, что должна первым делом успокоить нервы Дассета, так как уже не меньше полудюжины домочадцев сообщили ей, что лорд Омберсли пребывает в ужасном расположении духа. Поэтому она сказала Сесилии, что вскоре заглянет к ней, и заставила смягчиться дворецкого, заявив, что не нуждается в услугах лакеев. Сесилия, которой помимо унизительной беседы с отцом довелось пережить несколько неприятных минут со своим старшим братом, а потом еще и выдержать полчаса наедине с леди Омберсли, была не в настроении забавляться с обезьянками и с надрывом заявила, что Жако для Софи важнее, чем она. Селина, от всей души наслаждавшаяся драматической атмосферой нависшего над домом рока, прошипела:

– Тише! Чарльз в библиотеке!

Сесилия отрезала, что ей нет дела до того, где он находится, и убежала на второй этаж в свою комнату.

– Подумать только, какой шум поднялся из‑за пустяка! – с изумлением заметила Софи.

Ее голос, проникнув сквозь запертую дверь библиотеки, достиг ушей Тины, которая на время ее отсутствия почтила своей привязанностью мистера Ривенхолла. Левретка немедленно потребовала, чтобы ей дали возможность воссоединиться со своей хозяйкой, и благодаря ее настойчивости на сцене появился сам мистер Ривенхолл, которому пришлось отворить для собачки дверь. Заметив, что почти все его семейство собралось в холле, он холодно пожелал узнать причину этого. Но тут с нижнего этажа донесся встревоженный вскрик Амабель, и оттуда, словно вырвавшийся из ада демон, в холл влетел Жако, при виде Тины разразился жалобными криками и по оконным занавескам вскарабкался на карниз, оказавшись вне пределов досягаемости кого бы то ни было. По лестнице взбежала Амабель, за которой по пятам неслась экономка, обратившаяся к мистеру Ривенхоллу со страстной протестующей речью. По ее словам, треклятая обезьяна уничтожила одно из лучших кухонных полотенец и рассыпала по полу полную миску изюма.

– Если это чертово животное не желает никого слушаться, – заявил мистер Ривенхолл, не делая попытки извиниться за неподобающий лексикон, – то от него следует избавиться!

Теодор, Гертруда и Амабель моментально обрушились с обвинениями на Хьюберта, который, по их словам, злонамеренно дразнил Жако. Хьюберт, почувствовав, что дело запахло жареным, а также опасаясь показывать присутствующим разорванный карман сюртука, спрятался за их спинами, тогда как мистер Ривенхолл, с отвращением оглядев младших братьев и сестер, подошел к окну, вытянул руку и спокойно произнес:

– Слезай!

Жако ответил на его призыв неразборчивым жалобным бормотанием. Вид у него при этом был самый что ни на есть упрямый и несговорчивый, так что домочадцы изрядно удивились, когда после повторной команды мистера Ривенхолла шимпанзе стал медленно спускаться по занавеске. Тина, полностью разделявшая мнение Дассета и экономки о нежелательности присутствия обезьян в резиденциях благородных джентльменов, вызвала некоторую заминку тем, что залаяла, но Софи успела подхватить ее на руки и успокоить прежде, чем Жако вновь вскарабкался обратно на карниз. Мистер Ривенхолл, язвительно попросивший аудиторию воздержаться от громких звуков или неожиданных движений, опять приказал Жако спускаться. Обезьянка, удовлетворенная тем, что Тина находится под строгим присмотром, неохотно слезла с карниза, позволила взять себя на руки и обхватила тоненькими лапками шею мистера Ривенхолла. Но Чарльз, на которого подобное выражение привязанности не произвело никакого впечатления, оторвал ее от себя и вручил Гертруде, предупредив сестру, что она не должна позволить Жако удрать снова. Школьники благоразумно поспешили удалиться, до сих пор не веря тому, что у них не отобрали любимца, а Софи, тепло улыбнувшись мистеру Ривенхоллу, сказала:

– Большое спасибо! Наверняка вы обладаете магическим даром, благодаря которому животные доверяют вам. В следующий раз, когда я разозлюсь на вас, то постараюсь об этом не забыть!

– Единственная магия, кузина, заключается в том, чтобы еще сильнее не встревожить и без того перепуганное животное, – холодно ответил он, вернулся в библиотеку и закрыл за собой дверь.

– Фух! – выдохнул Хьюберт, выныривая из ниши у лестницы, ведущей на цокольный этаж. – Софи, вы только посмотрите, что это противное животное сделало с моим новым сюртуком!

– Дай-ка его мне! Я сама заштопаю его – и ради всего святого, несносное создание, не выкидывай больше сегодня никаких фокусов! – сказала Софи.

Он улыбнулся, снял сюртук и протянул его ей.

– Кстати, а что стряслось вчера ночью? – полюбопытствовал он. – Не припомню, когда я в последний раз видел папашу в таком бешенстве! Сесилия собралась замуж за Фэнхоупа?

– Спроси у нее! – посоветовала Софи. – Твой сюртук будет готов через двадцать минут – зайдешь ко мне забрать его.

Она бегом поднялась по лестнице и, не тратя времени на переодевание, села у окна, чтобы исправить урон, нанесенный разозленной обезьянкой. Иголка так и мелькала в ее руках, и она успела аккуратными стежками зашить половину дырки, когда в ее комнату вошла Сесилия. Она сочла, что Хьюберт вполне мог найти кого-нибудь другого для такой работы, и стала умолять Софи отложить шитье в сторону. Но та отказалась, заявив:

– Я могу выслушать тебя, не прерывая работы. Ну и сглупила же ты вчера, Сеси!

Услышав эти слова, Сесилия надменно вздернула подбородок и с достоинством провозгласила:

– Я обручена с Огастесом, и если мне не позволят выйти замуж за него, значит, я не выйду ни за кого!

– Как тебе будет угодно, но делать подобные заявления посреди бала!..

– А я‑то надеялась, что ты поймешь меня, Софи!

В этот момент ее кузина осознала, что чем меньше людей будет сочувствовать Сесилии, тем лучше, поэтому она беспечно ответила, не поднимая голову от работы:

– Это так и есть, но я все-таки считаю, что для своего заявления ты выбрала очень неподходящий момент!

Сесилия вновь принялась рассказывать ей о возмутительном поведении Чарльза; Софи рассеянно соглашалась, и создавалось впечатление, что ее больше заботит, как будет выглядеть после починки сюртук Хьюберта, нежели горести Сесилии. Она встряхнула его, разгладила заштопанное место и, когда в дверь постучал Хьюберт, прервала стенания Сесилии, поднявшись с места и вернув ему одежду. В результате вышло так, что, когда в четыре пополудни лорд Чарлбери передал свою визитную карточку, попросив встречи с мисс Ривенхолл, Сесилия, которую пришлось едва ли не силой заставить выйти к нему, обнаружила в нем единственного человека, кто от всей души ей сопереживал. Одного взгляда на ее бледное чело и трагические поджатые губы оказалось довольно, чтобы все мысли об обмане, сколь бы невинным он ни был, напрочь вылетели из головы его светлости. Он быстро шагнул вперед, взял ее робко протянутую руку и голосом, в котором звучала забота и любовь, произнес:

– Прошу вас, не тревожьтесь! Я пришел вовсе не для того, чтобы усугубить ваши страдания!

Глаза Сесилии наполнились слезами, и ее ладонь ответила слабым пожатием на его прикосновение, прежде чем она отняла руку, сдавленным голосом пролепетав что-то насчет его доброты и собственных сожалений. Он заставил ее сесть, опустился на стул рядом с ней и сказал:

– Мои чувства не изменились; я полагаю, это невозможно. Но мне сказали – да я и сам это понял, – что вы никогда не отвечали мне взаимностью. Поверьте, если я вам неприятен, то я искренне уважаю вас за мужество сказать мне об этом! Я с отвращением думаю о том, что вы вынуждены принимать мои ухаживания, когда ваше сердце принадлежит другому! Простите меня! Полагаю, вам пришлось выслушать немало упреков и вынести немало страданий, но у меня никогда не было намерений доставить их вам. Я даже и представить себе не мог, что… Но довольно об этом! Примите мои искренние уверения в том, что я сделаю все от меня зависящее, дабы положить конец столь невыносимым домогательствам!

– Вы – сама доброта… и внимательность! – пробормотала Сесилия. – Мне очень жаль, что… что я вселила в вас надежду, воплотить которую не в силах! Если моя благодарность за проявленную вами широту души, позволяющую вам сопереживать мне в нынешних печальных обстоятельствах, и за ваше благородство, каковое… – Голос у нее сорвался, и девушка захлебнулась слезами; она отвернулась и слабо взмахнула рукой, умоляя его о прощении.

Он взял ее руку и поцеловал:

– Не говорите больше ничего! Я всегда считал, что награда слишком высока и недостижима для меня. Хотя вы отказываете мне в близких отношениях, которых я желаю всем сердцем, мы можем остаться друзьями? Если я могу чем-нибудь услужить вам, вы ведь скажете мне об этом? Для меня это будет настоящим счастьем!

– О, не говорите так! Вы слишком добры!

Дверь отворилась. В комнату вошел мистер Ривенхолл, на мгновение замер на пороге, заметив Чарлбери, и собрался было выйти. Но его светлость поднялся и сказал:

– Я рад, что вы вернулись, Чарльз, поскольку полагаю, что с вами смогу уладить это дело легче, чем с кем-либо иным. Мы с вашей сестрой пришли к согласию, что не подходим друг другу.

– Понимаю, – сухо ответил мистер Ривенхолл. – Мне нечего сказать, кроме как выразить свое сожаление. Полагаю, вы хотите, чтобы я сообщил отцу о расторжении помолвки?

– Лорд Чарлбери был сама доброта… само великодушие! – прошептала Сесилия.

– Охотно верю, – отозвался мистер Ривенхолл.

– Вздор! – сказал Чарлбери и вновь взял ее за руку. – Сейчас я оставляю вас, но надеюсь, что смогу хотя бы иногда бывать этом доме, теперь уже как друг. И ваша дружба для меня бесценна. Быть может, я не стану плясать от радости на вашей свадьбе, но от всей души желаю вам счастья, клянусь честью!

Он пожал ей руку, отпустил ее и вышел из комнаты. Мистер Ривенхолл направился следом, проводил его вниз в холл и добавил на прощание:

– Чертовски неприятное дело, Эверард. Она лишилась рассудка! Но в том, что касается брака с этим щенком – клянусь Богом, такому не бывать!

– Ваша кузина обвиняет меня в том, что я нарочно подхватил свинку! – горестно сообщил ему Чарлбери.

– Софи! – воскликнул мистер Ривенхолл тоном, в котором не ощущалось ни малейшей симпатии. – С тех пор как эта девица поселилась в нашем доме, мы не знали ни дня покоя!

– Не думаю, что это было бы возможно, – задумчиво признал его светлость. – Она самая странная женщина из всех, кого я знаю, но, должен признать, она мне нравится! А вам?

– Решительно нет! – заявил мистер Ривенхолл.

Он проводил Чарлбери на улицу и вернулся в дом, едва не столкнувшись с Хьюбертом, который, прыгая через две ступеньки, слетел вниз по лестнице.

– Привет! Куда ты так спешишь? – поинтересовался Чарльз.

– Никуда! – ответил Хьюберт. – Пройдусь немного, только и всего.

– Когда ты возвращаешься в Оксфорд?

– На следующей неделе. А почему ты спрашиваешь?

– Хочешь завтра поехать со мной в Торп-Гранд? Я, наверное, останусь там на ночь.

Хьюберт покачал головой.

– Нет, не могу. Хочу заглянуть на пару дней в гости к Харпендену.

– Я не знал об этом. Собираетесь в Ньюмаркет?

Хьюберт покраснел.

– Черт возьми, почему мне нельзя съездить в Ньюмаркет, хотел бы я знать?

– Ты волен поступать так, как считаешь нужным, хотя я предпочел бы, чтобы ты проявлял большую разборчивость в выборе друзей. Ты твердо решил? Мы могли бы заехать туда из Торпа, если хочешь.

– Чертовски любезно с твоей стороны, Чарльз, но я уже пообещал Харпендену и теперь не могу отказаться, – угрюмо ответил Хьюберт.

– Очень хорошо. Осторожней с девицами!

Хьюберт толкнул его в плечо.

– Так и знал, что ты это скажешь!

– Я скажу кое-что еще, и тебе лучше мне поверить! Я не намерен покрывать твои долги, если ты проиграешься на скачках, так что смотри, не выходи за пределы разумного!

Не дожидаясь ответа, он вновь поднялся по лестнице в гостиную, где сестра по-прежнему сидела в той же позе, в какой он ее оставил, и горько плакала, вытирая слезы насквозь промокшим носовым платком. Он швырнул ей на колени свой.

– Если ты намерена и дальше обливаться слезами, то возьми мой платок! – посоветовал он. – Ну, ты довольна? Еще бы! Не каждая девушка может похвастать тем, что отвергла ухаживания такого человека, как Чарлбери!

– Я не намерена хвалиться этим! – вспылила она. – Но мне нет дела до состояния и положения в обществе! Если мои чувства устремлены в совершенно ином направлении…

– Ты могла бы подумать также о его уме и благородстве! Во всей Англии не сыскать другого такого человека, Сесилия! И не обольщайся, что найдешь те же качества в своем поэте! Очень хочется, чтобы тебе не пришлось пожалеть о том, что ты сегодня сделала.

– Мне прекрасно известно, сколь многими добродетелями обладает лорд Чарлбери, – негромко сказал она, вытирая мокрые щеки платком брата. – Нет, в самом деле, я нахожу его наиболее достойным из всех своих знакомых, а если и плачу, то только оттого, что вынуждена была ранить его чувства!

Мистер Ривенхолл подошел к окну и остановился перед ним, глядя на площадь.

– Теперь уже бессмысленно об этом сожалеть. После твоего заявления прошлой ночью едва ли Чарлбери захочет на тебе жениться. И что ты намерена делать? Должен предупредить, что отец никогда не даст согласия на твой брак с Фэнхоупом.

– Потому что ты не позволишь ему этого! О Чарльз, неужели мало того, что ты сам хочешь заключить брак по расчету, так еще и от меня требуешь того же? – пылко вскричала она.

Он замер:

– Опять работа моей кузины! До ее приезда в Лондон ты бы не осмелилась разговаривать со мной в таком тоне! Мое уважение к Евгении…

– Если бы ты любил, Чарльз, то не говорил бы о своем уважении к Евгении!

Именно в этот крайне неудачный момент Дассет ввел в комнату мисс Рекстон. Сесилия поспешно спрятал платок брата, и на щеках у нее заалел жаркий румянец; мистер Ривенхолл отвернулся от окна и с усилием проговорил:

– Евгения! Какой неожиданный и приятный сюрприз! Как поживаешь?

Она протянула ему руку, но сказала, глядя на Сесилию:

– Скажи, что это не так! Еще никогда в жизни я не испытывала такого потрясения, как вчера, когда Альфред сообщил мне, что произошло здесь минувшей ночью!

Брат и сестра непроизвольно придвинулись друг к другу.

– Альфред! – повторил мистер Ривенхолл.

– Когда мы ехали домой вчера после бала, он сказал, что невольно подслушал то, что сказала тебе Сесилия, Чарльз. И лорд Чарлбери! Я не могла поверить, что такое вообще возможно!

Братские узы и привязанность удерживали мистера Ривенхолла на месте рядом с сестрой, но выглядел он крайне раздосадованным, поскольку был очень зол на Сесилию за то, что она поставила его в такое неловкое положение. Не терпящим возражений тоном он произнес:

– Если ты имеешь в виду, что Сесилия и лорд Чарлбери решили, будто не подходят друг другу, то ты совершенно права. Не знаю, какое до этого дело Альфреду и почему он поспешил доложить тебе о том, что… подслушал!

– Мой дорогой Чарльз, он знает, что заботы и тревоги твоей семьи – и мои тоже!

– Премного благодарен, но у меня нет желания обсуждать этот вопрос.

– Извините! Мне надо идти к маме! – сказала Сесилия.

Она выскользнула из комнаты, а мисс Рекстон многозначительно посмотрела на мистера Ривенхолла и произнесла:

– Я не удивляюсь тому, что ты так расстроен. Дело крайне неприятное, и, думаю, можно не ломать голову над тем, чье влияние вынуждает Сесилию вести себя подобным образом!

– Не имею ни малейшего представления, что ты имеешь в виду.

Его неприветливый тон недвусмысленно свидетельствовал, что ей лучше сменить тему, но неприязнь к Софи превратилась у нее в навязчивую идею, и она продолжала, отбросив всякую осторожность:

– Ты наверняка заметил, дорогой Чарльз, что наша милая сестра попала под влияние своей кузины. Я уверена, что ни к чему хорошему это не приведет. Вне всякого сомнения, у мисс Стэнтон-Лейси имеется масса достоинств, но я всегда думала, что ты прав, говоря, будто она начисто лишена возвышенности чувств и мыслей.

Мистер Ривенхолл, который сразу решил, что в поведении его сестры повинна Софи, без малейших колебаний возразил:

– Ты ошибаешься: я никогда не говорил ничего подобного!

– Разве? А мне помнится, будто ты утверждал нечто в этом роде, но это не имеет значения! Какая жалость, что леди Омберсли была вынуждена предоставить ей кров в такое несчастливое время. Всякий раз, входя в дом, я чувствую произошедшие в нем перемены. Даже дети…

– Во всяком случае, в нем стало гораздо веселее и радостнее, чем раньше, – перебил он ее.

Мисс Рекстон принужденно рассмеялась.

– Дом растерял покой и умиротворение! – Она принялась разглаживать морщинки на своих перчатках. – А тебе известно, Чарльз, что меня всегда восхищала атмосфера этого дома? Его стиль и элегантность? Я знаю, в этом была твоя заслуга! И мне больно видеть, как этот строгий покой – который я полагаю несомненным достоинством – вдребезги разбит ее буйной и дикой натурой. Не далее как вчера я размышляла о том, что бедная маленькая Амабель совершенно отбилась от рук! Разумеется, мисс Стэнтон-Лейси потворствует ей ненамеренно. Не следует забывать, что она сама получила крайне беспорядочное воспитание!

– Моя кузина, – решительно заявил мистер Ривенхолл, словно ставя окончательную точку в их споре, – всегда очень добра к детям и пользуется благосклонностью моей матери. Должен добавить, что присутствие Софи многократно улучшило ее расположение духа. У тебя есть какие-нибудь дела в этой части города? Могу ли я сопроводить тебя? Через двадцать минут мне надо быть на Бонд-стрит.

Перед лицом столь суровой отповеди мисс Рекстон не смогла ничего добавить. Щеки у нее порозовели, губы плотно сжались, но она сумела подавить язвительный ответ и сказала, сохраняя хотя бы видимость покладистости:

– Спасибо, мне надо заехать в библиотеку за мамой. Я прибыла в ландо и с радостью подвезу тебя, куда нужно.

Поскольку местом, куда направлялся Чарльз, оказалась Боксерская школа Джексона, вряд ли можно было ожидать, что это порадует мисс Рекстон, поскольку она не любила ни один вид спорта, а бокс вообще считала варварским развлечением. Евгения с высокомерной насмешкой посмотрела на мистера Ривенхолла, давая понять, что оскорбилась предпочтением, которое он отдает прославленному боксеру перед ее обществом, но не сказала больше ни слова.

Сесилия тем временем поспешно направилась не к леди Омберсли, а в комнату своей кузины, которую застала сидящей перед туалетным столиком с зеркалом. Софи рассматривала какой-то обрывок бумаги. Джейн Сторридж убирала в шкаф ее наряд, но когда в спальню вошла Сесилия, горничная, очевидно, решила, что ее присутствие стало нежелательным, и, презрительно фыркнув, подхватила сапоги для верховой езды Софи, сунула их под мышку и с гордым видом удалилась.

– Что бы это могло быть, Сеси? – нахмурившись, спросила Софи, глядя на листочек бумаги, который держала в руке. – Джейн говорит, что нашла его возле окна и подумала, будто он принадлежит мне. Какое смешное имя! Голдхэнгер, Медвежий переулок, Флит-лейн. Почерк мне незнаком, и я не понимаю, как он… О, какая же я глупая! Должно быть, листок выпал из кармана сюртука Хьюберта!

– Софи! – воскликнула Сесилия. – У меня только что состоялся поистине кошмарный разговор с Чарлбери!

Софи отложила листок в сторону.

– Боже милосердный, каким же образом?

– Я вдруг поняла, что мои чувства к нему претерпели самые решительные изменения! – провозгласила Сесилия, опускаясь в кресло. – Никто – никто – не смог бы вести себя с большей добротой и великодушием! Как я жалею, что ты уговорила меня увидеться с ним! Встреча получилась чрезвычайно болезненной и мучительной!

– О, не обращай на него внимания! – небрежно отмахнулась Софи. – Давай лучше подумаем о том, как подобрать Огастесу достойное занятие!

– Как ты можешь быть такой бессердечной? – возмутилась Сесилия. – Он был так добр ко мне, а я не могла не думать о том, какие страдания ему причинила!

– Осмелюсь предположить, он быстро оправится, – беззаботно отозвалась Софи. – Десять к одному, что еще до конца месяца он влюбится в другую женщину!

Похоже, подобное пророчество ничуть не утешило Сесилию, но вскоре она сказала:

– Разумеется, я тоже на это надеюсь, ибо могу тебе сказать, что разрушать жизнь мужчины не очень-то приятно!

– Как ты думаешь, сегодня будет дождь? И стоит ли мне надевать свою новую шляпку? Я намерена пофлиртовать с Чарлбери: он мне понравился.

– Желаю успеха, – после недолгой паузы неуверенно проговорила Сесилия. – Но он показался мне человеком, не склонным к пустому флирту. Для этого он слишком джентльмен!

Софи рассмеялась.

– Это мы еще посмотрим! А сейчас посоветуй мне, какую шляпку надеть! Соломенная просто очаровательна, но если пойдет дождь…

– Мне решительно все равно, какую шляпку ты наденешь! – бросила Сесилия.

Глава 11

Остаток дня прошел незаметно и без каких-либо значимых событий. Софи прокатила Сесилию в своем фаэтоне по Парку, а потом высадила ее, чтобы она могла насладиться прогулкой с мистером Фэнхоупом, который, согласно предварительной договоренности, поджидал их у Манежа. Ее место занял сэр Винсент Талгарт, который оставил Софи только после того, как заметил, что у ограды, отделявшей проезжую часть дороги от Роттен-роу[82], остановилось ландо маркизы де Виллаканас. Она привлекла всеобщее внимание количеством и высотой страусовых перьев на своей шляпке и приветствовала его ленивой улыбкой, а обратившись к Софи заявила, что лондонские магазины не идут ни в какое сравнение с парижскими. В тот день на Бонд-стрит она не увидела ничего, что вызвало бы в ней желание развязать тесемки своего кошеля. Но, как оказалось, сэр Винсент знал одну модистку на Брутон-стрит, которая, по его убеждению, с одного взгляда сможет распознать стиль и исключительность такой клиентки, и предложил сопроводить маркизу в ее заведение.

Софи слегка нахмурилась, но прежде чем успела сообразить, что все это значит, ее вниманием завладел лорд Бромфорд. Из вежливости ей пришлось пригласить его на прогулку по Парку в своем фаэтоне. Он уселся рядом и, заявив, что получил огромное удовольствие от бала в особняке Омберсли, сделал ей официальное предложение руки и сердца. Софи без колебаний и смущения отклонила его. Лорд Бромфорд пришел в замешательство, но ненадолго, провозгласив, что страсть заставила его действовать чересчур поспешно, но он не отчаивается и надеется на счастливое завершение своего сватовства.

– Когда ваш родитель вернется к этим берегам, – провозгласил он, – я по всей форме обращусь к нему за разрешением признаться вам в своих чувствах. Вы совершенно правы, настаивая на соблюдении всех правил приличия, и я должен просить у вас прощения за то, что нарушил нормы этикета. Только сильная страсть, охватившая меня, – и должен сказать вам, что даже настойчивые уговоры моей матушки, к которой я испытываю глубочайшее сыновнее почитание, не смогли поколебать мою решимость – словом, как я уже говорил, только сильная страсть вынудила меня позабыть…

– Думаю, – сказала Софи, – что вы должны заседать в Палате лордов. Вы еще не делаете этого?

– Как странно, – ответил его светлость, раздувшись от гордости, – что вы задали мне подобный вопрос, потому что я как раз собирался этим заняться. Меня представит поручитель, который славен своим высоким происхождением не меньше, чем судейской квалификацией, и полагаю…

– Я ничуть не сомневаюсь в том, что вам судьбой уготовано стать великим человеком, – сказала Софи. – Сколь бы продолжительными и сложными ни были этапы вашего развития, вы никогда не теряли себя! Смотрите, какие очаровательные листочки распустились на буковых деревьях! Знаете ли вы другое дерево, способное соперничать с буком в красоте? Я, например, нет!

– Безусловно, очень изящное дерево, – нехотя согласился лорд Бромфорд, покровительственно глядя на бук. – Однако оно едва ли может сравниться в величественности с красным деревом, которое растет в Вест-Индии, или в полезности – с оксандрой ланцетолистной. Иногда я спрашиваю себя, мисс Стэнтон-Лейси, а многие ли знают о том, что оси для их экипажей изготавливают именно из оксандры?

– В южных провинциях Испании, – ответила Софи, – в изобилии произрастает пробковый дуб.

– Еще одним чрезвычайно интересным деревом, которое можно встретить на Ямайке, – продолжал его светлость, – является балата. Кроме того, там растет розовое дерево, черное дерево, железное дерево…

– Северные провинции Испании, – с вызовом заявила Софи, – славятся разнообразными видами произрастающих там кустарников, включая и те, которые мы называем ладанником, и… и… О, это же лорд Фрэнсис! Мне придется высадить вас, лорд Бромфорд!

Ему явно не хотелось выходить, но, поскольку лорд Фрэнсис уже махал Софи рукой, выражая желание поболтать с нею, он не стал возражать. Когда фаэтон остановился, его светлость величественно сошел на землю, а лорд Фрэнсис с необычайной ловкостью вскарабкался наверх и занял его место, заявив:

– Софи, давешний бал был просто великолепен! Ваша кузина – премиленькое создание, право слово!

Софи вновь тронула лошадей с места.

– Фрэнсис, пробковый дуб действительно растет в южных провинциях Испании?

– Господи, Софи, откуда мне об этом знать? Это же вы жили в Кадисе! Неужели не помните? Да и кому нужны эти ваши пробковые дубы, в конце концов?

– Надеюсь, – тепло сказала Софи, – что когда вам надоест быть самым известным волокитой Европы, Фрэнсис, вы найдете себе очень красивую супругу, поскольку вы ее заслуживаете! А вам известно что-нибудь о балате?

– В жизни о ней не слышал! А что это такое? Какой-то новый танец?

– Нет, это дерево, растущее на Ямайке. Надеюсь, ваша супруга будет столь же добросердечна, сколько и красива.

– Можете не сомневаться! Но знаете, что я вам скажу, Софи? Это совсем на вас не похоже – задаваться мыслями о каких-то деревьях! Что это на вас нашло?

– Лорд Бромфорд, – со вздохом ответила Софи.

– Как, этот скучный тип, который только что сидел рядом с вами? Вчера вечером он рассказывал Салли Джерси о том, как полезно гвинейское просо для лошадей и коров – слышали бы вы его! Я лично еще никогда не видел, чтобы бедная Немая внимала кому-нибудь в таком молчании!

– Жаль, что она его не одернула. Я должна буду высадить вас у Манежа, потому что там меня ждет Сесилия.

Сесилия со своим кавалером действительно оказалась в назначенном месте. Лорд Фрэнсис спрыгнул с фаэтона, и именно ему пришлось подсаживать Сесилию наверх. Мистер Фэнхоуп в это время погрузился в мечтательное созерцание нескольких нарциссов, затем простер руку вперед и продекламировал:

– Нарциссы цветут первыми, опережая прилет ласточек!

После встречи с возлюбленным расположение духа Сесилии, по-видимому, отнюдь не улучшилось. Его планы относительно их будущей жизни оставались крайне туманными и расплывчатыми, но зато у него уже родился замысел эпической баллады, которая в мгновение ока сделает его знаменитым, на что он всерьез рассчитывал. А пока сие великое произведение обретало окончательные формы, он, по его словам, не возражал бы против места библиотекаря. Но поскольку Сесилия не могла представить себе, что отец или брат испытают удовлетворение, выдав ее замуж за библиотекаря, эта огромная уступка со стороны мистера Фэнхоупа повергла ее в еще большее отчаяние. Она даже решилась на то, чтобы предложить ему задуматься о профессии политика, но он лишь ответил:

– Сколь жалкое времяпрепровождение! – И это совершенно не вписывалось в такой превосходный план. А когда он заявил, что с момента смерти мистера Фокса[83] десять лет назад в стране так и не появился лидер, которому желал бы служить наделенный разумом и чувствами человек, это замечание лишь доказало, что вряд ли его политические взгляды получат большую поддержку ее семьи, нежели его поэтические склонности.

Софи, уяснив себе суть происходящего из отрывочных и кратких реплик Сесилии, отнеслась к этому довольно жизнерадостно и даже беззаботно, заявив:

– Ничего страшного! Значит, нам нужно найти великого человека, который согласился бы стать его покровителем! – Отчего Сесилия лишний раз убедилась в том, как плохо кузина понимает ее душевные терзания.

Перед тем как спуститься к ужину, Софи отдала Хьюберту злополучный клочок бумаги. Она почти забыла о нем, но реакция кузена на находку оказалась столь странной, что мгновенно породила в ее голове самые невероятные предположения, чего он наверняка не желал. Хьюберт буквально выхватил его у нее из рук, воскликнув:

– Где вы его нашли? – А когда она терпеливо объяснила, что, скорее всего, он выпал из кармана его сюртука, когда она зашивала карман, юноша сказал: – Да, это принадлежит мне, но я не знал, что засунул его туда! Я не могу сказать, что там написано, но умоляю никому не сообщать об этом!

Ей оставалось только заверить его в отсутствии у нее подобных намерений, но юноша выглядел настолько расстроенным, что вызвал у Софи определенные подозрения. Они лишь окрепли после того, как Хьюберт вернулся домой, проведя несколько дней в гостях у своего друга мистера Харпендена. Он вел себя как человек, получивший сокрушительный удар, от которого так и не смог оправиться, и Софи воспользовалась первой же возможностью, чтобы поинтересоваться, не случилось ли чего. Мистер Ривенхолл еще вчера уехал из Лондона в Торп-Гранд – поместье в Лестершире, унаследованное им от двоюродного дедушки, и до сих пор не вернулся; но Хьюберт ясно дал понять кузине, что даже обстоятельства крайнего порядка не заставят его обратиться к старшему брату за помощью и советом.

– Он не стал миндальничать и прямо заявил мне, что не намерен… Ладно! Это не имеет значения!

– Осмелюсь заметить, – невозмутимо сказала Софи, – что Чарльз часто говорит не то, что думает на самом деле. Расскажи мне, что случилось, Хьюберт! Верна ли моя догадка, что в Ньюмаркете ты проиграл крупную сумму?

– Если бы только это! – неосторожно ответил он.

– Что ж, если это еще не самое печальное, Хьюберт, то я хочу, чтобы ты рассказал мне все без утайки! – сказала она, дружески улыбнувшись ему. – Будь уверен, ты вполне можешь мне довериться, потому что сэр Гораций воспитал меня в твердом убеждении, что нет ничего более гадкого, чем выбалтывать чужие секреты. Подозреваю, что у тебя неприятности, и, если ты мне ничего не расскажешь, я намекну на это обстоятельство твоему брату. Ставлю десять против одного, что все будет только хуже, если ты и дальше станешь упираться, не слушая ничьих советов!

Он побледнел:

– Софи, вы не посмеете…

Глаза ее лукаво сверкнули.

– Разумеется, я не стану этого делать! – призналась она. – Поскольку ты ничего не желаешь рассказывать мне по доброй воле, придется задавать тебе вопросы. Здесь замешана женщина? То, что сэр Гораций называет «несчастной любовью»?

– Софи! Клянусь честью… Нет! Ничего подобного!

– Значит, речь идет о деньгах?

Он не ответил, и спустя мгновение она приглашающим жестом похлопала рядом с собой по софе, на которой сидела, и сказала:

– Прошу тебя, садись! Думаю, что все далеко не так страшно, как тебе представляется.

Он коротко хохотнул, но после недолгих уговоров уселся рядом с ней и обхватил голову руками.

– Я выкручусь. А если дело дойдет до крайностей, то всегда можно записаться на военную службу!

– Действительно, – согласилась она. – Но мне кое-что известно об армии, и я не думаю, что жизнь в строю придется тебе по вкусу. Кроме того, это повергнет мою тетю в отчаяние!

Вряд ли можно было надеяться, что молодой человек вроде Хьюберта с готовностью примется рассказывать о своих трудностях женщине, которая к тому же была младше него; но после долгих уговоров Софи все-таки удалось вытянуть из кузена правду. Рассказ получился не очень связный, и она несколько раз вынуждена была прерывать его повествование, задавая наводящие вопросы, но в конце концов сумела выяснить, что он угодил в лапы к ростовщику. У Хьюберта возникли некоторые сложности с долгами, которые он наделал во время прошлого учебного года в Оксфорде и полную сумму которых не осмелился назвать старшему брату, надеясь, со всей наивностью юности, расплатиться с ними самостоятельно. У него имелись надежные друзья, осведомленные обо всех игорных домах Лондона; капелька удачи при игре в кости или, скажем, в рулетку помогла бы ему привести свои дела в порядок. Но когда во время рождественских каникул он прибегнул к этому методу, его усилия завершились беспрецедентным невезением. Он до сих пор с содроганием вспоминал те убийственные и страшные вечера, и это обстоятельство позволило его мудрой кузине заключить, что азартные игры ему не по душе. Обремененный долгами чести и к тому же оказавшийся в весьма натянутых отношениях со старшим братом из‑за куда меньших прежних долгов, он не видел другого выхода, кроме как прыгнуть в реку или обратиться к евреям. Но даже и в этом случае, клятвенно уверил он Софи, он никогда не пошел бы к проклятому ростовщику, не будь он твердо уверен в том, что через шесть месяцев сполна расплатится с этой акулой.

– Ты имеешь в виду, что в следующем месяце станешь совершеннолетним? – уточнила Софи.

– В общем, нет, – признался он и покраснел. – Хотя, пожалуй, именно об этом и подумал Голдхэнгер, когда согласился одолжить мне денег. Но я ему об этом не говорил, честное слово! Лишь намекнул, что вскоре надеюсь стать обладателем крупной суммы, и я действительно на это рассчитывал, Софи! Я и подумать не мог, что снова проиграю! Боб Гилмортон – мой старый друг! – хорошо знает владельца, и он поклялся, что лошадь не может проиграть!

Софи, обладавшая прекрасной памятью, моментально вспомнила, что имя Голдхэнгера было написано на том самом клочке бумаги, который обнаружился в ее спальне, но не стала комментировать сей факт, а лишь поинтересовалась, проиграла ли злосчастная лошадь забег.

– Она не заняла ни одно из призовых мест! – простонал Хьюберт.

Софи кивнула с понимающим видом:

– Сэр Гораций говорит, что если ты намерен привести свои дела в порядок, поставив все на лошадь, то она никогда не победит, – заметила она. – А еще он говорит, что, садясь играть с пустыми карманами, непременно проиграешь. На выигрыш можно рассчитывать только тогда, когда не нуждаешься в деньгах. Сэр Гораций всегда прав!

Хьюберт не стал с этим спорить и несколько минут рассказывал о том, как шла его лошадь, и при этом ругал владельца, тренера и жокея на чем свет стоит, так что они вполне могли бы подать на него в суд за клевету, будь его собеседником кто-нибудь менее заслуживающий доверия, чем его кузина. Она, не перебивая, сочувственно выслушала его, и только когда он умолк, заговорила о том, что считала наиболее важным.

– Хьюберт, ты еще несовершеннолетний, – сказала она. – А я знаю, что одалживать деньги малолетним – преступление, потому что когда юный мистер… Не будем называть его имени, оно и так всем известно! Так вот, когда один мой знакомый молодой человек попал в похожую историю, то пришел к сэру Горацию за советом, и сэр Гораций ответил ему именно так. Насколько мне известно, закон предусматривает очень суровое наказание за подобный поступок.

– Да, я знаю, – ответил Хьюберт. – Большинство ростовщиков не пошли бы на такое, но… Словом, один мой приятель знал этого типа, Голдхэнгера, дал мне его адрес и… и научил меня, что ему говорить, а также сообщил, какие проценты я должен буду выплачивать. Хотя тогда меня это не слишком интересовало, потому что я был уверен в том…

– Долг очень велик? – спросила Софи.

Он кивнул.

– Да. Я хоть и соврал ему насчет своего возраста, но он все равно догадался, что мне нет двадцати одного года, так что теперь… Я в его власти. А я‑то надеялся, что смогу расплатиться с ним после скачек.

– Сколько ты у него одолжил, Хьюберт?

– Пять сотен, – пробормотал он.

– Боже милосердный, и все это ты проиграл в карты? – воскликнула она.

– Нет, но я хотел поставить сотню на ту чертову клячу, – пояснил он. – Не было смысла занимать ровно столько, чтобы только рассчитаться с долгами, потому что мне ведь предстояло расплачиваться еще и с Голдхэнгером!

Подобный гениальный метод обретения финансового благополучия не мог не вызвать у Софи улыбку, но Хьюберт явно обиделся, и она поспешно попросила у него прощения, заявив:

– Мне совершенно ясно, что твой мистер Голдхэнгер – подлый мошенник!

– Да, – удрученно признался Хьюберт. – Он – старый злобный дьявол, а я был так глуп, что обратился к нему. Конечно, тогда я не знал о нем того, что знаю сейчас, но стоило мне его увидеть… Впрочем, что толку горевать о прошлом!

– Ты прав, уже слишком поздно, но и отчаиваться не стоит! Уверена, тебе нечего бояться, так как он наверняка знает, что не сможет взыскать свои деньги с несовершеннолетнего, и никогда не осмелится подать на тебя в суд.

– Черт возьми, Софи, я должен вернуть этому типу деньги, которые взял у него в долг! К тому же это еще не все. Он потребовал у меня залог, и я… я согласился!

Он выглядел совершенно раздавленным, и в голове у Софи моментально пронеслись ужасные подозрения.

– Хьюберт, ты ведь не отдал ему в заклад какую-нибудь фамильную драгоценность или… или что-нибудь в этом роде, а?

– Господи помилуй, нет, конечно! Я не настолько плох! – с негодованием вскричал он. – Это принадлежало мне и вряд ли считалось фамильной драгоценностью, хотя если обнаружится, что я это потерял, то шум поднимется до небес, а меня обвинят в краже! Эту вещь оставил мне дедушка Стэнтон-Лейси: бесполезная безделушка, потому что мужчины сейчас такое не носят. Но дедушка, конечно, носил, и мама говорит, что, глядя на это, она так и видит деда будто живого, потому что он никогда с этой вещью не расставался, – поэтому можете себе представить, какой разразится скандал, когда она узнает, что я заложил ее! Это перстень с крупным квадратным изумрудом в окружении бриллиантов. И как я с ним выглядел бы? Словно какой-нибудь Ромео Коутс[84] или богатый мещанин, пытающийся любой ценой привлечь к себе внимание! Мама хранила его у себя, и я не знал, что он завещан мне, пока в прошлом году не отправился на бал-маскарад, и она дала мне его надеть, сказав, что перстень теперь мой. Так что когда Голдхэнгер потребовал от меня залог, я… я не мог придумать, что бы еще отдать ему, и… В общем, я знал, где мама хранит его, и взял! Только не говорите, будто я украл его, потому что это не так, а она держала его у себя только потому, что я его не носил!

– Нет-нет, конечно, я знаю, что ты не вор! – поспешно заверила его Софи.

Он с неподдельным интересом изучал костяшки собственных пальцев.

– Да. Имейте в виду, я вовсе не говорю, что поступил правильно, взяв его из шкатулки матери, но… ведь он был моим!

– Конечно же неправильно! – сказала Софи. – Пожалуй, она бы рассердилась на тебя, так что мы должны поскорее вернуть его на место.

– Мне бы очень этого хотелось, но, боюсь, теперь ничего не получится. Я не знаю, что мне делать! Когда та лошадь проиграла, я готов был пустить себе пулю в лоб! Но не стал этого делать, потому что вопрос бы не решился, а вот скандал разгорелся бы нешуточный.

– Как хорошо, что ты рассказал мне обо всем! Я точно знаю, что ты должен сделать. Расскажи эту историю своему брату! Он, скорее всего, сильно отругает тебя, но зато, можешь быть уверен, поможет выпутаться из неприятностей.

– Вы его не знаете! Отругает, как же! Можете не сомневаться, что он заставит меня бросить Оксфорд и отправит в армию или что-нибудь в этом роде! Я испробую все, что смогу, прежде чем пойду к нему!

– Очень хорошо, тогда я одолжу тебе пятьсот фунтов, – сказала Софи.

Он покраснел до корней волос:

– Вы, конечно, важная персона, Софи, – нет, я хотел сказать, отличная девушка! Я чертовски благодарен вам и все такое, но, разумеется, не могу занимать у вас деньги! Нет-нет, пожалуйста, не настаивайте! Об этом не может быть и речи! Кроме того, вы не понимаете! Старый кровопийца заставил меня написать расписку, что деньги я взял под пятнадцать процентов в месяц!

– Боже милосердный, как ты мог согласиться на такие чудовищные условия?

– А что мне оставалось? Мне нужны были деньги, чтобы выплатить карточные долги, и я знал, что к «Говарду и Гиббсу» или в другую контору идти бесполезно, потому что они указали бы мне на дверь.

– Хьюберт, я совершенно уверена, что он не сможет получить с тебя ни пенни ссудного процента! По закону он не вправе требовать даже основную сумму! Позволь мне одолжить тебе пятьсот фунтов, отдай их ему и обяжи вернуть тебе расписку и перстень! Скажи ему, что если он не согласится взять их, то ему же будет хуже!

– А он пожалуется на меня в Оксфорд! Говорю вам, Софи, он редкий мошенник и постарается сделать все, чтобы навредить мне! Ведь он не просто ростовщик; собственно, я почти уверен, что таких называют скупщиками краденого или менялами. Более того, он наверняка откажется вернуть мне перстень; и даже если я привлеку его к ответственности, то просто продаст его, и дело с концом.

Хьюберт остался глух ко всем доводам Софи. Юноша явно боялся мистера Голдхэнгера, чего Софи не могла понять и поэтому решила, что над ним нависла угроза гораздо серьезнее той, в которой он ей признался. Она не стала докапываться до сути, поскольку почти не сомневалась в том, что ей она не покажется столь устрашающей. Вместо этого она спросила у кузена, что он намерен предпринять с целью выпутаться из неприятного положения, если не хочет ни обращаться к брату, ни взять деньги у нее. Ответ прозвучал весьма неопределенный, поскольку Хьюберт был еще достаточно молод, чтобы верить в своевременные чудеса. Он несколько раз повторил, что у него есть целый месяц до того, как ему придется предпринимать что-либо отчаянное, и, неохотно соглашаясь с тем, что ему, вероятно, в конце концов все-таки придется обратиться за помощью к брату, явно рассчитывал, что произойдет некое событие, которое избавит его от подобной необходимости. Попытавшись напустить на себя беззаботный вид, он даже стал умолять Софи не забивать себе голову подобной ерундой, и она, убедившись, что спорить с ним бесполезно, больше не стала ничего говорить.

Но после его ухода она некоторое время сидела, подперев подбородок ладонью и погрузившись в глубокие раздумья. Первым ее порывом было передать это дело в руки стряпчего сэра Горация, но потом она с сожалением отказалась от этой мысли. Софи достаточно хорошо знала мистера Меридена, чтобы понимать: он всеми силами воспротивится ее намерению вернуть ростовщику пятьсот фунтов. Совет, который он мог ей дать, наверняка приведет к разоблачению совершенной Хьюбертом глупости, чего, естественно, допустить было нельзя. Она мысленно перебрала своих друзей, но по тем же причинам отбросила всех до единого. Но будучи не из тех, кто оказывается от осуществления задуманного, она и мысли не допускала, чтобы бросить своего молодого кузена на произвол судьбы. Похоже, ей не оставалось иного выхода, кроме как самой отправиться к этому подлому злодею, мистеру Голдхэнгеру. Это решение Софи приняла после долгих раздумий, поскольку она хоть и ни капли не боялась мистера Голдхэнгера, но понимала, что молодым девушкам не пристало наносить визиты ростовщикам-лихоимцам, ибо подобное поведение будет сочтено в свете возмутительным и неподобающим. Однако поскольку она не видела оснований опасаться, что кто-нибудь (за исключением, пожалуй, одного Хьюберта) узнает об этом, то пришла к выводу, что поддаваться ханжеским угрызениям совести было бы нелепо и смешно: от дочери сэра Горация Стэнтон-Лейси следовало ожидать совсем иного поведения!

Приняв решение вмешаться в дела Хьюберта, она, по своему обыкновению, немедленно приступила к действиям. Также не в ее правилах было рассчитывать воспользоваться счетом сэра Горация и снять с него означенную сумму, чтобы выплатить долг Хьюберта. По ее мнению, которое отец, без сомнения, разделил бы, одно дело – потратить пять сотен фунтов на бал, для того чтобы войти в лондонское высшее общество, и совсем другое – проявить благотворительность по отношению к племяннику, о существовании которого он, скорее всего, даже не подозревал. Вместо этого она отперла свою шкатулку и, перебрав ее содержимое, вынула оттуда бриллиантовые серьги, которые всего год назад сэр Гораций приобрел для нее у «Ранделла и Бриджа». Камни были превосходными, работа – изумительной, и на мгновение ей стало жаль расставаться с ними; но остальные драгоценности, куда более ценные, достались ей от матери, и, хотя она совсем ее не помнила, было бы кощунством расстаться с памятью о ней.

На следующий день, отказавшись под каким-то предлогом сопровождать леди Омберсли и Сесилию в магазин шелковых изделий, она одна отправилась к тем самым почтенным и знаменитым ювелирам Ранделлу и Бриджу. Когда она вошла, других клиентов в лавке не было, но появление молодой леди высокого роста и властной наружности, одетой с подчеркнутой элегантностью, заставило старшего продавца поспешить ей навстречу и предложить свои услуги. Он считал себя ловким деловым человеком и гордился тем, что никогда не забывает лиц своих покупателей. Посему он с первого взгляда узнал мисс Стэнтон-Лейси, собственными руками принес ей стул и попросил сообщить ему, чему он обязан честью ее лицезреть. Узнав о сути дела, которое привело ее к ним, он на мгновение растерялся, но быстро справился с собой и одним движением бровей велел шустрому помощнику вызвать на сцену самого мистера Бриджа. Последний величественной поступью вышел в торговый зал и, вежливо поклонившись дочери человека, который не раз покупал у него всевозможные дорогие безделушки (хотя и для женщин совсем иного сорта), пригласил Софи пройти вместе с ним в отдельный кабинет, расположенный в задней части магазина. Что бы он ни думал о ее желании избавиться от серег, которые всего год назад она сама выбирала в его магазине, он оставил эти мысли при себе. Вежливо справившись о том, как поживает сэр Гораций, и узнав, что в данный момент тот пребывает в Бразилии, мистер Бридж, сложив вместе два и два, мгновенно принял решение выкупить серьги за кругленькую сумму. Он не поддался первому порыву, не стал прибегать к существовавшему испокон веков приему и объяснять клиенту, почему цена на бриллианты вдруг упала так низко. Он не собирался продавать эти серьги и решил придержать их до возвращения из Бразилии сэра Горация. Мистер Бридж имел все основания полагать, что сэр Гораций пожелает выкупить их, и его благодарность за предоставленную возможность сделать это найдет весьма конкретное выражение в будущем, когда он приобретет еще много дорогостоящих украшений у ювелиров, которые поступили с его единственной дочерью по-джентльменски. Соответственно, сделка между мистером Бриджем и мисс Стэнтон-Лейси прошла с соблюдением всех светских формальностей, причем каждая сторона осталась полностью удовлетворенной. Мистер Бридж, живое воплощение осмотрительности и благоразумия, задержал мисс Стэнтон-Лейси у себя в кабинете, пока двое других покупателей не вышли из магазина. Он предполагал, что сэр Гораций не хотел бы, чтобы новость о том, что его дочери пришлось продать свои украшения, стала бы достоянием гласности. Не моргнув глазом, он согласился выплатить Софи пятьсот фунтов банкнотами; не моргнув глазом, тут же отсчитал ей купюры; и, не проявив и тени неуважения, с поклоном проводил ее до дверей своего магазина.

Сунув банкноты в свою муфточку, Софи наняла извозчика и велела отвезти себя в Медвежий переулок. Экипаж, который она остановила, не был ни первым, ни самым роскошным из проехавших мимо нее, зато управлял им кучер весьма располагающей наружности. Он был коренастым здоровяком средних лет с веселым румяным лицом, и Софи почувствовала, что может в некоторой степени довериться ему; эта мысль лишь окрепла при виде того, как он воспринял ее просьбу. Окинув ее внимательным взглядом и погладив подбородок рукой в кожаной перчатке, он высказал мнение, что она ошиблась адресом. На его взгляд, Медвежий переулок – не то место, куда хотела бы попасть такая высокородная, хотя и молодая, леди.

– Это район трущоб, вы хотите сказать? – осведомилась Софи.

– Это неподходящее место для молодой леди, – повторил извозчик, отказавшись подтвердить ее догадку. А потом добавил, что у него самого есть дочери, и попросил прощения за такую вольность.

– Что ж, трущобы или нет, но как раз туда мне и надо попасть, – заявила Софи. – У меня дело к мистеру Голдхэнгеру, большому мошеннику, как мне представляется; а вы выглядите как человек, который не уедет оттуда, бросив меня одну.

Она села в фиакр; кучер захлопнул за ней дверцу, взобрался на облучок и, выразив желание провалиться на этом самом месте, если ему когда-либо приходилось иметь дело с чем-либо подобным, тронул лошадь с места.

Медвежий переулок, расположенный к востоку от Флит-Маркет, оказался узенькой и дурно пахнущей улочкой, усыпанной всевозможными отбросами, валяющимися прямо на неровных камнях мостовой. Казалось, над всем районом нависла угрюмая тень огромной тюрьмы, и даже люди, бредущие по улицам или сидящие на порогах своих домов, выглядели подавленными и унылыми, что нельзя было объяснить только тяжкими жизненными обстоятельствами. Возница спросил у мужчины в грязном кашне, не знает ли тот, где обитает мистер Голдхэнгер. Ему указали на дом посреди улочки, причем прохожий явно заколебался, прежде чем ответить, и не захотел продолжать разговор.

Потрепанный фиакр, бывший некогда каретой джентльмена, не привлек особого внимания, но когда он остановился и из него вышла высокая, хорошо одетая молодая леди, одной рукой придерживая юбки, чтобы не запачкать их о кучи мусора, несколько зевак и двое маленьких чумазых мальчишек приблизились и принялись глазеть на нее. Послышалось несколько сочных комментариев, которые, к счастью, содержали совершенно незнакомые Софи выражения. Ей довелось бывать в слишком многих бедных испанских и португальских деревушках, чтобы она обеспокоилась тем вниманием, которое привлекла к себе, и, окинув критических взором свою аудиторию, она поманила одного из мальчишек и с улыбкой обратилась к нему:

– Скажи-ка мне, здесь живет человек по имени Голдхэнгер?

Сорванец во все глаза уставился на нее, но когда она протянула ему шиллинг, поперхнулся и, вытянув грязную ручонку, похожую на цыплячью лапку, пискнул:

– Второй этаж! – Схватив монету, он бросился наутек прежде, чем взрослые успели отобрать ее.

При виде такой щедрости толпа угрожающе надвинулась на Софи, но тут кучер слез с облучка, похлопывая себя по ладони кнутом, и ласково предложил всем желающим отведать его угощения. Никто не рискнул принять это предложение, а Софи сказала:

– Благодарю вас, но прошу, не затевайте драку! И подождите меня здесь, пожалуйста.

– На вашем месте, мисс, – проворчал кучер, – я бы держался подальше от этой крысиной норы, правду говорю! Вы даже не представляете, что с вами может случиться!

– Что ж, если со мной что-нибудь случится, – жизнерадостно откликнулась Софи, – я громко закричу, и тогда вы сможете прийти мне на помощь. Впрочем, думаю, что не задержу вас надолго.

С этими словами она зашагала по грязной мостовой и вошла в указанный дом. Дверь была распахнута настежь, и в конце короткого коридора виднелась лестница, на ступеньках которой, похоже, никогда не лежала ковровая дорожка. Софи поднялась и оказалась на узенькой лестничной площадке. На нее выходили две двери, и она властно постучала в обе. В наступившей тишине Софи показалось, что за ней наблюдают. Она огляделась по сторонам, но никого не увидела и, только повернув голову, заметила чей-то глаз, уставившийся на нее сквозь небольшое отверстие в дверной панели, расположенной в задней части дома. В тот же миг глаз исчез, затем в замке заскрежетал ключ, и дверь приоткрылась. На пороге стоял худой смуглый человек с длинными сальными волосами, семитским носом и ласковой улыбкой подвальной крысы. Он был одет в поношенный и порыжевший от старости черный костюм, и весь его облик свидетельствовал о том, что он не в состоянии одолжить кому-либо даже пятьсот пенсов, не говоря уже о пятистах фунтах. Его прикрытые набрякшими веками глаза моментально окинули Софи внимательным взором, подмечая мельчайшие детали ее внешности – от перьев на шляпке с высокой тульей до аккуратных лайковых сапожек на ногах.

– Доброе утро! – сказала Софи. – Вы – мистер Голдхэнгер?

Он стоял перед ней, ссутулившись и потирая руки.

– Что вам угодно от мистера Голдхэнгера, миледи? – осведомился он.

– У меня к нему дело, – ответила Софи. – Поэтому если он – это вы, то прошу вас не вынуждать меня стоять в этом грязном коридоре! Не пойму, почему бы вам хотя бы не подмести здесь пол?

Мистер Голдхэнгер был совершенно ошарашен, чего с ним давно уже не случалось. Он привык иметь дело с самыми разными визитерами, начиная от вороватых личностей, пробиравшихся в его дом под покровом темноты, которые выкладывали на его освещенный масляной лампой стол самые необычные предметы, и заканчивая молодыми светскими щеголями с загнанным выражением глаз, искавших спасения от неотложных долгов. Но еще ни разу ему не доводилось открывать дверь самоуверенной молодой леди, которая упрекала его за то, что он не удосужился подмести пол.

– Прекратите на меня таращиться! – приказала Софи. – Вы уже рассматривали меня сквозь отверстие в двери и должны были убедиться, что я не переодетый офицер полиции.

Мистер Голдхэнгер возмущенно запротестовал. Похоже, его до глубины души оскорбило предположение, что он не будет рад визиту полицейского. Однако он отступил, давая Софи пройти, и пригласил ее сесть на стул по другую сторону массивного письменного стола, стоявшего посередине комнаты.

– Хорошо, но я буду вам чрезвычайно признательна, если вы сначала сотрете со стула пыль, – сказала она.

Мистер Голдхэнгер проделал сию процедуру длинной фалдой своего сюртука. Он услышал, как за его спиной заскрежетал ключ, и, резко обернувшись, увидел, что гостья вынимает его из замка.

– Смею надеяться, вы не станете возражать против того, что я заперла дверь, – сказала Софи. – Видите ли, я очень не хочу, чтобы нам помешал кто-либо из ваших знакомых. А еще мне очень не нравится, когда за мной шпионят, поэтому я, с вашего позволения, заткну глазок в двери своим платком.

С этими словами она вынула руку из своей просторной муфты лебяжьего пуха и сунула в отверстие уголок носового платка.

У мистера Голдхэнгера возникло очень неприятное ощущение, будто знакомый до мелочей мир стал переворачиваться с ног на голову. Долгие годы он старательно избегал ситуаций, в которых первую скрипку играл не он сам, и его посетители преимущественно умоляли его, а не запирали дверь на ключ или требовали стереть пыль с мебели. Правда, он пока не видел особого вреда в том, что ключ остался у Софи, поскольку, хотя она и была рослой молодой женщиной, он не сомневался, что сумеет в случае необходимости отнять его силой. Его врожденный инстинкт требовал со всеми быть как можно более любезным и учтивым, посему он улыбнулся, отвесил ей поклон и сообщил, что в его скромном жилище миледи вольна делать все, что ей вздумается. Затем он расположился на стуле по другую сторону стола и поинтересовался, чем может ей служить.

– Я пришла по очень простому делу, – ответила Софи. – Оно состоит в том, чтобы забрать у вас расписку мистера Ривенхолла и перстень с бриллиантом, оставленный вам в залог.

– Да, – с широкой улыбкой отозвался мистер Голдхэнгер, – дело и впрямь предельно простое. С удовольствием пойду вам навстречу, миледи. Не буду спрашивать, принесли ли вы с собой деньги, потому что такая деловая леди, как вы…

– Вот это мне нравится! – любезно прервала его Софи. – Досадно, что многие думают, будто женщины неспособны вести дела, а это, увы, приводит к напрасной трате времени. Спешу сразу же сообщить вам, что, ссужая пятьсот фунтов мистеру Ривенхоллу, вы дали их несовершеннолетнему. Полагаю, нет нужды объяснять вам, что это значит.

Она улыбнулась ему самым дружеским образом. Мистер Голдхэнгер тоже улыбнулся в ответ и негромко сказал:

– Какая образованная молодая леди, надо же! Если я подам на мистера Ривенхолла в суд, то денег своих обратно не получу. Но я не думаю, что мистер Ривенхолл хочет, чтобы я обратился в суд.

– Это правда, не хочет, – согласилась Софи. – Более того, хотя вы поступили очень дурно, одолжив ему деньги, будет несправедливо, если вы не вернете себе хотя бы основную сумму.

– Крайне несправедливо, – сказал мистер Голдхэнгер. – Кроме того, есть еще один ничтожный вопрос – мои проценты, миледи.

Софи покачала головой.

– Нет, процентов я не заплачу вам ни пенни, что, возможно, научит вас в следующий раз быть осторожнее. У меня при себе пятьсот фунтов ассигнациями, и когда вы передадите мне расписку и перстень, я их вам отдам.

Мистер Голдхэнгер сдержанно улыбнулся. Он был начисто лишен чувства юмора, но даже его не могла не позабавить мысль о том, что он откажется от своего интереса только потому, что так пожелала какая-то юная особа.

– Пожалуй, я предпочту оставить себе и расписку, и перстень, – сказал он.

– Так и я думала, – кивнула Софи.

– Вы должны понять, миледи, что я способен причинить мистеру Ривенхоллу огромный вред, – заметил мистер Голдхэнгер. – Он ведь учится в Оксфорде, не так ли? Да, я думаю, что там будут не совсем рады узнать о его маленькой сделке со мной. Или…

– Они будут совсем не рады, – заметила Софи. – Но и вам предстоит испытать некоторые неудобства, не правда ли? Впрочем, вы можете попробовать убедить их, будто даже не догадывались, что мистер Ривенхолл не достиг совершеннолетия.

– Какая умная молодая леди! – снова улыбнулся мистер Голдхэнгер.

– Нет, у меня имеется здравый смысл, и он подсказывает мне, что если вы откажетесь отдать долговую расписку и перстень, то мне придется отправиться прямиком на Боу-стрит[85] и изложить все дело магистрату[86].

Улыбка на лице мистера Голдхэнгера погасла. Он уставился на Софи прищуренными глазами.

– Не думаю, что это будет очень умно с вашей стороны, – сказал он.

– В самом деле? А вот мне кажется, это лучшее, что я могу сделать, и еще у меня есть ощущение, что на Боу-стрит буду очень рады с вами познакомиться.

Мистер Голдхэнгер разделял ее убеждение. Но он не верил, что Софи действительно поступит так, как обещает: обычно его клиенты весьма старательно избегали огласки. Он сказал:

– Думаю, милорд Омберсли предпочтет заплатить мне мои деньги.

– Пожалуй, вы правы, потому-то я и не сообщила ему об этом деле: шантаж со стороны такого создания, как вы, начисто лишенного хотя бы капли смелости, будет выглядеть нелепо и абсурдно!

Столь неожиданный и беспримерный поворот беседы внушил мистеру Голдхэнгеру неприязнь к своей гостье, хотя он и знал, что женщины часто бывают непредсказуемы. Он подался вперед и попытался объяснить ей некоторые наиболее неприятные последствия, которые ожидают мистера Ривенхолла, если тот откажется признать какую-либо часть своего долга. Он изъяснялся весьма образно, и речь его звучала зловеще. Чаще всего она производила на его клиентов нужное впечатление. Но только не сегодня.

– Все это, – бесцеремонно прервала его Софи, – полная чушь, и вам известно это не хуже меня. Самое страшное, что может случиться с мистером Ривенхоллом, – серьезная выволочка, которую ему устроят родственники, а его отцу предстоит пережить несколько унизительных минут, о которых скоро позабудут. Что же касается исключения из Оксфорда, то этого не произойдет! Они просто ни о чем не узнают, поскольку у меня есть веские основания полагать, что вы здесь занимаетесь вещами куда худшими, чем одалживание денег молодым людям под грабительские проценты. Десять к одному, что после того, как я побываю на Боу-стрит, они посадят вас в тюрьму по совершенно другому обвинению! Более того, как только стражам порядка станет известно, что вы ссужаете деньгами несовершеннолетних, вы не сможете получить обратно ни пенни. Так что, умоляю, избавьте меня от ваших глупостей! Я нисколько не боюсь ни вас, ни того, что вы можете сделать.

– Вы очень храбрая женщина, – мягко сказал мистер Голдхэнгер. – И в избытке наделены здравым смыслом, как сами изволили заметить. Но у меня тоже присутствует здравый смысл, миледи, и я не думаю, что вы пришли ко мне с согласия или ведома ваших родителей, или вашей служанки, или хотя бы мистера Хьюберта Ривенхолла. Быть может, вы и впрямь сообщите обо мне на Боу-стрит, не знаю, но я не уверен, что вам представится такая возможность. Мне бы не хотелось вести себя грубо с такой очаровательной молодой леди, так что давайте согласимся на маленький компромисс, а? Вы отдадите мне пятьсот фунтов, которые принесли с собой, и эти красивые жемчужные серьги из ваших ушей, а я верну вам залог мистера Ривенхолла, и мы расстанемся, довольные друг другом.

Софи рассмеялась.

– Да, могу представить, что вы будете более чем удовлетворены! – сказала она. – Я дам вам пятьсот фунтов за долговую расписку и перстень, и ни пенни больше.

– Но, быть может, у вас есть любящие родители, которые пожелают дать мне много, много больше, чтобы вы вернулись к ним живой, миледи, и здоровой?

С этими словами он поднялся со стула, но его незваная гостья, вместо того чтобы встревожиться, просто вынула из муфты правую руку. В ней был зажат маленький, но, похоже, вполне исправный пистолет.

– Прошу вас вернуться на свое место, мистер Голдхэнгер! – сказала она.

Мистер Голдхэнгер вновь опустился на стул. Он полагал, что ни одна женщина не сможет вынести даже грохота выстрела, не говоря уже о том, чтобы спустить курок, но он уже достаточно изучил Софи, и ему не хотелось проверять свою теорию на практике. Он попросил ее не делать глупостей.

– Вам не следует опасаться, что я не знаю, как с ним обращаться, – постаралась приободрить его Софи. – На самом деле я стреляю очень даже неплохо. Пожалуй, стоит рассказать вам о том, что я долгое время жила в Испании, где имеется масса неприятных людей – бандитов например. Отец научил меня стрелять. Я, конечно, не столь искусна в стрельбе, как он, но с такого расстояния всажу пулю в любую часть вашего тела по своему выбору.

– Вы пытаетесь напугать меня, – сварливо сказал мистер Голдхэнгер, – но я не боюсь оружия в женских руках, потому что хорошо знаю: оно не заряжено!

– Если вы сдвинетесь с места, то убедитесь, что оно заряжено, – сказала Софи. – Скорее всего, вы будете мертвы, но, полагаю, успеете понять, как все произошло.

Мистер Голдхэнгер неуверенно хохотнул.

– А что будет с вами, миледи? – осведомился он.

– Не думаю, что со мной случится что-нибудь особенное, – ответила она. – И, кстати, я не понимаю, почему это должно вас заботить, коль скоро вы сами будете уже хладным трупом. Однако если вам так хочется, я расскажу, что именно сообщу офицерам полиции.

Мистер Голдхэнгер, позабыв о своей учтивости, раздраженно заявил, что ему это неинтересно.

– Знаете, – нахмурившись, сказала Софи, – мне пришло в голову, что в любом случае застрелить вас было бы прекрасным решением. Я не собиралась этого делать, когда шла сюда, потому что, вполне естественно, не одобряю убийства. Но теперь я вижу, что вы очень злой человек, и спрашиваю себя, а может ли найтись смельчак, который одним выстрелом избавит мир от того, кто причинил людям столько вреда.

– Уберите свой дурацкий пистолет и давайте поговорим о деле! – взмолился мистер Голдхэнгер.

– Нам более не о чем говорить, а с пистолетом в руке я чувствую себя гораздо спокойнее. Так вы отдадите мне то, за чем я пришла, или мне отправиться на Боу-стрит и сообщить им, что вы пытались меня похитить?

– Миледи, – сказал мистер Голдхэнгер, в тоне которого появились просительные нотки. – Я всего лишь бедный старик! А вы…

– Вы станете намного богаче, когда я верну вам ваши пятьсот фунтов, – заметила Софи.

Он просветлел, потому что всего несколько минут назад выглядел так, словно готов был отказаться и от этой суммы.

– Очень хорошо, – сказал он. – Мне не нужны неприятности, поэтому я верну вам долговую расписку. А вот перстень вернуть не могу, потому что его у меня украли.

– В таком случае, – заявила Софи, – я всенепременно отправлюсь на Боу-стрит, поскольку убеждена, что там не поверят, как не верю и я, что перстень украли. Если у вас его нет, то вы его продали, а это уже значит, что вас могут подвергнуть уголовному преследованию. Только сегодня утром я справилась у одного очень уважаемого ювелира, какие законы действуют в отношении залогового имущества.

Мистер Голдхэнгер, взбешенный столь нехарактерным для женщины знанием законов, метнул на нее ненавидящий взгляд и проворчал:

– Я не продавал его!

– Да, и украден он тоже не был. Полагаю, перстень лежит в одном из ящиков вашего стола вместе с долговой распиской, иначе я не представляю, зачем еще вам понадобилось приобретать столь замечательный предмет мебели, если не для того, чтобы хранить в нем драгоценности. Быть может, вы даже держите в нем свой пистолет, и на этот случай спешу предупредить вас, что если вы нажмете на курок быстрее меня, то я оставила дома письмо, в котором рассказала своим… своим родителям, куда я направилась и с какой целью.

– Будь у меня такая дочь, как вы, я постыдился бы показывать ее людям! – с чувством воскликнул мистер Голдхэнгер.

– Вздор! – ответила Софи. – Вы наверняка гордились бы мною, да еще и научили бы обчищать карманы. А будь у вас такая дочь, как я, она бы отскребла здесь полы и выстирала бы вашу сорочку, так что вы выглядели бы и чувствовали бы себя намного лучше, чем сейчас. Прошу, не заставляйте меня ждать слишком долго: я устала от этого разговора, да и вы уже изрядно мне прискучили!

Мистера Голдхэнгера кем только не называли – и негодяем, и кровопийцей, и обманщиком, и дьяволом, и вампиром, и прочими столь же лестными прозвищами, но еще никто никогда не говорил, что он кому-то наскучил, и еще ни одна из его жертв не глядела на него с таким нескрываемым презрением. Он бы с превеликим удовольствием сомкнул свои длинные костлявые пальцы на шее Софи и по капле выдавил бы из нее жизнь. Но девушка держала в руке пистолет, поэтому он только отпер один из ящиков своего стола и дрожащей рукой принялся искать в нем нужные предметы. Швырнув через стол перстень и клочок бумаги, он прохрипел:

– Деньги! Отдайте мне мои деньги!

Софи левой рукой взяла долговую расписку и прочла ее, затем сунула ее вместе с перстнем в свою муфточку и вынула из этого столь удобного хранилища пачку ассигнаций, положив ее на стол.

– Вот они, – сказала она.

Он принялся машинально пересчитывать банкноты, а Софи поднялась на ноги.

– А теперь не будете ли вы так любезны развернуть свой стул спинкой к двери?

Мистер Голдхэнгер едва не зарычал от бессильной злобы, но повиновался, бросив через плечо:

– Вам нечего бояться! Я очень рад тому, что вы наконец уберетесь отсюда! – И добавил, дрожа от ярости: – Шлюха!

Софи негромко рассмеялась. Вставив ключ в замок и повернув его, она сказала:

– Что ж, лучше быть шлюхой, чем замотанным в простыню пугалом, которым устрашают глупых мальчишек!

– Пугалом? – непонимающе переспросил мистер Голдхэнгер. – Пугалом…

Но его незваная гостья уже исчезла.

Глава 12

Когда вечером Хьюберт поднимался по лестнице к себе в спальню, навстречу ему попалась кузина, вышедшая из классной комнаты. Она воскликнула:

– Хьюберт! Ты-то мне и нужен! Погоди, у меня кое-что есть для тебя! – Она отправилась в свою комнату и через пару минут вернулась, лукаво глядя на него: – Закрой глаза и протяни руку!

– Эй, Софи, что это еще за шуточки? – с подозрением спросил он.

– Никаких шуток!

– Ну, судя по вашему виду, вы намерены меня разыграть, – проворчал он, но послушно закрыл глаза и протянул руку. Софи вложила в его ладонь перстень и долговую расписку, а потом сказала, что теперь он может открыть глаза. Он повиновался и испытал такой сильный шок, что от неожиданности уронил перстень. – Софи!

– Что ты за неловкое создание! – укорила она. – Не забудь сжечь этот дурацкий клочок бумаги! Я чуть было не сделала этого сама, поскольку ты вполне способен снова забыть его в кармане, но потом подумала, что тебе будет приятно увидеть его в своих руках.

Хьюберт наклонился, чтобы поднять перстень.

– Н‑но, Софи, каким образом… кто… как он попал вам в руки?

– Я забрала его у мистера Голдхэнгера, разумеется.

Он ахнул:

– Забрала у… Неужели вы побывали у этого старого дьявола? Вы не могли так поступить!

– Да, именно это я и сделала. Кто мог мне помешать?

– Боже милосердный! – воскликнул он. Схватив ее за запястье, он хрипло спросил: – Почему он отдал его вам? Вы хотите сказать, что выплатили деньги, которые я был ему должен?

– О, не нужно так волноваться из‑за пустяков! Просто у меня оказались лишние пятьсот фунтов, которые ты мне вернешь при первой же возможности. И не смотри на меня с таким ужасом, глупый ты мальчишка!

– Софи, я не могу этого допустить! – сдавленным голосом сказал он. – Кроме того, он ссудил мне их под пятнадцать процентов в месяц, и я точно знаю, что он не расстался бы с моей долговой распиской, не получив все до последнего пенни! Софи, скажите мне правду!

– Я и говорю. Безусловно, ему это очень не понравилось, но пришлось уступить, потому что я пообещала пойти на Боу-стрит, если он откажется. Думаю, ты был прав насчет него, Хьюберт! Скорее всего, он действует заодно со всеми ворами в Лондоне, потому что стоило мне пригрозить ему, как он сразу же забеспокоился. Полагаю, ему очень не хочется становиться объектом пристального внимания магистрата.

– Голдхэнгер позволил запугать себя настолько, что отдал расписку и перстень? Голдхэнгер? – повторил он с таким видом, словно не верил своим ушам.

– А что еще ему оставалось делать? Я заявила ему, что глупо надеяться, будто с тобой может случиться что-либо ужасное, если вся эта история выплывет наружу; кроме того, он прекрасно понимал, что если я действительно отправлюсь на Боу-стрит, то он не получит ни пенни из своих денег.

– Вы остались наедине с этим грязным негодяем! Неужели вам не было страшно, Софи? – с изумлением спросил он.

– Нет, ничуточки. – И с извиняющимся видом добавила: – Если хочешь знать, я начисто лишена чувствительности. Сэр Гораций говорит, что это ужасно и совершенно не свойственно женщине. Но, честное слово, Голдхэнгер показался мне смешным! Эль Моро был куда страшнее! Он был одним из герильеро, и к тому же отъявленным разбойником! Однажды ночью, когда сэр Гораций был в отъезде, он вломился в наш дом вместе со своими людьми… Однако я разболталась! Люди, без конца вспоминающие свои приключения, – самые скучные создания на свете!

– Софи, он мог причинить вам вред…

– Мог, но у меня имелся пистолет, так что очень скоро он отказался от этой мысли! – пояснила она.

– Софи, Софи, и что мне теперь делать? – воскликнул он.

– Ничего. Тебе больше решительно ничего не надо делать. А вот мне пора идти, иначе я опоздаю к ужину. Не забудь сжечь ту бумагу!

Она скрылась в своей комнате, оборвав слова благодарности и протеста, которые он забормотал, и поскольку в тот день он ее больше не видел, то не смог их повторить. Тем вечером Хьюберт устраивал вечеринку, но друзья заметили, что он необщителен и задумчив. А в голове у него и впрямь царила путаница. Поначалу он испытал огромное облегчение оттого, что наконец избавился от долга перед Голдхэнгером, но, стоило ему не торопясь обдумать случившееся, на смену облегчению быстро пришло неуютное чувство вины. При мысли о том, что Софи, обычная женщина (к тому же младше годами!), не только выплатила его долг, но и ради него навестила такого человека, как Голдхэнгер, он испытал приступ дурноты. Скверный джин отнюдь не улучшил его настроения, и когда ранним утром он доплелся до Беркли-сквер, то был ничуть не ближе к решению этой новой проблемы, чем в начале прошлого вечера. Единственная связная мысль, крутившаяся в его голове, заключалась в том, что он должен любым способом немедленно вернуть кузине пятьсот фунтов.

На следующий день из Лестершира вернулся мистер Ривенхолл, причем на Беркли-сквер он появился отнюдь не в самый подходящий момент. Джейн Сторридж, чью бдительность Софи явно недооценила, не только обнаружила пропажу бриллиантовых сережек из шкатулки своей молодой хозяйки, но и подняла такой шум в помещении для слуг, что экономка миссис Ладсток сочла необходимым заявить леди Омберсли, что хотя сама она не знает, до чего способны докатиться нынешние слуги, но готова дать голову на отсечение, что ни одна из служанок, находящихся в ее подчинении, не прикасалась к серьгам мисс Стэнтон-Лейси. Она продолжила свою мысль, намекнув, что мисс Сторридж, совершенно необоснованно именующей себя горничной, следовало бы лучше следить за драгоценностями хозяйки. К ее мнению присоединился и Дассет, поведение которого свидетельствовало о столь глубокой обиде, нанесенной ему неслыханными инсинуациями, что леди Омберсли пришла в отчаяние, сообразив, что стоит на пороге домашней катастрофы. Она послала за Джейн Сторридж, и мистер Ривенхолл прибыл как раз вовремя, чтобы услышать окончание диалога между тремя почтенными слугами, исполненного такой ледяной вежливости и тонких намеков, что леди Омберсли ужаснулась. Но прежде чем он успел потребовать объяснений, на сцене появилась сама Софи в выходном платье, сообщив, что они с Сесилией собираются в город, и поинтересовалась у тети, нет ли для нее поручений. Леди Омберсли с нескрываемым облегчением приветствовала ее и тут же осведомилась, почему она никому не сказала о пропаже бриллиантовых сережек.

Софи ничем не выдала своего смятения, лишь на щеках у нее проступил легкий румянец. С полным самообладанием она ответила:

– Я не теряла сережек, сударыня. С чего вы взяли?

– Ох, милочка, твоя служанка уверяет, что из шкатулки исчезли твои серьги с бриллиантами, и я чрезвычайно расстроена тем, что такое могло случиться в моем доме!

Софи наклонилась и поцеловала ее в щеку.

– Тетя Лиззи, мне очень жаль! Это я виновата в том, что забыла предупредить Джейн! Они вовсе не потерялись: я отнесла их ювелиру для чистки. Кроме того, одна застежка разболталась, и я попросила починить ее. Джейн, ты поступила очень глупо, расстроив ее светлость! Сначала надо было спросить у меня, где мои сережки!

– В чистку? – вскричала мисс Сторридж. – Что вы такое говорите, мисс Софи? Можно подумать, это не я относила все ваши драгоценности в чистку к «Ранделлу и Бриджу», как только мы приехали в Лондон!

– Да, относила, но в ночь бала мне показалось, что серьги выглядят тусклыми, – возразила Софи. – А теперь ступай, Джейн: ни к чему досаждать ее светлости своими глупостями!

Софи почувствовала, что кузен смотрит на нее, и, украдкой взглянув в его сторону, встретила его пристальный взгляд, от которого ей стало не по себе. Однако он ничего не сказал, и она поскорее отделалась от служанки, после чего убедилась в том, что у тети нет для нее поручений, и отправилась восвояси, от всей души надеясь, что ни Джейн, ни мистер Ривенхолл не заметят продолжительного отсутствия ее бриллиантовых серег.

Но уже на следующий день, едва она приступила к легкому завтраку в обществе леди Омберсли, Сесилии, Селины и Хьюберта, в столовую вошел мистер Ривенхолл и протянул ей маленький сверток.

– Ваши серьги, кузина, – коротко сказал он. – Надеюсь, вы сочтете, что они вычищены вполне удовлетворительно.

Впервые в жизни Софи не нашлась, что сказать. К счастью, он, похоже, и не ожидал услышать от нее что-либо, поскольку преспокойно отвернулся, чтобы отрезать себе ломтик ветчины, и заговорил с матерью, поинтересовавшись, не желает ли она отдохнуть этим летом в Брайтоне. Леди Омберсли переадресовала вопрос Софи. Климат Брайтона был вреден для ее здоровья, но регент сделал этот курорт настолько популярным, что в июне туда устремлялись все сколько-нибудь заметные представители высшего общества, так что, если Софи желает, они непременно снимут там дом на некоторое время.

Сесилия, у которой были свои причины желать остаться в городе, сказала:

– Ах, мама, ты же знаешь, что в Брайтоне тебе всегда становится плохо! Прошу, не стоит туда ехать! Мне кажется, нет ничего более нелепого, чем проводить вечера в Павильоне, а невероятная духота в комнатах буквально выматывает!

Софи тоже выразила нежелание посещать этот курорт, и за столом началось оживленное обсуждение достоинств возможного отдыха в других метах: в Омберсли, Торп-Гранд и Скарборо. Леди Омберсли погрузилась в воспоминания о лете, проведенном в Рамсгите до того, как он пришел в упадок, поскольку регент отдал предпочтение Брайтону.

Когда они поднялись из‑за стола, Хьюберт, уже некоторое время тщетно искавший возможности остаться с кузиной наедине, выпалил:

– Софи, вы заняты? Не хотите ли немного прогуляться по саду?

– Благодарю за приглашение, но чуть позже, пожалуй. Чарльз, вы не могли бы уделить мне минутку внимания?

Он без улыбки встретил ее взгляд.

– С удовольствием! Давайте прямо сейчас.

Леди Омберсли удивилась, а Селина воскликнула:

– Секреты! Вы что-то замышляете?

– Ничего особенно, – небрежно отмахнулась Софи. – Чарльз просто выполнил мое поручение.

Она вслед за ним направилась в библиотеку. Софи не имела привычки ходить вокруг да около, поэтому, едва он закрыл дверь, безо всяких предисловий потребовала:

– Не могли бы вы объяснить мне, что все это значит? Откуда вы узнали, что я продала свои серьги, и почему – как я полагаю – вы решили выкупить их и отдать мне?

– Я выкупил их потому, что могу допустить только две причины, которые могли вынудить вас расстаться с ними.

– Вот как! И что же это за причины, Чарльз?

– Вы так и не позволили мне взглянуть на счета за свой бал, но у меня есть некоторый опыт в таких вещах, так что примерную сумму я вполне представляю. Поскольку вы мне ничего не объяснили, то и от меня требовать того же не вправе. С самого начала вся эта затея представлялась мне отвратительной.

– Мой дорогой Чарльз, у меня масса расходов, о которых вы и понятия не имеете. Вы ведете себя смешно и нелепо, понимаете?

– Не думаю, что у вас есть расходы, которые не готов покрыть ваш отец.

Немного помолчав, Софи сказала:

– Вы еще не назвали мне вторую причину, которая пришла вам в голову.

Он хмуро взглянул на нее исподлобья:

– Боюсь, вы одолжили деньги Хьюберту.

– Господи помилуй! Выбросите эту чушь из головы! – смеясь, воскликнула она. – С чего бы мне одалживать ему деньги?

– Очень надеюсь, что до этого не дошло. Юный болван был в Ньюмаркете с такими молодцами, каких я бы к нему и на пушечный выстрел не подпустил. Он много проиграл?

– Наверняка он скорее признается вам, чем мне, не так ли?

Он подошел к своему письменному столу и принялся машинально перекладывать на нем какие-то бумаги.

– Могло случиться так, что он испугался, – сказал он и поднял голову. – Верно?

– Мне понадобились деньги по причине, которую я вам не открою, – ответила она. – Но обращаю ваше внимание на то, Чарльз, что на мой второй вопрос вы так и не ответили. Как вы догадались, что я продала свои серьги?

– Это была не догадка. Я просто знал.

– Как такое может быть? Надеюсь, вы не прятались в магазине?

– Нет, не прятался. Но вчера вечером по пути домой я заехал на Брук-стрит и увиделся с мисс Рекстон. – Он заколебался и вновь взглянул на кузину. – Вы должны понять, что мисс Рекстон сочла своим долгом сообщить мне, что опасается, будто у вас возникли непредвиденные трудности! Она была у «Ранделла и Бриджа» в тот момент, когда вы совершали сделку. Очевидно, Бридж неплотно прикрыл дверь своего кабинета. Мисс Рекстон узнала ваш голос и не могла не услышать кое-что из того, что вы говорили Бриджу.

Рука Софи, покоившаяся на спинке стула, на мгновение стиснула полированное дерево, но тут же вновь расслабилась. Ровным голосом, в котором не чувствовалось и следа волнения, она произнесла:

– Заботливость мисс Рекстон поистине не знает границ. Как мило с ее стороны так бдительно интересоваться моими делами! Полагаю, только врожденная скромность вынудила ее обратиться не ко мне, а к вам.

Он покраснел:

– Не забывайте, что я обручен с мисс Рекстон. Учитывая это обстоятельство, она сочла своим долгом рассказать обо всем мне. Она решила, что пребывает с вами не в столь близких отношениях, чтобы самой попросить у вас объяснения.

– Что ж, по крайней мере, это правда, – согласилась Софи. – Никто из вас обоих, мой дорогой кузен, не пребывает со мной в столь близких отношениях! Так что если вы намерены потребовать от меня объяснения моих действий, то позвольте сказать вам, что вы можете убираться к черту!

Он улыбнулся:

– Пожалуй, оно и к лучшему, что Евгения не осмелилась расспрашивать вас, потому что она была бы весьма шокирована, если бы вы послали ее к черту! Софи, вы всегда изъясняетесь, как ваш отец, когда выходите из себя?

– Только иногда. Великодушно прошу прощения! Но у меня лопнуло терпение!

– Охотно верю. Но и я не стал бы требовать у вас объяснений, если бы вы первой не завели этот разговор.

– Вам следует обращать поменьше внимания на мисс Рекстон! Что касается выкупленных серег, то, мой Бог, в какое же положение вы меня поставили!

Не успела она договорить, как дверь отворилась, и в библиотеку вошел Хьюберт. Он был смертельно бледен, но полон решимости, и отрывисто бросил:

– Прошу прощения. Я весь день искал возможность поговорить с вами, Софи, и… и с тобой тоже, Чарльз! Вот я и пришел!

Мистер Ривенхолл ничего не ответил и ограничился тем, что пристально взглянул на брата, зато Софи протянула ему руку и с улыбкой произнесла:

– Да, входи же, Хьюберт!

Он взял ее руку и неуверенно пожал.

– Сесилия рассказала мне о ваших серьгах и скандале… Софи, значит, вот что это было? Потому что иного объяснения я не нахожу. Я не хочу и не стану терпеть! Лучше уж я сам все расскажу Чарльзу!

Она легонько сжала его руку, прежде чем отпустить ее, и невозмутимо заметила:

– Что ж, Хьюберт, я всегда говорила тебе, что ты совершаешь ошибку, отказываясь рассказать об этом деле Чарльзу. Знаешь, мистер Уичболд однажды заметил, что, попав в неприятности, он предпочтет видеть рядом с собой только Чарльза. И уж если он доверяет ему, то у тебя тем больше причин для этого! Я убеждена, что без меня вам будет удобнее, поэтому покину вас.

Она не оглянулась на мистера Ривенхолла, чтобы проверить, какой эффект произвели ее слова, а сразу же вышла из комнаты.

А эффект был; мистер Ривенхолл негромко сказал:

– Думаю, что знаю, в чем дело, но лучше расскажи мне все с самого начала! Ньюмаркет?

– Хуже! О да, я проигрался в Ньюмаркете, но это далеко не самое плохое! – ответил Хьюберт.

Мистер Ривенхолл кивнул на стул.

– Садись. Так что может быть еще хуже?

Хьюберт не воспользовался его приглашением. Снедаемый чувством вины и дурными предчувствиями, он заговорил вызывающим тоном, который ни в коей мере не отражал его чувств.

– Должен сказать, что в прошлом году я сообщил тебе не обо всех своих долгах!

– Юный болван! – без особого раздражения бросил его брат.

– Да, знаю, но ты сам сказал… А‑а, ладно, теперь уже нет смысла говорить об этом!

– Ты должен понимать, что, когда я выхожу из себя, не всегда говорю то, что имею в виду. Однако же, если во всем виноват мой язык, то прошу прощения. Но продолжай!

– Я знаю, что должен был сразу рассказать тебе обо всем, – промямлил Хьюберт. – И очень сожалею об этом, но… – Он оборвал себя на полуслове, глубоко вздохнул и начал вновь. – Я решил, что справлюсь сам. Я… Предупреждаю, тебе это не понравится! И можешь не говорить мне, будто я поступил неправильно, потому что я и сам все прекрасно понимаю! Но другие ребята…

– Что ж, я не стану говорить тебе, что ты сделал ошибку. Но все-таки поясни мне, в чем дело, поскольку я до сих пор теряюсь в догадках!

– Вместе… с одним человеком… я пошел… в одно место на Пэлл-Мэлл. И еще в одно на площади Сент-Джеймс. Рулетка и кости! Я проиграл чертову уйму денег!

– Господи! – резко бросил мистер Ривенхолл. – Неужели нам мало одного игрока в семье?

Уловив горечь в голосе старшего брата, Хьюберт поморщился и поспешил укрыться за маской угрюмого отчуждения.

– Я знал, что ты разозлишься, но не вижу в этом ничего особенно плохого! Жаль, конечно, что мне просто дьявольски не повезло, но ведь все играют, в конце концов!

На мгновение ему показалось, что брат ответит ему колкостью, но Чарльз сдержался и вместо этого подошел к окну, по-прежнему хмурясь. После недолгой паузы он вдруг поинтересовался:

– Тебе известна сумма игорных долгов отца?

Хьюберт удивился, поскольку прежде эта тема никогда не обсуждалась в его присутствии, и ответил:

– Нет. То есть я догадываюсь, что она должна быть весьма значительной, но точной цифры не знаю.

Мистер Ривенхолл назвал ее.

Хьюберт ошеломленно молчал. Затем с трудом выговорил:

– Но… но… Боже мой, Чарльз! Ты ведь меня не разыгрываешь, а?

Мистер Ривенхолл коротко рассмеялся.

– Но… Чарльз, неужели ты заплатил их все?

– Нет, конечно. Кое-что я выплатил, разумеется, но поместье по-прежнему заложено. Я не буду посвящать тебя во все подробности. Теперь, когда отец передал управление в мои руки, я надеюсь вытащить семью из финансовой пропасти. Но как же трудно иметь дело с кредиторами и постоянно выкручиваться!

– Представляю! Послушай, Чарльз, мне чертовски жаль, что я добавил тебе хлопот!

Мистер Ривенхолл вернулся за стол.

– Да, я понимаю. Твой долг особой роли не сыграет, но если страсть к азартным играм у тебя в крови…

– Ничего подобного! На этот счет можешь не волноваться, потому как на карты мне наплевать, и могу тебя уверить, что я не получил особого удовольствия, побывав в игорных домах! – Хьюберт прошелся по комнате и нахмурился. Вдруг он остановился и воскликнул: – Почему ты мне ничего не говорил? Проклятье, я уже не ребенок! Ты должен был мне все рассказать!

Мистер Ривенхолл взглянул на брата со слабой улыбкой.

– Да, пожалуй, я должен был это сделать, – мягко произнес он. – Но чем меньше людей знает об этом, тем лучше. Даже матери не все известно.

– Мама! Да уж, ей это совершенно ни к чему! Но я‑то имею право знать, вместо того чтобы продолжать жить, как ни в чем не бывало… Чарльз, как это на тебя похоже – взвалить все на себя, свято веря, что только ты один способен исправить положение! Проклятье, да я мог бы помочь тебе дюжиной разных способов! А теперь я считаю, что должен бросить Оксфорд, найти себе приличную должность или поступить в армию… Нет, это не годится, потому что тебе придется купить мне звание, и даже если я не вступлю в какой-нибудь кавалерийский или лейб-гвардейский полк…

– Это действительно никуда не годится! – изумленный и тронутый одновременно, прервал его брат. – Я буду весьма признателен, если ты останешься там, где находишься сейчас! Мы пока еще не идем ко дну. Послушай, тупоголовый молодой идиот, неужели ты полагаешь, будто у меня есть иная цель, кроме той, чтобы и ты, и Теодор, и девочки не пострадали из‑за проклятой глупости нашего отца? А вот если ты решишь помочь мне управлять хозяйством, то я буду тебе очень благодарен, потому что Экингтон уже не справляется. Я не могу уволить его, ведь он служит нам так долго, что это разобьет ему сердце, но от него мало толку, а на молодого Бадси я пока не могу полагаться. У тебя есть склонность к ведению дел?

– Не знаю, но выясню это в самое ближайшее время! – решительно ответил Хьюберт. – Когда я приеду домой на летние каникулы, ты меня всему научишь. Имей в виду, Чарльз: не вздумай больше ничего от меня утаивать!

– Хорошо, договорились. Вот только я до сих пор пребываю в полном неведении, если ты забыл. Когда ты умудрился проиграть такие деньги? Это ведь случилось не вчера, не так ли?

– На Рождество. Слушай, лучше я расскажу тебе все с самого начала! Я пошел к одному ростовщику, он – настоящий грабитель, но одолжил мне пятьсот фунтов на полгода. В Ньюмаркете я рассчитывал отыграть все до последнего пенни и даже остаться в выигрыше, но проклятая кляча не заняла ни одного из призовых мест! – Заметив, какое выражение появилось на лице брата, он поспешно добавил: – И не смотри на меня так! Клянусь, что до конца дней своих не повторю ничего подобного! Конечно, мне следовало сразу прийти к тебе, но…

– Ты должен был прийти ко мне, и в том, что ты этого не сделал, намного больше моей вины, чем твоей!

– Не уверен, – неловко промямлил Хьюберт. – Полагаю, знай я тебя получше, то непременно так бы и сделал. Софи говорила, что мне следовало поступить так с самого начала, и, клянусь Богом, если бы я подозревал, что она задумала, то побежал бы к тебе не раздумывая!

– Значит, ты не просил у нее денег?

– Боже милосердный, нет, конечно! Чарльз, за кого ты меня принимаешь? Чтобы я просил денег у Софи!

– Ни за кого я тебя не принимаю. Но при этом не думаю, что мы с тобой настолько плохо знаем друг друга, чтобы… ладно, забудем! Но как Софи обо всем узнала, и почему, если ты не просил у нее денег, ей пришлось продать свои серьги?

– Она заметила, что я не нахожу себе места, и заставила все ей рассказать, а когда я заявил, что не хочу говорить тебе ни слова, она предложила одолжить мне денег. Естественно, я отказался! Но она уже знала, где живет Голдхэнгер, и, не поставив меня в известность о своих намерениях, отправилась прямо к нему и забрала у него мою долговую расписку и перстень. Понимаешь, мне пришлось отдать ему в залог изумруд дедушки Стэнтон-Лейси. Не знаю, как ей это удалось, так как она клянется, что не заплатила старому дьяволу ни пенни процентов. Она очень храбрая девушка! Но этого я не мог вынести, как нетрудно догадаться!

– Софи ходила к ростовщику? – переспросил мистер Ривенхолл, не веря своим ушам. – Вздор! Она не могла решиться на что-либо подобное!

– Именно так она мне сказала, а Софи не из тех, кто плетет небылицы! – объявил Хьюберт.

Через несколько минут Софи, сидевшую с книгой в Желтой гостиной, отвлек от чтения мистер Ривенхолл; войдя в комнату, он закрыл за собой дверь и с порога заявил:

– Похоже, я перед вами в неоплатном долгу, кузина. Да, Хьюберт поведал мне все без утайки. Даже не знаю, что и сказать вам.

– Вы мне ничего не должны, – ответила Софи. – Вы вернули мои серьги! Собственно, говорить больше не о чем! Вы знаете, что в гостиной сидит мисс Рекстон вместе с вашей мамой? Там же торчит и лорд Бромфорд, вот почему я укрылась здесь.

– Напротив, нам о многом нужно поговорить, – упрямо ответил он. – Как бы я хотел, чтобы хоть вы все мне рассказали!

– Полагаю, вы не рассчитывали, что я обману доверие Хьюберта и побегу к вам? Однако не следует думать, будто это я убедила его ничего вам не сообщать. Я изо всех сил старалась уговорить его довериться вам и рассказать, в какую неприятную историю он угодил, но Хьюберт, похоже, страшился этого больше всего на свете, так что я не стала настаивать. – Заметив, что на его лице появилось суровое выражение, она добавила: – Такое часто случается, когда между братьями существует значительная разница в возрасте. К тому же временами вы бываете очень упрямы, не так ли?

– Да, наверное. Не думайте, будто я не испытываю к вам благодарности, Софи! Не знаю, каким образом вы догадались, что он угодил в неприятности…

– О, это было совсем нетрудно! Бедный мальчик показался мне крайне встревоженным с самого первого дня моего появления здесь! А после его возвращения из Ньюмаркета стало окончательно ясно, что на него обрушилось новое несчастье. Поначалу он не хотел ни в чем признаваться, и лишь угроза пожаловаться вам заставила его выложить мне всю историю – довольно глупую, следует признать.

Он в упор посмотрел на нее:

– Я должен был первым заметить, что Хьюберт чем-то терзается!

Он выглядел подавленным, и она сказала:

– Наверное, у вас и без того хватало забот. Мужчины замечают подобные вещи не так быстро, как женщины. Что ж, я рада, что он все-таки вам рассказал все. Но не корите себя слишком строго! Я уверена, что он получил урок, который никогда не забудет.

– Полагаю, вы правы. До сих пор я считал его легкомысленным, как… Но теперь он дал мне надежду, что я ошибался! Но, Софи, мне до сих пор неизвестны подробности этого грязного дела! Кого вы привлекли в помощники?

– Никого, клянусь честью! – немедленно заверила она. – Я тщательно обдумала создавшееся положение, и хотя первым моим порывом было поручить дело стряпчему моего отца, вскоре я поняла, что из этого ничего не выйдет. Я ни к кому не могла обратиться, не упоминая Хьюберта. Поэтому взялась за дело сама.

– Софи, не могли же вы в одиночку отправиться к этому негодяю!

– Могла и отправилась. О, я понимаю, что с моей стороны это был крайне легкомысленный и дерзкий поступок, но я‑то думала, что о нем никто не узнает! К тому же я ни на секунду не забывала о том, что вам очень бы не понравилось, если бы правда стала известна кому-либо еще, кроме непосредственных участников.

Она заметила, что на его лице появилось выражение вежливого недоверия, и вопросительно приподняла брови.

– Хьюберт рассказал мне о Голдхэнгере достаточно, чтобы я мог понять, что он собой представляет! – сказал Чарльз. – И не говорите, будто он с радостью отдал вам долговую расписку и ценный залог, удовлетворившись лишь возмещением основной суммы!

Она улыбнулась:

– Ну что вы! Ему очень не хотелось этого делать! Но подумайте сами, в сколь невыгодном положении он оказался! Он ссудил деньги несовершеннолетнему и по закону не мог вернуть себе ни пенни. Мне кажется, он был рад хотя бы тому, что получил обратно основную сумму долга. Стоило мне пригрозить, что я отправлюсь на Боу-стрит, – выстрел наугад, но он угодил в яблочко! – как я поняла, что выбила почву у него из-под ног. Мой дорогой Чарльз, не представляю, что такого ужасного нашел Хьюберт в этом человеке. Да им только несмышленых детей пугать!

Он пристально смотрел на нее, сведя брови на переносице в одну линию.

– Для меня это звучит как вымысел чистой воды, Софи! Насколько я понимаю, это был не обычный ростовщик, занимающийся законной деятельностью, а мошенник, на котором пробы ставить негде! И вы хотите сказать, что он даже не пытался истребовать с вас проценты?

– Нет, он пытался припугнуть меня, чтобы заставить или заплатить ему, или отдать мои жемчужные серьги. Но Хьюберт предупредил, с кем мне предстояло иметь дело, так что я приняла меры предосторожности и захватила с собой пистолет.

– Что?

Софи явно удивилась и вновь вопросительно приподняла брови.

– Пистолет, – повторила она.

Испытываемый им стыд и унижение превратились в недоверие.

– Это полная ерунда! Я хочу, чтобы вы сказали мне правду! Только не требуйте поверить в то, будто вы постоянно носите при себе пистолет! Я не верю ни единому вашему слову!

Она вскочила на ноги, и глаза ее гневно сверкнули.

– В самом деле? Подождите! Я вернусь буквально через минуту!

Софи выскочила из комнаты, но очень быстро вернулась, держа в руке пистолет с серебряной насечкой.

– Вы и теперь не верите мне, Чарльз? Не верите? – требовательно спросила она.

Он ошеломленно уставился на оружие.

– Господи помилуй! Вы? – И протянул руку, словно намереваясь забрать у нее смертоносную игрушку, но она отступила на шаг.

– Осторожнее! Он заряжен!

Чарльз нетерпеливо бросил:

– Дайте мне взглянуть на него!

– Сэр Гораций, – с преувеличенной серьезностью произнесла Софи, – научил меня быть осторожной и никогда не давать пистолет в руки тому, в чьих способностях обращаться с оружием я не уверена.

На мгновение мистер Ривенхолл, который считался превосходным стрелком, опешил и уставился на нее в немом изумлении. Но долго сдерживаемые эмоции оказались сильнее и наконец-то вырвались наружу. Он подскочил к камину и схватил с полки пригласительный билет, засунутый за золоченую оправу большого зеркала.

– Возьмите его, встаньте вон там и дайте мне свой пистолет! – потребовал он.

Рассмеявшись, Софи повиновалась и бесстрашно подошла к стене, держа пригласительный билет за уголок.

– Предупреждаю, он берет влево! – невозмутимо заметила она.

А он побелел от гнева, вызванного вовсе не ее пренебрежительным отношением к его способности обращаться с оружием, но, подняв пистолет, похоже, справился с собой. Он опустил руку и сказал:

– Не могу! Во всяком случае из незнакомого мне пистолета!

– Трусишка! – поддразнила его Софи.

Он метнул на нее ненавидящий взгляд, шагнул вперед, вырвал у нее из рук пригласительный билет и засунул его за угол висящей на стене картины. Софи с большим интересом смотрела, как он отошел в дальний конец комнаты, повернулся, вскинул руку и выстрелил. Тишину разорвал грохот, особенно громкий в замкнутом помещении, и пуля, оторвав кончик билета, вонзилась в стену.

– Я же вам говорила, что он берет влево, – напомнила ему Софи, критически обозревая результаты его трудов. – Ну что, перезарядим его, чтобы я показала вам, как надо стрелять?

Они посмотрели друг на друга. И тут мистер Ривенхолл осознал всю нелепость своего поведения и расхохотался.

– Софи, вы… вы дьяволица!

Она тоже рассмеялась. И когда минутой позже в комнату ворвалась взволнованная толпа, то обнаружила сцену безудержного веселья. Леди Омберсли, Сесилия, мисс Рекстон, лорд Бромфорд, Хьюберт, один из ливрейных лакеев и обе горничные застыли в дверях, явно ожидая увидеть кровавые последствия ужасного инцидента.

– Я же мог убить вас, Софи! – сказал мистер Ривенхолл.

– Это нечестно! Разве я предлагала вам сделать это? – возразила она. – Дорогая тетя Лиззи, не тревожьтесь! Чарльз… просто решил удостовериться, что мой пистолет исправен!

К тому времени пришедшие, наконец, заметили дыру в стене. Леди Омберсли, опершись на руку Хьюберта, выдохнула:

– Чарльз, ты сошел с ума?

Он с виноватым видом взглянул на то, что натворил.

– Очевидно. Впрочем, урон невелик, его можно быстро исправить. Ваш пистолет действительно берет влево, Софи. Я бы многое отдал за то, чтобы посмотреть, как вы стреляете из него! Какая жалость, что я не могу взять вас с собой к Ментону[87]!

– Это пистолет Софи? – с интересом осведомился Хьюберт. – Клянусь Богом, вы необыкновенная девушка, Софи! Но что на тебе нашло, Чарльз, раз ты вздумал стрелять прямо здесь? Ты в самом деле спятил!

– Вне всяких сомнений, это вышло случайно! – провозгласил лорд Бромфорд. – Никакой человек, находясь в здравом уме и твердой памяти, коим мы полагаем и мистера Ривенхолла, не станет намеренно палить из пистолета в присутствии дам. Моя дорогая мисс Стэнтон-Лейси, вы наверняка испытали сильнейший шок! Иного просто не может быть. Позвольте предложить вам немного отдохнуть!

– Я не настолько жалкое создание! – ответила Софи, и в ее глазах искрилось веселье. – Чарльз подтвердит, что я не взвизгнула и не подпрыгнула от неожиданности! Сэр Гораций пресекал такие потуги в зародыше, когда нещадно драл мне уши!

– Я уверена, что вы неизменно будете служить нам примером во всем! – ядовитым тоном заметила мисс Рекстон. – Остается только позавидовать вашему железному самообладанию! Я же, увы, сделана из совсем иного теста и, должна признаться, была немало напугана столь беспрецедентным шумом в доме. Не понимаю, чего ты добивался, Чарльз. Или пистолет и в самом деле принадлежит мисс Стэнтон-Лейси, и она демонстрировала тебе свое искусство?

– Напротив, это я промахнулся самым позорным образом. Я могу вычистить его для вас, Софи?

Она покачала головой и протянула руку за оружием:

– Благодарю вас, но я привыкла чистить и заряжать его сама.

– Заряжать? – ахнула леди Омберсли. – Софи, милочка, ты же не собираешься снова зарядить эту ужасную штуку?

Хьюберт расхохотался.

– Я же говорил тебе, Чарльз, что она отважная девушка! Но скажите, Софи, неужели вы всегда держите его заряженным?

– Конечно! Разве можно знать заранее, когда он мне понадобится, да и какой может быть прок от незаряженного пистолета? К тому же это очень деликатное дело, не так ли? Держу пари, Чарльз справился бы с ним в мгновение ока, но только не я!

Он вложил пистолет ей в руку.

– Если летом мы поедем в Омберсли, нам обязательно следует устроить турнир, – сказал он. Когда их пальцы встретились и она забрала у него пистолет, он взял ее за запястье и задержал на мгновение. – Какой недостойный поступок с моей стороны! – понизив голос, сказал он. – Я прошу прощения – и благодарю вас!

Глава 13

Не следовало ожидать, что этот инцидент доставит мисс Рекстон удовольствие. Между мистером Ривенхоллом и его кузиной, казалось, протянулась ниточка взаимной симпатии, которая не могла ей понравиться. Она хотя и не любила его, поскольку полагала подобное чувство недостойным своего положения, но твердо решила выйти за него замуж и была в достаточной мере женщиной, чтобы приревновать его к знакам внимания, которые он оказывал другой особе женского пола.

Фортуна была сурова к мисс Рекстон. Еще учась в пансионе, она была помолвлена с одним благородным джентльменом безупречного происхождения, обладателем внушительного состояния, но черная оспа унесла его до того, как она успела достичь нужного возраста и официально стать его невестой. Несколько других весьма достойных господ выказали склонность приволокнуться за ней во время ее первых сезонов на брачном рынке, поскольку она была симпатичной девушкой с недурным приданым, но ни один из них так и не решился «посадить ее себе на шею», как бестактно выразился ее старший брат. Предложение мистера Ривенхолла поступило как раз в тот момент, когда она уже начала опасаться, что так и останется старой девой, и посему было принято с благодарностью. Мисс Рекстон, воспитанная в самых строгих правилах, никогда не терзалась глупыми романтическими устремлениями, поэтому без колебаний заявила своему отцу, что готова ответить взаимностью на ухаживания мистера Ривенхолла. Лорд Бринклоу, питавший глубокое отвращение к лорду Омберсли, ни за что не стал бы рассматривать предложение мистера Ривенхолла всерьез, если бы само провидение не послало им смерть Мэттью Ривенхолла. Отмахнуться от состояния старого набоба не смог бы и самый ханжеский пэр. Поэтому лорд Бринклоу сообщил дочери, что дарует им свое благословение, а леди Бринклоу, еще более суровая моралистка, чем ее супруг, ясно дала понять Евгении, в чем заключается ее долг и каким образом она может оторвать Чарльза от его погрязшего в грехах падшего семейства. Будучи способной ученицей, мисс Рекстон, соответственно, не упускала ни малейшей возможности указать Чарльзу (самым тактичным образом, разумеется) на проступки и духовное разложение его отца, братьев и сестер. Ею двигали самые гуманные и чистые мотивы; мисс Рекстон искренне полагала, что влияние лорда Омберсли и Хьюберта пагубно сказывается на Чарльзе и его жизненных интересах. Она всей душой презирала леди Омберсли и ни во что не ставила чрезмерную любвеобильность и сентиментальность Сесилии, которые подталкивали ту выйти замуж за младшего сына из семьи Фэнхоуп, не имеющего за душой ни гроша. Оторвать Чарльза от родных она считала своей главной задачей, но порой задумывалась и над тем, а не спасти ли весь дом Омберсли от падения в пучину порока. Поскольку она обручилась с Чарльзом в момент, когда тот был просто взбешен излишествами своего отца, то ее слова пали на благодатную почву. По натуре напрочь лишенная умения радоваться, воспитанная на самых гнетущих и мрачных принципах, в желании членов его семьи дарить и получать удовольствие она видела лишь прискорбные и заслуживающие сожаления наклонности. Чарльз, сражающийся с неподъемными долгами, склонялся к мысли о том, что она права. И только после приезда Софи его чувства, похоже, претерпели некоторые изменения. Мисс Рекстон не могла обманывать себя, недооценивая губительное влияние, которое Софи оказывала на Чарльза; а поскольку, несмотря на свое утонченное образование и воспитание, особым умом она похвастать не могла, то для противодействия ему прибегала к способам, которые вызывали у Чарльза лишь глухое раздражение. Она поинтересовалась, объяснила ли ему Софи причину своего визита к «Ранделлу и Бриджу», и, отдавая должное своей кузине, Чарльз вынужден был поведать своей невесте часть правды. Злой гений мисс Рекстон подтолкнул ее к тому, чтобы указать ему на ужасающую безалаберность Хьюберта, его пугающее сходство с отцом и совершенно безрассудное поведение Софи, которое та выдавала за благое вмешательство. Но мистер Ривенхолл и так изнывал под тяжестью угрызений совести; невзирая на свои многочисленные недостатки, он сумел разобраться, в чем дело, поэтому замечания мисс Рекстон вызвали у него лишь очередной приступ раздражения. Он сказал ей:

– Я виню в произошедшем только себя. То, что мои поспешные и необдуманные слова вселили в Хьюберта убеждение, будто лучше пуститься во все тяжкие, чем в трудную минуту обратиться ко мне, станет для меня непреходящим укором! И я благодарен кузине за то, что она показала мне, как сильно я ошибался! Надеюсь, что больше подобное не повторится. У меня не было дурных намерений, но теперь я вижу, что выглядел в его глазах жестоким тираном! Я приложу все усилия, чтобы бедный Теодор не вырос в уверенности, что должен любой ценой скрывать от меня свои маленькие слабости!

– Мой дорогой Чарльз, уверяю тебя, ты преувеличиваешь! – успокаивающе проворковала мисс Рекстон. – Ты не должен и не можешь нести ответственность за поступки своих братьев!

– Ты ошибаешься, Евгения. Я на шесть лет старше Хьюберта, и поскольку мне известно – лучше, чем кому бы то ни было! – что нашему отцу нет до нас ни малейшего дела, мой долг состоит в том, чтобы заботиться о младших братьях и сестрах! Я открыто говорю об этом, потому что тебе известны наши обстоятельства!

Она ответила без малейших колебаний:

– Я твердо убеждена, что ты всегда исправно исполнял свой долг! Я видела, как ты пытался привить в доме своего отца принципы достойного поведения, дисциплины и подчинения. Поэтому Хьюберт просто не должен был усомниться в твоих чувствах, и оправдывать его поведение – которое мне представляется поистине шокирующим – неуместно и предосудительно. Вмешательство мисс Стэнтон-Лейси, которая наверняка руководствовалась самыми благими намерениями, явилось следствием минутного порыва и не могло быть продиктовано ее совестью. Каким бы болезненным ни явилось для нее это решение, у меня нет сомнений, что ее обязанность состояла в том, чтобы рассказать тебе все, без утайки, причем немедленно! А выплатив подобным образом долги Хьюберта, она лишь потворствовала ему в порочных азартных наклонностях. Полагаю, что по здравом размышлении она и сама поняла бы это, но, увы, невзирая на все ее добродетели, мисс Стэнтон-Лейси, на мой взгляд, не склонна прибегать к рациональному мышлению!

Чарльз посмотрел на нее, и в его глазах появилось очень странное выражение, истолковать которое при всем желании она так и не смогла.

– Если бы Хьюберт доверился тебе, Евгения, ты рассказала бы мне эту историю? – вдруг спросил он.

– Безусловно, – ответила она. – Я не колебалась бы ни минуты.

– «Не колебалась бы ни минуты»! – эхом повторил он. – Даже если бы это было признание, сделанное в полной уверенности, что ты не обманешь оказанного тебе доверия?

Она улыбнулась:

– Все это, мой дорогой Чарльз, сплошная ерунда. Я не терплю колебаний в подобных вещах, когда мой долг мне предельно ясен! Забота о будущей карьере твоего брата послужила бы мне оправданием и залогом уверенности в том, что мне не остается ничего иного, кроме как сообщить тебе о его проступке. Подобные губительные наклонности следует безжалостно подавлять, а поскольку твой отец, как ты сам сказал, совершенно не интересуется…

Он перебил ее и даже не извинился:

– Подобные рассуждения делают честь твоему уму, Евгения, но никак не сердцу! Ты женщина, и, возможно, в силу этого не можешь понять, что оказанное доверие никогда – никогда! – не должно быть обмануто! Я сказал, будто жалею о том, что она не пришла ко мне, но это неправда! Я бы никому не пожелал обмануть чье-либо доверие! Господи милосердный, а сам бы я как поступил?

Это признание, похожее на крик души, окрасило щеки мисс Рекстон легким румянцем. Она резко бросила:

– Значит, мисс Стэнтон-Лейси – полагаю, она тоже женщина – понимает это?

– Да! – ответил он. – Понимает. Вероятно, это тоже следствие ее воспитания! И оно вызывает у меня восхищение! Пожалуй, она знала, каким должен быть итог ее действий; быть может, она пришла на помощь Хьюберту только из жалости – это мне неизвестно, я не расспрашивал ее! Но конечный результат оказался превосходным, причем намного лучше того, который получился бы, если бы она явилась ко мне и рассказала обо всем! Хьюберт – настоящий мужчина, он не стал прятаться за спиной своей кузины и признался мне в содеянном!

Мисс Рекстон улыбнулась:

– Боюсь, твоя пристрастность делает тебя слепым, Чарльз! Узнав о том, что мисс Стэнтон-Лейси продала свои бриллианты, ты рано или поздно узнал бы и обо всем остальном! А вот мне интересно, признался бы Хьюберт в своем проступке, если бы я не уведомила тебя о том, чему была свидетелем?

Он упрямо заявил:

– Подобные речи не делают тебе чести! Не знаю, отчего ты так несправедлива к Хьюберту или почему столь старательно добиваешься, чтобы я думал о нем дурно! А ведь я действительно был о нем невысокого мнения, но оказалось, что я крупно ошибался! И вина целиком лежит на мне: я обращался с ним, как с маленьким ребенком, и вел себя, как умудренный опытом ментор и наставник. Хотя мне следовало довериться ему и даже прислушаться к его мнению. Ничего бы этого не случилось, если бы мы с ним были друзьями. Он сказал мне: «Если бы мы знали друг друга лучше!» Ты легко можешь представить мои чувства, когда я услышал такое от своего брата! – Он коротко рассмеялся. – Это был сокрушительный удар! Сам Джексон не смог бы отправить меня в столь полный нокаут!

– Боюсь, – сладчайшим голосом заявила мисс Рекстон, – что если ты и дальше будешь использовать ваш боксерский жаргон, то я потеряю всякую надежду понять тебя, Чарльз. А вот твоя кузина, которая так хорошо во всем разбирается, сполна оценила бы этот язык!

– Я бы этому ничуть не удивился! – раздраженно воскликнул он.

Превосходное воспитание не помешало мисс Рекстон язвительно заметить:

– Я смотрю, ты питаешь большое уважение к мисс Стэнтон-Лейси!

– Я? – вскричал он, словно громом пораженный. – К Софи! Помилуй Бог! Я полагал, что мое отношение к ней не является секретом! Я всей душой желаю поскорее избавиться от нее, но, думаю, не должен относиться к ней настолько предвзято, чтобы закрывать глаза на ее достоинства!

Мисс Рекстон устыдилась.

– Нет, конечно, и я тоже, надеюсь! Какая жалость, что она не хочет серьезно отнестись к ухаживаниям лорда Бромфорда! Он прекрасный человек, хорошо воспитанный, умеренный в словах и поступках, и его рассудительность оказала бы благотворное влияние на любую женщину. – Тут она заметила, что он с изумлением смотрит на нее, и добавила: – Я полагала, что ты намерен приветствовать их отношения.

– Мне все равно, за кого выйдет замуж Софи! – сказал он. – Но она никогда не станет женой Бромфорда! К счастью для него!

– Боюсь, леди Бромфорд придерживается такого же мнения, – заявила мисс Рекстон. – Она ведь, знаешь ли, дружна с моей матерью, и я несколько раз беседовала с ней на эту тему. Она поистине замечательная женщина! Она рассказала мне о слабости здоровья лорда Бромфорда и о том, что боится за него. Я просто не могла не проникнуться сочувствием! Невозможно не согласиться с ней в том, что твоя кузина не способна стать ему хорошей женой!

– Какая жалость! – со смехом заметил он. – Одному Богу известно, с чего бы этот кладезь добродетелей вдруг вздумал влюбиться в Софи! Можешь представить, как из‑за этого над ней потешаются Сесилия и Хьюберт! А какие легенды они сочиняют о его похождениях в Вест-Индии – над ними даже моя мать смеялась до упаду! Он смешон и забавен до неприличия!

– Не могу с тобой согласиться, – возразила она. – В любом случае очень печально, когда здравый смысл достойного мужчины становится предметом неуместных шуток.

Подобный упрек заставил мистера Ривенхолл вспомнить о срочной деловой встрече, вследствие чего он незамедлительно простился с мисс Рекстон. Никогда прежде разногласия между ним и его невестой не достигали такой остроты.

В то время как его отношения с кузиной еще никогда не были столь благожелательными и оставались таковыми почти целую неделю. Мистер Ривенхолл даже снизошел до того, что пошел навстречу ее неоднократно высказанному желанию посмотреть на игру Кембла[88]. Не делая секрета из того, что аффектации великого актера кажутся ему нелепыми, а его неправильное произношение губит даже самые выдающиеся образчики его сценического мастерства, он тем не менее заказал ложу в театре «Ковент-Гарден» и пригласил туда Софи вместе с Сесилией и мистером Уичболдом. Софи разочаровалась в актере, о котором слышала столько хвалебных отзывов, но вечер прошел очень мило и завершился в фешенебельной гостинице «Звезда» на Генриетта-стрит. Здесь мистер Ривенхолл проявил себя внимательным и предусмотрительным хозяином, заказав банкетный зал, в котором им подали изысканный ужин. Он пребывал в настолько благостном расположении духа, что даже воздержался от уничижительных замечаний в адрес Кембла и его актерской игры. Мистер Уичболд оживленно болтал и был сама любезность; Сесилия выглядела просто потрясающе; Софи умело дирижировала общей беседой, с самого начала задавая тон. Прощаясь с братом перед сном и пожелав ему спокойной ночи, Сесилия откровенно призналась, что впервые за последние несколько месяцев получила неподдельное удовольствие от выхода в свет.

– Я тоже, – сказал он. – Не понимаю, почему мы так редко бываем вместе, Силли. Как ты думаешь, наша кузина захочет посмотреть на Кина? По-моему, он играет в новой пьесе в «Лейн».

Сесилия нисколько не сомневалась в этом, но мистер Ривенхолл не успел приступить к осуществлению намеченного плана, поскольку ему помешали непредвиденные обстоятельства, и возникшее между ним и Софи взаимопонимание начало стремительно улетучиваться. Лорд Чарлбери, в точности следуя указаниям своей наставницы, пригласил леди Омберсли в театр, попросив ее взять с собой дочь и племянницу. Мистер Ривенхолл отнесся к этому с полным пониманием, но когда позднее выяснилось, что одним из приглашенных будет мистер Фэнхоуп, его хладнокровие дало трещину. А ведь ничто, казалось, не предвещало беды. Вечер удался на славу! Даже леди Омберсли, поначалу явно смущенная неожиданным присутствием мистера Фэнхоупа, поддалась общему обаянию их предупредительного хозяина и своего старого друга, генерала Ретфорда, который был специально приглашен для того, чтобы развлекать ее. Пьеса «Бертрам» оказалась, по общему мнению, очень трогательной; Кин играл выше всяких похвал, и вечер закончился замечательным ужином в «Пьяцца». Большую часть этих подробностей мистер Ривенхолл узнал от матери, но кое-что рассказала и Сесилия, которой не терпелось поделиться с братом своими восторгами. Она сообщила, что Софи пребывала в прекрасном расположении духа, но при этом забыла упомянуть, что это выражалось в неприкрытом флирте с их хозяином. Сесилия, естественно, была рада видеть, что ее отвергнутый поклонник не страдает из‑за разбитого сердца, и получила не меньшее удовлетворение оттого, что сочла для себя невозможным предаться тому веселому времяпрепровождению, которое выставляло ее очаровательную кузину в нелестном свете. А когда лорд Чарлбери предложил показать Софи фокус своего отца, знаменитого повесы, который имел привычку нюхать табак, высыпав его на запястье своей очередной пассии, и кузина тут же протянула ему свою руку, то это, по мнению Сесилии, перешло уже всяческие границы! Она с удовлетворением подумала о том, что Огастес никогда не станет предаваться столь низменным забавам. По крайней мере в тот вечер он не выказал такого устремления. Трагедия, которую он увидел на сцене, разожгла в нем честолюбивое желание написать лирическую драму, и, хотя в качестве гостя он вел себя безукоризненно, Сесилия подозревала, что его мысли были весьма далеки от нее.

Сколь бы плох ни оказался этот вечер, худшее, по мнению мистера Ривенхолла, было еще впереди. До выздоровления лорда Чарлбери самым настойчивым кавалером Софи (или, как упорно именовал его мистер Ривенхолл, cicisbeo[89]) оставался сэр Винсент Талгарт. Но вскоре его сменил лорд Чарлбери. По утрам он встречал ее на конных прогулках в Парке; во время променада его видели сидящим рядом с ней в ее фаэтоне; в «Олмаксе» они танцевали два раза подряд; он возил ее в своей коляске на военный парад и даже сопровождал во время ее визита в Мертон. Его светлость не стал скрывать, что сия экспедиция доставила ему огромное удовольствие, поскольку богатая и ленивая маркиза изрядно его позабавила. Он сообщил Софи, что предпочел бы провести в ее обществе вдвое больше времени. Леди, заявил он, которая, почувствовав усталость, вызванную необходимостью развлекать утренних визитеров, закрывает глаза и преспокойно засыпает под их изумленными взглядами, заслуживает самого пристального внимания. Софи улыбнулась и согласилась с ним, но в ее душе зародилось недовольство: она была крайне удивлена, обнаружив рядом с маркизой сэра Винсента. Впрочем, он оказался не единственным ее гостем: недолгое пребывание маркизы в «Пултни» привлекло к ней нескольких джентльменов, пользовавшихся ее гостеприимством в Мадриде, но Талгарт явно был ее самым пылким поклонником. Среди гостей оказались и майор Квинтон, и лорд Фрэнсис Уолви, и даже мистер Фэнхоуп. Присутствие последнего объяснить оказалось легче всего: он подумывал о том, чтобы написать трагедию о доне Хуане Австрийском[90], чья недолгая, но блистательная карьера, по его мнению, могла стать прекрасным лейтмотивом лирической драмы. Мистер Фэнхоуп уже сочинил несколько строк, которые его герой произносит на смертном одре, и справедливо полагал, что маркиза сможет снабдить его необходимыми подробностями испанской жизни и обычаев, кои окажутся незаменимыми при написании вышеуказанного шедевра. На деле же выяснилось, что испанские обычаи шестнадцатого века маркиза знает гораздо хуже, чем он сам, но ей совершенно не хотелось отбивать у симпатичного молодого человека желание и далее навещать ее, поэтому она сонно улыбнулась ему и пригласила приезжать еще, когда у нее не будет иной компании.

Софи, которая не наблюдала в мистере Фэнхоупе качества, присущие настоящему мужчине, с удивлением узнала, что в гости к маркизе он прискакал на чистокровной кобыле, владение которой сделало бы честь ей самой. Обратный путь до Лондона он тоже проделал верхом, следуя за фаэтоном, и она не могла не обратить внимания на легкость и изящество, с которым он управлялся со своей шустрой и игривой лошадкой. Софи призналась лорду Чарлбери, что, пожалуй, будет лучше, если Сесилия никогда не увидит своего поэта верхом на коне.

Он вздохнул:

– Не думайте, дорогая Софи, что ваше общество не доставляет мне огромного удовольствия, но к чему все это приведет? Вы знаете? Потому что я, например, теряюсь в догадках.

– Я уверена, что это приведет вас именно туда, где вы и хотите оказаться, – серьезно ответила она. – Прошу вас довериться мне! Сесилии совершенно не нравится, что вы ходите передо мной на задних лапках, уверяю вас!

Но Сесилия была не единственной, кто не получал удовольствия от этого спектакля. Мистер Ривенхолл (вероятно, из‑за того, что все еще лелеял надежду выдать сестру замуж за Чарлбери) относился к этому крайне неприязненно; а лорд Бромфорд, обнаружив, что стал лишним, проникся такой враждебностью к своему сопернику, что при встрече с ним не мог сохранять даже видимость учтивости.

– Мне представляется чрезвычайно странным, – сообщил он своей главной стороннице, – что мужчина, волочившийся за одной женщиной – говоря простым языком! – на протяжении стольких недель, что можно сбиться со счета, вдруг проявляет крайнюю изменчивость и в мгновение ока переключается на другую! Признаюсь, подобное поведение мне решительно непонятно. Если бы я, мисс Рекстон, не повидал мир и не узнал кое-что о слабостях и непостоянстве человеческой натуры, то, пожалуй, пребывал бы в полной растерянности! Но вам я безо всякого стеснения могу сказать, что Чарлбери никогда мне не нравился. И его поведение меня ничуть не удивляет. Но я с большим сожалением и, могу добавить, неприятным изумлением наблюдаю за увлеченностью и легкомыслием, которое проявляет мисс Стэнтон-Лейси!

– Нет сомнения, – проворковала мисс Рекстон, – что леди, долгое время жившая на континенте, относится к подобным вещам несколько иначе по сравнению с бедными домоседками вроде меня. Полагаю, флирт считается обычным времяпровождением у иностранных дам.

– Моя дорогая сударыня, – заявил его светлость, – должен признаться, что я крайне отрицательно отношусь к тому, чтобы дамы странствовали по миру. Это представляется мне совсем не обязательным условием образования представительниц слабого пола, хотя для мужчины они совершенно необходимы. Я не удивлюсь, узнав, что нога Чарлбери никогда не ступала за пределы этого острова, каковое обстоятельство вселяет в меня еще большее изумление от того рвения, с коим мисс Стэнтон-Лейси стремится к его обществу.

Неприязнь лорда Бромфорда была прекрасно известна тому, на кого направлялась. Однажды во время очередной конной прогулки в Парке лорд Чарлбери сказал Софи:

– Если я выйду из этого маскарада целым и невредимым, то буду считать, что мне крупно повезло! Или вы, Софи, негодница этакая, рассчитываете на мою безвременную кончину?

Она рассмеялась:

– Бромфорд?

– Он или Чарльз. Но если кто-либо из них двоих вызовет меня на дуэль, я предпочел бы иметь дело с Бромфордом. Полагаю, он с десяти шагов не попадет в стог соломы, а вот Ривенхолл известен как первоклассный стрелок.

Она повернула голову, чтобы взглянуть на него.

– Вы действительно его боитесь? Чарльза?

Он ответил ей столь же насмешливым взглядом.

– Да, мисс святая невинность! Вне всякого сомнения, он вызовет меня на дуэль из‑за оскорбления, нанесенного его сестре! Лучше скажите мне – вы ведь так откровенны! – вы всегда превращаете своих знакомых в соучастников?

– Нет, – ответила она. – Только если я убеждена, что это пойдет им на пользу!

Он рассмеялся и никак не мог остановиться, пока они не встретили мистера и мисс Ривенхолл, которые бок о бок ехали им навстречу.

Софи приветствовала кузину с искренней теплотой и ничем не выказала своего удивления, увидев, что Сесилия вдруг увлеклась упражнениями, к которым ранее не питала особой склонности. Они с Чарлбери развернули своих лошадей, чтобы присоединиться к брату с сестрой, и спустя некоторое время Чарльз придержал своего коня и предложил ей немного отстать от остальных. Они поехали шагом, и Софи сказала:

– Мне нравится ваш гнедой, Чарльз.

– Может, он вам и нравится, – угрюмо ответил тот, – но проехаться на нем вам не удастся!

Она искоса метнула на него озорной взгляд:

– В самом деле, дорогой Чарльз?

– Софи, – сказал мистер Ривенхолл, быстро переходя от светского тона к угрожающему, – если вы посмеете оседлать моего Громовержца, я вас задушу, а труп выброшу в Серпентайн!

Она рассмеялась своим серебристым смехом, который неизменно вызывал у него ответную, хотя на сей раз мрачную, улыбку.

– О нет, Чарльз, неужели? Что ж, я вас не виню! Если я когда-нибудь увижу вас верхом на Саламанке, то немедленно застрелю – и обязательно учту при этом, что мой пистолет берет немного влево!

– Вот как? – откликнулся мистер Ривенхолл. – Что ж, моя дорогая кузина, когда мы приедем в Омберсли, я надеюсь получить истинное удовольствие, наблюдая за вашим непревзойденным мастерством! Я дам вам дуэльные пистолеты, и вы покажете мне, на что способны. Они не берут ни влево, ни вправо: я всегда очень тщательно подхожу к выбору оружия!

– Дуэльные пистолеты! – воскликнула заинтригованная Софи, на которую его слова произвели сильное впечатление. – Не думала, что вы на это способны, Чарльз! Сколько раз вас вызывали на дуэль? Вы всегда убиваете своего противника?

– Очень редко! – ответил он. – К несчастью, дуэли вышли из моды, дорогая Софи! Мне очень жаль, что я вновь разочаровал вас!

– Ничуть, – сказала она и тряхнула головой. – В общем-то, я и не рассчитывала, что вы отважитесь на что-либо столь выдающееся!

Он рассмеялся и жестом фехтовальщика показал, что пропустил укол.

– Очень хорошо, Софи! Туше!

– Вы фехтуете?

– Немного. А почему вы спрашиваете?

– О, просто потому, что этим искусством я так и не овладела!

– Господи помилуй, неужели? Я‑то думал, что сэр Гораций в обязательном порядке научил вас обращаться с рапирой!

– Нет, – сухо ответила Софи. – И еще он не научил меня боксировать, так что по крайней мере в этих двух областях вы превзошли меня, Чарльз!

– Куда мне до вас, – любезно отозвался он. – Особенно в искусстве заигрывания!

Она тут же обезоружила его, поинтересовавшись напрямик:

– Заигрывания, Чарльз? Надеюсь, вы не обвиняете меня во флирте?

– Как можно! – мрачно ответил он. – Но, прошу вас, просветите меня относительно природы ваших отношений с Чарлбери!

Она взглянула на него с самым невинным видом.

– Но причем здесь это, Чарльз? Или я ошибаюсь? Между ним и Сесилией все кончено! Ведь вы не думаете, что я бы поощряла его ухаживания, будь это не так?

Гнедой жеребец сорвался в галоп, но Чарльз тут же осадил его и сердито заявил:

– Вздор! Не пытайтесь водить меня за нос, Софи! Чарлбери и вы! Вы что же, держите меня за полного идиота?

– Ни в коем случае! – любезно заверила его Софи. – Но я готова на все, чтобы сделать приятное сэру Горацию, и уж скорее предпочту выйти замуж за Чарлбери, чем за Бромфорда!

– Иногда мне кажется, – сказал мистер Ривенхолл, – что понятия «такт» и «деликатность» вам совершенно неведомы!

– Так расскажите мне о них! – трогательно попросила она.

Он не воспользовался представившейся возможностью, а лишь заметил язвительно:

– Пожалуй, я должен предостеречь вас, что подчеркнутое ухаживание Чарлбери делает вас притчей во языцех в этом городе. Я не знаю, есть вам до этого дело или нет, но, поскольку моя мать несет за вас ответственность, я был бы весьма благодарен, если бы вы вели себя более осмотрительно!

– Однажды вы упомянули, что мне следует сделать, чтобы доставить вам удовольствие, – задумчиво проговорила Софи. – Должна признаться, я очень надеюсь, что такового желания у меня не возникнет, потому что я уже не помню, о чем шла речь!

– С первого дня нашей встречи вы намеренно делали все возможное, чтобы я невзлюбил вас, не так ли? – вспылил он.

– Вовсе нет, в этом вам не требовались поощрения с моей стороны!

Некоторое время он молча ехал рядом с ней, затем сухо заявил:

– Вы ошибаетесь. Я не испытываю к вам неприязни. Мало того, неоднократно я проникался к вам самой искренней симпатией. И не воображайте, будто я забыл о том, в каком долгу перед вами.

Она не дала ему договорить.

– Ничего подобного! Избавьте меня от подобных напоминаний, сделайте одолжение! Лучше расскажите мне о Хьюберте! Я слышала, как вы говорили моей тете о том, что получили от него письмо. С ним все в порядке?

– В полном. Он написал мне лишь для того, чтобы попросить выслать ему книгу, которую забыл дома. – Чарльз вдруг широко улыбнулся. – И чтобы сообщить о своем намерении посещать все лекции! Не будь я уверен в том, что этому благому намерению не суждено сбыться, я бы первым же почтовым дилижансом отправился в Оксфорд! Подобная добродетель грозит привести к тому, что он начнет искать спасения в самых предосудительных излишествах. Но позвольте мне сказать вам кое-что, Софи! Раньше у меня не было такой возможности: нас прервали, прежде чем я успел сделать это, а другого шанса более не представилось! Я всегда буду благодарен вам за то, что вы помогли мне понять, как сильно я ошибался в своем отношении к Хьюберту.

– Это все ерунда, но я могу помочь вам понять, если хотите, как сильно вы ошибаетесь в отношении Сесилии! – сказала она.

Лицо его окаменело.

– Боже упаси! В этом вопросе мы с вами никогда не придем к согласию!

Она не стала больше ничего говорить, а лишь послала Саламанку легкой рысью, нагоняя лорда Чарлбери и Сесилию.

Оказалось, что они очень мило беседуют, и его дружелюбие быстро растопило неловкость Сесилии, вызванную тем, что ей пришлось ехать рядом с ним. Ни одним словом или взглядом он не напомнил ей о том, что между ними произошло, а сразу же нашел совершенно невинную тему для разговора, которая, как он знал, будет ей интересна. Это стало для нее приятным разнообразием, поскольку почти все речи мистера Фэнхоупа сводились исключительно к масштабу и структуре его великой трагедии. Слушать же, как поэт дискутирует с самим собой – поскольку она не могла похвастать тем, что принимает деятельное участие в обсуждении – относительно достоинств белого стиха как средства драматического выражения, было, естественно, привилегией, которой должна была бы гордиться любая молодая леди. Но Сесилия не могла не признать, что разговаривать в течение доброго получаса с мужчиной, который с интересом слушал ее, стало для нее если не облегчением, то, во всяком случае, приятным разнообразием в жизни. Не зря же, в конце концов, его светлость прожил на свете на целых десять лет дольше своего молодого соперника. Смазливое личико и обаятельная улыбка мистера Фэнхоупа радовали женский взор, но он еще не овладел искусством внушать женщине, что находит ее хрупким созданием, которое следует оберегать и лелеять и с чьим мнением необходимо считаться. Быть может, лорд Чарлбери, сообразно складу своего ума, никогда не назвал бы Сесилию нимфой, как и не сравнил бы ее глаза с колокольчиками, уступающими им в красоте, зато он обязательно предложил бы ей свой плащ, если бы испортилась погода, перенес бы через препятствие, которое девушка без труда преодолела бы и сама, и иным способом непременно убедил бы ее в том, что она – бесценное сокровище, оберегать которое является его священным долгом.

Пожалуй, было бы преувеличением утверждать, что Сесилия сожалела об отвергнутом предложении его светлости, но когда к ним присоединились Софи и Чарльз, она совершенно явственно ощутила разочарование оттого, что их разговор наедине прервали.

Немного погодя она попыталась без лишних эмоций обсудить этот вопрос с Софи, но вдруг обнаружила, что не может заставить себя признаться в чувствах, которые она, по ее глубокому убеждению, испытывала. В конце концов, она склонилась над пяльцами и поинтересовалась у кузины, не сделал ли лорд Чарлбери ей предложение.

В ответ Софи лишь рассмеялась.

– Господи помилуй, нет, конечно! Ну и глупая же ты гусыня! Чарлбери не имеет на мой счет серьезных намерений.

Сесилия упорно не поднимала голову.

– В самом деле? А я бы сказала, что он к тебе явно неравнодушен.

– Моя дорогая Сеси, я не стану мучить тебя своими предположениями по этому поводу, но можешь мне поверить, что Чарлбери весьма искусно скрывает свои подлинные чувства. Не удивлюсь, если он закончит свои дни холостяком.

– Я так не думаю, – заявила в ответ Сесилия, перекусывая нитку. – Как и ты, кстати. Он непременно сделает тебе предложение, и… и я надеюсь, что ты ответишь ему согласием, ибо, если бы мое сердце не было занято другим, я бы не желала лучшего спутника жизни, потому что сыскать такового невозможно.

– Что ж, поживем-увидим, – только и сказала в ответ Софи.

Глава 14

Замысел будущей трагедии настолько завладел мыслями мистера Фэнхоупа, что он отказался от всех планов подыскать себе достойное занятие, которое обеспечило бы ему безбедное существование. Несколько раз он являлся на Беркли-сквер, чтобы, не обращая внимания на жесточайшие насмешки Чарльза, прочитать Сесилии и Софи очередной отрывок из своей бессмертной поэмы. Однажды он даже продекламировал его леди Омберсли, которая потом жаловалась, что не поняла ни слова. Кроме того, он, по всей видимости, много времени проводил и в Мертоне, но когда Софи принялась расспрашивать его об остальных гостях Санчии, он даже не смог вспомнить, кто там присутствовал. Однако сэр Винсент, заглянув однажды на Беркли-сквер, не стал скрывать, что часто бывает в Мертоне. Софи, по натуре прямолинейная и искренняя, без обиняков заявила, что не доверяет ему и была бы признательна, если бы он помнил, что Санчия обручена с сэром Горацием.

Сэр Винсент добродушно рассмеялся и легонько ущипнул ее за подбородок, после чего сказал, насмешливо глядя в ее запрокинутое лицо:

– В самом деле, Софи? Но когда я предлагал впрячься в вашу упряжку, вы отказались! Будьте же разумной, Юнона! Отвергнув меня, вы не можете ожидать, что я стану послушно откликаться на ваше прикосновение к моей узде!

Она схватила его за запястье.

– Сэр Винсент, вы не нанесете сэру Горацию удар в спину! – сказала она.

– Почему нет? – холодно поинтересовался он. – Или вы полагаете, что на моем месте он поступил бы иначе? Иногда ваша наивность меня просто поражает, очаровательная Юнона!

Поскольку именно этот неудачный момент выбрал мистер Ривенхолл, чтобы войти в гостиную, Софи вынуждена была промолчать. Сэр Винсент без малейшего смущения отпустил ее и повернулся, чтобы приветствовать хозяина дома. Ему был оказан весьма прохладный прием, и когда он выразил желание удалиться, ему не предложили задержаться; едва он откланялся и ушел восвояси, мистер Ривенхолл прямо высказал кузине все, что думает о ее поведении, поощряющем двусмысленные и неприличные знаки внимания этого известного распутника и повесы. Софи выслушала его с большим интересом, но если он рассчитывал смутить ее, то его ждало разочарование, поскольку она ограничилась лишь тем, что ответила:

– Полагаю, вы превосходный мастер устраивать взбучку, Чарльз, поскольку никогда не лезете за словом в карман! Но неужели вы готовы назвать меня неисправимой кокеткой?

– Да, готов! Вы потворствуете любому знакомому в алом мундире, отчего он безвылазно торчит у нас дома! Вы заставили весь город говорить о себе благодаря бессовестному поведению с лордом Чарлбери, который бегает за вами, как собачонка! Но и этого мало: вы позволяете такому типу, как Талгарт, обращаться с собой, словно со служанкой в гостинице!

Она взглянула на него широко распахнутыми глазами.

– Чарльз! Так вот что вы делаете? Щиплете их за подбородок? Право же, я просто поражена! Никогда бы не подумала, что вы на такое способны!

– Софи, мое терпение на исходе! – зловеще предупредил он. – У меня руки чешутся надрать вам уши, так что будьте осторожны!

– О, на это вы никогда не осмелитесь! – с улыбкой ответила она. – Вы же знаете, что сэр Гораций не учил меня боксировать, значит, это будет нечестно! Кроме того, какое вам дело до того, чем я занимаюсь? Я не ваша сестра!

– И слава Богу!

– Конечно, потому что брат вы поистине ужасный! Перестаньте строить из себя неизвестно кого! Сэр Винсент, конечно, тот еще фрукт, но он не причинит мне вреда, уверяю вас. Это было бы противно его убеждениям, потому что он знал меня еще ребенком и дружен с сэром Горацием. Но, должна признаться, ведет он себя чрезвычайно странно! Мне совершенно ясно, что Санчия не кажется ему запретным плодом. – Софи нахмурилась. – Я очень боюсь того, что он может натворить. Быть может, все-таки пообещать выйти за него замуж?

– Что? – вскричал мистер Ривенхолл. – Выйти замуж за такого типа? Этому не бывать, пока вы остаетесь под крышей моего дома!

– Да, но я не могу отделаться от мысли, что должна пойти на это ради сэра Горация, – пояснила она. – Я понимаю, это будет самопожертвованием, но ведь он на время своего отсутствия поручил Санчию моим заботам, а я не вижу другой возможности помешать сэру Винсенту завоевать ее расположение, кроме как выйти за него замуж. Он ведь бывает очень обаятелен, когда захочет!

– Мне кажется, – язвительно заявил мистер Ривенхолл, – что вы окончательно спятили! Только не говорите, будто всерьез подумываете о том, чтобы выйти замуж за этого человека!

– Но, Чарльз, вы сами себе противоречите! – заметила она. – Всего неделю назад вы заявляли, что чем раньше я выйду замуж и покину этот дом, тем будет лучше для всех. Но стоило мне сказать, что я могу выбрать в мужья Чарлбери, как бы взбеленились, а теперь не желаете слышать и о бедном сэре Винсенте!

Мистер Ривенхолл не удостоил ее ответом. Метнув на кузину уничтожающий взгляд, он сказал:

– Я очень удивлюсь, если узнаю, что Талгарт сделал вам предложение!

– Что ж, можете не удивляться, – невозмутимо отозвалась Софи, – потому что он делал его неоднократно. Полагаю, это вошло у него в привычку. Но я понимаю, что вы имеете в виду, и думаю, вы правы: он будет очень расстроен, если я поймаю его на слове. Разумеется, я могу всего лишь обручиться с ним, а потом дать ему отставку, когда вернется сэр Гораций, но этот маневр представляется мне довольно подлым, вы не находите?

– Еще бы!

Она вздохнула.

– Да, к тому же он достаточно умен и может догадаться, что я задумала. Я, конечно, могу переселиться в Мертон, что доставит сэру Винсенту определенные неудобства. Но, боюсь, это решительно не понравится Санчии.

– Я весьма ей сочувствую!

Софи подняла на него глаза. Под его изумленным взглядом на ее ресницах вдруг появились две большие слезинки и медленно покатились по щекам. Она не шмыгнула носом, не поперхнулась и даже не всхлипнула, и слезы, оставляя блестящие дорожки, просто текли по ее лицу.

– Софи! – с трудом выговорил потрясенный мистер Ривенхолл. Он невольно шагнул к ней, но тут же остановился и бессвязно заговорил: – Умоляю вас, прекратите! Я не имел в виду… Я не хотел… Вы же знаете, как это со мной бывает! Я говорю больше, чем думаю, когда… Софи, ради Бога, не плачьте!

– О, прошу, не мешайте мне! – взмолилась Софи. – Сэр Гораций говорит, что это – мое единственное достижение!

Мистер Ривенхолл в крайнем изумлении посмотрел на нее.

– Что?

– Так могут делать очень немногие! – заверила его Софи. – Я обнаружила в себе это умение совершенно случайно, когда мне было семь лет от роду. Сэр Гораций сказал, что я должна развить его, поскольку оно весьма пригодится мне в будущем.

– Вы… вы… – Мистеру Ривенхоллу не хватало слов. – Немедленно прекратите!

– О, я уже прекратила! – сказала Софи, осторожно промокнув слезы. – Я не могу продолжать, если не думаю о грустном – например о том, что вы говорите мне гадкие вещи, или…

– Я не верю, что вам в самом деле захотелось заплакать! – гневно заявил мистер Ривенхолл. – Вы притворились, что плачете, только для того, чтобы поставить меня в неловкое положение! Вы, несомненно, сама отвратительная и бесстыжая… Не вздумайте начать снова!

Она рассмеялась.

– Очень хорошо, но если я столь ужасная особа, то, быть может, мне и впрямь лучше уехать к Санчии.

– Зарубите себе на носу следующее! – сказал мистер Ривенхолл. – Мой дядя поручил вас исключительно заботам моей матери, и вы останетесь здесь до тех пор, пока он не вернется в Англию! Что же до всех глупостей насчет маркизы, то вы ни в коей мере не несете ответственности за ее поступки!

– Если речь идет о любимых людях, то мы всегда ответственны за них, – просто ответила Софи. – Нужно всего лишь захотеть помочь им. Вот только я не вижу, что здесь можно сделать. Жаль, что Санчия не могла остановиться в доме сэра Горация!

– В Эштеде? И чем бы это вам помогло?

– Поместье расположено не так близко к городу, – заметила она.

– До него всего-то шестнадцать или семнадцать миль!

– Во всяком случае, в два раза дальше, чем до Мертона. Но теперь нет смысла сожалеть об этом. Сэр Гораций говорит, что дом пришел в запустение и жить в нем невозможно. Он намеревался привести его в порядок после своего возвращения в Англию. Но, боюсь, тогда будет поздно!

– Почему это? – осведомился мистер Ривенхолл, делая вид, что не понял ее. – Полагаю, поместье Лейси-Мэнор не совсем уж необитаемо. Разве мой дядя не оставил присматривать за ним нескольких слуг?

– Там сейчас живет только семья Клаверинг и, по-моему, один человек, который ухаживает за садами и следит за фермой. Но вы же прекрасно понимаете, что я совсем не это имею в виду!

– Послушайте моего совета, – сказал мистер Ривенхолл, – не лезьте в дела маркизы! – И язвительно добавил: – Или в чьи-либо еще! Впрочем, можете не говорить, будто не намерены следовать моему совету, потому что я и сам это знаю!

Софи благонравно сложила руки на коленях и изобразила на лице такую покорность и смирение, что он не мог не улыбнуться.

Но по мере того как шли недели, он улыбался все реже. Поскольку Софи еще не была представлена при дворе, то приглашения на грандиозный бал, устроенный регентом в Карлтон-хаусе, не получила, зато все остальные светские события не обошлись без ее участия. Следуя своим обязанностям, мистер Ривенхолл сопровождал мать и обеих ее подопечных на многие из этих мероприятий. Но поскольку большую часть времени ему приходилось наблюдать за тем, как его сестра танцует с мистером Фэнхоупом, а кузина напропалую флиртует с Чарлбери, он говорил, что будет безмерно счастлив, когда с наступлением июля семейство Омберсли переберется в родовое поместье. Он также выразил надежду, что Софи вскоре сделает окончательный выбор между своими воздыхателями, так что в один прекрасный день он вернется в дом, в котором не будут толпиться визитеры. Мисс Рекстон осторожно выразила надежду, что отсутствие сэра Горация не будет долгим, но единственное письмо, полученное от этого непредсказуемого джентльмена, не содержало и намека на его скорое возвращение, отчего мистер Ривенхолл не слишком на это рассчитывал.

– Если, – сказала мисс Рекстон, с целомудренной стыдливостью опуская глаза, – в сентябре она все еще будет находиться на попечении леди Омберсли, то я, Чарльз, попрошу ее стать одной из моих подружек невесты. Этого требует вежливость!

Он согласился, но после недолгого размышления добавил:

– Надеюсь, что к этому времени мой дядя благополучно вернется домой. Одному Богу известно, на какие проделки отважится Софи, чтобы досадить мне – нам – в Омберсли, но она обязательно что-нибудь придумает!

Однако с наступлением июля вопрос о переезде в Омберсли отпал сам собой. Мистер Ривенхолл, выполняя давнее обещание, повел трех младших сестер в «Амфитеатр Эстли» на празднование дня рождения Селины, и уже через неделю после этого знаменательного события пришлось посылать за доктором Бейли для Амабель.

Первые признаки недомогания проявились у нее почти сразу, и хотя впоследствии доктор неоднократно уверял мистера Ривенхолла в том, что лихорадки у девочки нет, он упрямо винил во всем одного себя. Было видно, что малышка серьезно больна: у нее все время болела голова, а по ночам пугающе подскакивала температура. Жуткий призрак сыпного тифа поднял свою уродливую голову, и никакие заверения доктора Бейли в том, что у Амабель наблюдается лишь легкая форма этой страшной болезни, которая не была ни заразной, ни смертельно опасной, не могли рассеять страхи леди Омберсли. Мисс Аддербери вместе с Селиной и Гертрудой были немедленно отправлены в поместье Омберсли; Хьюберта, который первые недели летних каникул проводил у родственников в Йоркшире, в экстренном порядке предупредили о том, чтобы он не вздумал приближаться к Беркли-сквер до тех пор, пока не минует опасность. Леди Омберсли отправила бы от греха подальше и Сесилию с Софией, если бы они прислушались к ее мольбам, но обе наотрез отказались уезжать. Софи заявила, что сталкивалась с куда более серьезными болезнями, чем у Амабель, но из всех инфекций не устояла лишь перед корью; а Сесилия, с любовью ухаживая за матерью, сказала, что только грубая сила заставит ее покинуть родительницу. Бедная леди Омберсли в ответ обняла дочь и заплакала. Состояние ее здоровья, как физического, так и душевного, не позволяло ей безболезненно переносить страдания своих детей. Несмотря на отчаянное желание самой ухаживать за Амабель, она не могла смотреть на больную девочку. Душевная слабость оказалась сильнее решимости; от одного вида жаркого румянца на щеках Амабель с миледи случился один из тяжелейших нервических припадков, так что лишь с помощью Сесилии она сумела добраться из комнаты больной до собственной кровати, после чего отправила служанку к доктору Бейли с просьбой перед уходом осмотреть ее саму. Леди Омберсли не могла забыть трагическую смерть другой своей маленькой дочери, рожденной после Марии; оттого что несчастье произошло при схожих обстоятельствах, она, едва только Амабель сразила болезнь, оставила всякую надежду на ее выздоровление.

К сожалению, мистер Ривенхолл также отбыл в Йоркшир погостить у своей тетушки. Во времена тяжелых испытаний его присутствие неизменно оказывало на мать успокаивающее действие, да и Амабель в бреду часто звала Чарльза. Родные надеялись, что мужской голос успокоит ее, поэтому привели в комнату девочки отца, который предпринял неловкую попытку привести ее в чувство. Заразиться он не боялся, поскольку доктор сообщил ему, что взрослые крайне редко страдают от этого заболевания, но, хотя вид больной дочери тронул его до глубины души, он никогда особенно не интересовался своими детьми, поэтому успокоить ее не сумел. Из его глаз ручьем хлынули слезы, и он был вынужден покинуть комнату.

Доктор Бейли, с сомнением оглядев старую няню, покачал головой и отправил на Беркли-сквер миссис Пебуорт – женщину необъятных размеров со слезящимися глазами и в огромной шляпке. Она ласково улыбнулась двум молодым леди, которые впустили ее, и хриплым голосом заявила, что отныне им нечего бояться, поскольку она берет бедную малютку под свою опеку. Не прошло и двенадцати часов с момента ее появления, как она, стоя на улице, уже осыпала проклятиями запертую дверь особняка, откуда ее, по приказанию мисс Стэнтон-Лейси, выставила доблестная Джейн Сторридж. Софи без обиняков заявила доктору Бейли, что они вполне могут обойтись без служанки, которая регулярно подкрепляется из квадратной бутылки, а потом всю ночь напролет спит без задних ног в кресле у камина, пока ее пациентка стонет и мечется по кровати. Поэтому когда мистер Ривенхолл, немедленно отправившийся на юг после получения известий из Лондона, прибыл на Беркли-сквер, то обнаружил, что его мать страдает от учащенного сердцебиения, отец ищет спасения от нервных потрясений в клубах «Уайтс» или «Уоттиерс», его сестра, восстанавливая силы, дремлет на кровати, а в комнате больной распоряжается кузина.

Когда на дом обрушилось несчастье, леди Омберсли моментально забыла об упрямстве и несговорчивости Чарльза, считая его своей единственной надеждой и опорой. Радость, которую она испытала при виде того, как он входит в комнату, омрачал лишь страх, что и он может заразиться тифом. Миледи лежала на софе, но с трудом заставила себя встать и обвила руками шею сына, воскликнув:

– Чарльз! О, мой дорогой сынок, слава Богу, ты дома! Это ужасно, я знаю, что ее заберут у меня, как и мою бедную маленькую Клару!

Она захлебнулась слезами, и в течение нескольких минут он пытался успокоить вконец расстроенные нервы матери. Когда же она немного пришла в себя, он стал расспрашивать ее о природе заболевания Амабель. Она отвечала ему бессвязно и путано, но Чарльз уяснил достаточно, чтобы убедиться в том, что дело плохо и сестра, скорее всего, заразилась во время посещения «Амфитеатра Эстли». Он пришел в такой ужас, что некоторое время не мог вымолвить ни слова, а потом резко вскочил с софы, подошел к окну и остановился перед ним, глядя на улицу. Его мать, смахнув с глаз слезы, пролепетала:

– Ах, если бы не моя ужасная слабость! Ты же знаешь, Чарльз, как мне хочется самой сидеть рядом с моим ребенком! Но стоит мне увидеть, как она лежит там, такая исхудавшая и измученная, с жарким румянцев на щеках, как у меня учащается сердцебиение, а когда она узнает меня, то ужасно огорчается! И потому они почти не пускают меня к ней!

– Ты не должна так терзаться, – машинально сказал он. – Кто ухаживает за нею? Адди?

– Нет-нет. Доктор Бейли счел, что лучше отправить остальных детей в Омберсли! А потом он прислал нам какую-то ужасную женщину – я, правда, сама ее не видела, но Сесилия говорит, что она горькая пьяница! – и Софи прогнала ее. Сейчас там распоряжается старая нянюшка, а ведь ты знаешь, что на нее можно положиться! Ей помогают девочки, и доктор Бейли уверяет меня, что на этот счет я могу быть совершенно спокойна. Он говорит, что наша Софи – прекрасная сиделка и что болезнь протекает так, как ей и положено, но, Чарльз, я никак не могу убедить себя в том, что моя бедная малютка останется жива!

Он сразу же вернулся к ней и постарался рассеять ее страхи и опасения, проявив при этом куда больше терпения, чем можно было ожидать от него в таком расположении духа. Когда Чарльз понял, что может оставить ее, он поднялся наверх, к сестре. Она только что проснулась и уже выходила из своей комнаты, когда он появился на лестничной площадке. Сесилия выглядела бледной и усталой, но при виде брата ее лицо просветлело, и она приглушенным голосом воскликнула:

– Чарльз! Я знала, что ты обязательно приедешь! Ты уже видел маму? Ей было так плохо без тебя!

– Я только что от нее. Силли, Силли, она сказала мне, что Амабель почувствовала себя плохо всего через несколько дней после того злополучного визита в «Амфитеатр Эстли»!

– Тише! Пойдем ко мне! Амабель лежит в Голубой комнате для гостей, поэтому здесь нельзя громко разговаривать! Поначалу мы тоже так подумали, но доктор Бейли говорит, что вряд ли причина в этом. Не забывай: двое других чувствуют себя хорошо. Адди только вчера прислала нам письмо. – Она осторожно прикрыла дверь спальни. – Я не могу задерживаться надолго: мама может позвать меня в любую минуту.

– Бедная моя девочка, ты выглядишь измученной до смерти!

– Нет-нет, со мной все в порядке! Я ведь почти ничего не делаю, и иногда это меня просто убивает, особенно когда я вижу, какая тяжкая ноша легла на плечи Софи и ее милой служанки! Потому что няня уже старенькая, она не справляется, к тому же вид несчастной маленькой Амабель приводит ее в отчаяние. Кроме того, у мамы, если она долго остается одна, начинаются судороги – ты же знаешь! Но теперь, когда ты приехал, я избавлюсь от этой обязанности! – Сесилия улыбнулась и легонько пожала ему руку. – Никогда не думала, что буду так рада тебя видеть! И Амабель тоже! Она часто зовет тебя и спрашивает, почему ты не идешь. Не будь я уверена в том, что ты обязательно приедешь, я бы непременно послала за тобой! Ты ведь не боишься инфекции? – Чарльз нетерпеливо отмахнулся. – Да, я так и думала. Софи вышла прогуляться: доктор Бейли настаивает, что мы должны бывать на свежем воздухе, и мы послушно выполняем его рекомендации, можешь не сомневаться! Днем с Амабель сидит няня.

– Я хочу ее увидеть! Вот только не разволнуется ли она?

– Нет, конечно! Наоборот, твое появление должно ее успокоить. Если она не спит и… если находится в сознании, может быть, пойдем к ней прямо сейчас? И пусть тебя не пугает, что она ужасно изменилась, бедняжка!

Сесилия отвела его к комнате больной, и они осторожно вошли внутрь. Амабель металась по кровати, не находя себе места, у нее был жар, и она капризничала, отказываясь от помощи, которую ей предлагали, но при виде любимого брата глаза ее загорелись и на пересохших губах появилась слабая улыбка. Она протянула ему исхудалую ручонку, он бережно взял ее, заговорив с сестрой нежно и ласково, и его голос оказал на нее поистине благотворное действие. Амабель не хотела отпускать его, но, повинуясь знаку Сесилии, он высвободил свою ладонь из ее тоненьких пальчиков, пообещав скоро вернуться, если она будет хорошо себя вести и выпьет лекарство, которое уже приготовила для нее няня.

Он был совершенно подавлен ее болезненным видом, поэтому Сесилии стоило немалых трудов убедить его в том, что как только жар спадет, девочка быстро наберет утраченный вес. Чарльз смог лично убедиться, что няня слишком стара, чтобы ухаживать за больной. Сесилия вполне с ним согласилась, но успокоила брата, заявив, что командует всем в доме Софи.

– Доктор Бейли говорит, что никто не справился бы с этим лучше, и действительно, Чарльз, ты и сам в этом убедишься, когда увидишь, как слушается ее Амабель! Софи такая решительная и строгая! Бедная нянюшка не может заставить малышку делать то, что той не нравится, и к тому же ее взгляды на лечение слишком старомодны, чем не доволен доктор Бейли. Но, по его словам, наша кузина в точности выполняет все его рекомендации. Ее буквально невозможно оторвать от Амабель! Впрочем, это и к лучшему, потому как Амабель моментально начинает хныкать и капризничать, стоит Софи отлучиться хоть на минуту.

– Мы все очень обязаны Софи, – сказал он. – Но все-таки ей не пристало выполнять всю тяжелую работу! Не говоря уже о риске подхватить инфекцию, она приехала к нам вовсе не для того, чтобы быть сиделкой!

– Нет, конечно, – согласилась Сесилия, – но… но я не понимаю, как это получилось, однако она стала членом нашей семьи, так что никто уже не обращает на это внимания!

Он промолчал, и она оставила его, сказав, что должна идти к маме. Когда же спустя некоторое время он встретил Софи и попытался выразить возражения, она не пожелала его слушать.

– Я очень рада, что вы вернулись домой, дорогой Чарльз, поскольку это пойдет на пользу Амабель. Да и ваша бедная мама нуждается в вашем присутствии и поддержке. Но если вы намерены говорить подобные глупости, то заставите меня пожалеть о том, что не находитесь за тысячу миль отсюда!

– У вас есть собственные дела и планы, – настаивал он. – По-моему, на каминной полке в Желтой гостиной я видел никак не менее дюжины приглашений! Мне кажется неправильным, что вы отказываетесь от развлечений ради того, чтобы ухаживать за моей младшей сестрой!

Софи насмешливо взглянула на него.

– Нет, подумать только! Как ужасно, что мне придется пропустить несколько балов! Интересно, как я это переживу? И как славно было бы с моей стороны требовать, чтобы тетя сопровождала меня на приемы, когда в доме случилось такое несчастье!.. Умоляю, избавьте меня от ваших сентенций по этому поводу и, вместо того чтобы забивать себе голову всякими глупостями, лучше постарайтесь успокоить мою тетю! Вы же знаете, что у нее слабые нервы и ее ужасно расстраивает малейшая неприятность! Обязанность успокаивать и утешать ее легла на бедную Сеси, потому как ваш папа, да не сочтите мои слова оскорбительными, оказался совершенно бесполезен при нынешних обстоятельствах!

– Знаю, – ответил он, – и сделаю все, что смогу: я хорошо представляю, какая обуза свалилась на Сесилию и как нелегко ей приходится. Я ужаснулся, когда увидел, какой измученной она выглядит! – Чарльз заколебался, но все-таки добавил, хотя и неуверенно: – Пожалуй, нам может помочь мисс Рекстон. Я не стану предлагать ей входить в комнату Амабель, но уверен, что моей матери пойдет на пользу, если Евгения хотя бы иногда просто посидит с ней! В ее нынешнем расположении духа… – Он оборвал себя на полуслове, заметив, как изменилось выражение лица кузины, и сурово заявил: – Я знаю, что вы недолюбливаете мисс Рекстон, но даже вы должны признать, что ее здравая рассудительность придется весьма кстати в нынешнем положении!

– Мой дорогой Чарльз, не надо меня убеждать! Я нисколько не сомневаюсь в том, что все обстоит именно так, как вы говорите! – ответила Софи. – Но для начала узнайте, согласится ли она войти в этот дом!

Больше она ничего не добавила, но прошло совсем немного времени, и мистер Ривенхолл выяснил, что его невеста, хотя и выражала искреннее сочувствие его семье по поводу случившегося несчастья, не проявила ни малейшего желания подвергать свою персону риску подцепить инфекцию. Ласково взяв его за руку, она объяснила, что мать недвусмысленно запретила ей появляться у него дома до тех пор, пока опасность не минует. Это оказалось правдой: леди Бринклоу сама сказала об этом Чарльзу. Узнав же, что он проявил неосмотрительность и навестил Амабель, она чрезвычайно встревожилась и стала умолять его более не приближаться к сестре. К увещеваниям матери присоединилась и мисс Рекстон, заявив:

– В самом деле, Чарльз, это крайне неблагоразумно! Тебе нет никакой необходимости подвергать себя такому риску. Присутствие мужчины в комнате больной совершенно неуместно!

– Ты боишься того, что я могу заразиться сам, или того, что я передам инфекцию тебе? – прямо спросил он в свойственной ему откровенной манере. – Покорнейше прошу прощения! Мне не следовало приходить сюда! Я не стану повторять подобной ошибки до тех пор, пока Амабель не выздоровеет окончательно.

Леди Бринклоу восприняла его решение с явным облегчением, но для ее дочери это оказалось чрезмерной суровостью, и она немедленно заявила мистеру Ривенхоллу, что он говорит полную ерунду и ему всегда будут рады на Брук-стрит. Он поблагодарил ее, но поспешил немедленно откланяться.

Его мнение о невесте отнюдь не улучшилось после того, как, вернувшись на Беркли-сквер, он обнаружил в гостях у матери лорда Чарлбери. Как оказалось, его светлость регулярно бывал у них в доме, и, какими бы мотивами он при этом ни руководствовался, мистер Ривенхолл не мог не уважать его за пренебрежение к опасности заразиться.

Еще одним частым гостем был мистер Фэнхоуп, но, поскольку он приходил только ради того, чтобы повидаться с Сесилией, мистер Ривенхолл быстро убедился, что не испытывает благодарности за его бесстрашие. Однако Сесилия выглядела настолько измученной и встревоженной, что он, проявив редкостную выдержку, придержал язык и никак не прокомментировал частое присутствие в особняке ее возлюбленного.

Он и не подозревал о том, что визиты мистера Фэнхоупа не доставляют Сесилии былого удовольствия. Амабель болела уже вторую неделю, и доктор Бейли не стал скрывать от ее сиделок, что состояние девочки внушает ему серьезные опасения. Так что Сесилии было не до романтических ухаживаний, и поэтическая драма ее ничуть не интересовала. Она принесла в комнату больной несколько гроздей восхитительного винограда, негромко сообщив Софи, что их передал для Амабель лорд Чарлбери, велев доставить виноград из своего загородного поместья. Говорили, что он унаследовал одно из лучших имений в Англии, не считая ананасовой теплицы, лучшие плоды которой он пообещал лично привезти Амабель, как только они поспеют.

– Как это мило с его стороны! – заметила Софи, ставя блюдо с ягодами на стол. – А я и не знала, что приходил Чарлбери: я решила, что это Огастес.

– Они оба приходили, – отозвалась Сесилия. – Огастес хотел вручить мне написанную им поэму о больном ребенке.

Тон ее голоса был сдержанным и весьма прохладным. Софи же сказала:

– О Господи! То есть, я хотела сказать, как славно! Она хорошая?

– Может быть. Оказалось, что у меня нет желания читать поэмы на подобные темы, – тихо ответила Сесилия.

Софи промолчала. Спустя мгновение Сесилия добавила:

– Хотя я не могу ответить на чувства лорда Чарлбери, я всегда буду помнить о тактичности его поведения, заботливости и крайней доброте, которую он проявил к нам в эти тяжелые дни. Я… я бы хотела, чтобы ты вознаградила его, Софи! Почти все время ты проводишь наверху и потому не знаешь, что часто он бывает у моей матери, беседуя с ней или играя в триктрак, и я не сомневаюсь, что он делает это только для того, в чтобы немного освободить нас хотя бы от этой обязанности.

Софи не могла не улыбнуться в ответ.

– Он облегчает жизнь не мне, Сеси. Чарлбери наверняка знает, что забота и уход за моей тетей лежат вовсе не на мне! Если это комплимент, то можешь отнести его на свой счет.

– Нет-нет, он делает это исключительно по доброте душевной! Я не верю, что он имеет какие-то личные мотивы. – Сесилия улыбнулась и насмешливо добавила: – Как бы мне хотелось, чтобы твой второй кавалер оказался хотя бы вполовину так полезен!

– Бромфорд? Только не говори мне, что он подходил к дому ближе чем на сто ярдов, потому что я тебе не поверю!

– Нет, конечно! От Чарльза я знаю, что он избегает его, как прокаженного. Над ним Чарльз только посмеивается, а вот о Евгении даже не вспоминает.

– Не требуй от него слишком многого.

Шевеление на кровати положило конец их разговору, и кузины больше не затрагивали эту тему. Сейчас они не могли думать ни о чем, кроме болезни Амабель, в которой вот-вот должен был наступить перелом. На протяжении нескольких дней самые черные страхи овладели всеми, кто регулярно бывал у постели больной; и старенькая няня, упрямо отказываясь верить в новомодные хвори, невольно вызвала у леди Омберсли жесточайший нервный припадок, когда доверительно сообщила, что с самого начала распознала в болезни девочки признаки сыпного тифа. Понадобились объединенные усилия ее сына, дочери и врача, чтобы избавить разум миледи от столь ужасной уверенности; а его светлость, с которым она поделилась своими подозрениями, бросился искать спасения единственным доступным ему способом, так что домой из клуба его пришлось везти в экипаже, после чего у него случился настолько тяжелый рецидив подагры, что в течение нескольких следующих дней он не выходил из своей комнаты.

Но Амабель пережила кризис. Лихорадка начала спадать, и, хотя она сильно ослабела и по-прежнему оставалась капризной и беспокойной, доктор Бейли смог, наконец, уверенно заявить ее матери, что если не случится обострения, то имеются все основания надеться на полное выздоровление девочки. Он весьма благородно воздал должное Софи, заявив, что именно ей Амабель обязана улучшением своего состояния, после чего леди Омберсли, уронив слезу, с содроганием добавила, что не представляет, что бы все они делали без ее дорогой племянницы.

– Верно, она и впрямь очень способная молодая леди, как и мисс Ривенхолл, разумеется, – заявил доктор. – Пока они находятся с Амабель, вы можете быть покойны, сударыня!

Мистер Фэнхоуп, которого провели в комнату пять минут спустя, стал первым посетителем, узнавшим столь радостные новости, и моментально сочинил несколько строф в честь благословенного избавления Амабель от опасности. Леди Омберсли сочла его поведение особенно трогательным и стала умолять его оставить ей рукописный экземпляр; но поскольку в стихотворении основное внимание было уделено прекрасной Сесилии, склонившейся над постелью больной, а не страданиям Амабель, то оно явно не доставило удовольствия той, кому предназначалось. С куда большей радостью Сесилия приняла букет прекрасных цветов, которые лорд Чарлбери принес для ее сестры. Она вышла к нему только для того, чтобы поблагодарить. Он не стал умолять ее найти для него время и в ответ на ее слова о том, что она должна идти, просто сказал:

– Безусловно! Я все понимаю! Я и не надеялся, что вы уделите мне хотя бы минуту. Это так похоже на вас – сойти вниз самой, и я от всей души надеюсь, что не помешал вашему заслуженному отдыху!

– Нет-нет! – вскричала она, едва владея собой. – Я как раз сидела у постели сестры и, когда в комнату внесли ваши цветы, не могла не сбежать вниз, чтобы не рассказать вам о том, как она им обрадовалась. Вы так добры! Простите меня! Я не могу больше задерживаться!

Поначалу появилась надежда, что, когда Амабель пойдет на поправку, ни сестре, ни кузине уже не надо будет постоянно при ней находиться, но вскоре выяснилось, что девочка слишком ослабела для того, чтобы сохранять терпение, и начинала проявлять беспокойство, если ее надолго оставляли со старой няней или Джейн Сторридж. Однажды после полуночи мистер Ривенхолл, осторожно войдя к ней в комнату, с ужасом обнаружил, что у камина, в котором пылал неяркий огонь, сидит не нянюшка, а Софи. Она что-то шила при свете свечей; подняв голову на звук открывающейся двери, она улыбнулась и приложила палец к губам. Свечи от кровати отгораживала ширма, так что мистер Ривенхолл разглядел лишь смутный силуэт сестры. Кажется, она спала. Он беззвучно закрыл за собой дверь, на цыпочках подошел к камину и прошептал:

– Насколько я знаю, по ночам с ней должна сидеть няня. И что я вижу? Так не пойдет, Софи!

Кузина посмотрела на часы, стоявшие на каминной полке, и стала складывать шитье. Кивнув на приоткрытую дверь в соседнюю комнату, она негромко ответила:

– Няня прилегла там на софу. Бедняжка совершенно выбилась из сил! Сегодня Амабель ведет себя особенно беспокойно. Но не тревожьтесь! Это хороший знак, если пациент начинает капризничать и не желает успокаиваться. Она слишком привыкла поступать по-своему, не обращая внимания на няню, чтобы теперь слушаться ее беспрекословно. Садитесь. Сейчас я подогрею ей немного молока, а вы, если хотите, уговорите ее выпить его, когда она проснется.

– Вы наверняка валитесь с ног от усталости! – заявил он.

– Ничуть не бывало: я сегодня спала весь день, – возразила она, ставя маленькую кастрюльку на полку в камине, предназначенную для подогревания пищи. – Подобно герцогу[91], я могу спать в любое время суток! Бедная Сеси днем не смыкала глаз, вот мы и решили, что ночью дежурить она не будет.

– Точнее, вы одна так решили, – сказал он.

Она лишь улыбнулась и покачала головой. Он не стал больше ничего говорить, молча наблюдая за тем, как она присела на корточки у огня, глядя на молоко, медленно закипающее на полке. Через несколько минут зашевелилась Амабель. Ему показалось, что Софи выпрямилась и подошла к ее постели еще до того, как девочка слабым голоском позвала:

– Софи!

Амабель было жарко, ее мучила жажда, и она металась по кровати, отказываясь верить, что все будет хорошо. Когда ее приподняли, чтобы поправить подушку под головой, она заплакала, а потом потребовала, чтобы Софи протерла ей лицо, но пожаловалась, что лавандовая вода больно щиплет ей глаза.

– Ш‑ш, тише, если ты будешь плакать, то наш гость развернется и уйдет! – сказала Софи, гладя девочку по спутанным кудрям. – Или ты не знаешь, что к тебе с визитом пришел один джентльмен?

– Чарльз? – спросила Амабель, на мгновение позабыв свои горести и беды.

– Да, Чарльз, поэтому позволь мне немножко привести тебя в порядок и поправить простыни. Вот так! А теперь, Чарльз, мисс Ривенхолл готова принять вас!

Она отодвинула ширму, чтобы свет от свечей падал на кровать, и кивнула кузену, приглашая его присесть рядом с сестрой. Он так и сделал, взял ладошку Амабель, тоненькую, похожую на цыплячью лапку, в свои руки и ласково заговорил с девочкой. Ему удалось немного развлечь ее, пока Софи несла чашку молока, от одного вида которого настроение у Амабель мгновенно испортилось, и она начала капризничать. Она ничего не хочет; от молока ее тошнит; почему Софи не желает оставить ее в покое?

– Надеюсь, ты не станешь вести себя плохо, потому что я пришел именно для того, чтобы напоить тебя молоком, – сказал Чарльз, принимая из рук кузины чашку. – Смотри-ка, какие чудесные на ней розы! Признавайся, откуда она у тебя? Я ее раньше не видел!

– Ее подарила мне Сесилия, – ответила Амабель. – Но я не хочу молока. Сейчас уже середина ночи, а в такое время молоко не пьют!

– Надеюсь, Чарльзу понравились твои настоящие розы, – сказала Софи, присаживаясь на краешек кровати. Она приподняла Амабель и прижала ее к своей груди. – Мы с Сеси так завидуем ей, Чарльз! У Амабель появился кавалер, который затмил нас обеих! Вы только взгляните на букет, который он ей принес!

– Чарлбери! – с улыбкой сказал он.

– Да, но твой букетик понравился мне больше, – заявила Амабель.

– Еще бы, – сказала Софи. – А теперь сделай глоточек молока, которое он тебе предлагает! Должна сказать, дорогая, что чувства джентльмена очень легко ранить, а это никуда не годится!

– Правильно, – подхватил Чарльз. – Я буду думать, что Чарлбери тебе нравится больше, чем я, и от этого мне станет грустно.

Девочка слабо рассмеялась, и вот так, между уговорами и укорами, незаметно выпила всю чашку. Софи бережно уложила ее обратно на подушки, но Амабель потребовала, чтобы они оба остались рядом с ней.

– Хорошо, но больше никаких разговоров, – сказала Софи. – Я расскажу тебе об одном своем приключении, но если ты будешь перебивать, то я непременно собьюсь и забуду, о чем говорила.

– О да, расскажи, как ты заблудилась в Пиренеях! – сонным голоском взмолилась Амабель.

Софи начала рассказ, и под ее негромкий мелодичный голос глаза девочки стали закрываться. Мистер Ривенхолл тихонько сидел по другую сторону постели, глядя на сестру. Наконец, дыхание Амабель стало ровным и глубоким: она заснула. Софи умолкла. Она подняла голову, взглянула на мистера Ривенхолла, и их глаза встретились. Он смотрел на нее так, словно ему в голову пришла неожиданная мысль, поразившая его. Софи не отвела взгляда, но в ее глазах появился вопрос. Он резко встал, хотел было протянуть ей руку, но тут же уронил ее и, повернувшись, быстро вышел из комнаты.

Глава 15

На следующий день Софи не видела своего кузена. Он навестил Амабель в тот час, когда точно знал, что Софи будет отдыхать, и не вернулся домой к ужину. Леди Омберсли опасалась, что случилось нечто такое, что вывело его из равновесия, поскольку, хотя с ней он вел себя неизменно вежливо и терпеливо, прилагая все усилия к тому, чтобы ей было хорошо и покойно, на его лице читалась озабоченность и он невпопад отвечал на ее реплики и замечания. Впрочем, он стоически согласился сыграть с матерью партию в криббедж[92]. А когда им пришлось прервать игру из‑за прихода мистера Фэнхоупа, который принес экземпляр своей поэмы для леди Омберсли и букет мускусных роз для Сесилии, Чарльз в достаточной мере владел собой, чтобы учтиво приветствовать нового гостя, пусть и без особого энтузиазма.

Мистер Фэнхоуп, написав за вчерашний день около тридцати строчек своей трагедии, которыми он остался вполне удовлетворен, пребывал в весьма благостном расположении духа и не мучился ни поисками ускользающего эпитета, ни тяжкими раздумьями над неудачной рифмой. Он высказал все, что приличествовало случаю, а когда с расспросами по поводу состояния больной было покончено, заговорил на самые отвлеченные темы как вполне разумный человек. Мистер Ривенхолл вдруг понял, что невольно поддался его обаянию, и покинуть комнату его заставила лишь обращенная к поэту просьба леди Омберсли прочесть им стихотворение, посвященное избавлению Амабель от опасности. Но даже сия невыносимая аффектация не смогла окончательно развеять дружеские чувства, которыми Чарльз проникся к мистеру Фэнхоупу, чьи продолжающиеся визиты в их дом улучшили его мнение о поэте гораздо сильнее, чем Огастес того заслуживал. Сесилия могла бы подсказать брату, что бесстрашие мистера Фэнхоупа объяснялось, скорее, полным непониманием грозящей ему опасности, нежели намеренным героизмом. Но у нее не было привычки обсуждать своего возлюбленного с Чарльзом, и тот продолжал пребывать в счастливом неведении, будучи слишком практичным человеком, чтобы осознать всю непроницаемость творческой завесы, которой поэт отгородился от мира.

Чарльз перестал заходить в комнату Амабель в то время, когда мог столкнуться там со своей кузиной, а когда они встречались за обеденным столом, то вел себя настолько сухо, что его манеры граничили с грубостью. Сесилия, зная, сколь обязанным Софи он себя считает, была неприятно удивлена его поведением и неоднократно пыталась расспросить кузину, уж не поссорились ли они. Но Софи в ответ лишь качала головой и загадочно улыбалась.

Амабель поправлялась, хотя и медленно, то и дело беспричинно капризничая, как и полагается ребенку, выздоравливающему после тяжелой болезни. Однажды она целых полдня требовала пустить к ней в комнату Жако. И лишь настоятельный протест Софи удержал мистера Ривенхолла от того, чтобы немедленно отправиться в поместье Омберсли и доставить оттуда незаменимую обезьянку – настолько он тревожился, чтобы ничто не мешало скорейшему выздоровлению его младшей сестренки. Но Тина, к своему величайшему негодованию лишенная возможности сопровождать хозяйку в комнату больной, послужила великолепной заменой Жако и с готовностью укладывалась, свернувшись клубочком, на стеганое одеяло, чтобы Амабель могла погладить и приласкать ее.

В начале четвертой недели болезни доктор Бейли заговорил о необходимости переезда его пациентки в деревню. Но здесь он столкнулся с неожиданным и необъяснимым упорством леди Омберсли. Как-то он упомянул при ней о возможности рецидива, и мысль об этом настолько завладела ее рассудком, что никакие уговоры не могли убедить ее выпустить Амабель из-под бдительного врачебного надзора. Она указывала ему на нежелательность воссоединения Амабель с ее сестрами и шумным братом, который вскоре должен был приехать на летние каникулы в Омберсли. Малышка все еще оставалась слабой и вялой, малейшее усилие утомляло ее, а внезапные громкие звуки приводили в содрогание; ей наверняка будет лучше остаться в Лондоне, под присмотром доктора и любящей мамы. Теперь, когда опасность миновала, материнский инстинкт леди Омберсли проявился в полной мере. Она, и только она будет нести полную ответственность за выздоровление своей младшей дочери. Поскольку в данный момент перспектива поваляться на софе в будуаре матери или медленно прокатиться по парку в ее ландо устраивала Амабель как нельзя лучше, вопрос был решен, тем более что и Софи, и Сесилия наотрез отказалась переезжать из Лондона в деревню.

Представителей высшего общества в городе почти не осталось, но погода была не настолько душной и жаркой, чтобы пребывание в нем стало невыносимым. Почти все время шел дождь, и даже самые большие модницы лишь изредка отваживались показываться на улице без мантильи или шали.

Впрочем, нельзя сказать, что семейство Омберсли прозябало в полнейшем одиночестве. Задержаться в городе до августа предпочли и некоторые их знакомые. Лорд Чарлбери по-прежнему проживал на Маунт-стрит; мистер Фэнхоуп обитал в своих апартаментах на площади Сент-Джеймс; лорд Бромфорд остался глух к увещеваниям своей матушки и наотрез отказался переезжать в Кент; да и Бринклоу отыскали несколько уважительных причин, чтобы задержаться на Брук-стрит. Как только угроза подхватить инфекцию миновала, мисс Рекстон вновь стала бывать на Беркли-сквер, одаряя своей милостью всех ее обитателей (среди которых особенной ласки с ее стороны удостоились леди Омберсли и Амабель) и строя планы грядущих свадебных торжеств. Мистер Ривенхолл почти все время проводил в разъездах, как того требовали дела его поместья; и если мисс Рекстон предпочла убедить себя в том, что его частые отлучки вызваны стремлением подготовить дом к ее появлению, то она вольна была заблуждаться на сей счет.

Сесилия, не обладая крепким здоровьем кузины, куда медленнее приходила в себя после тревог и чрезмерных усилий, сопровождавших ее четырехнедельное заточение. Она по-прежнему чувствовала себя усталой и измученной, несколько растеряв свою цветущую красоту. Помимо всего прочего, она оставалась необычно молчаливой, что не ускользнуло от внимания ее брата. Он стал доискиваться причины и, получив уклончивый ответ, когда она выходила из комнаты, задержал ее:

– Постой, Силли!

Она остановилась, с немым вопросом глядя на него. Помолчав немного, он вдруг спросил:

– Ты несчастлива?

На щеках у девушки вспыхнул румянец, а губы невольно задрожали. Она слабо взмахнула рукой в знак протеста и отвернулась, поскольку была не в состоянии объяснить ему царившее в душе смятение.

К ее удивлению, он взял ее за руку и легонько пожал, после чего, с трудом подбирая слова, очень мягко заговорил:

– Я никогда не хотел, чтобы ты была несчастлива. Я не думал… Ты такая славная девушка, Силли! Полагаю, если твой поэт найдет себе достойное занятие, я сниму свои возражения и позволю тебе поступить по-своему.

От изумления она не могла вымолвить ни слова и лишь обратила на него ошеломленный взгляд. Сесилия не стала отнимать свою руку, пока он сам не отпустил ее и не отвернулся, словно боясь встретить взгляд ее широко распахнутых глаз.

– Ты полагала меня жестоким и… бесчувственным! Вероятно, я действительно выглядел таким, но всегда желал тебе только одного – счастья! Я не одобряю твой выбор, но если ты все для себя решила, то, видит Бог, я не стану разлучать тебя с тем, кого ты любишь всем сердцем, или заставлять тебя выйти замуж за человека, который тебе безразличен!

– Чарльз! – едва слышно пролепетала она.

Он сказал, не оборачиваясь и с трудом выговаривая слова:

– Я понял, что такой союз не сможет принести ничего, кроме страданий и горя. И ты, по крайней мере, будешь избавлена от жизни, полной сожалений! Я поговорю с отцом. Ты упрекала меня за влияние, которое я на него оказываю, но на сей раз оно будет использовано во благо тебе.

В любой другой момент его слова побудили бы ее задуматься над сокрытым в них смыслом, но сейчас шок и изумление завладели всем ее существом, лишив Сесилию способности здраво рассуждать. Она не могла произнести ни слова и с величайшим трудом удержалась, чтобы не расплакаться. Он повернулся к ней и с улыбкой сказал:

– Каким чудовищем я должен был тебе казаться, раз у тебя перехватило дыхание, Силли! И не смотри на меня так, словно не веришь своим ушам! Ты выйдешь замуж за своего поэта – вот тебе моя рука!

Она машинально протянула ему свою ладонь и сумела выдавить всего два слова:

– Благодарю тебя!

После чего выбежала из комнаты, не в силах ни добавить что-либо, ни справиться со своими чувствами.

Сесилия бросилась к себе в спальню, стремясь побыть в одиночестве. Ее мысли пребывали в таком беспорядке, что прошло много времени, прежде чем охватившее ее возбуждение улеглось.

Еще никогда сопротивление не оказывалось сломленным в столь неподходящий момент, и еще никогда победа не бывала столь ненужной и бессмысленной! На протяжении нескольких последних недель ее чувства претерпели самые решительные изменения, и она осознала это только сейчас. Теперь, когда брат дал согласие на ее брак с мужчиной, которого она сама выбрала, Сесилия вдруг поняла, что ее чувства к Огастесу были простой влюбленностью, как и предполагал Чарльз с самого начала. Его сопротивление лишь укрепило их, вынудив ее совершить роковую ошибку и едва ли не публично заявить о том, что она или выйдет замуж за Огастеса, или не выйдет ни за кого. Лорд Чарлбери, превосходящий Огастеса во всех отношениях, смиренно принял ее отказ, обратив свое внимание на другую. И какие бы невольные надежды ни зарождались в ее душе при виде того расположения, что он выказывал ей, отныне им не суждено было сбыться. Она и подумать не могла, чтобы признаться Чарльзу в том, что он был прав с самого начала, а она горько ошибалась. Она зашла слишком далеко; теперь ей не оставалось ничего другого, кроме как смириться с судьбой, которую она сама на себя навлекла, и хотя бы из самоуважения сделать вид, будто всем довольна и счастлива.

Первой для демонстрации своей радости она избрала Софи, решительно заявив, что ее можно поздравить с грядущим счастливым событием. Софи была поражена в самое сердце.

– Господи помилуй! – ошеломленно воскликнула она. – Чарльз дал согласие на этот брак?

– Он не хочет, чтобы я была несчастлива. И никогда не желал этого. Теперь, когда он убедился в искренности моих чувств, он не станет мне мешать. Знаешь, он был так добр, что даже пообещал поговорить обо мне с папой! Так что все решено: папа всегда делает так, как просит его Чарльз. – Заметив, что кузина пристально рассматривает ее, Сесилия заторопилась: – Я даже не думала, что Чарльз может быть таким добрым! Он говорил со мной о несчастьях, которые подстерегают того, кто вступает в брак против своей воли. Он сказал, что я не должна сожалеть о своем выборе всю жизнь. Ох, Софи, неужели он разлюбил свою Евгению? Его слова натолкнули меня на такую мысль!

– Боже милосердный, да он никогда и не любил ее! – презрительно ответила Софи. – А если он сам только сейчас это понял, то это не причина, чтобы… – Она оборвала себя на полуслове, метнув быстрый взгляд на Сесилию и заметив намного больше того, чего хотелось бы показать ее кузине. – Что ж! Сегодня – день настоящих чудес! – сказала она. – Разумеется, я от всего сердца поздравляю тебя, моя дорогая Сесилия! Когда будет объявлено о твоей помолвке?

– О, не раньше, чем Огастес найдет себе достойное занятие! – отозвалась Сесилия. – Но, я уверена, на это не понадобится много времени! Или же, что тоже не исключено, его трагедия произведет фурор.

Софи, не моргнув глазом, сделала вид, что поверила ей, и с видимым интересом выслушала планы Сесилии на будущее. Она никак не выразила своего отношения к тому, что озвучены они были самым безрадостным тоном, а лишь повторила свои поздравления и пожелала кузине счастья. Но пока она произносила эти банальные фразы, мозг ее работал быстро и напряженно. Она прекрасно понимала затруднительное положение, в котором оказалась Сесилия, но ни на мгновение не задумалась над тем, чтобы прибегнуть к протестам и уговорам. Здесь требовалось нечто куда более радикальное, нежели возражения, потому что ни одна девушка, добивающаяся обручения против воли родителей, не сможет отказаться от своих слов в ту минуту, когда ей будет даровано позволение сделать то, чего она так настойчиво требовала. С какой охотой Софи надрала бы мистеру Ривенхоллу уши! Оставаться непоколебимым в то время, когда сопротивление лишь усиливало упрямство его сестры, было неправильным решением; но пойти ей навстречу в тот момент, когда Чарлбери уже готов был вытеснить поэта из ее сердца, оказалось полным безумием, заставившим Софи потерять всякое терпение. Благодаря длинному языку Альфреда Рекстона тайная помолвка Сесилии с мистером Фэнхоупом стала известна всему городу. Более того, она была чуть ли не вынуждена демонстрировать обществу свою готовность выйти за него замуж. Должно было произойти нечто совсем уж необычайное, чтобы девушка, получившая аристократическое воспитание, решилась бы пойти наперекор всем условностям. Теперь, когда мистер Ривенхолл дал согласие на этот брак, следовало в самом скором времени ожидать официального уведомления; как только оно появится в «Газетт», ничто на свете не заставит Сесилию навлечь на себя клеймо обманщицы и кокетки, отказавшейся от своего слова. Софи испытывала сильные сомнения и в том, что помолвку удастся расторгнуть прежде, чем будет сделано формальное объявление о ней, поскольку Сесилия явно переоценивала привязанность к ней мистера Фэнхоупа и ее нежное сердечко не вынесет мысли о том, чтобы причинить боль тому, кто проявил себя столь верным ее поклонником.

Что же до странного признания самого мистера Ривенхолла, то для Софи оно не стало настолько неожиданным, как для его сестры; и хотя чувства, подвигнувшие его сделать такое заявление, бесспорно, обрадовали ее, она не могла тешить себя надеждой, что он намерен разорвать свою помолвку с мисс Рекстон. Ничего подобного от него ожидать не следовало: каким бы порывистым и импульсивным он ни выглядел, ни один мужчина его воспитания не посмел бы нанести женщине подобного оскорбления. Равным образом Софи не могла предполагать и того, что мисс Рекстон, наверняка знающая о его прохладном к ней отношении, согласится разорвать этот альянс, не обещавший в будущем даже призрачного счастья ни одной из сторон. Мисс Рекстон только и говорила о приближающейся свадьбе, и было совершенно очевидно, что брак с нелюбимым мужчиной для нее гораздо предпочтительнее вероятности остаться старой девой.

Софи, положив подбородок на скрещенные руки, погрузилась в глубокие размышления. Ситуация, которая повергла бы в ужас менее безжалостную леди, ее отнюдь не пугала. Хорошо знающие Софи люди наверняка встревожились бы, понимая, что никакая сила не заставит ее отступить и передумать после того, как она приняла решение, сколь бы возмутительным и необычным оно ни выглядело.

«Удивить – значит победить».

Она вдруг вспомнила эту фразу, некогда произнесенную в ее присутствии одним генералом. Тщательно обдумав ее, Софи поняла, что этот метод подходит ей как нельзя лучше. Ничто, кроме удивления или, точнее говоря, нападения врасплох не заставит Чарльза и Сесилию свернуть с пути следования правилам приличия. Значит, удивить их следует до неприличия.

Первым и незамедлительным итогом этих размышлений стал разговор с лордом Омберсли, которого она перехватила по возвращении на Беркли-сквер после целого дня, проведенного на скачках. Его светлость, решительно сопровожденный в собственное уединенное убежище, почуял опасность и поспешно сообщил своей племяннице, что не располагает временем и через час его ждут на званом обеде, где он обязательно должен присутствовать.

– Вы не опоздаете! – заверила его Софи. – Лучше скажите, вы сегодня еще не видели Чарльза, сэр?

– Разумеется, я видел Чарльза! – язвительно ответил его светлость. – Причем не далее как сегодня утром.

– А после того? Он не разговаривал с вами о делах Сесилии?

– Нет, не разговаривал! И вот что я тебе скажу, Софи! Я больше ничего не желаю слышать о делах Сесилии! Мое решение окончательно: я не позволю ей выйти замуж за своего бездарного поэта!

– Мой дорогой сэр, – сказала Софи, тепло пожимая ему руку, – не отступайте от него ни на шаг! Должна сказать вам, что Чарльз намерен испросить вашего позволения на их обручение, но вы не должны поддаваться на его уговоры!

– Что? – вскричал его светлость, не веря своим ушам. – Вот здесь ты ошибаешься, Софи! Чарльз и слышать об этом не желает, и он прав! Что взбрело в голову этой глупой девчонке, раз она отвергла такого достойного мужчину, какого поискать… Никогда я еще не был в таком бешенстве! Отмахнуться от Чарлбери, с его состоянием!

Племянница решительно увлекла его к софе и заставила его присесть рядом с ней.

– Дорогой дядя Бернард, если вы в точности выполните все, что я вам скажу, она выйдет замуж за Чарлбери! – уверила его Софи. – Но вы должны твердо пообещать мне, что Чарльз не сумеет уговорить вас передумать!

– Но, Софи, я уже сказал тебе…

– Чарльз заявил Сесилии, что больше не будет противиться ее браку.

– Господи помилуй, неужели он тоже спятил? Ты наверняка что-то путаешь, девочка моя!

– Клянусь честью, ничего я не путаю! Он готов совершить такую глупость, которая все погубит, если только вы не проявите твердость. Мой дорогой дядюшка, прошу вас, не ломайте себе голову над тем, что нашло на Чарльза! Слушайте меня! Когда Чарльз заведет с вами разговор на эту тему, вы должны заявить, что даже слышать не хотите о том, чтобы Сесилия вышла замуж за Огастеса Фэнхоупа. В сущности, будет очень хорошо, если вы прибегнете к военной хитрости и скажете, что вы по-прежнему стоите на своем и намерены выдать ее за Чарлбери!

Лорд Омберсли, окончательно сбитый с толку, сделал слабую попытку возразить.

– Можно подумать, от этого будет какой-либо толк, когда Чарлбери отозвал свое предложение руки и сердца!

– Это не имеет значения. Чарлбери по-прежнему всей душой жаждет жениться на Сесилии, так что, если хотите, можете сами сказать ей об этом. Она ответит, что желает сочетаться браком со своим нудным и бестолковым Огастесом, потому что того требует ее честь. Можете кричать на нее, сколько вашей душе угодно, – например так, как вы поступили, когда она впервые сообщила вам о своем намерении! Но самое главное, сэр, вы должны твердо стоять на своем! А я сделаю все остальное.

Он с подозрением уставился на нее.

– Нет, Софи, так не пойдет! Это ты помогала ей встречаться с этим чертовым поэтом, Чарльз мне все рассказал!

– Да, и посмотрите, какие прекрасные результаты дало мое вмешательство! У нее больше нет желания выходить замуж за Фэнхоупа, и она поняла, что Чарлбери превосходит его во всем! Если бы не вмешательство Чарльза, все вышло бы в точности так, как вы хотели!

– Не понимаю ни слова из того, что ты мне говоришь! – пожаловался его светлость.

– Очень может быть; это все из‑за болезни бедной маленькой Амабель.

– Но, – упорствовал дядя, мучительно пытаясь распутать нить ее рассуждений, – если сейчас она готова выслушать Чарлбери, то какого дьявола он снова не начнет ухаживать за нею?

– Пожалуй, он бы так и сделал, если бы я ему позволила. Но это было бы бесполезно. Только представьте, сэр, в каком затруднительном положении оказалась бедняжка Сеси! Она не отпускала от себя Огастеса, который долгие месяцы волочился за нею, да вдобавок еще и поклялась, что выйдет замуж только за него и ни за кого другого! Вам остается лишь благословить их союз, и она почувствует себя обязанной выйти за него замуж! Любой ценой следует предотвратить появление официальных объявлений о помолвке! Вы можете помешать этому, и я умоляю вас не медлить! Не слушайте ничего, что скажет вам Чарльз! – Софи лукаво посмотрела на него, и в глазах у нее заплясали смешинки. – Ведите себя с Сесилией так же строго, как и раньше! Причем чем неуступчивее вы будете, тем лучше!

Его светлость ущипнул ее за щеку.

– Ах ты, мошенница! Но если Чарльз передумал… Ты же знаешь, Софи, я не силен в споре!

– Ну, так и не спорьте с ним! Вам достаточно всего лишь впасть в ярость, а уж это, я прекрасно знаю, у вас получится просто замечательно!

Он коротко рассмеялся, решив, что она сделала ему комплимент.

– Да, но если они начнут досаждать мне…

– Мой дорогой сэр, вы всегда можете укрыться в «Уайтсе»! А остальное предоставьте мне! Если вы сыграете свою роль, то и у меня все получится. А сейчас я могу добавить только одно! Ни в коем случае не признавайтесь в том, что я разговаривала с вами на эту тему! Обещайте мне это!

– Ну хорошо, хорошо! – сдался его светлость. – Но вот что я тебе скажу, Софи! Я бы скорее согласился принять в семью Фэнхоупа, чем эту злобную мегеру, на которой намерен жениться Чарльз!

– Как я вас понимаю! – сочувственно воскликнула она. – Это было бы катастрофой! Я поняла это в самый первый день своего приезда в Лондон, но сейчас лелею надежду разорвать столь несчастливую помолвку. Вы только сделайте то, о чем я вас прошу, и все устроится как нельзя лучше!

– Софи! – рявкнул раздосадованный дядюшка. – Что, черт возьми, ты еще задумала?

Но в ответ она лишь рассмеялась и выскользнула из комнаты.

Итог этой беседы потряс всех домашних. В кои-то веки мистеру Ривенхоллу не удалось склонить отца на свою сторону. Его уверения в том, что Сесилия питает искреннее чувство к мистеру Фэнхоупу, не произвели на лорда Омберсли никакого впечатления, и он лишь впал в ярость, которая изрядно удивила сына. Зная, что наследник быстро переспорит его, и отчаянно боясь вступить в борьбу с его железной волей, которая была куда сильнее его собственной, лорд Омберсли фактически не дал ему возможности и рта раскрыть. Он заявил, что, несмотря на умение управлять поместьями, Чарльз все же не является опекуном своих сестер. Его светлость добавил, что всегда считал Сесилию практически помолвленной с Чарлбери, и посему никогда не даст согласия на ее брак с другим мужчиной.

– К несчастью, сэр, – сухо сказал Чарльз, – Чарлбери больше не питает нежных чувств к моей сестре. Его взгляд обращен в совсем ином направлении.

– Фу! Вздор! Этот малый буквально поселился у нас!

– Именно так, сэр! Благодаря моей кузине!

– Я не верю ни единому твоему слову! – вспылил его светлость. – Софи ни за что не согласится выйти за него. – Чарльз коротко хохотнул. – Но даже если он сделает ей предложение, я все равно не дам своего благословения на брак Сесилии с этим ее ничтожеством, так ей и передай!

Мистер Ривенхолл действительно передал сестре слова его светлости, но добавил в утешение, что не сомневается в своей способности уговорить отца передумать, и отнюдь не удивился тому, как спокойно она приняла эти известия. Даже гневная тирада лорда Омберсли, коей тот разразился за обеденным столом, не смогла пробить броню ее хладнокровия, хотя она терпеть не могла, когда на нее кричат, – только поморщилась и побледнела.

А вот на кого родительский диктат не произвел особого впечатления, так это на мистера Фэнхоупа. Когда ему сообщили, что немедленно отправить сообщение об обручении в газеты не удастся, он лишь растерянно заморгал и осведомился:

– А мы собирались? Ты говорила мне об этом? Значит, я прослушал. Меня очень беспокоит Лепанто[93], знаешь ли. Бессмысленно отрицать, что батальные сцены в театре смотрятся не слишком удачно, но как этого избежать? Большую часть ночи я расхаживал по комнате без сна, но так и не приблизился к решению этой проблемы.

– Должна сказать тебе, Огастес, что вряд ли мы поженимся в этом году, – сказала Сесилия.

– О да, это крайне маловероятно! – согласился он. – По-моему, мне рано думать о браке до тех пор, пока я не закончу свою драму.

– Да, и не забывай к тому же, что Чарльз поставил тебе условие найти подходящее место перед тем, как объявление будет опубликовано.

– В таком случае, все решено, – заявил мистер Фэнхоуп. – И вопрос отныне заключается в том, как преодолеть это препятствие, правильно воспользовавшись методами греческих драматургов, не нарушая канонов.

– Огастес! – с отчаянием в голосе воззвала Сесилия к своему возлюбленному. – Неужели твоя пьеса значит для тебя больше, чем я?

Он с удивлением уставился на нее, сообразил, что она говорит серьезно, схватил ее руку, поцеловал и улыбнулся:

– Какие глупости ты порой говоришь, мой прекрасный ангел! Разве может что-нибудь или кто-нибудь сравниться с моей Святой Сесилией? Я пишу пьесу только ради тебя. Кстати, как ты смотришь на то, что я введу в нее греческий хор?

Лорд Чарлбери, обнаружив, что его соперник продолжает бывать на Беркли-сквер, даже лишившись предлога справиться о здоровье Амабель, едва не пал духом и потребовал от своей наставницы объяснений. Он как раз вез ее в своей коляске в Мертон, когда она откровенно рассказала ему о случившемся. Не отрывая глаз от бегущей впереди дороги, он несколько минут хранил молчание, а потом с явным усилием произнес:

– Понятно. Когда в газетах появится объявление?

– Никогда, – ответила Софи. – Не делайте такое трагическое лицо, мой дорогой Чарлбери! Уверяю вас, это совершенно излишне. Бедная Сеси только что обнаружила, как жестоко ошибалась в своих чувствах все это время.

Он повернул голову и метнул на нее быстрый взгляд.

– Это действительно так? Софи, не шутите со мной! Признаюсь, я думал… надеялся… Тогда я должен попытать счастья вновь, пока не стало слишком поздно!

– Чарлбери, вы производите впечатление разумного человека, а говорите такие глупости! – сообщила ему Софи. – И каким же, по-вашему, будет ее ответ в нынешних обстоятельствах?

– Но если она больше не любит Фэнхоупа… Если жалеет о том, что оттолкнула меня…

– Жалеет, естественно, но это одна из тех вещей, которые кажутся простыми только на первый взгляд. Подумайте немного! Если бы все было наоборот – вы были бы нищим поэтом, а Огастес – состоятельным джентльменом, – возможно, вам бы и удалось заставить ее выслушать вас. Но только не сейчас! Ведь тут ее поэт, которого она вопреки воле семьи объявила своим будущим мужем… Кстати, признайте, что он хранил ей верность!

– Он! Я очень удивлюсь, если узнаю, что он способен думать о чем-либо еще, помимо своих виршей!

– Не способен, разумеется, но вы ведь не ожидаете, что моя кузина с легкостью в это поверит! С тех пор как я приехала в Англию, он не отходит от нее ни на шаг, презрев всех остальных женщин, а это, чтоб вы знали, выглядит в глазах общества чрезвычайно пылкой привязанностью! Вы, мой бедный Чарлбери, рассуждаете с позиции человека знатного и состоятельного! Но какой же бессердечной должна быть Сесилия, чтобы дать отставку своему поэту и выйти за вас! Можете не сомневаться, это обстоятельство прямо-таки угнетает ее! У нее очень ранимая душа, и без веских оснований она не причинит боль тому, кто, по ее мнению, любит ее всем сердцем. Нам остается только одно: дать ей эти основания.

Он знал ее достаточно хорошо, чтобы его охватили дурные предчувствия.

– Ради всего святого, Софи, что вы намерены предпринять?

– Как что? Показать ей, что именно вы достойны жалости, что же еще?

Дурные предчувствия сменились настоящей тревогой.

– Господи милосердный! Каким же образом?

Она рассмеялась.

– Полагаю, вам лучше этого не знать, Чарлбери!

– Софи, послушайте меня!

– С чего бы вдруг? Все равно вы не сможете сказать ничего, относящегося к делу, да к тому же мы приехали, так что затевать новую дискуссию нам просто некогда! Пожалуйста, верьте мне по-прежнему!

Коляска уже подъехала к ступенькам, ведущим к двери дома маркизы.

– Господь свидетель, я не доверяю вам и никогда не доверял! – возразил он.

Они застали маркизу одну и, что было совсем уж удивительно, бодрствующую. Она тепло, но с некоторой сдержанностью обняла Софи и вскоре рассказала им, что всего два дня назад вернулась из Брайтона, где провела целых две недели.

– Брайтон! – воскликнула Софи. – Вы ничего мне об этом не говорили, Санчия! Что же подвигло вас на столь неожиданное путешествие?

– Но, Софи, как я могла предупредить тебя об этом, если ты заперлась в комнате с больной и даже перестала навещать меня? – пожаловалась маркиза. – А постоянно сидеть на одном месте – majadero[94]!

– Согласна с вами, но вы ведь намеревались вести жизнь затворницы до возвращения сэра Горация. Надеюсь, он прислал весточку…

– Нет, уверяю тебя! Ни единого слова!

– Вот как! – растерянно пробормотала Софи. – Что ж, его поездка оказалась весьма удачной, и, полагаю, он присоединится к нам со дня на день. В это время погода должна быть благоприятной. Герцог Йорк остановился у своего брата?

Маркиза широко распахнула свои сонные глаза.

– Откуда мне знать, Софи? Они так похожи друг на друга, эти принцы: толстые и… как это по-английски? – embotado[95]!

Софи пришлось удовлетвориться и этим. Когда они направились домой, ее спутник с любопытством спросил:

– Отчего вы так расстроились, Софи? Разве маркиза не должна была последовать за всеми остальными светскими щеголями в Брайтон?

Она вздохнула.

– Только если там не было сэра Винсента Талгарта. Вот чего я боюсь. Я еще никогда не видела ее такой оживленной!

– Какая досада! Она буквально покорила меня, когда уснула прямо на моих глазах!

Она рассмеялась и больше не проронила ни слова, пока они не вернулись на Беркли-сквер, где ее в весьма дурном расположении духа поджидал мистер Ривенхолл. Ее настроение моментально улучшилось, и в ответ на его вопрос она с готовностью сообщила, где была.

– Вы ездили туда не одна!

– Нет, конечно: Чарлбери отвез меня.

– Понятно! Сначала весь город судачит о вас и Талгарте, а теперь еще и Чарлбери! Превосходно!

– Я не совсем понимаю вас, – с самым невинным видом ответила Софи. – Я полагала, что вы были настроены против сэра Винсента из‑за его репутации повесы и распутника. Но у вас нет оснований подозревать в этом Чарлбери! Ведь одно время вы даже хотели выдать за него свою сестру.

– Еще больше мне хочется, чтобы моя кузина не заработала себе репутацию фривольной и легкомысленной особы!

– Почему это? – поинтересовалась Софи, глядя ему прямо в глаза. Он не ответил, и спустя несколько мгновений она снова спросила: – Чарльз, какое право вы имеете осуждать меня за то, что я делаю?

– Если вам изменило чувство меры…

– Какое право, Чарльз?

– Никакого! – ответил он. – Можете поступать, как вам вздумается! Меня это не касается! Эверард станет для вас легкой добычей! Не думал, что он настолько непостоянен. Вот только постарайтесь не отпугнуть своего второго кавалера, слишком уж усердно флиртуя с первым, – потому что именно этим вы и занимаетесь!

– Бромфорда? Нет, это было бы просто ужасно! Вы совершенно правы, советуя мне быть осторожной! Чарлбери живет в постоянном страхе, что он вызовет его на дуэль.

– Мне следовало бы знать, что я встречу в вас лишь легкомыслие и насмешки!

– Со своими абсурдными упреками вам трудно рассчитывать на что-либо иное.

– Софи! – он шагнул было к ней, протягивая руку, но тут же опустил ее снова. – Как бы мне хотелось, чтобы вы никогда не приезжали к нам! – сказал он и отвернулся, облокотившись на каминную полку и глядя в холодный пустой камин.

– Это невежливо с вашей стороны, Чарльз.

Он промолчал.

– Что ж, надеюсь, скоро вы от меня избавитесь. Сэр Гораций должен прибыть сюда со дня на день. Так что можете радоваться!

– Я буду очень рад.

Эти слова прозвучали едва слышно, он не поднял головы и не сделал попытки удержать ее, когда она вышла из комнаты.

Разговор состоялся в библиотеке. Софи вышла в коридор как раз в тот момент, когда Дассет распахнул дверь, впуская мистера Уичболда, который выглядел очень элегантно в пальто для верховой езды с множеством пелерин, сверкающих ботфортах и с огромной бутоньеркой в петлице. Он уже собрался положить свою касторовую шляпу с высокой тульей на мраморный столик, но, завидев Софи, вновь взял ее в руки и отвесил ей изящный поклон.

– Мисс Стэнтон-Лейси! Ваш покорный слуга, сударыня!

Она удивилась, увидев его, потому что он несколько недель отсутствовал в городе. Пожимая ему руку, она сказала:

– Какой приятный сюрприз! Я не знала, что вы в Лондоне! Как поживаете?

– Я только сегодня приехал, сударыня. Услышал о ваших бедах от Чарлбери и потрясен до глубины души! Сразу же прибыл справиться о здоровье вашей кузины!

– Как это на вас похоже! Благодарю, Амабель уже почти совсем выздоровела, хотя очень исхудала, бедная малютка, и до сих пор такая вялая! Вы – тот, кто мне нужен! Вы приехали с кучером или сами? Хотите немедленно увидеться с моим кузеном, или, быть может, сначала прокатите меня по Парку?

Он сам управлял своим фаэтоном, и на ее вопрос мог быть только один ответ. С чрезвычайной галантностью он поклонился и вместе с Софи вышел из дома, сочтя при этом своим долгом предупредить ее, что в такое время года в Парке можно встретить только мещан.

– Сэр, что прикажете передать мистеру Ривенхоллу? – осведомился Дассет, вперив неодобрительный взгляд в точку над левым плечом мистера Уичболда.

– Передайте ему, что я заходил и очень сожалею о том, что не застал его дома! – ответил мистер Уичболд с беззаботностью, которую дворецкий счел оскорбительной.

– Вы уже ездили в своем фаэтоне, сударыня? – поинтересовался мистер Уичболд, помогая Софи подняться в экипаж. – Как ведут себя ваши гнедые?

– Очень хорошо. Сегодня я на них не выезжала, но Чарлбери возил меня в Мертон.

– О! Вот как! – только и сказал он, а потом деликатно откашлялся, украдкой взглянув на нее.

– Да, я становлюсь для города притчей во языцех! – жизнерадостно сообщила ему Софи. – А кто просветил вас на мой счет? Мой заклятый враг?

Он тронул лошадей с места и угрюмо кивнул:

– Наткнулся на нее на Бонд-стрит, когда направлялся сюда. Решил, что должен остановиться. Она сняла траур!

– И намерена женить на себе Чарльза в следующем месяце! – сказала Софи, которая чувствовала себя в обществе мистера Уичболда легко и непринужденно и потому избегала особых церемоний.

– Она мне так и сказала, – с каким-то мрачным удовлетворением подтвердил он.

– Да, мы с вами тоже говорили об этом, и я упоминала, что мне могут понадобиться ваши услуги. Вы задержитесь в городе на какое-то время или собираетесь сразу же уехать?

– На следующей неделе. Понимаете, сударыня, ведь уже ничего не поделаешь! Очень жаль, но так оно и есть.

– Посмотрим. Как по-вашему, что будет, если в один прекрасный день вы скажете Чарльзу, что видели, будто я уезжаю с Чарлбери в почтовом дилижансе, запряженном четверкой лошадей?

– Он отправит меня в нокаут, – не раздумывая, ответил мистер Уичболд. – Причем я не стану его винить!

– Вот как! – растерянно пробормотала Софи. – Мне бы не хотелось, чтобы вы пострадали. Но если это будет правдой?

– Он мне не поверит. Вам незачем уезжать с Чарлбери. Он не из тех, кто пускается на такие авантюры.

– Знаю, но всякое может случиться. Однако он ведь не станет отправлять вас в нокаут, если вы всего лишь поинтересуетесь у него, почему я уехала из города в сопровождении одного лишь Чарлбери, не так ли?

По некотором размышлении мистер Уичболд признал, что в этом случае нокаута ему, пожалуй, удастся избежать.

– А вы готовы сделать это? – спросила у него Софи. – Если я пришлю вам записку, вы сможете сделать так, чтобы Чарльз узнал о ней? Разве он не бывает в «Уайтсе» после обеда?

– Да, обычно его можно застать там, но я бы не сказал, что всегда, – с опаской ответил мистер Уичболд. – Кроме того, я ведь не увижу, как вы уезжаете!

– Можете и увидеть, если дадите себе труд прогуляться до площади Беркли-сквер! – возразила она. – Если вы получите от меня записку, то будете знать, что это правда, и можете сообщить об этом Чарльзу с чистой совестью. А я постараюсь, чтобы он тоже узнал о моем отъезде, когда вернется домой, но иногда он не приходит к ужину. А это погубит всё! Нет, не так! Не всё, пожалуй, но я при любой возможности предпочитаю убивать одним выстрелом двух зайцев!

На сей раз мистер Уичболд умолк надолго. Тщательно обдумав все последствия того, о чем говорила ему Софи, он вдруг сказал:

– Знаете, что я думаю?

– Нет. Скажите!

– Мне бы не хотелось вмешиваться в это дело! – заявил он. – Я не могу назвать Чарлбери своим другом. Вполне возможно, что он славный малый и все такое, но мы с ним редко сталкиваемся.

– И все-таки что вы об этом думаете? – настаивала Софи, которую раздражала его нерешительность.

– Думаю, что Чарльз запросто может вызвать его на дуэль, – сказал мистер Уичболд. – И вызовет обязательно, если подумать! Дьявольски меткий стрелок наш Чарльз! Думаю, что должен предостеречь вас! – извиняющимся тоном добавил он.

– Вы правы, и я очень признательна вам за то, что предупредили меня о такой возможности! – тепло сказала Софи. – Меньше всего мне бы хотелось подвергать Чарлбери ненужной опасности! Но, если хотите знать, в этом не будет ни малейшей нужды.

– Отлично! – с облегчением воскликнул мистер Уичболд. – Смею надеяться, Чарльз ограничится тем, что уронит его на пол несколько раз! Пустит ему кровь, я хотел сказать!

– Устроит кулачный бой? О нет, это вряд ли!

– Почему же? Запросто! – без колебаний ответил мистер Уичболд. – Когда я видел Чарльза в последний раз, то он был настолько зол на Чарлбери, что пригрозил как-нибудь угостить его славным апперкотом! Дьявольски ловко владеет кулаками наш Чарльз! Я, конечно, не знаю, насколько хорош Чарлбери, но не думаю, что он сможет устоять перед ним. – Помолчав немного, уже с куда меньшим энтузиазмом мистер Уичболд добавил: – Он самый умелый боксер-любитель из всех, кого я видел! Безукоризненная техника и умение держать удар! Никаких там уходов и уклонов! Всегда лезет напролом и очень редко промахивается! – Внезапно он спохватился и рассыпался в извинениях.

– Да, но не думаю, что стоит беспокоиться на этот счет! – сказал Софи, озабоченно нахмурившись. – Мне нужно хорошенько подумать, потому что так не годится. Если я заставлю Чарльза разозлиться, что, честно говоря, я и намерена сделать…

– Это будет нетрудно, – ободряюще заметил мистер Уичболд. – У него прямо-таки бешеный нрав! Он всегда был таким!

Софи задумчиво кивнула.

– Не сомневаюсь, он лишь обрадуется поводу избить кого-нибудь. Но я непременно придумаю, как не позволить ему причинить Чарлбери ни малейшего вреда! – Она глубоко вздохнула. – Капелька решимости – вот что нам нужно! – заявила она. – Никогда не следует уклоняться от выполнения неприятной миссии, если есть возможность добиться нужного результата! Мистер Уичболд, я весьма вам признательна! Теперь я точно знаю, что должна сделать, и ничуть не удивлюсь, если мне удастся решить обе задачи к всеобщему удовлетворению!

Глава 16

Мисс Рекстон, узнав о том, что Чарльз дал согласие на брак своей сестры с мистером Фэнхоупом, пришла в такой ужас, что не смогла удержаться от упрека. Со свойственным ей здравомыслием она указала ему на негативные последствия такого союза, умоляя его хорошенько подумать, прежде чем потакать Сесилии в ее глупости. Он молча выслушал ее, но когда она исчерпала все доводы, заявил напрямик:

– Я дал слово. Не могу не согласиться с большей частью того, что ты сказала. Мне не нравится ее жених, но я не желаю навязывать сестре брак, которому она противится. Я полагал, что вскоре она избавится от того, что я считал простой влюбленностью. Но этого не случилось. Я вынужден признать, что чувства ее сильны и искренни, и руководствуется она отнюдь не мимолетной блажью.

Мисс Рекстон выразительно приподняла брови, и на лице у нее отобразилось отвращение.

– Мой дорогой Чарльз! Это так на тебя не похоже! Впрочем, не нужно далеко ходить, чтобы понять, чье влияние заставляет тебя вести такие речи. Но, должна признать, я не ожидала услышать от тебя сантименты, столь разительно отличающиеся от твоих убеждений и, вынуждена добавить, принципов твоего воспитания.

– Вот как! Тебе придется объяснить подробнее, если хочешь, чтобы я понял, что ты имеешь в виду, Евгения, потому как сам я теряюсь в догадках!

Она мягко сказала:

– В этом нет необходимости! Мы с тобой часто беседовали об этом! Разве мы оба не согласны, что есть нечто неприличное и предосудительное в том, что дочь осмеливается противиться родительской воле?

– В общем, да.

– И в частности тоже, Чарльз, когда речь идет о замужестве. Именно родителям виднее, какой мужчина лучше всего подходит для нее. Есть нечто вульгарное и неприличное в том, что девушка влюбляется, как выражаются простолюдины. Нет сомнения, сия практика очень распространена у тех, кто не получил надлежащего воспитания, но я полагаю, что мужчина высокого рождения и строгих правил предпочтет видеть больше сдержанности в женщине, на которой хочет жениться. Поэтому фразы, которые ты используешь, – прости меня, дорогой Чарльз! – более уместны на сцене, нежели в гостиной твоей матери!

– В самом деле? – отозвался он. – Лучше скажи мне вот что, Евгения. Если бы я сделал тебе предложение, не заручившись согласием твоего отца, что бы ты мне ответила?

Она улыбнулась:

– Давай не будем говорить о подобных глупостях! Уж кто-кто, а ты никогда бы не сделал ничего подобного!

– И все-таки?

– Я бы отказала! – не моргнув глазом, ответила она.

– Премного благодарен! – саркастически заявил он.

– Так и должно быть, – сказала она. – Вряд ли ты пожелал бы, чтобы будущей леди Омберсли стала женщиной без чувства меры, лишенная дочернего послушания!

Чарльз взглянул на нее тяжелым и проницательным взглядом.

– Я начинаю понимать тебя, – сказал он.

– Я знаю, и это хорошо, потому что ты – здравомыслящий и рассудительный человек. Не стоит и говорить, что я отнюдь не сторонница брака, в котором отсутствует взаимное уважение. Он едва ли может стать удачным! Поэтому если Чарлбери неприятен Сесилии, то было бы неправильно принуждать ее выйти за него замуж.

– Как любезно с твоей стороны!

– Очень на это надеюсь, – серьезно ответила она. – Я не могу относиться к твоим сестрам по-другому, как и ко всей твоей семье! Одной из моих главных задач станет обеспечение их благополучия, и, уверяю тебя, я намерена этого добиться!

– Благодарю тебя, – бесцветным тоном откликнулся он.

Она стала теребить браслет на руке.

– Я знаю, ты пристрастно относишься к мисс Стэнтон-Лейси и многое готов ей простить, но, думаю, согласишься со мной в том, что влияние, которое она оказала на твою семью, трудно назвать благотворным. Смею надеяться, что без ее поддержки и одобрения Сесилия не вела бы себя так, как сейчас.

– Не знаю. Я в этом не уверен. Ты бы не стала говорить, что ее влияние было неблагоприятным, если бы видела, как она ухаживала за Амабель, поддерживая и мою мать, и Сесилию в трудную для них минуту! Этого я никогда не смогу забыть.

– От тебя никто и не требует ничего подобного. Ее поведением в крайне сложных обстоятельствах можно только восхищаться безо всяких оговорок.

– Кроме того, только ей я обязан тем, что мои отношения с Хьюбертом стали легкими и дружескими. И здесь она не сделала ничего плохого.

– Что ж, в этом вопросе мы с тобой расходимся во взглядах, не так ли? – корректно заметила она. – Но мне не хочется вновь спорить об этом! Я лишь надеюсь, что в будущем Хьюберт станет вести себя надлежащим образом.

– Я бы сказал, даже слишком надлежащим. Представляешь, он счел делом чести наверстать упущенное в учебе на каникулах! И сейчас сидит за книгами! – Чарльз внезапно рассмеялся. – Если столь добродетельное поведение не нагонит на него тоску, можно быть уверенным, что вскоре он опять попадет в какую-нибудь историю!

– Боюсь, ты прав, – серьезно отозвалась она. – В нем ощущается некая моральная неустойчивость, которая еще доставит тебе немало хлопот.

Он уставился на нее с таким видом, словно не верил своим ушам, но прежде чем успел что-либо ответить, Дассет ввел в комнату лорда Бромфорда. Чарльз сразу же пошел ему навстречу, пожал гостю руку с необычайной теплотой и сказал:

– Боюсь, вам не повезло: моя кузина отправилась на прогулку.

– Мне уже сообщили об этом, едва я вошел. Как поживаете, сударыня?.. Но я решил, что должен подняться наверх и поздравить вас со счастливым выздоровлением сестры, – ответил его светлость. – У меня была возможность побеседовать с нашим славным Бейли – прекрасный человек! – и он клятвенно уверил меня в том, что никакой опасности заражения больше нет.

Судя по тому, как искривились губы мистера Ривенхолла, он уже готов был отпустить язвительную реплику, и мисс Рекстон сочла нужным вмешаться.

– Вы тоже испытывали недомогание, дорогой лорд Бромфорд? Какая жалость! Надеюсь, ваша болезнь не была серьезной?

– Бейли не счел ее таковой. Он полагает, что нынешний сезон выдался исключительно нездоровым: погода стоит крайне неблагоприятная и, знаете ли, способна вызвать осложнения заболеваний горла, к которым я, увы, предрасположен. Нетрудно догадаться, что моя матушка пребывает в некотором беспокойстве, поскольку здоровье у меня хрупкое – было бы глупо отрицать очевидное! Оттого почти неделю я сидел взаперти в своей комнате.

Мистер Ривенхолл, привалившись плечом к каминной полке, сунул руки в карманы бриджей, и на лице у него появилось выражение человека, желающего позабавиться. Лорд Бромфорд не распознал опасных признаков, зато мисс Рекстон прекрасно все поняла, и ее охватили дурные предчувствия. Она вновь поспешно заговорила:

– Да, ангина в наши дни чрезвычайно распространена. Неудивительно, что леди Бромфорд так встревожилась. Я не сомневаюсь, что вам был обеспечен прекрасный уход!

– Да, – согласился он. – Хотя природа моего недомогания была не совсем такой… Короче говоря, даже моя матушка была тронута той заботой, которую мисс Стэнтон-Лейси выказала своей маленькой кузине! – Он поклонился мистеру Ривенхоллу, который любезно склонил голову в знак того, что принимает его учтивость, но благостную картину испортила мрачная усмешка, скользнувшая по его губам. – В этой связи мне на память пришли строки из «Мармиона»[96].

Мисс Рекстон, уже достаточно наслушавшаяся о подвигах Софи в комнате заболевшей девочки, была благодарна мистеру Ривенхоллу, который перебил его светлость:

– Да-да, мы прекрасно их помним!

Лорд Бромфорд, который уже начал было декламировать: «О женщина, в часы досуга…» – был несколько сбит с толку и растерялся, но быстро пришел в себя и провозгласил:

– Все сомнения, кои могли возникнуть в подлинной женственности характера мисс Стэнтон-Лейси, отныне и навсегда могут считаться безосновательными!

В это мгновение на пороге вновь появился Дассет и доложил, что экипаж леди Бринклоу ждет у дверей. Мисс Рекстон, которую мать высадила на Беркли-сквер, чтобы без помех отправиться по делам на Бонд-стрит, была вынуждена распрощаться. Лорд Бромфорд заявил, что поскольку ни леди Омберсли, ни ее племянницы нет дома, то он не станет злоупотреблять гостеприимством мистера Ривенхолла, так что через несколько минут тот смог, оставшись один, посмеяться от души. Лорду Бромфорду, пользовавшемуся особым расположением леди Бринклоу, предложили место в ландо, и весь недолгий путь до Брук-стрит он развлекал обеих дам описанием симптомов своего недавнего недомогания.

Мистер Ривенхолл, несмотря на свое решение держаться от кузины подальше, не смог устоять перед соблазном и пересказал ей эту сцену. Как он и ожидал, ее это очень развеселило, но внезапно она перестала смеяться и воскликнула:

– Как чудесно они с мисс Рекстон подходят друг другу! И почему я не подумала об этом раньше?

– Возможно, – ледяным тоном сообщил ей мистер Ривенхолл, – вы забыли о том, что мисс Рекстон обручена со мной?

– Не думаю, что причина заключалась именно в этом, – задумчиво сказала Софи и приподняла бровь, вопросительно глядя на него. – Обиделись, Чарльз?

– Да! – заявил мистер Ривенхолл.

– Ох, Чарльз, вы меня удивляете! – воскликнула она и рассмеялась своим неотразимым смехом. – Вы умудряетесь обманывать самого себя!

С этими слова она прибегла к маневру, именуемому стратегическим отступлением, а ему осталось лишь прожигать взглядом ни в чем не повинную дверь.

Затем он без обиняков заявил матери, что поведение Софи из безответственного стало попросту неприличным, но в полной мере осознал правоту собственных слов лишь два дня спустя. Приказав груму впрячь в тильбюри свое последнее приобретение – гнедого жеребца, он с ужасом узнал, что не далее как полчаса назад в его экипаже уехала мисс Стэнтон-Лейси.

– Она взяла мое тильбюри? – переспросил он, не веря своим ушам, и его голос зазвенел от сдерживаемой ярости. – С какой лошадью?

Грум съежился, стараясь стать как можно незаметнее.

– Она взяла молодого скакуна, сэр!

– Вы… запрягли… молодого скакуна для мисс Стэнтон-Лейси? – выделяя каждое слово, переспросил мистер Ривенхолл, и бедняга грум окончательно лишился дара речи.

– Мисс сказала… мисс была уверена… что вы не станете возражать, сэр! – запинаясь, пролепетал он. – Я сам видел, как она два раза управляла вашими чалыми, сэр, и поскольку у меня не было других распоряжений… а она сказала, что все в порядке… я подумал, что вы разрешили, сэр!

Мистер Ривенхолл несколькими язвительными фразами развеял эту иллюзию, после чего добавил еще кое-что, отчего несчастный грум окончательно утратил способность соображать. Не осмеливаясь сказать хоть что-либо в свое оправдание, он лишь молча ждал, пока гнев хозяина поутихнет и ему будет позволено удалиться от греха подальше. Но этого не случилось. Мистер Ривенхолл был строгим, но справедливым хозяином, и даже в гневе вынужден был отдать должное своей беспринципной кузине, которая в очередной раз с легкостью добилась своего. Он постарался взять себя в руки и коротко поинтересовался:

– Куда она направилась? В Ричмонд? Отвечайте!

Видя, что невольный виновник случившегося растерялся настолько, что не может вымолвить ни слова, личный грум лорда Омберсли почел за благо вмешаться:

– О нет, сэр! Ни в коем случае! Миледи и мисс Сесилия отправились в Ричмонд в ландо около часу назад! И мисс Амабель с ними!

Мистер Ривенхолл, прекрасно знавший о том, что они собирались навестить кузину, которая жила в Ричмонде, уставился на него, нахмурив брови. Согласно предварительной договоренности, Софи должна была поехать с ними, и он не мог взять в толк, что же заставило ее передумать. Но этот вопрос мог подождать. Молодой гнедой жеребец, которого она столь безрассудно велела запрячь в тильбюри, был горяч и упрям; он еще не привык к городскому движению и явно не подходил для того, чтобы им управляла молодая леди. Сам мистер Ривенхолл мог держать его в узде, но даже такой умелый наездник, как мистер Уичболд, говорил, что молодой жеребец способен доставить хлопот кому угодно. Мистер Ривенхолл, вспомнив несколько захватывающих фокусов, которые выкинул его гнедой конь, похолодел от страха. И страх усилил его гнев. Он всегда злился, когда его лошадей брали без спросу, но это не шло ни в какое сравнение с убийственной яростью, охватившей его сейчас. Софи повела себя непростительно – а он пребывал явно не в том настроении, чтобы задуматься над причинами несвойственного ей поступка, – и сейчас запросто могла лежать на булыжной мостовой со сломанной шеей.

– Оседлайте Громовержца и верховую кобылу бурой масти! – рявкнул он. – Да поживее!

Оба грума со всех ног бросились выполнять его распоряжение, на бегу обменявшись многозначительными взглядами. Ни один конюх на постоялом дворе, приученный менять упряжных лошадей за пятьдесят секунд, не смог бы управиться быстрее. И пока парочка помощников все еще стояла с раскрытыми ртами, глядя на непривычную суету, мистер Ривенхолл, за которым на почтительном расстоянии следовал его грум, уже быстро выехал со двора в направлении Парка.

Он все рассчитал правильно, но, к несчастью, наткнулся на свою кузину в тот самый момент, когда молодой гнедой жеребец, поначалу вставший в упряжке на дыбы при виде мальчишки с воздушным змеем, начал брыкаться, норовя задними копытами разнести в щепки переднюю часть тильбюри. Мистер Ривенхолл, почти убедивший себя в том, что сможет простить все, если только его кузина останется цела и невредима, обнаружил, как сильно ошибался. Бледный от ярости, он спешился, перекинул поводья через голову Громовержца, сунул их в руки груму, коротко приказав тому отвести коня домой, и прыгнул в тильбюри, завладев вожжами. Несколько мгновений он был занят тем, что сражался с упрямым жеребцом, и Софи представилась великолепная возможность оценить его мастерство. Она полагала, что неплохо справилась и сама, потому что, несмотря на свое горячее желание, молодой гнедой конь все-таки не понес, но сейчас поняла, что ей еще далеко до искусства, с которым мистер Ривенхолл укротил разгоряченного и полудикого жеребца. В ее планы не входило успокаивать своего кузена, но она не смогла удержаться и воскликнула:

– Вы просто превосходный наездник! До сегодняшнего дня я и не представляла себе, насколько!

– Я не нуждаюсь в ваших похвалах! – вспылил он, причем его раскрасневшееся лицо и срывающийся голос странным образом контрастировали со спокойными и уверенными движениями рук. – Как вы посмели? Как, я вас спрашиваю? Если бы вы свернули себе шею, то получили бы по заслугам! А то, что вы умудрились не сломать колени моему жеребцу, я считаю настоящим чудом!

– Фи! – только и сказала в ответ Софи, искупая свою предыдущую ошибку и этим восклицанием только подливая масла в огонь.

Результат превзошел все ее ожидания. Обратный путь на Беркли-сквер не занял у них много времени, но мистер Ривенхолл успел в самых недвусмысленных выражениях сообщить ей все, что о ней думает. Характер своей кузины он разнес в клочья; заклеймил позором ее манеры, моральные устои и воспитание; выразил сильнейшее желание проучить ее и в то же время пожалел мужчину, который окажется таким идиотом, что женится на ней. Завершил он свой гневный и впечатляющий спич словами о том, что с нетерпением ждет дня, когда она избавит его от своего присутствия.

Софи вряд ли смогла бы прервать поток его красноречия, да она и не пыталась, сидя рядом со своим обвинителем, скромно потупившись и сложив руки на коленях. Тот факт, что она осталась жива и здорова, странным образом лишь раздувал пламя его бешенства. В ходе своей эскапады она не раз сомневалась, что все завершится благополучно. Еще никогда она не была настолько рада видеть своего кузена, и ей хватило одного взгляда на его лицо, чтобы понять: охвативший его страх не имеет ничего общего с беспокойством, которое даже самый завзятый наездник может испытывать по отношению к своей лошади. Он мог говорить все что угодно, но обмануть ее ему не удалось.

Он высадил ее на Беркли-сквер, грубо заявив, что слезть на землю она может и без его помощи. Софи повиновалась, и он покатил на конюшню, не дожидаясь, пока она войдет в дом.

Это было вскоре после полудня. В особняк мистер Ривенхолл не вернулся, и Софи, убедившись в том, что может не опасаться его появления, приказала ливрейному лакею отправиться с поручением на ближайший извозчичий двор, после чего села за стол и написала несколько писем. В два часа пополудни Джон Поттон, озадаченный, но ни о чем не подозревающий, уже скакал в Мертон с одним из них в кармане. Знай он о его содержимом, то наверняка покинул бы Лондон в не столь хорошем расположении духа.

«Дорогая Санчия, – писала Софи. – Я оказалась в ужасном положении. Умоляю вас немедленно присоединиться ко мне в Лейси-Мэнор. Не подведите меня, иначе я погибла безвозвратно! Эштед находится всего в десяти милях от Мертона, так что вы можете не опасаться усталости. Я уеду из Лондона через час и полностью полагаюсь на вас. Вечно ваша Софи».

После того как лакей вернулся, исполнив ее поручение, он получил полгинеи за труды и вновь отправился в путь – на сей раз доставить по назначению еще два письма. Первое он оставил на квартире мистера Уичболда; второе отнес из дома лорда Чарлбери в Стрелковую галерею Ментона, а оттуда – в клуб «Брукс», где, наконец, застал адресата. Лорд Чарлбери, которого вызвали в холл, чтобы вручить послание в собственные руки, вознаградил гонца и поручил ему передать мисс Стэнтон-Лейси, что он полностью в ее распоряжении.

Тем временем сама мисс Стэнтон-Лейси, предусмотрительно предоставив своей чересчур рьяной горничной выходной, попросила озадаченную служанку леди Омберсли уложить в дорожную сумку ее ночную сорочку и кое-какие мелочи, после чего написала еще два письма. Не успела она их закончить, как в гостиную вошел лорд Чарлбери. Она подняла на него глаза, улыбнулась и сказала:

– Я знала, что могу положиться на вас! Большое спасибо! Только позвольте мне закончить это послание!

Он подождал, пока за Дассетом закрылась дверь, и осведомился:

– Ради всего святого, что происходит, Софи? Для чего вам понадобилось уезжать в Эштед?

– Это мой дом; точнее, дом сэра Горация.

– В самом деле? Я не знал. Но к чему такая спешка? Ваша тетя… кузина…

– Не приставайте ко мне! – взмолилась она. – Я вам все объясню по дороге, если, конечно, вы будете так добры, что согласитесь сопровождать меня! Это недалеко, и мы можем доехать до места всего с одной сменой лошадей.

– Разумеется, я буду сопровождать вас! – не раздумывая, ответил он. – А что, Ривенхолла нет дома?

– Я не могу просить его поехать со мной. Прошу вас, дайте мне дописать письмо Сесилии!

Он извинился и опустился в кресло у окна. Хорошие манеры не позволяли ему требовать от нее объяснений, которые она явно не стремилась ему дать, но он был очень озадачен. Лукавое выражение исчезло из ее глаз; похоже, Софи пребывала в непривычно мрачном расположении духа, и это обстоятельство сбивало его с толку и обезоруживало, вселяя желание помочь ей всеми возможными способами.

Письмо Сесилии вскоре было закончено и запечатано печатью. Софи поднялась из‑за стола, и Чарлбери, наконец, поинтересовался, хочет ли она, чтобы он отвез ее в Эштед в своем экипаже.

– Нет-нет, я наняла почтовую карету. Она скоро будет здесь. Или вы приехали в собственной?

– Нет, я пришел пешком из «Брукса». Вы надолго собрались в деревню?

– Еще не знаю. Вы не могли бы подождать, пока я надену свою мантилью и шляпку?

Он согласился, и она удалилась, вскоре вернувшись в сопровождении Тины, которая вилась вокруг хозяйки, предвкушая, что сейчас ее возьмут на прогулку. Наемный экипаж уже ждал их у дверей, и Дассет, озадаченный ничуть не меньше лорда Чарлбери, отправил привратника привязать дорожную сумку мисс Стэнтон-Лейси на запятках. Софи вручила ему два своих последних письма, наказав дворецкому, чтобы он передал их мистеру и мисс Ривенхолл сразу же по их возвращении домой. Через пять минут она уже сидела в карете рядом с Чарлбери, выражая надежду, что дождь, который собирался с самого утра, все-таки не пойдет до тех пор, пока они не доберутся до Лейси-Мэнор. Тина запрыгнула ей на колени, и Софи сообщила его светлости, что совсем недавно встретила в Грин-парке такую же левретку, только мужского пола, и песик моментально проникся к Тине симпатией. Описать кокетство, с которым Тина приняла его ухаживания, невозможно, это надо было видеть; это событие вызвало ревность у спаниеля мистера Ривенхолла, которого тот привез из деревни пару дней назад. Лорд Чарлбери и сам не заметил, как разговор перешел на охоту на фазанов, лис и прочие спортивные развлечения. Они оживленно болтали до тех пор, пока не миновали Кенсингтонскую дорожную заставу, и к тому времени легкая растерянность его светлости сменилась настороженностью. Он решил, что в глазах Софи вновь заплясали озорные огоньки. В Лоуэр-Тутинге он вежливо позволил привлечь свое внимание к необычной колокольне церкви, над круглым основанием которой, увенчанным квадратной надстройкой, возносился крытый дранкой шпиль. Но когда Софи вновь откинулась в угол сиденья, он спросил, глядя ей в лицо:

– Софи, мы, случайно, не совершаем побег, чтобы тайно обвенчаться?

Она звонко рассмеялась.

– Нет-нет, все не так плохо! Я должна рассказать вам?

– Я подозреваю, что вы задумали очередную каверзу! Рассказывайте немедленно!

Она искоса посмотрела на него, и теперь он уже не сомневался, что в ее глазах пляшут шаловливые искорки.

– Что ж, Чарлбери, правда заключается в том, что я вас похитила.

За этим последовало ошеломленное молчание, а потом он расхохотался. Она с готовностью присоединилась к нему, и, немного оправившись от осознания абсурдности происходящего, он сказал:

– Мне следовало заподозрить, что вы затеяли какую-то дьявольскую проделку, когда я заметил, что с вами нет верного Поттона! Но что все это значит, Софи? Для чего вы меня похитили? И чего надеетесь этим достичь?

– Скомпрометировать себя настолько, чтобы вынудить вас жениться на мне, конечно же, – небрежно, как нечто само собой разумеющемся, пояснила Софи.

Услышав подобное жизнерадостное объяснение, он резко выпрямился на сиденье и воскликнул:

– Софи!

Она улыбнулась.

– О, не тревожьтесь! Я отправила Джона Поттона с письмом к Санчии, в котором прошу ее немедленно прибыть в Лейси-Мэнор.

– Боже милосердный, и вы полагаетесь на то, что она выполнит вашу просьбу?

– О, несомненно! У нее очень доброе сердце, знаете ли, и она ни за что не подведет меня, если я нуждаюсь в ее помощи.

Немного успокоившись, он вновь откинулся на подушки и произнес:

– Уж не знаю, чего вы заслуживаете! Кстати, я по-прежнему теряюсь в догадках относительно того, зачем это вам понадобилось.

– Как, вы еще не поняли? Я оставила дома письмо для Сесилии, сообщив, что намерена принести в жертву себя…

– Благодарю! – перебил его светлость.

– …и вас, – невозмутимо продолжала Софи, – чтобы мой дядя наконец-то угомонился. Вы же знаете, поскольку я сама вам об этом рассказывала, что я убедила его объявить бедной Сеси, будто он твердо намерен выдать ее за вас! Насколько я знаю Сеси, шок заставит ее сломя голову примчаться в Эштед, чтобы спасти нас обоих. И уж тогда, мой дорогой Чарлбери, если вы не сумеете воспользоваться этой возможностью, я умываю руки!

– Знаете, я жалею, что вы не сделали этого давным‑давно! – последовал неблагодарный ответ. – Это просто невероятно, Софи, невероятно и возмутительно! А что если ни она, ни маркиза не приедут в Лейси-Мэнор? Позвольте сразу же заявить: ничто на свете не заставит меня скомпрометировать вас!

– Только этого не хватало! Но если они действительно не приедут, то, боюсь, вам придется провести ночь в Летерхеде. Это не очень далеко от Лейси-Мэнор, и, полагаю, в гостинице «Лебедь» вам будет вполне удобно. Или вы можете взять карету и вернуться обратно в Лондон. Но Санчия, по крайней мере, меня не подведет.

– Вы сказали Сесилии, что похитили меня? – пожелал узнать он. Софи кивнула, и он воскликнул: – У меня руки чешутся убить вас! Нет, но какой трюк вы выкинули! И каким идиотом я выгляжу!

– Об этом она даже не задумается. Помните, не далее как вчера я говорила вам, что ее надо заставить пожалеть вас вместо Огастеса? Кроме того, я уверена, что она непременно начнет терзаться муками ревности. Подумать только! Я была в полной растерянности, пока вдруг не вспомнила фразу, сказанную одним выдающимся полководцем! «Удивить – значит победить!» Поистине поразительное стечение обстоятельств!

– Да, не правда ли? – саркастически заметил он. – Откровенно говоря, меня так и подмывает сойти на следующей заставе!

– Вы все погубите, если сделаете это.

– Это отвратительно, Софи!

– Да, если бы мои мотивы не были столь чисты!

Он ничего не сказал, и она тоже хранила молчание на протяжении нескольких следующих минут. Наконец, тщательно все взвесив и обдумав, он произнес:

– Вам лучше рассказать мне все. Я ничуть не сомневаюсь в том, что услышал не больше половины! Какую роль во всем этом играет Чарльз Ривенхолл?

Софи положила обе руки на спину Тине.

– Увы! Я настолько сильно поссорилась с Чарльзом, что вынуждена искать убежища в Лейси-Мэнор! – убитым голосом сообщила она.

– И, разумеется, оставили дома записку, в которой уведомляете его об этом?

– Естественно!

– Я предвижу счастливую встречу! – с горечью заметил он.

– В этом, – призналась она, – и заключалась основная трудность! Но я надеюсь преодолеть ее. Обещаю вам, Чарлбери, что вы выйдете из этой истории целым и невредимым… Может, не совсем, но очень близко к тому!

– Вы не представляете, как меня успокоили! Я, конечно, подозреваю, что не сравнюсь с Чарльзом ни на пистолетах, ни на кулаках, но можете не сомневаться, что праздновать труса и уклоняться от встречи с ним я не намерен!

– Я так и не думала, – успокоила она его. – Но если он отправит вас в нокаут – я правильно выражаюсь? – из этого тоже ничего хорошего не выйдет!

– Вы выражаетесь совершенно правильно!

– Или всадит в вас пулю, – невозмутимо добавила она с самым серьезным видом.

Он не выдержал и рассмеялся:

– Вижу, что Ривенхолл достоин жалости куда больше меня! Какого дьявола вы с ним поссорились?

– Мне нужен был повод, чтобы уехать с Беркли-сквер! Поймите же, наконец! И я не придумала ничего лучше, чем запрячь молодого гнедого жеребца, которого он недавно купил. Чудесное создание! Мощные, покатые плечи! Ровный аллюр! Но совершенно не приучен к лондонскому движению и слишком силен и норовист, чтобы им управляла женщина!

– Я видел этого коня. Софи, вы не шутите? Вы действительно выехали на нем?

– Да – ужасно, не правда ли? Уверяю вас, меня замучила совесть! Но все обошлось, честное слово! Он не понес, и Чарльз пришел мне на помощь еще до того, как у меня начались серьезные неприятности. А уж что он мне наговорил! Я никогда не видела его в такой ярости! Я не запомнила и половины оскорблений, обрушившихся на мою голову! Но это не имеет значения, поскольку они дали мне прекрасный повод сбежать от него.

На мгновение он в отчаянии прикрыл глаза.

– И, конечно же, вы сообщили ему о том, что обратились ко мне за защитой?

– Нет, в этом не было необходимости: Сеси скажет ему сама!

– Надо же, какое удачное стечение обстоятельств! Надеюсь, вы принесете венок на мою могилу?

– Несомненно! Если все пойдет своим чередом, вы покинете этот мир раньше меня.

– Коль скоро я переживу нынешнее приключение, об этом не может быть и речи, поскольку ваша судьба предопределена: вас непременно убьют. Единственное, чего я не понимаю, – почему вас не убили до сих пор!

– Вот странность! Однажды Чарльз сказал мне почти то же самое… или, во всяком случае, что-то очень похожее!

– Не вижу здесь ничего странного, поскольку эта мысль возникнет у любого здравомыслящего человека!

Она рассмеялась, но сказала:

– Вы несправедливы ко мне! Я никому не причинила ни малейшего вреда! Может так случиться, что с Чарльзом моя уловка не сработает, но в вашем случае, я уверена, все пройдет как по маслу! И вы должны быть довольны, кстати говоря. Бедная Сеси! Только представьте, как это ужасно – быть обязанной выйти замуж за Огастеса и провести всю жизнь, выслушивая его поэмы!

Эта деталь произвела на лорда Чарлбери настолько сильное впечатление, что он погрузился в ошеломленное молчание. Когда они остановились у следующей заставы, он не сделал попытки выйти из кареты и, похоже, смирился со своей судьбой.

Поместье Лейси-Мэнор, расположенное в стороне от почтового тракта, представляло собой особняк в елизаветинском[97] стиле, существенно перестроенный последующими поколениями, но еще сохранивший большую часть своей первозданной красоты. К нему вела обсаженная благородными деревьями подъездная аллея, а вокруг простирались некогда ухоженные английские сады. Но в последние годы они разрослись, причем не только потому, что сэр Гораций все время пребывал в отлучке, но и оттого, что оказался нерадивым землевладельцем, так что теперь кусты сливались с диким подлеском, а на бывших цветочных клумбах давно не подрезаемые розы воинственно торчали из зарослей сорняков. Небо хмурилось весь день, но едва одинокий луч солнца, пробившийся сквозь тучи, высветил сводчатые окна особняка, как стало заметно, что они давно нуждались в мойке. Из одной трубы вилась чахлая струйка дыма – единственный признак того, что дом все еще обитаем. Выйдя из кареты, Софи критически огляделась по сторонам, а Чарлбери потянул за железный язычок колокольчика, висевшего рядом с входной дверью.

– Какое ужасное запустение! – заметила Софи. – Придется сказать сэру Горацию, что так не годится! Нельзя доводить дом до такого состояния. Здесь хватит работы для целой армии садовников! Но ему никогда не нравилось это место. Иногда я спрашиваю себя, уж не потому ли, что здесь умерла моя мать. – Лорд Чарлбери пробормотал нечто приличествующее случаю, но Софи жизнерадостно продолжала: – Хотя, пожалуй, все дело в том, что он необычайно ленив! Позвоните еще раз, Чарлбери!

После долгой паузы изнутри, наконец, донеслись чьи-то шаркающие шаги, заскрипели отодвигаемые засовы и раздался лязг дверной цепочки.

– Я смирился со своей судьбой, Софи! – произнес Чарлбери. – Мне и в голову не приходило, что когда-нибудь я попаду на страницы библиотечного романа! Здесь есть паутина в углах и скелет под лестницей?

– Боюсь, что нет, но окажись они здесь, было бы просто замечательно! – подхватила она. Когда дверь отворилась и в проеме показалось чье-то удивленное лицо, она добавила: – Добрый день, Клаверинг! Да, это я собственной персоной, приехала домой взглянуть, как вы тут с Матильдой поживаете!

Смотритель, тощий сгорбленный мужчина, волосы которого уже посеребрила седина, несколько мгновений подслеповато щурился на нее, потом ахнул:

– Мисс Софи! Мой Бог, мисс, если бы мы знали, что вы приедете… Я даже испугался малость, когда услышал, как затрезвонил колокольчик! Эй, Матти! Матти, кому говорю! Смотри, кто к нам приехал! Это же мисс Софи!

Позади него появилась женская фигура, настолько же тучная, насколько он был тощим, и пробормотала что-то нечленораздельное, пытаясь развязать тесемки грязного фартука. Изрядно взволнованная миссис Клаверинг пригласила молодую хозяйку войти в дом, униженно извиняясь за царивший внутри беспорядок. Они ведь даже не подозревали о ее намерении приехать: хозяин заявил, что наведет здесь порядок после того, как вернется из дальних странствий; она сомневалась, что в доме найдется хотя бы щепотка чая; знай она о намерении мисс Софи посетить их, то непременно распорядилась бы прочистить печные трубы, прибрать главную гостиную и снять с мебели чехлы.

Софи постаралась успокоить ее, заявив, что знала о царящем в доме запустении, и вошла в холл. Это было просторное помещение с обшитыми деревянными панелями стенами и низким потолком; в дальнем конце виднелась изящная дубовая лестница, ведущая на верхние этажи. Кресла были покрыты голландским полотном, а на стоявшем посреди комнаты столе с изогнутыми ножками лежал тонкий слой пыли. В воздухе ощущался неприятный запах сырости, а пятна плесени на одной из стен наглядно демонстрировали, откуда он взялся.

– Мы должны открыть все окна и разжечь камины! – коротко распорядилась Софи. – Маркиза – испанская леди – еще не прибыла?

Ее заверили в том, что никакой испанской леди в поместье пока не обнаружилось, за что Клаверинг, похоже, был весьма благодарен судьбе.

– Хорошо! – сказала Софи. – Она скоро приедет, а пока мы должны постараться хоть немного навести здесь порядок. Клаверинг, принесите дрова и растопку для камина, а вы, Матти, снимите с мебели чехлы! Если в доме нет чая, то эль найдется наверняка, я уверена. Принесите его, пожалуйста, лорду Чарлбери. Чарлбери, прошу прощения, что пригласила вас в столь заброшенный дом! Постойте, Клаверинг! Конюшня у вас в порядке, хотя бы отчасти? Я не хочу, чтобы карета уезжала! Кроме того, надо накормить и вычистить лошадей, а форейторам дать возможность освежиться и отдохнуть!

Лорд Чарлбери, отбросив чопорность и от души наслаждаясь ситуацией, спросил:

– Вы позволите мне самому заняться этим? Если Клаверинг проводит меня на конюшню…

– Да, пожалуйста, будьте так любезны! – с благодарностью ответила Софи. – Я должна посмотреть, какие комнаты можно использовать, потому что пока мы не разожгли в холле камин, находиться здесь решительно невозможно.

Его светлость, правильно истолковав намек на то, что его присутствие в доме в данный момент нежелательно, вышел вместе с Клаверингом, чтобы отвести форейторов на конюшню, крыша которой, к счастью, еще не прохудилась. Это помещение явно было предметом гордости престарелого смотрителя, слезящиеся старческие глаза которого радостно вспыхнули при виде даже жалких кляч, именуемых рабочими лошадьми. Единственными обитателями просторной конюшни были коренастая верховая кобыла да пара крестьянских лошадок, но старик заверил его светлость, что подстилки и корма у него вдоволь, после чего вызвался щедро угостить форейторов в собственном домике, примыкавшем к конюшне.

Лорд Чарлбери немного прогулялся по саду, пока не начался дождь, тяжелые капли которого вынудили его вернуться в дом. Там он обнаружил, что в холле с кресел сняты чехлы, пыль с мебели стерта, а в гигантском камине теплится огонь.

– Конечно, сейчас совсем не холодно, – пояснила Софи, – но при свете пламени здесь как-то уютнее и веселее!

Его светлость, с сомнением глядя на клубы дыма, вырывающиеся из жерла камина в комнату, смиренно согласился с ней и даже сделал вид, будто греет руки над маленьким сизым огоньком, трепещущим среди углей. Очередной густой клуб дыма заставил его отступить и закашляться. Софи присела перед камином на корточки и принялась орудовать кочергой в его черном каменном зеве, пытаясь увеличить пламя.

– Наверное, в трубе свили гнездо скворцы, – невозмутимо заметила она. – Но Матильда уверяет, что камин будет дымить еще некоторое время из‑за того, что труба холодная. Посмотрим! В буфете кладовой я обнаружила чай, и сейчас Матильда его принесет. Она понятия не имела, что он там есть; интересно, сколько он пролежал в буфете?

– Неужели? – подхватил его светлость, которого почему-то взволновала мысль об этом немом свидетеле давно минувших дней, внезапно обнаруженном в Лейси-Мэнор.

– К счастью, от длительного хранения чай не портится, – сказала Софи. – По крайней мере мне так кажется… Или я ошибаюсь?

– Понятия не имею, но скоро мы это выясним, – отозвался Чарлбери. Он принялся прохаживаться по холлу, рассматривая картины и предметы декора. – Будет несправедливо, если такое место безвозвратно погибнет! – заметил он. – Вон там стоят очаровательные дрезденские статуэтки, а Арлекин буквально покорил мое сердце. Хотелось бы мне знать, почему, отправляясь за границу, ваш отец не сдал особняк каким-нибудь респектабельным людям, вместо того чтобы бросать его на произвол судьбы!

– Видите ли, здесь очень долго жила моя тетя Клара, – сказала Софи. – Она была весьма эксцентричной особой, держала нескольких кошек и умерла два года назад.

– Не думаю, что она заботилась о доме, – сказал Чарлбери, поднося к глазу монокль, чтобы получше рассмотреть пейзаж в тяжелой позолоченной раме.

– Да, боюсь, вы правы. Ничего страшного! Сэр Гораций скоро приведет его в порядок. А Матильда подаст нам чай в гостиной, и мы присядем, отдохнем и согреемся. – Софи слегка нахмурилась. – Единственное, что меня беспокоит, – это вопрос с ужином, – призналась она. – Насколько я знаю, Матильда совершенно не умеет готовить, да и я тоже, честно говоря. Вы, конечно, можете счесть это досадной мелочью, но…

– Нет, – решительно прервал ее лорд Чарлбери, – я так не считаю! А разве мы будем здесь ужинать? В этом действительно есть необходимость?

– О да, я уверена, мы задержимся здесь на некоторое время! – ответила Софи. – Не знаю, когда можно ждать Сесилию, но не думаю, что она сумеет добраться сюда раньше семи вечера, поскольку отправилась в Ричмонд вместе с моей тетей и, скорее всего, проведет там весь день. Вас интересует живопись? Если хотите, я могу показать Большую галерею. По-моему, лучшие картины висят там.

– Благодарю, с удовольствием взгляну на них. Вы полагаете, что Ривенхолл прибудет вместе с сестрой?

– Я надеюсь на это, скажем так. В конце концов, едва ли она отправится в путь одна, а он как раз тот человек, к кому она может обратиться за помощью в столь затруднительном положении. Возможно, получится не совсем так, но будьте уверены: если Чарльз не приедет вместе с Сеси, то примчится вскоре после нее. Давайте поднимемся в галерею, пока чай не готов!

Она первой направилась к лестнице, на ходу взяв с кресла свою дорожную дамскую сумочку. В галерее, протянувшейся вдоль северной стороны дома, было темно, как в склепе; тяжелые портьеры на высоких окнах были задернуты. Софи принялась раздвигать их, приговаривая:

– Здесь есть два Ван Дейка и даже полотно самого Гольбейна[98]: так нас уверили, хотя сэр Гораций в этом сомневается. А это – портрет моей матери кисти Хоппнера[99]. Я‑то ее не помню, но сэр Гораций никогда не придавал особого значения сходству – он говорит, что здесь она самодовольно и глупо улыбается, чего никогда не делала в жизни.

– Вы на нее не очень похожи, – заметил Чарлбери, глядя на портрет.

– О нет! Она была настоящей красавицей! – сказала Софи.

Он улыбнулся, но промолчал. Они перешли к следующей картине, а потом к другой, пока не добрались до конца галереи, и Софи заявила, что Матильда наверняка уже накрыла стол к чаю. Она решила, что нужно вновь задернуть портьеры, поэтому Чарлбери подошел к окнам сделать это вместо нее. Он завесил два окна и перешел к третьему, подняв руку, чтобы взяться за занавеску, когда Софи, стоя за его спиной, сказала:

– Задержитесь на секунду, Чарлбери. С этого места вам виден летний домик?

Он застыл с поднятой рукой и начал было говорить: «Да, я действительно вижу что-то среди деревьев, и вполне возможно, что это…» – когда сзади раздался оглушительный грохот. Он отскочил в сторону, схватившись за предплечье, которое насквозь пронзила раскаленная стрела – так ему, во всяком случае, показалось. Несколько мгновений он ничего не соображал, пребывая в сильнейшем потрясении, а потом заметил, что рукав его сюртука порван и опален выстрелом, что сквозь его пальцы сочится кровь и что Софи кладет на столик маленький элегантный пистолет.

Она слегка побледнела, но ободряюще улыбнулась и сказала, подходя к нему вплотную:

– Умоляю вас простить меня! Это был чудовищный поступок с моей стороны, но я подумала, что, если предупрежу вас, все выйдет намного хуже!

– Софи, вы с ума сошли? – в гневе воскликнул он, пытаясь замотать руку носовым платком. – Какого черта вы это сделали?

– Давайте пройдем в одну из спален, я перевяжу вам руку! У меня все наготове. Я боялась, что вы рассердитесь, потому что вам наверняка очень больно. Мне понадобилась вся моя решимость, чтобы сделать это, – сообщила она, осторожно направляя его к двери.

– Но зачем? Ради всего святого, что я такого сделал, что вы решили всадить в меня пулю?

– О, ровным счетом ничего! Вот в эту дверь, пожалуйста, и снимите сюртук. Я очень боялась, что у меня дрогнет рука, но ведь этого не случилось, не так ли?

– Да, вы не промахнулись, разумеется! Это, в сущности, не рана, а царапина, но я по-прежнему не понимаю, для чего…

Она помогла ему снять сюртук и закатать рукав сорочки.

– Да, это всего лишь поверхностная рана, чему я крайне рада!

– И я тоже! – мрачно сообщил его светлость. – Полагаю, мне повезло, что я не убит наповал!

Софи рассмеялась.

– Какой вздор! С такого расстояния? Однако я и впрямь думаю, что сэр Гораций гордился бы мною, потому что рука у меня оставалась твердой, как если бы я стреляла по мишени. Было бы куда хуже, если бы она задрожала, знаете ли. Присядьте, чтобы я могла промыть рану!

Он повиновался, держа руку над тазиком с водой, о котором она предусмотрительно позаботилась. Его светлость обладал несомненным чувством юмора, и теперь, когда первый шок прошел, он не мог не улыбнуться.

– Да уж! – заметил он. – Легко вообразить себе родительскую гордость при виде столь отважного подвига! Но решимость – неподходящее слово, Софи! Неужели при виде крови вы не испытываете головокружения, не говоря уже о том, чтобы упасть в обморок?

Не прекращая промывать рану, она подняла на него глаза и улыбнулась.

– Господи помилуй, нет, конечно! Я не настолько сентиментальна, чтоб вы знали!

При этих ее словах он откинул голову и расхохотался.

– Нет-нет, Софи! Вы действительно не сентиментальны! – с трудом выдавил он, обретя способность говорить. – Великолепная Софи!

– Сидите, пожалуйста, смирно! – строго сказала она, промокая его руку чистой тканью. – Видите, кровь уже почти не идет! Сейчас я смажу рану целебной мазью, а потом перебинтую, и все будет в порядке.

– Я решительно не в порядке, а скоро рана наверняка воспалится, отчего у меня начнется жар. Зачем вы это сделали, Софи?

– Видите ли, – серьезно ответила она, – мистер Уичболд сообщил мне, что Чарльз или вызовет вас на дуэль за эту эскападу, или отправит в нокаут, а мне не хотелось, чтобы с вами случилось что-либо подобное.

Его веселость исчезла в мгновение ока. Схватив ее здоровой рукой за запястье, он воскликнул:

– Это правда? Клянусь Богом, я намерен надрать вам уши! Или вы вообразили, что я боюсь Чарльза Ривенхолла?

– Нет, думаю, что не боитесь, но представьте себе, как было бы ужасно, если бы Чарльз взял да и убил вас из‑за меня!

– Вздор! – вспылил он. – А если бы кто-нибудь из нас настолько спятил, что дело дошло бы до этого, чего, уверяю вас, не случилось бы…

– Да, вы несомненно правы, но я также уверена в том, что и мистер Уичболд был прав, когда говорил, что Чарльз способен – как же он выразился? – уложить вас с одного удара?

– Очень может быть. И хотя я вряд ли могу считаться достойным соперником Чарльзу, постоять за себя сумею, будьте покойны!

Софи принялась бинтовать его предплечье корпией[100].

– Все равно это никуда не годится, – заявила она. – Если бы вы избили Чарльза, Сеси бы это ничуть не понравилось; а если вы воображаете, мой дорогой Чарлбери, что синяк под глазом и сломанный нос помогут вам завоевать ее, то вы крупно ошибаетесь!

– Я полагал, – саркастически заметил он, – что она должна была пожалеть меня?

– Вот именно! Каковое обстоятельство и подвигло меня на то, чтобы ранить вас! – торжествующе заключила Софи.

И вновь он не удержался от смеха. Но уже в следующий миг милорд с унылым видом указал ей на то, что она намотала на его предплечье кучу бинтов, отчего он не сможет просунуть руку в рукав сюртука.

– Что ж, рукав все равно испорчен, так что особого значения это не имеет, – заявила она. – Можете застегнуть сюртук на пуговицы на груди, а вашу руку уложим в перевязь. Конечно, рана у вас поверхностная, но, скорее всего, она опять начнет кровоточить, если не приподнять предплечье. А пока давайте сойдем вниз и посмотрим, приготовила ли Матильда нам чай!

Обеспокоенная и утомленная миссис Клаверинг сделала не только это: она отправила сына садовника в деревню за подмогой, призвав себе на помощь плотную краснощекую девицу, которую с гордостью представила Софи как старшую дочь своей сестры. Та, присев в реверансе, сообщила, что ее зовут Клементина. Софи, предчувствуя, что нынче ночью в Лейси-Мэнор может нагрянуть сразу несколько гостей, отправила ее собирать одеяла и простыни, а потом развесить их у очага на кухне, чтобы они проветрились и нагрелись. Миссис Клаверинг, все еще пытаясь привести гостиную в божеский вид, накрыла столик для чаепития в холле, где огонь в камине горел более-менее ровно. Клубы дыма порой еще врывались в комнату, но лорд Чарлбери, которого усадили в глубокое кресло и подложили ему под раненую руку подушку, счел себя не вправе пенять на это обстоятельство. К чаю, утратившему некоторую толику своего аромата из‑за долгого пребывания в жестяной банке в буфете, служанка подала им бутерброды с маслом и огромный кекс с изюмом, коим от души угостилась Софи. Снаружи по-прежнему хлестал проливной дождь, и нависшее над землей свинцовое небо почти не пропускало в комнату дневной свет. В ходе длительных поисков удалось обнаружить лишь сальные свечи для разжигания, но вскоре миссис Клаверинг принесла в холл лампу, и Софи сообщила лорду Чарлбери, что после того, как на окнах задернут занавески, в комнате станет очень уютно.

Вскоре до их слуха донесся стук копыт. Софи вскочила на ноги.

– Санчия! – воскликнула она и послала своему собеседнику кокетливую улыбку. – Теперь можете не волноваться!

Она взяла со стола лампу, подошла с ней к незапертой двери и остановилась на пороге, подняв лампу высоко над головой, чтобы ее свет падал как можно дальше. Сквозь косые струи дождя она рассмотрела, как к крыльцу подъехало ландо маркизы, и оттуда выпрыгнул сэр Винсент Талгарт. Повернувшись, он подал руку Санчии, помогая ей выйти. А в следующее мгновение из кареты появился мистер Фэнхоуп и замер, зачарованно глядя на девичью фигуру в дверях и не обращая внимания на дождь, поливающий его непокрытую голову.

– Ох, Софи, что стряслось? – простонала маркиза, укрываясь под навесом крыльца. – Этот дождь! Мой ужин! Как это невежливо с твоей стороны!

Софи, не обращая внимания на ее причитания, обратилась к сэру Винсенту.

– Что, черт возьми, все это означает? Почему вы сопровождаете Санчию и какого дьявола притащили с собой Фэнхоупа?

Он негромко рассмеялся.

– Моя дорогая Юнона, сначала позвольте мне войти внутрь! Наверняка собственный опыт общения с Фэнхоупом мог бы подсказать вам, что его нельзя взять с собой: он едет сам! Он читал Санчии первые два акта своей трагедии, когда прибыл ваш посланец. И продолжал декламировать ее всю дорогу, пока окончательно не стемнело. – Повысив голос, он крикнул: – Входите же в дом, восторженный поэт! Вы промокнете до нитки, если так и останетесь стоять там!

Мистер Фэнхоуп вздрогнул и двинулся вперед.

– Ну, хорошо! – сказала Софи, принимая положение вещей таким, каким оно было. – Полагаю, он может войти, но это создаст нам огромные неудобства!

– Это вы! – провозгласил мистер Фэнхоуп, во все глаза глядя на нее. – На мгновение, пока вы стояли там, с поднятой над головой лампой, мне показалось, будто я узрел богиню! Богиню или весталку[101]!

– На вашем месте, – вмешался отличавшийся здравомыслием сэр Винсент, – я бы сначала укрылся от дождя, а уже потом определялся бы с этим вопросом.

Глава 17

Леди Омберсли и ее дочери, без особой спешки вернувшиеся домой из Ричмонда ближе к вечеру, обнаружили, что на Беркли-сквер их поджидает мисс Рекстон. Ласково обняв миледи, она сообщила, что осталась дожидаться ее, поскольку должна передать послание от своей матери. Леди Омберсли, которую встревожило состояние Амабель (на обратном пути девочка жаловалась на головную боль) рассеянно ответила:

– Передай своей матушке мою благодарность, дорогая. Амабель, пойдем ко мне в будуар, я смочу твои виски уксусом! Тебе сразу же станет лучше, милая!

– Бедняжка! – обронила мисс Рекстон. – Она все еще выглядит бледной и осунувшейся! Как вы уже знаете, сударыня, мы сняли черные перчатки. Мама хочет устроить прием в честь приближающегося события – совсем небольшой, поскольку многие наши знакомые уехали из города! – но она не хотела бы назначать дату, которая может оказаться для вас неподходящей. В моем лице вы видите ее посланницу!

– Как это мило с ее стороны! – пробормотала ее светлость. – Мы будем счастливы принять приглашение – причем в любой день, какой назначит твоя матушка: в последнее время мы почти нигде не бываем! Прошу прощения, но я не могу задерживаться! Амабель еще очень слаба! Сесилия обо всем с тобой договорится. Передавай своей маме привет и наилучшие пожелания, а также все, что полагается в таких случаях! Пойдем, милая!

С этими словами она увлекла младшую дочь к лестнице, не обратив внимания на то, что Сесилия, которой Дассет потихоньку вручил записку Софи, совершенно не слушает ее. В немом изумлении прочитав письмо, Сесилия страшно побледнела под заинтересованным взглядом дворецкого. Дочитав до конца, она принялась за письмо сначала, и губы ее приоткрылись, словно она собиралась окликнуть свою мать. Но в следующее мгновение она опомнилась и попыталась сохранить спокойствие. Однако когда она складывала письмо Софи, ее руки заметно дрожали, и она выглядела как человек, переживший сокрушительное потрясение. Ее состояние не укрылось от мисс Рекстон, которая подошла к ней и участливо заметила:

– Боюсь, тебе нездоровится! Ты получила дурные известия?

Дассет, у которого руки чесались сломать печать и вскрыть письмо Софи, откашлялся и бесстрастно произнес:

– Мисс Стэнтон-Лейси вернется в город нынче вечером, мисс? Ее горничная пребывает в изрядном волнении, поскольку понятия не имела, что ее хозяйка намеревалась уехать в деревню.

Сесилия оторопело взглянула на него, но собралась с силами и почти спокойным тоном ответила:

– Я думаю, да. О да, конечно, она непременно вернется сегодня же вечером!

Если ее ответ и не удовлетворил снедавшее Дассета любопытство, то мисс Рекстон он заставил насторожиться. Взяв Сесилию под руку, она увлекла ее в библиотеку, приговаривая своим хорошо поставленным голосом:

– Поездка утомила тебя. Дассет, будьте добры, принесите стакан воды в библиотеку! И не забудьте нюхательные соли! У мисс Ривенхолл кружится голова.

Сесилия, здоровье которой оставляло желать лучшего, и впрямь была близка к обмороку, поэтому с благодарностью приняла предложение прилечь на софу в библиотеке. Мисс Рекстон ловко сняла с нее очаровательную шляпку и начала растирать ей руки, вынув из одной из них письмо, которое Сесилия до сих пор сжимала ослабевшими пальцами. Дассет вскоре принес то, что ему велели, мисс Рекстон приняла у него воду и нюхательную соль, спокойно поблагодарила и отпустила. Слабость, навалившаяся на Сесилию, понемногу отступала, и девушка уже смогла сесть, сделать глоток воды и понюхать соль. Мисс Рекстон тем временем с полным осознанием своей правоты развернула письмо Софи и ознакомилась с его содержанием.

«Ты, наверное, спрашиваешь себя, дорогая Сеси, почему я в последний момент отказалась ехать с вами в Ричмонд. Пусть это письмо станет моим объяснением! Я долго думала над той прискорбной ситуацией, в которой ты оказалась, и пришла к выводу, что есть только один способ покончить с отчаянием, вызванным решением моего дяди во что бы то ни стало выдать тебя за Ч. Полагаю, он лишь укрепился в своем мнении благодаря вмешательству самого Ч., но я не стану причинять тебе боль и поэтому не добавлю более ни слова. Если удастся убрать Ч. с дороги, я более чем уверена, что мой дядя вскоре смягчится по отношению к Ф.

Чарльз скажет тебе, что мы поссорились. Хотя я должна признать, что первоначальная вина лежит на мне, все же его поведение и фразы, которые он использовал, – такие несдержанные и грубые! – делают невозможным мое дальнейшее пребывание под этой крышей. Я немедленно уезжаю в Лейси-Мэнор, уговорив Ч. сопровождать меня. Можешь мне поверить, он не покинет Лейси-Мэнор сегодня вечером! Он настоящий джентльмен, и, хотя для меня никогда не найдется места в его сердце, свою руку он мне предложит, в этом я не сомневаюсь, и тогда ты, наконец, будешь свободна.

Не бойся за меня! Ты знаешь, что я хочу занять достойное положение в обществе, и хотя мои чувства к Ч. столь же холодны, как и его – ко мне, хотя я с содроганием думаю о средствах, прибегнуть к коим меня вынуждает его равнодушие, – полагаю, нам будет хорошо вдвоем. Если мой поступок принесет тебе пользу, моя дорогая кузина, то я буду очень рада.

Всегда любящая тебя Софи».

– Боже мой! – вскричала мисс Рекстон, вмиг растеряв свое непоколебимое хладнокровие. – Неужели это возможно? Сколь бы плохим я ни считала ее поведение, мне бы и в голову не пришло, что она способна зайти так далеко! Несчастная девушка! Ни слова раскаяния! Ни следа стыдливости! Моя бедная Сесилия, неудивительно, что ты ошеломлена случившимся! Как же подло тебя обманули!

– О чем ты говоришь? – вскричала Сесилия, приходя в себя. – Евгения, кто дал тебе право читать мои письма? Верни его немедленно, будь любезна, и не вздумай рассказать о нем ни одной живой душе!

Мисс Рекстон протянула ей письмо со словами:

– Вместо того чтобы звать к тебе леди Омберсли, я подумала, ты предпочтешь, чтобы я сама выяснила, что именно тебя так расстроило. Относительно же молчания о его содержании… Полагаю, уже к завтрашнему утру о нем будет знать весь Лондон! Еще ни разу в жизни я не была так шокирована!

– Весь Лондон! Нет, этому не бывать! – в гневе вскричала Сесилия. – Софи… Чарлбери! Этого не может, не должно быть! Я немедленно отправлюсь в Эштед. Как она могла решиться на такое? Как она могла? Это все ее доброта и великодушие: она хотела помочь мне; но как она решилась уехать с Чарлбери? – Сесилия снова попыталась перечитать письмо, но тут же скомкала его, вся дрожа. – Ссора с Чарльзом! Но ведь она должна понимать, что он не думает того, что говорит, когда впадает в ярость! Она прекрасно знает об этом! Он поедет со мной, чтобы привезти ее домой! Где он? Кто-то должен немедленно отправиться в «Уайтс»!

Мисс Рекстон, которая о чем-то напряженно размышляла, положила руку ей на плечо.

– Прошу тебя, успокойся, Сесилия! Подумай немного! Если твоя несчастная кузина поссорилась с Чарльзом, то его появление, скорее всего, принесет больше вреда, чем пользы. Но, полагаю, ты права в том, что нельзя пускать эти события на самотек. Иначе разразится такой скандал, о котором никто из нас не сможет вспоминать без отвращения. Мне даже страшно представить, как он скажется на дорогой леди Омберсли. Эту скверную девчонку надо спасти от нее самой.

– И Чарлбери! – вставила Сесилия, заламывая руки. – Во всем виновата моя глупость! Я должна ехать к ним немедленно!

– Я отправлюсь с тобой, – заявила мисс Рекстон исполненным сдержанного благородства тоном. – Позволь мне лишь написать письмо матери, пока ты будешь отдавать распоряжение заложить коляску твоего отца. Смею надеяться, кто-либо из слуг отнесет его на Брук-стрит ради меня. Я сообщу ей только, что осталась здесь провести с тобой вечер, и она не увидит в этом ничего особенного.

– Ты! – вскричала Сесилия, глядя на нее. – О нет, нет! То есть я хотела сказать, что это очень мило с твоей стороны, дорогая Евгения, но я бы предпочла поехать без тебя!

– Но ты же не можешь отправиться туда в одиночестве, – напомнила ей мисс Рекстон.

– Я возьму с собой служанку Софи. Но умоляю тебя, никому ни слова об этом!

– Моя дорогая Сесилия, надеюсь, ты не доверишься служанке? Это ведь то же самое, что рассказать обо всем городскому глашатаю! А если ты откажешься от моего общества, то я сочту себя обязанной сообщить обо всем леди Омберсли. Я считаю своим долгом поехать с тобой, и верю, что Чарльз одобрил бы мой поступок. Мое присутствие в Лейси-Мэнор придаст всему происходящему величие пристойности; потому что, как ты сама понимаешь, положение помолвленной женщины несколько отличается от положения незамужней девушки.

– О, я не знаю, что сказать! Как бы мне хотелось, чтобы ты не читала письмо Софи!

– Думаю, всем нам будет лучше оттого, что мне на глаза попалось это письмо, – с ласковой улыбкой заявила мисс Рекстон. – Позволь заметить, дорогая Сесилия, что ты едва ли в состоянии хладнокровно разрешить сложившуюся ситуацию. А сделать это необходимо! Итак, я еду с тобой или лучше обо всем рассказать твоей маме?

– Очень хорошо, поедем вместе! – с обидой вскричала Сесилия. – Хотя я не понимаю, для чего тебе это нужно, ведь я знаю, что ты ненавидишь Софи всей душой!

– Какими бы ни были мои чувства по отношению к твоей кузине, – с видом оскорбленной невинности заявила мисс Рекстон, – я не могу забыть своего христианского долга.

На щеках Сесилии запылал жаркий румянец. Она была мягкой и нежной девушкой, но эта ханжеская речь заставила ее язвительно воскликнуть:

– Что ж, от всего сердца надеюсь, что Софи выставит тебя на посмешище, как делала всегда с низменным успехом, и ты получишь по заслугам, Евгения, поскольку суешь нос туда, куда тебя не просят!

Но мисс Рекстон, зная, что настал ее звездный час, лишь снисходительно улыбнулась и посоветовала Сесилии подумать о том, что она скажет своей маме.

Сесилия с достоинством ответила, что она уже знает, что сказать, и направилась к двери. Но не успела она взяться за ручку, как та отворилась и на пороге вновь возник Дассет, на сей раз для того, чтобы сообщить о прибытии лорда Бромфорда, который желал с ней поговорить.

– Вы должны были сказать, что меня нет! – заявила Сесилия. – Я не могу сейчас принять лорда Бромфорда!

– Да, мисс, – согласился Дассет. – Но его светлость настаивает на том, чтобы увидеться или с вами, мисс, или с ее светлостью, а ее светлость занята с мисс Амабель и не желает, чтобы ее беспокоили. – Он неодобрительно откашлялся. – Должен заметить, что его светлость, зная о том, что мисс Софи уехала из города, очень желает выяснить, куда она направилась.

– Кто сказал ему, что мисс Софи уехала из города? – резко поинтересовалась Сесилия.

– Этого я не могу знать, мисс. Не получив каких-либо распоряжений, я не взял на себя смелость отрицать сей факт, когда его светлость изволил спросить у меня, правда ли это.

Сесилия метнула беспомощный взгляд на мисс Рекстон, которая сразу же взяла дело в свои умелые руки.

– Пригласите его светлость сюда! – сказала она.

Дассет поклонился и вышел.

– Евгения! Будь осторожна! Что ты намерена ему сказать?

Мисс Рекстон мрачно ответила:

– Это будет зависеть от обстоятельств. Мы не знаем, что ему известно, и не следует забывать о том, что он имеет к твоей кузине такой же интерес, как и любой из нас.

– Ничего подобного! – возразила Сесилия. – Софи никогда не выйдет за него!

– Она недвусмысленно продемонстрировала, что не заслуживает его преданности. Надеюсь, ей не придется благодарить Бога за то, что она сможет выйти хоть за кого-нибудь, кто рискнет сделать ей предложение.

Поскольку в эту минуту в комнату вошел лорд Бромфорд, Сесилия была избавлена от необходимости отвечать.

Его светлость выглядел крайне взволнованным, но ничто на свете не могло заставить его пренебречь правилами приличия. Он чрезвычайно щепетильно соблюл все формальности этикета, положенные при приветствии, и не забыл осведомиться о состоянии здоровья Амабель. Затем он попросил простить его за то, что докучает мисс Ривенхолл просьбой об аудиенции, и, покончив наконец с велеречивостью, перешел к цели своего визита. Он видел, как мисс Стэнтон-Лейси ехала по Пикадилли в почтовой карете, запряженной четверкой лошадей, рядом с ней сидел лорд Чарлбери, а на запятках был привязан багаж.

– Моей кузине пришлось срочно покинуть город, – заявила Сесилия холодным тоном, который должен был пресечь дальнейшие расспросы.

– В обществе одного этого человека! – воскликнул Бромфорд, потрясенный до глубины души. – Кроме того – и это обстоятельство делает ее поступок крайне необычным, – мы вместе с ней должны были сегодня прокатиться по Парку!

– Вероятно, она забыла об этом, – ответила Сесилия. – Она очень сожалеет! Вы должны простить ее.

Несколько мгновений он пристально вглядывался в ее лицо, и то, что он на нем прочел, заставило его обратиться к ее гостье и прямо сказать:

– Мисс Рекстон, я взываю к вам! Бесполезно уверять меня, будто мисс Стэнтон-Лейси не покинула Лондон тайно! Как мог Ривенхолл позволить ей уехать таким вот образом? Простите меня, но знаки внимания, которые оказывал ей Чарлбери, – выходящие, прошу заметить, за все рамки приличия! – зародили в моей душе самые черные подозрения. Вы не можете не знать, что здесь присутствует и мой интерес! Я льстил себя надеждой, что по возвращении сэра Горация Стэнтон-Лейси в Лондон… Но столь неожиданный отъезд… да еще и с багажом, привязанным на задке! – Он умолк, явно не в состоянии справиться с обуревающими его чувствами.

Мисс Рекстон спокойно произнесла:

– Мисс Стэнтон-Лейси никогда не отличалась чутким отношением к обычаям. Она отправилась в свой дом в Эштеде, но я уверена, что мы с мисс Ривенхолл сумеем убедить ее вернуться в Лондон вместе с нами нынче же вечером. Мы собираемся немедленно выехать в Эштед.

Лорд Бромфорд был ошеломлен и растерян, но тут же заявил:

– Это так на вас похоже! Поверьте, я понимаю вас! Я уже давно подозреваю, что этот тип – вольнодумец и развратник! Готов держать пари, он обольстил ее! Ривенхолл направляется с вами?

– Мы едем одни, – ответила мисс Рекстон. – Вы правильно догадались обо всем и понимаете, что мы приложим максимум усилий, чтобы эта история не выплыла наружу.

– Да, конечно! – с горячностью вскричал он. – Но я и мысли не допускаю о том, чтобы позволить двум таким хрупким леди в одиночку отправиться в дальнюю дорогу, не заручившись твердой поддержкой мужчины! Уверен, что мне следует сопровождать вас. Да, это моя обязанность. Я призову Чарлбери к ответу. Его поведение в этой истории показывает его истинное лицо. Он подло обманул мисс Стэнтон-Лейси и ответит за это!

Сесилия негодующе запротестовала, но мисс Рекстон перебила ее, заявив:

– Ваши чувства делают вам честь, и я, со своей стороны, должна сказать, что буду весьма признательна, если вы согласитесь сопровождать нас и возьмете под свою защиту. Только крайняя необходимость могла заставить меня отправиться с таким поручением без поддержки респектабельного джентльмена!

– Я распоряжусь немедленно оседлать своего коня! – решительным тоном провозгласил он. – Должен заметить, что будет странно, если я не вызову Чарлбери на дуэль! Я не привык выяснять отношения столь варварским способом, но обстоятельства, согласитесь, меняют дело, и подобное поведение не должно остаться безнаказанным! Я сейчас же отправляюсь домой и постараюсь вернуться сюда как можно скорее!

Он задержался лишь для того, чтобы пожать обеим дамам руки, и выбежал из комнаты. Сесилия, едва не плача от досады, начала упрекать мисс Рекстон, но та ни на миг не утратила самообладания и завила:

– Очень жаль, что он видел, как мисс Стэнтон-Лейси тайно убегала из города со своим возлюбленным, но будет еще хуже, если мы не развеем это подозрение. Должна признаться, что присутствие здравомыслящего мужчины не станет для меня лишним, и если, моя дорогая Сесилия, его рыцарская натура подтолкнет его вновь добиваться руки твоей кузины, то это решит все наши проблемы, хотя, на мой взгляд, она этого совершенно не заслуживает!

– Он ведь докучливый моралист! – воскликнула Сесилия.

– Я знаю, что в этом доме недооценивают достоинства лорда Бромфорда. Однако я считаю его разумным человеком, проявляющим должное почтение к серьезным вещам и обладающим полезными знаниями, кои будут весьма интересны тем, кто склонен внимать ему со всем уважением.

Будучи не в силах справиться с переполнявшими ее чувствами, Сесилия выбежала из комнаты, всерьез подумывая о том, уж не посвятить ли мать во все перипетии происходящего.

Но леди Омберсли, обнаружив у Амабель учащенное сердцебиение, была целиком поглощена уходом за младшей дочерью и не обращала внимания на остальных. Зная о деликатном состоянии нервов своей родительницы, Сесилия не решилась взвалить на нее еще и свои неприятности. Она ограничилась сообщением о том, что письмо из Лейси-Мэнор вынудило Софи в спешке отправиться в Суррей, а поскольку она, Сесилия, сочла, что кузине негоже оставаться в заброшенном доме одной, то решила немедленно отправиться вслед за ней для того, чтобы или убедить ее вернуться в Лондон, или составить ей компанию. Когда же леди Омберсли позволила себе выразить некоторое удивление, Сесилия намекнула ей, что Софи поссорилась с Чарльзом. Эта новость привела леди Омберсли в отчаяние, но отнюдь не удивила. Она слишком хорошо знала острый язык своего старшего сына! Она не допустила бы ничего подобного и сама отправилась бы за Софи, если бы Амабель не занемогла. Мысль о том, что дочь пустится в путь в одиночестве, пришлась ей не по нраву, но услышав о том, что мисс Рекстон намерена составить ей компанию, она вновь успокоилась и дала разрешение на поездку.

Тем временем мисс Рекстон, сидя в библиотеке, наспех писала письмо матери и не смогла удержаться от искушения начертать несколько слов своему жениху. Вот теперь наконец-то Чарльз осознает всю порочность характера своей кузины и великодушие своей невесты! Она вручила обе записки Дассету, распорядившись доставить их немедленно, и вскоре уселась в дорожную карету Омберсли со счастливым чувством осознания выполненного долга. И даже раздражительность и обидчивость Сесилии не смогли поколебать ее самодовольства. В то время как мисс Ривенхолл никогда еще не пребывала в столь дурном расположении духа! На нравоучительные тирады своей спутницы она давала односложные ответы, порой граничащие с грубостью, а когда пошел дождь, оказалась настолько бесчувственной, что наотрез отказалась разложить откидное место в карете и предоставить его лорду Бромфорду, который понуро скакал позади, подняв воротник пальто. С его лица не сходило страдальческое выражение. Мисс Рекстон заметила Сесилии, что было бы очень кстати, если бы один из форейторов повел лошадь его светлости в поводу, а сам он перебрался бы в карету, но Сесилия в ответ лишь выразила надежду, что этот несносный зануда подхватит воспаление легких и умрет.

Часом позже Дассета повергло в замешательство, совершенно неуместное для мужчины его положения и достоинства, прибытие на Беркли-сквер второй почтовой кареты. В этот наемный экипаж были впряжены четыре взмыленные лошади, а коляска оказалась забрызганной грязью по самые ступицы колес. Несколько сундуков и чемоданов были привязаны не только сзади, но и на крыше. Первым из экипажа выпрыгнул человек в строгой одежде и, взбежав по ступенькам особняка Омберсли, принялся названивать в дверной колокольчик. К тому моменту, как привратник открыл дверь, а к входу подошел Дассет, чтобы приветствовать вновь прибывших, из кареты на землю неторопливо сошла куда более внушительная фигура и, швырнув несколько монет форейторам и обменявшись с ними шутливыми замечаниями, неспешно прошествовала к самой двери.

Дассет, который впоследствии описывал экономке свое состояние как крайне потрясенное, смог лишь пробормотать, запинаясь:

– Д‑добрый в‑вечер, сэр! Мы… мы не ждали вас, сэр!

– Я сам от себя не ожидал, – ответил сэр Гораций, стягивая с рук перчатки. – Чертовски славная поездка! Провел в море ровно два месяца, и ни днем больше! Скажите своим людям, пусть занесут все мои пожитки в дом! С миледи все в порядке?

Дассет, помогавший ему снять длинное пальто с пелериной, ответил, что ее светлость чувствует себя настолько хорошо, насколько этого можно ожидать.

– Вот и отлично, – заметил сэр Гораций, подходя к большому зеркалу и одним-двумя движениями ловко поправляя шейный платок. – Как поживает моя дочь?

– Полагаю… полагаю, мисс Стэнтон-Лейси отличается завидным здоровьем, сэр!

– Да, как всегда. Где она?

– Сожалею, сэр, но мисс Стэнтон-Лейси уехала из города, – ответил Дассет, который с готовностью и удовольствием обсудил бы загадочное исчезновение Софи с кем угодно, только не с ее отцом.

– Вот как? Что ж, проводите меня к ее светлости, – велел сэр Гораций, демонстрируя, по мнению дворецкого, прискорбное отсутствие интереса к местонахождению своей единственной дочери.

Дассет провел его в гостиную и оставил там, отправившись на поиски горничной миледи. Поскольку Амабель только что уснула, то не прошло и нескольких минут, как в гостиную поспешно вошла леди Омберсли и буквально бросилась на широкую грудь брата.

– О, мой дорогой Гораций! – воскликнула она. – Как же я рада тебя видеть! И с крайним сожалением… Но ты все-таки дома, живой и здоровый!

– Из‑за этого совершенно необязательно портить мой шейный платок, Лиззи! – заявил ее сдержанный и неласковый родственник, высвобождаясь из цепких объятий миледи. – Какая опасность могла мне грозить? А ты выглядишь не очень-то хорошо! Откровенно говоря, у тебя изможденный вид. Что стряслось? Если у тебя проблемы с желудком, то однажды я знавал одного малого, которому было раз в десять хуже, чем тебе, но он излечился магнетизмом и теплым элем. Факт!

Леди Омберсли поспешно уверила его, что если она и выглядит усталой, то только от чрезмерного беспокойства, и сразу же принялась рассказывать ему о болезни Амабель, не пожалев добрых слов в адрес Софи, которая в это нелегкое время оказала ей бесценную помощь.

– О, Софи – прекрасная сиделка! – сказал он. – Как ты с нею поладила? Кстати, где она?

Этот вопрос поверг леди Омберсли в такое же замешательство, как и Дассета. Она пролепетала что-то вроде того, что Софи будет очень сожалеть! Знай она о том, что ее папочка направляется в Лондон, она бы наверняка никуда не уехала.

– Да, Дассет сообщил мне, что она покинула город, – отозвался сэр Гораций, поудобнее устраиваясь в мягком кресле и изящно закидывая одну стройную ногу на другую. – Никак не ожидал застать вас здесь в это время года, но, разумеется, если кто-либо из детей болен, то этим все объясняется. Так куда, ты говоришь, уехала Софи?

– Думаю… Я была занята с Амабель, когда ко мне приходила Сесилия, но, как мне помнится, дорогая Софи уехала в Лейси-Мэнор!

На его лице отразилось удивление.

– Какого черта ей там понадобилось? В этом доме невозможно жить! Только не говори мне, что Софи приводит его в порядок, потому что я уверен… Ладно, не будем об этом!

– Нет-нет, не думаю, что она там с этой целью! По крайней мере… Ох, Гораций, не знаю, что ты мне скажешь, но я почти уверена, что Софи сбежала из дому из‑за того, что у нее что-то случилось!

– На твоем месте я бы так не думал, – холодно ответил сэр Гораций. – Это совсем не в духе моей маленькой Софи – разыгрывать челтнемскую трагедию. Так что все-таки произошло?

– Не могу сказать в точности: меня здесь не было! Но Сесилия, похоже, полагает, что… что Софи и Чарльз поссорились! Я знаю, у него ужасный характер, но уверена, что он не имел в виду… А Софи раньше никогда не обращала внимания на то, что он… Потому что у них это уже не в первый раз!

– Не расстраивайся, Лиззи, – посоветовал ей сэр Гораций, без видимых усилий сохраняя невозмутимость. – Поссорилась с Чарльзом, говоришь? Что ж, так я и думал. Смею надеяться, это пойдет ему на пользу. Как поживает Омберсли?

– Нет, в самом деле, Гораций! – с негодованием воскликнула его сестра. – Можно подумать, ты не испытываешь ни капельки привязанности к дорогой Софи!

– Вот здесь ты промахнулась, старушка, потому что я чертовски привязан к ней, – возразил он. – Но это не значит, что я буду сходить с ума из‑за ее фокусов. Ей бы это вряд ли понравилось. Готов биться об заклад: она что-то задумала!

Поскольку в этот момент в комнату вошел Дассет с напитками и легкими закусками, чтобы путешественник мог подкрепиться, разговор на время прервался. Когда же дворецкий удалился, леди Омберсли заговорила снова:

– Как бы там ни было, уверяю, что сегодня вечером ты увидишь Софи, потому что Сесилия и мисс Рекстон как раз отправились за ней!

– Кто такая мисс Рекстон? – полюбопытствовал сэр Гораций, наливая себе стакан мадеры.

– Если бы ты хоть иногда слушал, что тебе говорят, Гораций, то знал бы, что мисс Рекстон – та самая леди, на которой намерен жениться Чарльз!

– Что ж ты сразу не сказала? – ответил сэр Гораций, потягивая вино. – У меня плохая память на имена! Но теперь я вспомнил: ты говорила, что эта девчонка – ужасная зануда.

– Я не говорила ничего подобного! – всполошилась леди Омберсли. – Да, разумеется, она мне не нравится… Но именно ты заявил, что она представляется тебе очень скучной особой!

– Если я так сказал, то можешь быть уверена, что я прав. А вино, кстати, вполне сносное. Раз уж мы заговорили об этом, припоминаю, ты обмолвилась насчет того, что и твоя Сесилия вот-вот выйдет замуж; за Чарлбери, не так ли?

Леди Омберсли вздохнула.

– Увы, все сорвалось! Он разонравился Сесилии. Но зато Чарльз перестал возражать против Огастеса Фэнхоупа, да и Омберсли, хотя и говорит, что никогда не даст согласия на этот брак, думаю, в конце концов смирится. Кстати, Гораций, ты должен знать, что в последнее время лорд Чарлбери оказывает повышенное внимание Софи.

– Неужели?

Их прервал звук нетерпеливых шагов на лестнице, и мгновением позже в комнату стремительно вошел мистер Ривенхолл, держа в руке письмо. Он даже не дал себе труда снять пальто для верховой езды перед тем, как ворваться в комнату матери.

Мистер Ривенхолл выглядел взбешенным и очень бледным. Поставив в стойло своего гнедого, он сначала отправился на Бонд-стрит, чтобы выпустить пар в спарринге с Джентльменом Джексоном[102], после чего заглянул в «Уайтс», где около часу играл на бильярде, борясь с желанием вернуться на Беркли-сквер и заявить своей несносной кузине, что вовсе не имел в виду того, что наговорил ей. Выйдя из бильярдной, он столкнулся со своим другом мистером Уичболдом. Тот, в точности выполняя полученное распоряжение, поинтересовался у Чарльза, куда это направилась мисс Стэнтон-Лейси. Получив короткий ответ: «Никуда, насколько мне известно», он заявил не без некоторого внутреннего трепета:

– Увы, старина! Я видел, как она уезжала в почтовой карете, запряженной четверкой лошадей. Более того, рядом с ней сидел Чарлбери.

Мистер Ривенхолл уставился на него, не веря своим ушам.

– Уехала в почтовой карете, запряженной четверкой лошадей? Ты наверняка ошибаешься!

– Вовсе нет! – ответил мистер Уичболд, мужественно играя свою роль до конца.

– Значит, ты обознался! Моя кузина дома! – заявил Чарльз непререкаемым тоном и добавил, видя, что друг собирается оспорить его слова: – Более того, Киприан, я был бы тебе благодарен, если бы ты не распространял по городу эти байки!

– Что ты, что ты, у меня и в мыслях этого не было! – поспешил заверить его мистер Уичболд.

После этого мистер Ривенхолл отправился в игорный зал, чтобы сыграть роббер-другой[103] в вист. Но все места оказались заняты, и пока он стоял у ближайшего стола, наблюдая за игрой и помимо воли то и дело мысленно возвращаясь к недавнему разговору с мистером Уичболдом и его нелепому заблуждению, ему передали записку мисс Рекстон. В результате у Чарльза пропало всякое желание играть в вист, и он помчался на Беркли-сквер, даже не извинившись перед теми, кто пригласил его на следующий роббер. Войдя в дом, он обнаружил на столике в холле адресованное ему письмо Софи, прочел его и, перепрыгивая через две ступеньки, помчался в комнату леди Омберсли.

– Надеюсь, мама, ты сумеешь объяснить мне… – разгневанным тоном начал было он, но тут же оборвал себя на полуслове, заметив, что она не одна. – Прошу прощения! Я не знал… – И вновь умолк, когда сэр Гораций поднес к глазу монокль, чтобы получше рассмотреть его. – О! – произнес он, и в его голосе явственно прозвучала угроза. – Значит, это вы, сэр? Прекрасно! Вы не могли выбрать более удачный момент для приезда!

Возмущенная крайне неуважительным тоном, который выбрал ее сын, леди Омберсли осмелилась запротестовать:

– Чарльз! Прошу тебя…

Он не обратил на нее никакого внимания и быстрым шагом вошел в комнату.

– Вам, без сомнения, будет приятно узнать, сэр, что ваша драгоценная дочь сбежала с Эверардом Чарлбери! – заявил он.

– В самом деле? – осведомился сэр Гораций. – Для чего ей это понадобилось, хотел бы я знать? Хотя я не возражаю против того, чтобы она вышла за Чарлбери! Приличная семья, неплохое состояние!

– Она сделала это для того, – сообщил мистер Ривенхолл, – чтобы меня позлить! А что касается ее замужества с лордом Чарлбери, то этого она не сделает!

– Неужели? – поинтересовался сэр Гораций, направив монокль на лицо племянника. – И кто это сказал?

– Я так говорю! – вспылил мистер Ривенхолл. – Более того, она не имеет ни малейшего намерения выходить за него замуж! Если вы не знаете свою дочь, то я знаю ее очень даже хорошо!

Леди Омберсли, в немом смятении прислушивавшаяся к разговору, обрела наконец-то дар речи и пролепетала:

– Нет-нет, она не могла сбежать с Чарлбери! Должно быть, ты ошибаешься! Увы, Чарльз, боюсь, это ты во всем виноват! Ты наверняка был ужасно груб с бедной Софи!

– Значит, я был ужасно груб, сударыня? На самом деле моя жестокость заключалась в том, что я простил ей кражу моего молодого гнедого жеребца из нашей конюшни, на котором она, не сказав мне ни слова, поехала кататься в Парке! И в том, что она не лежит сейчас со сломанной шеей, ее заслуги нет!

– Да, – рассудительно заметил сэр Гораций, – тут она погорячилась! Собственно, я очень удивлен ее недостойным поведением, потому что это совсем на нее не похоже. Но что заставило ее решиться на такой поступок?

– Всего лишь вполне понятное желание поссориться со мной! – с горечью заявил мистер Ривенхолл. – Теперь-то я все понимаю, причем прекрасно, и если она не будет осторожна, то преуспеет куда больше, чем намеревалась!

– Боюсь, мой мальчик, – сказал его дядя, в глазах которого заплясали лукавые искорки, – ты не любишь мою маленькую Софи!

– Ваша маленькая Софи, сэр, не дала мне – нам! – ни минуты покоя с тех самых пор, как переступила порог этого дома! – без обиняков заявил мистер Ривенхолл.

– Чарльз, ты не должен так говорить! – покраснев, возмутилась его мать. – Это несправедливо! Как ты можешь… как ты можешь так думать? Вспомни ее доброту, ее самоотречение… – Голос миледи сорвался, и она потянулась за носовым платком.

На щеках у мистера Ривенхолла тоже выступил румянец.

– Я не забываю об этом, сударыня. Но эта ее выходка!..

– Не представляю, откуда у тебя взялась столь дикая идея! Это неправда! Софи уехала, потому что ты оказался крайне несдержан на язык, а что касается выдумки о том, что рядом с ней был Чарлбери…

– Я знаю, что он был с ней! – перебил ее сын. – Если бы мне понадобились доказательства, то я получил бы их вот в этой записке, которую она заботливо оставила для меня! Она не делает из этого тайны!

– В таком случае, – сказал сэр Гораций, вновь наполняя свой бокал, – она наверняка задумала какую-то каверзу. Попробуй эту мадеру, мой мальчик; следует отдать должное твоему отцу: он превосходно разбирается в винах!

– Но, Чарльз, это же ужасно! – ахнула леди Омберсли. – Слава Богу, я не запретила Сесилии поехать за ней! Только представь, какой грянет скандал! О, Гораций, поверь, я ни о чем не подозревала!

– Господи, я ни в чем тебя не виню, Элизабет! Я же говорил, чтобы ты не переживала из‑за Софи! Она прекрасно сумеет позаботиться о себе, поскольку так было всегда!

– Гораций, ты переходишь все границы! Или тебя совершенно не беспокоит, что твоя дочь вот-вот погубит себя?

– «Погубит себя»! – с презрением повторил мистер Ривенхолл. – Вы и в самом деле поверили в эту сказочку, сударыня? Или вы прожили шесть месяцев под одной крышей с моей кузиной и так и не поняли, что она собой представляет? Если эта испанка еще не примчалась в Лейси-Мэнор, я разрешу вам прилюдно назвать меня болваном!

– Ох, Чарльз, я буду молить Господа, чтобы ты оказался прав!

Сэр Гораций принялся неторопливо и тщательно протирать свой монокль.

– Санчия, да? Я как раз собирался поговорить с тобой о ней, Лиззи. Она по-прежнему живет в Мертоне?

– А где же ей еще быть, Гораций?

– Я просто спросил, – сказал он, глядя на стекла. – Осмелюсь предположить, Софи рассказала тебе о моих намерениях относительно нее.

– Разумеется рассказала, и я нанесла ей визит, как ты, наверное, хотел бы! Но должна сказать тебе, мой дорогой Гораций, что не понимаю, с какой стати ты решил сделать ей предложение!

– В этом-то и состоит главная трудность, – ответил он. – Иногда просто увлекаешься и теряешь голову, Лиззи! К тому же нельзя отрицать, что она чертовски славная женщина. В сущности, я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что за нею кто-нибудь волочится. Жаль, что я поселил ее в Мертоне! Но что сделано, то сделано! Под влиянием минутного порыва, случается, можно натворить всяких дел и только потом осознать, что… Впрочем, я не намерен жаловаться!

– Что, в Бразилии много красоток? – насмешливо осведомился племянник.

– Прибереги свое нахальство для кого-нибудь другого, мой мальчик, – добродушно ответил сэр Гораций. – Просто меня вдруг одолели сомнения, а гожусь ли я для семейной жизни!

– Что ж, можете утешиться тем, – сказал мистер Ривенхолл, – что моя кузина изо всех сил старается отвадить от маркизы Талгарта!

– Нет, хотелось бы мне знать, – раздраженно спросил сэр Гораций, – какого дьявола Софи вмешивается в это дело? Талгарт, говоришь? Не знал, что он в Англии! Так-так! Он чертовски обаятелен, этот Винсент, и я готов биться об заклад, что он к тому же положил глаз на состояние Санчии!

Леди Омберсли, оскорбленная в самых лучших чувствах, не вытерпела и вмешалась:

– Думаю, ты окончательно потерял всякий стыд! Какое это имеет отношение к выходке бедной Софи? Ты расселся здесь с таким видом, словно ее дела тебя нисколько не касаются, пока она изо всех сил старается погубить себя! Ты можешь говорить все, что хочешь, Чарльз, но если она действительно уехала с Чарлбери, то это грозит невероятным скандалом, и ее следует немедленно вернуть обратно!

– Вернется, куда она денется! – заявил мистер Ривенхолл. – Неужели вы в этом сомневаетесь, если в духе самого что ни на есть авантюрного романа сами отправили за ней Сесилию и Евгению, чтобы они спасли ее, сударыня?

– Я не делала ничего подобного! Я даже не подозревала о происходящем, но, естественно, не могла позволить твоей сестре поехать одной, поэтому, когда она сказала мне, что Евгения любезно согласилась сопровождать ее, что еще мне оставалось, кроме как поблагодарить мисс Рекстон? – Миледи умолкла, пораженная внезапно осенившей ее мыслью. – Но откуда тебе известно, что они отправились спасать ее, Чарльз? Если Дассет настолько забылся, что позволяет себе распространять всякие сплетни…

– Ничего подобного! Этими сведениями я обязан исключительно Евгении! Но считаю своим долгом добавить, сударыня, что если бы вы с моей сестрой были настолько любезны держать эти новости при себе, то я был бы избавлен от удовольствия читать торжествующее письмо Евгении! Наверное, я никогда не смогу понять, что на вас нашло, раз вы доверили ей эту историю! Господи помилуй, неужели вы не понимаете, что она разнесет по всему городу сплетни о том, что моя кузина повела себя самым неподобающим образом?

– Но я ничего ей не говорила! – всполошилась его мать. – Ничего, Чарльз!

– Но ведь кто-то из вас двоих должен был сделать это! – нетерпеливо бросил он и повернулся к своему дяде. – Итак, сэр, вы намерены оставаться здесь, воздавая должное вкусу моего отца в выборе вин, или намерены сопровождать меня в Эштед?

– Отправляться в Эштед в такой час, да еще после того, как я два дня не вылезал из дорожной кареты? – сказал сэр Гораций. – Будь же благоразумен, мой мальчик! И почему я должен это делать?

– Полагаю, что ваше родительское чувство даст вам ответ, сэр! А если нет, да будет так! Я же выезжаю немедленно!

– Что ты намерен делать, когда приедешь в Лейси-Мэнор? – поинтересовался сэр Гораций, с любопытством глядя на него.

– Сверну Софи шею! – в гневе вскричал мистер Ривенхолл.

– Что ж, для этого тебе не нужен помощник, мой мальчик! – сказал сэр Гораций и удобнее устроился в глубоком кресле.

Глава 18

Первые несколько минут, прошедшие после прибытия из Мертона кортежа маркизы, прошли в ее непрестанных жалобах на невыносимое положение, в котором она оказалась. Сквозняк от открытой входной двери заставил камин изрыгнуть несколько клубов дыма прямо в холл, а кроме того, несмотря на отчаянные усилия миссис Клаверинг, комната по-прежнему выглядела заброшенной. Миссис Клаверинг, пораженная богатством наряда маркизы, застыла на месте, приседая в нескончаемых реверансах; сама же маркиза, на которую миссис Клаверинг не произвела ровным счетом никакого впечатления, пробормотала:

– Madre de Dios![104] Было бы куда лучше, если бы я взяла с собой Гастона, а заодно и повара в придачу! Для чего я приехала в этом дом, Софи? Почему ты столь внезапно послала за мной, да еще в проливной дождь? Su conducta es perversa![105]

Софи незамедлительно сообщила маркизе, что ей предстоит исполнять роль дуэньи, и это объяснение мгновенно пришлось по душе той, в чьих жилах текла чистейшая кастильская кровь. Маркиза почувствовала себя настолько удовлетворенной, что забыла поинтересоваться, почему Софи вдруг оказалась в положении, требующем присутствии другой дуэньи, помимо ее тети. Она лишь одобрительно заметила, что Софи проявила удивительное здравомыслие, и по такому случаю сама она не станет более жаловаться на усталость. После этого маркиза, наконец, заметила Чарлбери и, сделав над собой некоторое усилие, даже припомнила, как его зовут.

– Привет, вы ранены? – осведомился сэр Винсент, кивая на руку его светлости, покоившуюся на перевязи. – Как это случилось?

– Ничего страшного! – вмешалась Софи, избавив Чарлбери от необходимости отвечать. – Лучше скажите, как здесь оказались вы, сэр Винсент?

– Это, – ответил он, поблескивая глазами, – долгая и необычная история, моя дорогая Юнона. Знаете ли, я ведь могу задать тот же самый вопрос и вам, но не стану этого делать, поскольку объяснения наверняка окажутся скучными и утомительными, а в данный момент меня больше всего занимает вопрос об ужине. Боюсь, вы не ожидали, что гостей окажется так много?

– Да, не ожидала, и одному Богу известно, что мы будем есть! – призналась Софи. – Пожалуй, я пойду на кухню и посмотрю, не найдется ли чего-нибудь в кладовке. Потому что, должна вам сказать, сюда, скорее всего, приедет и моя кузина Сесилия. Да и Чарльз тоже!

– Ах, мисс Софи, что же вы нас не предупредили? – в отчаянии вскричала миссис Клаверинг. – Я совсем не умею готовить, во всяком случае такие блюда, к которым вы привыкли, мисс, а у нас ничего нет, кроме разве что свиной щековины, которой собирался поужинать Клаверинг.

– Очевидно, – заявила маркиза, снимая со своих роскошных кудрей шляпку с перьями и кладя ее на кресло, – что эта maza de cocina[106] ничего не умеет, поэтому придется поработать мне. Это плохо, разумеется, но будет куда хуже, причем infinitemente[107], если мы умрем с голоду. Запомни это, Софи, и будь мне благодарна, чтобы мы не поссорились! Потому что я должна сказать тебе, de una vez[108], что я передумала выходить замуж за сэра Горация, так как мужчина он крайне непоседливый, а Бразилия мне нисколько не нравится, и я, скорее, предпочту остаться в Англии, хотя и не намерена брать себе английскую кухарку! Поэтому я вышла замуж за сэра Винсента, и теперь я не маркиза де Виллаканас, а леди Талгарт, и пусть я не могу произнести это имя convenientemente[109], – это не имеет значения! Следует привыкать, ничего не поделаешь.

Неудивительно, что ее речь повергла присутствующих в ошеломленное молчание. Сэр Винсент достал табакерку и осторожно вдохнул щепотку своей любимой смеси. Именно он и прервал затянувшуюся паузу.

– Итак, преступление раскрыто! – заметил он. – Не делайте такое негодующее лицо, Софи! Вспомните, что наша дорогая Санчия собирается приготовить ужин!

– Этот дом, – провозгласил вдруг мистер Фэнхоуп, совершенно не прислушивавшийся к разговору, – прекрасен! Я должен осмотреть его.

С этими словами он взял со стола лампу и пошел с ней к двери, выходившей в коридор. Сэр Винсент аккуратно отобрал ее у него и вернул обратно на стол, заметив:

– Мой юный друг, смотрите, сколько вашей душе угодно, только возьмите свечу, прошу вас!

– Сэр Винсент, – начала Софи, и в ее глазах зажегся воинственный огонек, – будь я мужчиной, вы бы дорого заплатили мне за это предательство!

– Дорогая Софи, вы стреляете лучше, чем девять из десяти знакомых мне мужчин, так что если кто-либо из нас потрудился захватить с собой пару дуэльных пистолетов…

– Никто, – решительно вмешалась маркиза, – не будет стрелять из пистолета, потому что пальбу я ненавижу больше всего. Кроме того, у нас есть куда более насущная задача: необходимо приготовить ужин!

– Полагаю, вы правы, – с сожалением сказала Софи. – Человек должен есть! Но теперь я понимаю, насколько дальновидным оказался мой кузен Чарльз, когда предупреждал меня о том, чтобы я не имела с вами категорически никаких дел, сэр Винсент! Я и подумать не могла, что вы нанесете сэру Горацию столь подлый удар в спину!

– В любви и на войне, дорогая Софи, все средства хороши! – напыщенно изрек он.

Она с трудом сдержала язвительный ответ, уже готовый сорваться с ее губ. Он улыбнулся понимающей улыбкой, подошел ближе, взял ее за руку и негромко сказал:

– Подумайте немного, Юнона! Мне победа требовалась гораздо больше, чем сэру Горацию! Разве я мог устоять?

– «Amor ch’a null’amato amor perdona»[110], – мечтательно продекламировал мистер Фэнхоуп, который после странствий по холлу снова оказался в пределах слышимости.

– Именно так, мой поэт! – радушно откликнулся сэр Винсент.

– Нужно будет попросить мисс Рекстон, чтобы она перевела для меня эти строчки, – сказала Софи, – но если они означают то, что я думаю, то это не так! Впрочем, нет ничего более глупого, чем поднимать шум из‑за того, что невозможно исправить, поэтому я больше ничего не скажу. К тому же мне нужно подумать о более важных вещах!

– Воистину, – согласилась маркиза. – Я знаю способ, как приготовить только что убитую курицу, посему сейчас сэр Винсент немедленно убьет для меня двух кур – ведь эта женщина говорит, что кур у нее в избытке, – и тогда я буду довольна.

С этими словами маркиза вместе с миссис Клаверинг удалилась на кухню, величественно подметая пол своим шлейфом из тонкого муслина и вздымая при этом густые клубы пыли. Софи и сэр Винсент последовали за ней, и, поскольку мистер Фэнхоуп к этому времени уже обнаружил библиотеку и при свете свечи отправился инспектировать книги, лорд Чарлбери остался один. Но вскоре к нему присоединился сэр Винсент, который вошел в холл, держа в руках покрытую паутиной бутылку и несколько бокалов.

– Шерри, – сообщил он, ставя бокалы на стол. – Если мне суждено стать куриным палачом, то я должен сначала подкрепиться. Однако я надеюсь уговорить смотрителя совершить убийство вместо меня. А как вы умудрились поранить руку?

– Софи прострелила ее навылет, правда, кость не задета, – ответил его светлость.

– В самом деле? Нет, вы только посмотрите, какая мужественная женщина! Полагаю, у нее были на то причины?

– Совсем не те, о которых вы подумали! – парировал Чарлбери.

– Я никогда не сужу о других в меру общепринятой испорченности, – заявил сэр Винсент, осторожно и тщательно протирая горлышко бутылки, после чего принялся разливать вино по бокалам. – Во всяком случае, не тогда, когда речь идет о Великолепной Софи. Вот, угощайтесь! Одному Богу известно, сколько оно пролежало в подвале! Полагаю, мы не будем пить за ваше счастливое бегство с возлюбленной?

– Боже милостивый, нет, конечно! – ответил Чарлбери и побледнел при мысли о такой возможности. – Я обожаю Софи – совершенно искренне и беззаветно! – но сохрани меня Господь от женитьбы на ней!

– Если уж не Господь, то Ривенхолл – наверняка, – заметил сэр Винсент. – А вино очень даже недурное. Смотрите, не прикончите бутылку до моего возвращения и не тратьте вино на поэта!

Он вновь удалился вальяжной походкой, надеясь со стороны понаблюдать за экзекуцией в курятнике, а лорд Чарлбери, вознося молчаливую благодарность своей раненой руке, налил себе второй бокал шерри. Вскоре из библиотеки вышел мистер Фэнхоуп, держа в руках изъеденный молью том. Он благоговейно продемонстрировал книгу его светлости и сказал:

– «La Hermosura de Angelica»[111]! Никогда не угадаешь, где можно наткнуться на настоящее сокровище. Я должен показать ее маркизе. Кому принадлежит этот прелестный дом?

– Сэру Горацию Стэнтон-Лейси, – с некоторым изумлением ответил Чарлбери.

– Наверное, само провидение привело меня сюда. Не могу представить, почему бы еще я здесь оказался, да это и не имеет значения. Когда я увидел Софи, стоящую в дверном проеме, с лампой, поднятой высоко над головой, пелена спала с моих глаз и все сомнения рассеялись. Меня ждут на ужин, но я не поеду.

– Разве вам не кажется, что вы должны вернуться в город, чтобы уважить пригласивших? – спросил его светлость.

– Нет, – просто ответил мистер Фэнхоуп. – Я предпочту остаться здесь. Я нашел и «Галатею»[112], правда, не оригинальное издание. – Он присел к столу, раскрыл книгу и прогрузился в чтение, пока от этого занятия его не оторвала Софи, вошедшая в комнату с пучком восковых свечей под мышкой. В руках она держала неглубокий деревянный ящик. Вокруг нее, демонстрируя смесь ревности и любопытства, приплясывала левретка, время от времени подпрыгивая и пытаясь достать до ящика.

Мистер Фэнхоуп вскочил на ноги и, протянув руки, принял у нее ящик.

– Дайте его мне! Вам подобает держать урну, а не грязный ящик!

Она отдала его и практично заметила:

– Вскоре миссис Клаверинг принесет ее[113], но пить чай еще рано. Мы ведь даже не ужинали! Осторожнее! Бедные малютки, у них нет мамы!

– Софи, во имя всего святого! – воскликнул Чарлбери, разглядев, что в ящике копошатся маленькие желтые утята. – Надеюсь, вы не собираетесь их приготовить на ужин?

– Боже милостивый, нет, конечно! Просто миссис Клаверинг держит их на кухне, в тепле, а Санчия пожаловалась, что они будут путаться у нее под ногами, и она боится кого-нибудь раздавить. Поставьте ящик в углу, Огастес. Тина не причинит им вреда!

Он выполнил ее просьбу, и утята, отчаянно пища, дружно попытались выбраться из ящика, а самый смелый уже отправился на разведку. Софи подхватила его и посадила на ладонь, а Тина, преисполнившись явного отвращения, запрыгнула на кресло и, демонстративно отвернувшись, свернулась клубочком. По лицу мистера Фэнхоупа скользнула улыбка, и он продекламировал:

– Смотри, торопится усердная хозяйка

Поймать скорей сбежавшего птенца…[114]

– Да, но я думаю, что если ящик сверху чем-нибудь накрыть, то они не разбегутся, – сказал Софи. – Для этой цели прекрасно подойдет пальто Чарлбери! Вы ведь не возражаете, Чарлбери?

– Нет, Софи, возражаю, причем категорически! – заявил он, забирая свое пальто у нее из рук.

– Очень хорошо, тогда… – Она умолкла, потому что Тина подняла голову, навострила уши и звонко залаяла. До них донесся стук лошадиных копыт и скрип колес экипажа. Софи повернулась к мистеру Фэнхоупу и быстро проговорила: – Огастес, прошу вас пройти на кухню – она находится в конце коридора вон в той стороне! – и попросите миссис Клаверинг дать вам тряпку, одеяло или что-нибудь в этом роде! Не спешите, ради Бога, потому что, насколько я понимаю, Санчия хочет поручить вам ощипать курицу.

– Как, маркиза на кухне? – удивился мистер Фэнхоуп. – Что она там делает? Я хочу, чтобы она взглянула на книгу, которую я обнаружил в библиотеке!

Софи взяла томик со стола и протянула ему.

– Да, в самом деле, покажите ей книгу! Она будет в восторге! И не обращайте внимания на дверной колокольчик: я сама открою дверь!

Она буквально вытолкала его за порог, убедилась, что он зашагал по коридору, закрыла за ним дверь и заговорщическим шепотом сообщила:

– Это Сесилия! Присмотрите за утятами!

По-прежнему не выпуская из рук крохотный пушистый комочек, она настежь распахнула входную дверь. Дождь прекратился, и в просвете между тучами показалась луна. Не успела Софи открыть дверь, как ей на шею бросилась кузина.

– Софи! О, моя дорогая Софи… Какой скандал! Тебе следовало бы знать, что я никогда не соглашусь… Софи, Софи, как ты могла решиться на такое!

– Сеси, умоляю, осторожнее! Здесь у меня бедненький маленький утенок! О Боже! Мисс Рекстон!

– Да, мисс Стэнтон-Лейси, это я! – заявила мисс Рекстон, поднимаясь на крыльцо. – Полагаю, вы меня не ждали!

– Нет, и ваше присутствие здесь крайне нежелательно! Вы будете только мешать! – откровенно сообщила ей Софи. – Входи же, Сеси!

С этими слова она легонько подтолкнула кузину, заставляя ту переступить порог. Но Сесилия, словно зачарованная, застыла на месте, глядя, как поднявшийся с кресла Чарлбери неуверенно шагнул к ней. Его левая рука покоилась на перевязи. Сесилия держала в руках ридикюль и муфту, но от потрясения выпустила их, и они упали на пол.

– О! – слабо вскрикнула она. – Вы ранены! О, Чарлбери!

Она протянула к нему руки и слепо двинулась вперед, а его светлость, проявив завидное хладнокровие, выпростал руку из перевязи и принял ее в распростертые объятия.

– Нет-нет, моя дорогая Сесилия! Это всего лишь царапина! – поспешно уверил он ее.

При виде подобного героизма Сесилия прослезилась.

– Это я во всем виновата! Как же я была глупа! Никогда себе этого не прощу! Чарлбери, скажите, что не сердитесь на меня!

– Не скажу, потому что на вас шляпка, которая мешает мне поцеловать вас! – дрогнувшим голосом ответил он и неуверенно рассмеялся.

Она подняла голову, глядя на него сквозь слезы, и он все-таки умудрился поцеловать ее, невзирая на шляпку. Софи, загораживая проход, наблюдала за происходящим с видом человека, вполне удовлетворенного результатами своих трудов.

– Быть может, вы все-таки позволите нам войти? – ледяным тоном осведомилась мисс Рекстон.

– Нам? – переспросила Софи и быстро обернулась. За спиной мисс Рекстон она разглядела чью-то плотную фигуру в насквозь промокшем пальто и шляпе и, не веря своим глазам, воскликнула:

– Господи милосердный! Лорд Бромфорд! Что, черт побери, все это значит?

Сесилия, уже успевшая сбросить шляпку, которая осталась на полу рядом с муфточкой, оторвала лицо от широкой груди своего возлюбленного и охрипшим голосом произнесла:

– Ох, Софи, прошу, не сердись на меня! Честное слово, я тут ни при чем! Чарлбери, что случилось? Как получилось, что вы ранены?

Его светлость, по-прежнему прижимая ее к груди, с мольбой уставился на Софи. Та немедленно пришла ему на помощь.

– Это всего лишь поверхностная рана, дорогая Сеси! Бродяги… или это были разбойники? Да, разбойники с большой дороги! Завязалась перестрелка, и бедный Чарлбери, к несчастью, был ранен! Но они в панике бежали, и мы остались живы. Чарлбери вел себя хладнокровно и мужественно, так что у этих негодяев не было ни единого шанса!

– Ох, Чарлбери! – вздохнула Сесилия, до глубины души пораженная столь отважным поведением.

Его светлость, ласково поглаживая ее по плечу, не мог удержаться, чтобы не спросить:

– Скольких негодяев я прогнал, Софи?

– Этого, – ответила Софи, укоризненно глядя на него, – мы никогда не узнаем!

Идиллию нарушил ледяной голос мисс Рекстон. Какую бы радость она ни испытала при виде примирения Сесилии и Чарлбери, ее чувство приличия взбунтовалось, когда она увидела, что мисс Ривенхолл уютно устроилась в объятиях его светлости.

– Моя дорогая Сесилия, прошу тебя, опомнись! – покраснев, потребовала она и отвела глаза.

– А мне что делать? – жалобным голосом спросил лорд Бромфорд. – Я приехал призвать к ответу этого типа, но простудился!

– Если вы имеете в виду меня, – в ответ заявил Чарлбери, – то простуда – меньшее из зол, кои вас ожидают в самое ближайшее время! Не наступите на утят!

– Осторожнее! – воскликнула Софи, едва успев выхватить из-под огромной ступни Бромфорда расхрабрившегося птенца. – Что вы за неуклюжее создание! Смотрите под ноги!

– Не удивлюсь, если у меня уже началась лихорадка, – сообщил Бромфорд, с опаской глядя на утят. – Мисс Рекстон, это птицы! Нельзя держать птиц в доме! Не понимаю, почему они бегают по полу. А вот еще одна! Они мне не нравятся. Я не привык к этому.

– Боюсь, дорогой лорд Бромфорд, что ни вы, ни я не привыкли к тому, что произошло сегодня, – заявила мисс Рекстон. – Позвольте помочь вам снять пальто! Поверьте, это не по моей вине вам пришлось скакать под проливным дождем! Если ваше здоровье пострадает, я никогда не прощу себе того, что согласилась на ваше предложение сопровождать нас! Ваши сапоги промокли насквозь! А ведь нет ничего более опасного, чем мокрые ноги! Мисс Стэнтон-Лейси, можно ли попросить кого-либо из слуг – ведь здесь же есть слуги, я полагаю? – снять сапоги с лорда Бромфорда?

– Да, иначе он затопчет всех птенцов, – ответила Софи. – Сесилия, помоги мне собрать утят и посадить их обратно в ящик! А если мы накроем их сверху твоей муфтой, они, пожалуй, решат, что это их мама, и успокоятся!

Сесилия не стала возражать против предложенного плана и принялась за работу. Мисс Рекстон, усадившая лорда Бромфорда в глубокое кресло у камина, сказала:

– Ваше легкомыслие неуместно, мисс Стэнтон-Лейси! Даже вы должны согласиться, что ваше поведение требует объяснений! Вы хотя бы осознаете те ужасные последствия, которые повлекла бы за собой эта… эта эскапада, если бы мы с вашей кузиной не приехали уберечь вас от позора, к которому вы, судя по всему, относитесь весьма беспечно?

Лорд Бромфорд чихнул.

– О, замолчи, Евгения! – взмолилась Сесилия. – Как ты можешь так говорить? Все хорошо, что хорошо кончается!

– Ты, похоже, напрочь лишилась женской стыдливости, Сесилия, если полагаешь, что подобное развязное поведение твоей кузины, потерявшей и лицо, и репутацию, можно назвать хорошим!

Дверь в дальней части холла отворилась, впуская маркизу в фартуке из грубой мешковины, повязанном на талии, и с большим половником в руке.

– Мне срочно нужны яйца! – провозгласила она. – А Лопе де Вега мне без надобности; он хоть и хороший поэт, но только не на кухне! Кто-то должен сходить в курятник и сказать Винсенту, чтобы принес яиц. Кто эти люди?

Можно было ожидать, что появление на сцене маркизы наполнит христианскую душу мисс Рекстон облегчением, но на ее лице не отразилось и следа подобных эмоций; напротив, оно превратилось в застывшую маску такого разочарования, что выглядело просто нелепым. Она не смогла вымолвить ни слова и настолько утратила самообладание, что даже не пожала маркизе руку.

Лорд Бромфорд, как всегда щепетильный, поднялся с кресла и поклонился. Софи представила его, и он извинился за то, что подцепил простуду, которая может оказаться весьма опасной. Маркиза удержала его на расстоянии вытянутой руки, в которой был зажат половник, и сказала:

– Если у вас простуда, не приближайтесь ко мне! Теперь я вижу, что это – мисс Ривенхолл, красота которой представляется мне типично английской, и вторая, тоже в английском estilo[115], но гораздо менее красивая. Не думаю, что нам хватит двух кур, поэтому вон тому мужчине с простудой придется есть свиную щековину. Но яйца мне нужны во что бы то ни стало!

Предъявив свой ультиматум, она удалилась, не обратив ни малейшего внимания на возмущенные протесты лорда Бромфорда, который заявил, что для него свинина в любом виде – настоящий яд, и что сейчас он в состоянии съесть только тарелку овсянки. Похоже, он понял, что мисс Рекстон – единственная из присутствующих, кто готов отнестись к нему с сочувствием, и жалобно воззрился на нее. Она немедленно отреагировала, заверив его, что ему не придется есть свиную щековину.

– Ах, если бы только увести вас из этого продуваемого всеми сквозняками холла! – воскликнула она, метнув сердитый взгляд на Софи. – Знай я о том, что попаду в такое место, которое представляется мне чем-то средним между птичьим двором и сумасшедшим домом, я бы и шагу не сделала из города!

– Что ж, могу лишь выразить сожаление, что вы этого не знали, – без обиняков сообщила ей Софи. – Нам здесь было бы вполне уютно, если бы вы и лорд Бромфорд не совали нос в чужие дела, а теперь, боюсь, придется варить овсянку и делать горчичные ванны для ног!

– Горчичная ванна, – с готовностью подхватил лорд Бромфорд, – это именно то, что мне сейчас нужно! Не хочу сказать, будто от этого простуда пройдет: не стоит лелеять пустые надежды! Но если мы сумеем остановить ее, не дав ей поразить мои легкие, это будет уже хорошо! Благодарю! Я чрезвычайно вам признателен!

– Боже милосердный, глупец вы этакий, я просто так сказала! – вскричала Софи и рассмеялась.

– Нет! – возразила мисс Рекстон. – Мы с легкостью готовы поверить в то, что у вас нет ни капли женского сострадания, мисс Стэнтон-Лейси! Не волнуйтесь, лорд Бромфорд! Если мои усилия помогут вам избежать болезни, я приложу их все, сколько потребуется!

Он выразительно сжал ее руку и позволил ей бережно усадить себя обратно в мягкое кресло.

– Между тем, – вмешался Чарлбери, – не будем забывать, что маркизе нужны яйца! Пожалуй, я отправлюсь на поиски Талгарта и курятника.

Софи задумчиво проговорила:

– Да, пожалуй. Вот что я решила: Чарлбери, принесите в гостиную свечу и давайте посмотрим, достаточно ли там тепло, чтобы отвести туда лорда Бромфорда!

Его светлость послушно направился следом за ней, но едва он успел перешагнуть порог, как Софи схватила его за запястье и горячо зашептала:

– Забудьте о яйцах! Ступайте на конюшню и прикажите слугам Омберсли запрягать лошадей! Вы сможете сменить их в деревенской гостинице, а если не там, так в Эпсоме! Отвезите Сесилию обратно в Лондон! Подумайте сами, как неловко она будет себя чувствовать, если сейчас ей придется встретиться лицом к лицу с Огастесом! Кроме того, в доме собралось слишком много людей, на что я совершенно не рассчитывала!

Он поморщился, но сказал:

– Если я сделаю так, как вы говорите, вы поедете с нами?

– Чтобы оказаться третьей лишней? Нет уж, благодарю покорно!

– Но я не могу оставить вас здесь!

– Вздор! Мне пока еще нельзя возвращаться в Лондон!

Он поставил подсвечник на стол, взял ее руки в свои и крепко сжал.

– Софи, я чувствую себя перед вами в неоплатном долгу: спасибо, моя дорогая! Вы можете повелевать мною как угодно, и я сделаю для вас все; хотите, увезу отсюда мисс Рекстон?

– Нет, у меня на ее счет есть отличный план. Она останется ухаживать за Бромфордом, и они составят чудесную пару!

Плечи его светлости задрожали от сдерживаемого смеха.

– Ох, Софи, Софи!

– Прошу вас, не смейтесь! Я чувствую, что должна сделать что-нибудь для нее! Бедняжка! Я не могу позволить ей выйти замуж за Чарльза и сделать несчастными всех в особняке Омберсли, но я уверена, что они с Бромфордом непременно найдут общий язык и превосходно поладят друг с другом. Все, сейчас не время для торжественных речей – немедленно ступайте на конюшню! А я предупрежу Сеси!

С этими словами она вытолкала Чарлбери обратно в холл и, когда он вышел из дома, вернулась к сидящим у камина и сказала:

– В гостиной уже довольно уютно, и, если вы предпочтете немного посидеть там, вам приготовят одну из спален, а я пришлю Клаверинга снять вам сапоги. Мисс Рекстон, проводите туда лорда Бромфорда и позаботьтесь, чтобы ему было удобно!

– Надеюсь, там труба не будет дымить так, как здесь! – язвительно бросила мисс Рекстон. – Нет ничего хуже! Лорд Бромфорд кашлял уже целых два раза!

– Какой ужас! Уводите его немедленно.

Его светлость, скорчившись, сидел в кресле, дрожа все телом и чихая; он слабым голосом поблагодарил Софи и с помощью мисс Рекстон поднялся на ноги. Не успели они удалиться в гостиную, как в холле появился мистер Фэнхоуп и строго заявил:

– Потрошить курицу – просто отвратительно! А наблюдать за этой операцией вообще невозможно! Маркизе нужны яйца.

Сесилия, которая при его появлении вздрогнула и изменилась в лице, воскликнула:

– Огастес!

– Сесилия! – вырвалось у мистера Фэнхоупа, который в изумлении уставился на нее. – Но тебя ведь здесь не было, не так ли?

– Да, не было! – сказала она и покраснела. – Я… Я приехала с мисс Рекстон!

– Ах, так вот в чем дело! – с облегчением воскликнул он. – А я уж было подумал, что не заметил тебя.

Сесилия решительно обратилась к нему, при этом заметно нервничая:

– Огастес, я не хочу тебя обманывать! Я должна признаться, что сделала большую ошибку. Я не могу выйти за тебя замуж!

– Благородная девочка! – тронутый ее искренностью, сказал мистер Фэнхоуп. – Я признателен тебя за откровенность и считаю себя счастливым оттого, что мне было даровано наслаждение преклоняться пред тобой. Этот бесценный опыт обогатил меня и сделал чище. Ты вдохнула в меня поэтический жар, за который мир еще скажет тебе спасибо, как говорю сейчас я! Но женитьба – не для меня. Я должен оставить все мысли об этом. И уже оставил! Ты же должна выйти замуж за Чарлбери, но мою пьесу все-таки позволь посвятить тебе!

– Б‑благодарю т‑тебя! – запинаясь, пробормотала ошеломленная Сесилия.

– Что ж, она действительно собирается замуж за Чарлбери, – решительно заявила Софи. – А теперь, когда все решено, Огастес, вы не могли бы найти несколько яиц для Санчии?

– Я не разбираюсь в яйцах, – ответил он. – Я привел Талгарта из подвала, и он отправился на поиски. А я лучше напишу стихотворение, которое сочинил в течение последнего часа. Вы не станете возражать, если я назову его «Посвящение Софи, держащей лампу»?

– Нисколько, – дружелюбно отозвалась она. – Возьмите эту свечу и ступайте в библиотеку! Сказать Клаверингу, чтобы он растопил для вас камин?

– Это совершенно излишне, благодарю вас, – рассеянно ответил он, взял у нее свечу и побрел в направлении библиотеки.

Не успела за ним закрыться зверь, как Сесилия в смятении воскликнула:

– Он хотя бы понял, что я ему сказала? Почему ты не предупредила меня о том, что он здесь, Софи? Я не знаю, как теперь смотреть ему в глаза!

– Пусть так, но тебе не придется этого делать, дорогая Сеси! Чарлбери отправился проследить, чтобы вам заложили карету: ты должна немедленно вернуться на Беркли-сквер! Только представь, как тревожится моя тетя!

Этот аргумент сразил Сесилию наповал. Поначалу она пыталась возражать, но теперь проявила нерешительность. Она все еще колебалась, когда в дом вернулся лорд Чарлбери и жизнерадостно сообщил, что через пять минут карета будет ждать их у крыльца. Софи тут же подхватила с кресла шляпку Сесилии и ловко водрузила ее на золотистые кудри кузины, которую они вместе с лордом Чарлбери сумели-таки вывести из дома и усадить в экипаж. Его светлость, задержавшись только для того, чтобы на прощание тепло обнять свою благодетельницу, прыгнул внутрь вслед за мисс Ривенхолл; ступеньки были подняты, за счастливой парой захлопнулась дверь, и экипаж покатил прочь. Софи, помахав им вслед, вернулась в дом, где ее поджидала мисс Рекстон, застыв в пугающей неподвижности. Мисс Рекстон, не рассчитывая (по ее словам) на помощь со стороны маркизы, пожелала, чтобы ее провели на кухню, где она намеревалась сварить поссет[116], которым на протяжении нескольких поколений лечили простуду в ее семье. Софи не только отвела ее на кухню, но и успокоила возмутившуюся было маркизу, после чего попросила Клаверинга согреть на огне воду для горчичной ванны. Несчастный Клаверинг, сбиваясь с ног, таскал по лестнице уголь, одеяла и миски с горячей водой и смог перевести дух только через полчаса, когда лорда Бромфорда бережно сопроводили на второй этаж в лучшую спальню для гостей, сняли с него сапоги и пальто, закутали в халат, предусмотрительно захваченный сэром Винсентом, и усадили в глубокое кресло у камина. В ответ на протесты мистера Талгарта о том, что у него отобрали не только халат, но и ночную сорочку и колпак, Софи заявила, что сама пожертвовала мисс Рекстон свою дорожную сумку со всеми находящимися там принадлежностями для сна и отдыха.

– А учитывая, сколь бессовестным было ваше поведение, сэр Винсент, я должна сказать, что считаю крайне невежливым с вашей стороны отказать мне в небольшой услуге! – без обиняков заявила она.

Он посмотрела на нее, вопросительно приподнял бровь.

– А как же вы сами, Софи? Разве вы не останетесь здесь на ночь? – рассмеялся он и, видя, что она медлила с ответом, добавил: – В прежние времена вас сожгли бы на костре, моя дорогая Юнона, и правильно бы сделали! Ладно, я готов вам подыграть.

Через полчаса после этого разговора Софи, сидевшая в холле за столом, который она передвинула поближе к огню, услышала звуки, которых так долго ждала. Она строила карточный домик, отыскав в гостиной потрепанную и засаленную колоду, и не сделала попытки ответить на повелительный перезвон колокольчика. Из помещения, расположенного в задней части дома, в холл вошел Клаверинг и открыл дверь. До слуха Софи донесся долгожданный и властный голос мистера Ривенхолла:

– Лейси-Мэнор? Очень хорошо! Будьте добры указать моему груму, где находится конюшня! Я сам о себе доложу!

Мистер Ривенхолл захлопнул дверь перед носом старого смотрителя и вошел в холл, стряхивая капли дождя со своей шляпы с загнутыми полями. Его взгляд остановился на Софи, увлеченной архитектурными забавами, и гость воскликнул самым дружеским тоном, на какой был способен:

– Добрый вечер, Софи! Боюсь, вы уже и не чаяли увидеть меня, но на улице льет дождь, и луны совершенно не видно из‑за туч!

В этот момент Тина, которая в восторге вилась и подпрыгивала у его ног, залаяла, так что ему пришлось приласкать собачонку, чтобы успокоить ее и быть услышанным. Софи, осторожно укладывая на свое сооружение очередную карту, ответила:

– Чарльз, это чересчур мило с вашей стороны! Вы приехали, чтобы спасти меня от последствий моей неосмотрительности?

– Нет, чтобы свернуть вам шею!

Она широко распахнула глаза и невинно взглянула на него:

– Чарльз! Разве вы не знаете, что я погубила свою репутацию?

Он снял пальто, встряхнул его и повесил на спинку стула.

– Неужели? В таком случае я в полной растерянности: я готов был поклясться, что застану здесь маркизу!

В ее глазах заплясали смешинки:

– Вы невыносимы! Как вы догадались?

– Просто я слишком хорошо вас знаю. Где моя сестра?

Софи вновь занялась строительством карточного домика.

– Она уехала обратно в Лондон с Чарлбери! Полагаю, вы встретили их карету, когда направлялись сюда.

– Очень может быть. Я был не расположен к тому, что рассматривать гербы на дверцах встречных экипажей. Мисс Рекстон с ними?

Софи подняла голову.

– Так, а откуда вам известно, что мисс Рекстон приехала с Сесилией? – спросила она.

– Она была так любезна, что прислала мне записку в «Уайтс», в которой уведомила о своих намерениях, – мрачно ответил он. – Она еще здесь?

– Да, но, полагаю, сейчас она очень занята, – ответила Софи. Наклонившись, она подняла с пола одного из утят, который, придя в себя после освежающего сна под муфтой Сесилии, вновь выбрался из ящика и запутался в складках ее платья. – Подержите его, дорогой Чарльз, пока я налью вам бокал шерри!

Мистер Ривенхолл, машинально протянув руку, обнаружил в ней пушистый желтый комочек. Поскольку спрашивать о том, для чего ему подсунули утенка, он счел неуместным, то присел на край стола, одним пальцем осторожно поглаживая птенца и поглядывая на кузину.

– Несомненно, – безмятежно заявила Софи, – это объясняет, почему вы приехали.

– Это ничего не объясняет, что вам прекрасно известно! – возразил мистер Ривенхолл.

– Ваше пальто промокло! – сообщила Софи, развешивая одежду перед огнем. – Надеюсь, вы не простудились?

– Конечно не простудился! – нетерпеливо ответил он. – Кроме того, дождь прекратился еще полчаса назад!

Она протянула ему бокал шерри.

– Я так рада это слышать! Бедный лорд Бромфорд подхватил ужасную простуду! Видите ли, он намеревался вызвать Чарлбери на дуэль, но, добравшись сюда, мог только чихать.

– Бромфорд! – воскликнул Чарльз. – Не хотите ли вы сказать, что он тоже здесь?

– Да, именно; его привезла с собой мисс Рекстон. Думаю, она надеялась, что он сделает мне предложение и тем спасет мою репутацию, но бедолага оказался сражен наповал жуткой простудой, которая, как он опасается, может задеть его легкие. Так что сейчас он больше ни о чем другом не может думать, что, в общем-то, неудивительно.

– Софи, вы смеетесь надо мной? – с подозрением поинтересовался мистер Ривенхолл. – Даже Евгения не додумалась бы до того, чтобы натравить на вас этого болвана!

– Мисс Рекстон вовсе не считает его болваном. Она говорит, что он весьма здравомыслящий мужчина, который…

– Благодарю вас! Я услышал достаточно! – перебил он ее. – Вот, заберите это создание! Где Евгения?

Софи приняла у него утенка и посадила его в ящик к остальным птенцам.

– Если она не варит поссет на кухне, значит, вы найдете ее вместе с Бромфордом в лучшей спальне для гостей, – ответила она.

– Что?

– Она уговаривает его съесть ложечку овсянки, которая получилась немножко жидковатой, – с самым невинным видом пояснила Софи. – Вторая дверь на втором этаже, Чарльз!

Мистер Ривенхолл залпом осушил бокал шерри, поставил его на стол, зловещим тоном пообещал кузине разобраться с ней позднее и стал подниматься по лестнице в сопровождении Тины, которая, радостно повизгивая, устремилась следом за ним, явно полагая, что он собирается предложить ей какую-нибудь забавную игру. Софи же направилась по коридору в кухню, чтобы уведомить издерганную маркизу о том, что, хотя двое из ее гостей уже отбыли восвояси, вместо них к ужину прибыл третий.

Мистер Ривенхолл тем временем поднялся по лестнице и без всяких церемоний распахнул дверь лучшей спальни для гостей. Его изумленному взору предстала мирная домашняя сцена. В кресле, придвинутом вплотную к камину, сидел лорд Бромфорд; от сквозняков, дующих из окна, его отгораживала ширма, обе ноги он погрузил в таз с горячей водой, в которой была разведена горчица, а на его плечах поверх халата сэра Винсента лежало одеяло; в довершение всего руках он держал миску с овсянкой и ложку. Вокруг него заботливо суетилась мисс Рекстон, готовая подлить горячей воды из чайника, стоящего на каминной полке для подогрева, или заменить овсянку поссетом собственного приготовления.

– Клянусь честью! – взорвался мистер Ривенхолл.

– Сквозняк! – простонал его светлость. – Мисс Рекстон! Я чувствую, как он дует мне в затылок!

– Пожалуйста, закрой дверь, Чарльз! – резко бросила мисс Рекстон. – Неужели ты начисто лишен сострадания? Лорд Бромфорд неважно себя чувствует!

– Да уж, вижу! – гневно воскликнул мистер Ривенхолл, входя в комнату. – Быть может, моя дорогая Евгения, ты объяснишь мне, какого черта здесь происходит?

Ее щеки запылали, и она не замешкалась с ответом:

– Благодаря бесчеловечности твоей сестры – у меня нет других слов, чтобы описать ее поведение! – которая не позволила мне предложить лорду Бромфорду место в карете, он ужасно простыл, и мне остается лишь молиться о том, чтобы это не сказалось на его здоровье!

– Я всегда говорил, что Сесилии недостает здравого смысла! Иначе даже малая его толика не позволила бы ей, да и тебе, пуститься в эту авантюру (которая оказалась в равной мере ненужной и навязчивой), за что я был бы вам весьма признателен! Впервые в жизни ты оплошала, Евгения! Пусть это станет тебе уроком и научит в будущем не совать нос в чужие дела!

Те, кто был лучше знаком со свойственной мистеру Ривенхоллу манерой изъясняться, сочли бы его речь крайне мягкой и сдержанной. А вот мисс Рекстон, в присутствии которой он тщательно следил за своим языком, не могла поверить своим ушам.

– Чарльз! – в гневе ахнула она.

– Или ты полагала, что своим дурацким и злобным письмом сумеешь заставить меня плохо думать о Софи? – спросил он. – Ты с самого начала пыталась настроить меня против нее, но сегодня ты перестаралась, девочка моя! Как ты вообще посмела употребить в отношении нее такие выражения? Как ты могла проявить столь непроходимую тупость, чтобы поверить, будто Софи может понадобиться твоя моральная поддержка, чтобы оправдать ее в глазах света, или что я поверю хотя бы единому слову клеветы в ее адрес?

– Сэр! – возмутился лорд Бромфорд, стараясь явить столько достоинства, сколько могло найтись у мужчины, держащего обе ноги в горчичной ванне. – Вы ответите мне за эти слова!

– Разумеется! В любом месте и в любое время по вашему выбору! – с пугающей готовностью отозвался мистер Ривенхолл.

– Умоляю вас, не слушайте его, лорд Бромфорд! – вскричала взволнованная мисс Рекстон. – Он просто не в себе! Если из‑за меня между вами состоится дуэль, я никогда не смогу держать голову высоко поднятой! Прошу, успокойтесь! Я уверена, что у вас участился пульс, – и что я тогда скажу дорогой леди Бромфорд?

Он пожал ей руку, которую она опустила ему на плечо, и произнес дрогнувшим голосом:

– Как вы милы и прекрасны! Несмотря на ваши знания и воспитание, вы по-прежнему сохранили те качества, которые отличают настоящую женщину! Не могу не вспомнить поэтические строки…

– Осторожнее, – сердито прервал его мистер Ривенхолл. – Вы декламировали их моей кузине, так что не стоит повторяться!

– Сэр! – заявил лорд Бромфорд, с возмущением глядя на него. – Я всего лишь собирался сказать, что мисс Рекстон проявила себя самым достойным образом…

– Ангел-хранитель! Так я и думал! Еще один поэт на мою голову!

– Я должна просить вас, сэр, – ледяным тоном заявила мисс Рекстон, – немедленно покинуть эту комнату! И заберите с собой этой ужасную собаку мисс Стэнтон-Лейси! Наконец-то у меня открылись глаза на вашу подлинную сущность, и слава Богу, что это случилось сейчас, пока еще не стало слишком поздно! Надеюсь, вы сделаете мне одолжение и пошлете в «Газетт» объявление о том, что наша помолвка расторгнута!

– Это будет сделано немедленно, – с поклоном ответил мистер Ривенхолл. – Примите мои глубочайшие сожаления и самые искренние пожелания счастья, сударыня!

– Благодарю вас! Если я не могу поздравить вас с брачным договором, заключить который вы, без сомнения, намереваетесь в самое ближайшее время, то, по крайней мере, буду молиться, чтобы вы не разочаровались в характере леди, которую собираетесь сделать своей женой! – заявила мисс Рекстон, и на щеках у нее вспыхнули пятна яркого румянца.

– Не думаю, что буду разочарован, – со скорбной улыбкой ответил мистер Ривенхолл. – Возмущен, доведен до бешенства и ошеломлен – это да, это возможно, но уж никак не разочарован! Идем, Тина!

Спустившись в холл, он обнаружил Софи сидящей у ящика с утятами. Девушка не давала им сбежать оттуда. Не поднимая головы, она сказала:

– Сэр Винсент обнаружил в подвале несколько бутылок превосходного бургундского, а Санчия говорит, что нам все-таки не придется есть свиную щековину.

– Талгарт? – вскричал мистер Ривенхолл, мгновенно преисполнившись враждебности. – Какого черта он сюда явился?

– Он приехал вместе с Санчией. Произошло нечто ужасное, Чарльз, и я не знаю, как посмотрю в глаза сэру Горацию! Он женился на Санчии! Я понятия не имею, что теперь делать!

– Ровным счетом ничего: ваш отец будет в восторге! Я забыл сообщить вам, моя дорогая кузина, что он прибыл в город перед самым моим отъездом и сейчас ожидает вашего возвращения на Беркли-сквер. Мне показалось, что он сильно осерчал на вас из‑за ваших попыток спасти маркизу от Талгарта.

– Сэр Гораций в Лондоне? – воскликнула Софи, и лицо ее просветлело. – Ох, Чарльз, а меня нет рядом, чтобы оказать ему теплый прием! Почему вы не сказали мне об этом сразу?

– У меня были другие заботы. Вставайте!

Она позволила ему поднять себя на ноги и сразу спросила:

– Чарльз, вы освободились от своей помолвки?

– Да, – ответил он. – Мисс Рекстон расторгла наш союз.

– И Сеси разорвала свою помолвку с Огастесом – значит, теперь я могу…

– Софи, не стану делать вид, будто понимаю, почему она так поступила, равно как и не возьму в толк, для чего вам понадобилось держать в доме целый выводок утят, но в данный момент ни один из этих вопросов меня не интересует! Мне нужно сказать вам кое-что более важное!

– Разумеется! – произнесла Софи. – Ваша лошадь! Знаете, Чарльз, я очень сожалею, что вызвала ваше неудовольствие!

– Нет! – сказал мистер Ривенхолл, схватив ее за плечи и встряхнув что было сил. – Послушайте, Софи, вы же знаете, что я не имел в виду… Вы ведь сбежали из Лондона совсем не из‑за этого?

– Из‑за чего же еще, Чарльз? Мне нужен был предлог! Вы должны понять, что я была вынуждена это сделать!

– Дьявол! – воскликнул мистер Ривенхолл и с такой силой сжал ее в объятиях, что она запротестовала, а Тина принялась танцевать вокруг них, восторженно лая. – Тихо! – скомандовал мистер Ривенхолл. Обеими руками он взял Софи за шею и приподнял ей подбородок. – Ты выйдешь за меня замуж, несносная девчонка?

– Да, но имей в виду: только для того, чтобы ты не свернул мне шею! – ответила Софи.

Звук открывающейся двери в библиотеку заставил мистера Ривенхолла отпустить ее, и он быстро оглянулся. В холл, держа в руке листок бумаги, вышел мистер Фэнхоуп, на лице которого было написано неземное блаженство.

– Здесь нет чернил, – пожаловался он, – а я сломал грифель своего карандаша. Я отказался от мысли представить вас в образе весталки: в этом есть нечто нелепое. И теперь моя начальная строфа звучит так: «Богиня, недрогнувшей рукой воздев над головой…» Но мне нужны чернила!

С этими словами, по-прежнему не обращая ни малейшего внимания на мистера Ривенхолла, он пересек холл, направляясь к двери, ведущей в задние помещения дома, и скрылся за ней.

Когда мистер Ривенхолл повернулся к Софи, его лицо выражало недоумение.

– Господи милосердный! – сказал он. – Почему ты не предупредила меня, что он тоже здесь? И что, черт меня побери, он только что продекламировал?

– Знаешь, я думаю, – доверительно призналась Софи, – что теперь он влюбился в меня, Чарльз. Ему понравилось, как я держала лампу, и он сказал, что хочет видеть меня с урной.

– Ну уж нет, с урной он тебя не увидит! – с отвращением заявил мистер Ривенхолл. Окинув взглядом холл, он заметил на одном из кресел мантилью и подхватил ее. – Надевай! Где твоя шляпка?

– Но, Чарльз, мы не можем оставить бедную Санчию одну в доме с этими ужасными людьми! Это неблагородно!

– Нет, можем! Или ты воображаешь, что я буду ужинать за одним столом с Евгенией и этим проклятым поэтом? Это твоя муфта? А утят мы тоже должны забрать с собой?

– Нет, это муфточка Сесилии, а птенцы сейчас опять разбегутся по всей комнате! Чарльз, как это дурно с твоей стороны!

В эту минуту в холл вошел сэр Винсент с двумя бутылками в руках. Поставив их на стол, он сказал:

– Как поживаете, Ривенхолл? Софи, в этом доме есть чернила? Поэт ищет их в кладовой и отвлекает мою бедную Санчию.

– Талгарт, – сказал мистер Ривенхолл, крепко держа Софи за запястье, – умоляю вас позаботиться об этих чертовых утятах, и позвольте пожелать вам приятного вечера! В город вернулся сэр Гораций, и я должен немедленно доставить к нему дочь!

– Ривенхолл, – торжественно ответил сэр Винсент, – я все прекрасно понимаю и аплодирую вашему присутствию духа. Позвольте принести вам свои поздравления! Я передам ваши сожаления своей жене. И разрешите посоветовать не затягивать с отъездом! Поэт скоро вернется!

– Сэр Винсент! – взмолилась Софи, которую мистер Ривенхолл неумолимо тащил к двери. – Передайте мою дорожную сумку мисс Рекстон и скажите, что она может пользоваться ею по своему усмотрению! Чарльз, это безумие! Ты приехал в своей коляске? А что, если снова пойдет дождь? Я промокну до нитки!

– Так тебе и надо! – парировал ее неблагодарный кузен.

– Чарльз! – воскликнула возмущенная Софи. – Ты меня не любишь!

Мистер Ривенхолл захлопнул дверь, очень невежливо привлек ее в свои объятия и поцеловал.

– Да, не люблю, – я тебя ненавижу! – свирепо заявил он.

Очарованная этими полными любви словами, мисс Стэнтон-Лейси пылко ответила на его поцелуй и покорно позволила увлечь себя в сторону конюшни.

Сноски

1

Судя по всему, автор имеет в виду Георга III (1738–1820), короля Великобритании и курфюрста Ганновера с 25 октября 1760 года. Близкие ему люди, в частности его дети, называли Георга именно так. В конце жизни он страдал тяжелым психическим расстройством, по причине которого в 1811 году над ним было установлено регентство. – Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

Пиренейская война (1808–1814) – война Англии, Португалии и Испании против Наполеона.

3

Имеется в виду Наполеон Бонапарт.

4

Имеется в виду выражение: «…острей зубов змеиных неблагодарность детища!» Крылатая фраза взята из драмы У. Шекспира «Король Лир».

5

Марсово поле – общественный парк в 7‑м округе Парижа. Именно здесь была торжественно принесена присяга первой французской конституции 14 июля 1790 года и происходили события народного восстания 17 июля 1791 года.

6

Здесь: траур.

7

Лорд Байрон был брюнетом и с детства страдал хромотой. – Примеч. ред.

8

Вымышленные отвратительные человекоподобные существа из романа Д. Свифта «Путешествия Гулливера», концентрированный образ природы человека, не облагороженной духовностью. – Примеч. ред.

9

Артур Уэлсли, 1‑й герцог Веллингтон (1769–1852) – английский полководец и государственный деятель, фельдмаршал, участник Наполеоновских войн, победитель при Ватерлоо (1815). Дважды был премьер-министром Великобритании.

10

Континентом жители Британских островов называют континентальную Европу.

11

Резиденция принца-регента. – Примеч. ред.

12

Устойчивый оборот английской речи; запутанная, раздутая трагедия, для которой нет никакого серьезного повода. – Примеч. ред.

13

Город, известный своим ипподромом и скачками.

14

Один из старейших клубов Лондона, где регулярно устраивали балы и праздники. «Уайтс» был первым настоящим английским клубом, который обладал собственным зданием, держал постоянную кассу и имел строгий устав. – Примеч. ред.

15

Имеется в виду Гайд-парк.

16

Небольшая деревушка поблизости от Уэйбриджа в графстве Суррей.

17

179,8 см. – Примеч. ред.

18

Пригород Лондона; в настоящее время – один из районов британской столицы. – Примеч. ред.

19

Партизан, лесной разбойник (от исп. guerra – война).

20

Самый элитный лондонский клуб, основанный в 1765 году. Отличался от других клубов тем, что балы разрешалось посещать женщинам. Более того, именно из женщин состоял клубный совет, и дамы-патронессы «Олмакса» были истинными законодательницами английской моды. – Примеч. ред.

21

Военная каста в средневековом Египте, состоявшая из юношей-рабов тюркского и кавказского происхождения. Юноши обращались в ислам, обучались арабскому языку и тренировались в лагерях-интернатах для несения военной службы.

22

Уильям Карр Бересфорд (1768–1856) – виконт, английский генерал, маршал Португалии.

23

Поэма лорда Д. Г. Байрона, написанная в 1814 году, являющая собой образец байроновского романтизма.

24

«Уэверли, или Шестьдесят лет назад» – исторический роман Вальтера Скотта, вышедший в свет в 1814 году. Он стал так популярен, что все последующие произведения Вальтера Скотта публиковались как романы «от создателя “Уэверли”».

25

Карточная игра.

26

В католическом и лютеранском богослужении (латинского обряда) краткая молитва, читаемая обычно в начале мессы и передающая в сжатой форме смысл текущего дня или праздника.

27

Каролина Лэм, более известная как леди Каролина Лэм (1785–1828) – британская аристократка и писательница, известная своим романом с лордом Байроном. Ее мужем был Уильям Лэм, второй виконт Мельбурн.

28

Прием, который начинается днем и продолжается до позднего вечера.

29

Знаменитая чайная и кафе на Беркли-сквер в Лондоне, открытая на месте лавки сладостей в 1757 году. Просуществовала до 1956 г.

30

Английский частный банк, старейший в Соединенном королевстве. Основан в 1672 году сэром Ричардом Хоаром, лорд-мэром Лондона.

31

Ворота, которые в течение нескольких веков стояли на западной границе лондонского Сити.

32

Лондонский аукцион чистокровных лошадей и специально отведенное место на ипподроме, где принимают ставки при игре на скачках. Назван в честь основателя аукциона лошадей в Лондоне Р. Таттерсола (1724–1795).

33

Легкая открытая двухколесная карета. – Примеч. ред.

34

Жеребец чистокровной верховой породы, принадлежавший Артуру Уэлсли, герцогу Веллингтону. Он был широко известен по всей Англии своим легко возбудимым нравом и привычкой лягаться.

35

Первый европейский цирк, основанный в 1777 году. – Примеч. ред.

36

Очень быстро, во весь опор (фр.).

37

Леди Джерси – Сара София Фейн (1785–1867), старшая дочь графа Уэстморленда, ставшая леди Джерси после того, как вышла замуж за виконта Джорджа Чайльда Вильерса, графа Джерси. Салон леди Сары Джерси в 1810–1840‑х годах был одним из самых модных в столице Великобритании. По словам Байрона, очаровательная хозяйка салона, законодательница мод Лондона, была «самым настоящим тираном, который когда-либо правил модными шутами и заставлял их трясти своими шутовскими колпаками с колокольчиками».

38

Интриганка (фр.).

39

Сэр Эдвард Уайнэйтс (1782–1865) – генерал от артиллерии. В битве при Ватерлоо командовал батареей из шести орудий и ракетных установок.

40

Центр по торговле лошадьми, где размещались многочисленные конюшни и кузнечные мастерские.

41

Томми Онслоу – граф Томас Онслоу (1754–1827), английский дворянин, близкий друг принца Уэльского, он прославился своей страстью к управлению упряжками из четверки лошадей. Его фаэтон, выкрашенный в черный цвет и запряженный четверкой лучших вороных во всей Англии, по мнению современников, очень походил на катафалк.

42

1,5 м. – Примеч. ред.

43

Легкий «смешанный» танец с повторяющимися движениями, в основе которого лежит старинный котильон. Его танцуют парами, причем танцоры меняются партнерами, так что каждый из них совершает несколько па с каждым представителем противоположного пола.

44

Старинная карточная игра, легкая и забавная, преимущественно женская.

45

Блумсбери – традиционный центр интеллектуальной жизни Лондона, расположенный в южной части Кэмдена. – Примеч. ред.

46

Мейфэр – один из центральных кварталов Лондона возле Гайд-парка. – Примеч. ред.

47

Франкирование – здесь: личная подпись от руки или печатное факсимиле подписи лица, имеющего право бесплатной пересылки своей почты.

48

Лондонская резиденция герцога Веллингтона, расположенная в юго-восточном углу Гайд-парка, на площади Гайд-Парк-Корнер. – Примеч. ред.

49

Имеется в виду полукруглый застекленный эркер в знаменитом лондонском мужском клубе «Уайтс».

50

Бруммель, Джордж Брайан (1778–1840) – законодатель мод и первый лондонский денди, изобретатель шейного платка. Он также ввел моду чистить штиблеты шампанским.

51

Старинный танец (род кадрили), исполнявшийся четырьмя, шестью и восьмью парами. – Примеч. ред.

52

В Мертоне во времена правления Генриха III заседал парламент, на котором решались вопросы наследования внебрачными детьми. Прелаты хотели изменить старинный закон, согласно которому дети, рожденные вне брака, не имели права на наследство, но бароны отказались это сделать. Отсюда и выражение: nolumus leges Angliae mutari (лат.) – «мы не хотим, чтобы законы Англии менялись».

53

В Мертоне находилось поместье Мертон-Плейс, где в 1801–1805 годах жили адмирал Нельсон и его возлюбленная Эмма Гамильтон. – Примеч. ред.

54

Река в юго-восточной Англии, протекает через юго-западные районы Лондона и имеет в длину 14 км.

55

Первая часть «Божественной комедии» Данте Алигьери.

56

Фарината дельи Уберти (1212–1264) – глава флорентийских гибеллинов (то есть сторонников империи). Данте в своей «Божественной комедии» помещает Фаринату как еретика в шестой круг ада.

57

Ранняя форма классицизма, выросшая из идей итальянского архитектора Андреа Палладио (1508–1580). В основе стиля лежат строгое следование симметрии, учет перспективы и заимствование принципов классической храмовой архитектуры Древней Греции и Рима. – Примеч. ред.

58

Здесь: разумеется (исп.).

59

Здравствуйте, как поживаете? (исп.)

60

Без сомнения, наверняка (исп.).

61

Сеньора, мадам, сударыня (исп.).

62

Черт побери! (исп.)

63

Музей в Мадриде, один из крупнейших и значимых музеев европейского изобразительного искусства.

64

Здесь: негодник (исп.).

65

Дон-Кихот (исп.).

66

Франсиско Гомес де Кеведо и Сантибаньес Вильегас (1580–1645) – барочный испанский поэт и прозаик «золотого века». Его произведения принадлежат к общепризнанным вершинам испанской литературы.

67

Висенте Эспинель (1550–1624) – испанский поэт, писатель и музыкант, в историю литературы вошел как автор плутовского романа «Жизнь оруженосца Маркоса де Обрегона». Ему приписывают изобретение пятой струны на гитаре и испанской гитары как таковой.

68

Испанский Феникс (исп.) – прозвище Лопе де Вега (1562–1635), испанского драматурга, поэта и прозаика, автора более чем 2000 пьес, из которых 425 дошли до наших дней.

69

Роскошный пир как показная демонстрация богатства. – Примеч. ред.

70

Сорт конфет.

71

Приемная мать, мачеха (исп.).

72

Буколики, или Буколическая поэзия – пастушья поэзия, воспевающая прелести деревенской жизни.

73

Уильям Каупер (1731–1800) – английский поэт, стоявший у истоков английского «возрождения поэзии» начала XIX века.

74

Право, поистине, ей-богу (исп.).

75

Прозрачная хлопчатобумажная или шелковая ткань из очень тонкой крученой пряжи. – Примеч. ред.

76

Королева фей, владычица снов в английском и валлийском фольклоре.

77

Королева фей в пьесе Шекспира «Сон в летнюю ночь».

78

Первоначально название материковой части Северной и Южной Америки, прилегающей к Карибскому морю. Впоследствии относилось ко всему Карибскому бассейну как району испанской торговли.

79

Озеро в Гайд-парке.

80

Георг III получил прозвище Фермер за грубые манеры и интерес к сельскому хозяйству.

81

Площадь в итальянском стиле и одноименный ресторан в районе Ковент-Гарден.

82

Аллея для верховой езды в лондонском Гайд-парке (искаженное «route du roi» – королевская дорога).

83

Вероятно, имеется в виду Чарльз Джеймс Фокс (1749–1806) – английский парламентарий и политический деятель, убежденный оппонент короля Георга III, идеолог британского либерализма, вождь самого радикального крыла партии вигов. – Примеч. ред.

84

Ромео (Роберт) Коутс (1772–1848) – наследник огромных сахарных плантаций в Вест-Индии. В молодости эмигрировал в Англию. Поскольку наследников у него не было, он до конца дней своих благополучно проматывал имевшееся состояние. Коутс считается одним из самых выдающихся британских чудаков-эксцентриков из‑за своей крайне необычной карьеры актера-любителя.

85

Улица в Лондоне, на которой расположено здание главного уголовного полицейского суда.

86

Судья, санкционирующий аресты и обыски и решающий вопрос о привлечении лица к уголовной ответственности.

87

Ментон, Джозеф (1766–1835) – знаменитый британский оружейник, который произвел революцию в стрелковом деле (спортивной стрельбе), существенно улучшил качество оружия и зарядов, оказав огромное влияние на создание современных артиллерийских снарядов.

88

Актерская династия в Англии XVIII–XIX веков. Наиболее яркими ее представителями были Сара Сиддонс и Чарльз Кембл (1775–1854). Последний играл в Королевских театрах «Друри-Лейн» и «Ковент-Гарден» в пьесах Шекспира и Р. Б. Шеридана, где прославился в роли Ромео. Оставив сцену, он читал лекции о Шекспире.

89

Дамский угодник (итал.).

90

Дон Хуан Австрийский (1547–1578) – испанский полководец, незаконный сын Карла V и Барбары Блуменберг (или Бломберг), дочери регенсбурского бургомистра.

91

Имеется в виду герцог Веллингтон.

92

Карточная игра, популярная в Англии и США.

93

Битва при Лепанто – морское сражение, произошедшее 7 октября 1571 года в Патрасском заливе у мыса Скрофа между флотами Священной лиги и Османской империи. – Примеч. ред.

94

Здесь: глупость несусветная (исп.).

95

Здесь: тупой (исп.).

96

Роман в стихах Вальтера Скотта, написанный в 1808 году и прославивший шотландского поэта.

97

Елизавета I (1533–603), Добрая королева Бесс, Королева-дева – королева Англии и Ирландии с 1558 года, последняя из династии Тюдоров. Время правления Елизаветы иногда называют «золотым веком» Англии.

98

Ганс Гольбейн (младший) (1497–1543) – живописец, один из величайших немецких художников.

99

Джон Хоппнер (1758–1810) – английский художник-портретист.

100

Нащипанные из старой полотняной ткани нитки, употреблявшиеся в качестве перевязочного материала. – Примеч. ред.

101

Жрицы богини Весты в Древнем Риме, дававшие обет целомудрия и пользовавшиеся большим уважением и почетом.

102

Прозвище боксера Джона Джексона (1769–1845), который в 1795 году открыл в Лондоне популярный среди английской аристократии боксерский клуб «Джентльмен Джексон».

103

В некоторых карточных играх: круг игры, состоящий из трех партий. – Примеч. ред.

104

Матерь Божья! (исп.)

105

Твое поведение противоестественно! (исп.)

106

Кухонный молоток, колотушка (исп.).

107

Неизмеримо, многократно, бесконечно (исп.).

108

Здесь: наконец, сразу (исп.).

109

Здесь: правильно, соответственно (исп.).

110

Любовь, любить велящая любимым (итал.) – знаменитое крылатое выражение из «Божественной комедии» Данте.

111

«Красота Анжелики», поэма знаменитого испанского драматурга Лопе де Веги, написанная им в 1602 году на палубе корабля.

112

Новелла Мигеля Сервантеса, опубликованная в 1585 году.

113

Игра слов. По-английски «urn» означает и «погребальная урна», и «чайник».

114

Строка из 143 сонета У. Шекспира.

115

Стиль, манера (исп.).

116

Горячий напиток из молока, вина и пряностей.

Content

Джоржетт Хейер
Великолепная Софи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Сноски