Карен Харпер

Мастерица Ее Величества

Переведено по изданию:

Harper K. Mistress of Mourning: A Novel / Karen Harper. – New York: New American Library, 2012. – 416 p.

Переведено по изданию:

Harper K. Mistress of Mourning: A Novel / Karen Harper. – New York: New American Library, 2012. – 416 p.

© Karen Harper, 2012

© toxawww, Jon Paul, обложка, 2013

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2013

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2013

* * *

«Восковая женщина» из плоти и крови

У истории, с которой вам предстоит познакомиться, две рассказчицы. Одна – королева Англии Елизавета Йоркская, законная супруга Генриха VII, первого короля из династии Тюдоров, занявшего трон в 1485 году. Другая – простая лондонская ремесленница и торговка свечами, 26‑летняя вдова Верайна Весткотт. Впрочем, совсем уж простой Верайну назвать грешно. Среди свечных мастеров она выделяется особым талантом: умеет вырезать на огромных свечах прекрасные ангельские лики и создает восковые образы ушедших из жизни людей так искусно, что они воспринимаются как живые. Именно художественные способности Верайны и послужили причиной ее приглашения в королевский дворец для исполнения тайной просьбы Елизаветы. Оказалось, что у простолюдинки и королевы, несмотря на разделяющую их социальную пропасть, много общего. Прежде всего они женщины, любящие матери, скорбящие о потерянных детях и души не чающие в живых. А потом их объединит еще и полная опасности борьба против общих врагов – борьба, на кону которой не только жизнь близких людей, но и судьба королевства.

Популярная американская писательница Карен Харпер мастерски соединяет в своей новой книге жанры исторического романа и детектива. Здесь есть загадочные убийства и их рискованные расследования, причем реальные события служат не просто фоном для приключенческого сюжета, а органически включены в его развитие.

Начало XVI века – неспокойное для Англии время. Хотя прошло уже 15 лет после окончания кровопролитной борьбы за престол, позже поэтически названной войной Алой и Белой розы (по изображениям на гербах воюющих династий), не все смирились с ее итогами. Долгожданный мир остается хрупким. Заговоры, измены, двурушничество… Всего этого приходится опасаться не только королевскому дому, но и тем, кто ему верно служит. Да и в самой венценосной семье нет полного доверия друг к другу.

Очаровательная Верайна Весткотт далека от политики. Она без лести предана Ее Величеству, поскольку при первом же знакомстве почувствовала в ней родственную душу. Елизавету в народе не зря нарекли Доброй. Верайна тоже добра, но она еще и отважна, умна, решительна, не терпит никакого насилия над собой, способна самостоятельно принимать решения. В окружении королевы ее прозвали «восковой женщиной», имея в виду род занятий мастерицы. Но на самом деле она, конечно, никакая не «восковая», а самая что ни на есть живая, из плоти, крови и страстей, которыми, кстати, умеет управлять. Образ Верайны наверняка окажется близким и понятным женщинам XXI века, особенно тем, кто рассчитывает только на свои силы, деловым, инициативным, с развитым чувством собственного достоинства.

В 2012 году в «Клубе семейного досуга» вышли две книги Карен Харпер: «Последняя из рода Болейн» и «Королева», состоящая из романов «Наставница королевы» и «Отравленный сад». Все произведения относятся к наиболее любимой и изученной писательницей эпохе Тюдоров. Они вызвали большой интерес у читателей, и есть все основания предполагать, что новая книга Карен Харпер также привлечет внимание широкой аудитории.

Юрий Хомайко

Часть первая

Видит, что хорошо идет торговля, – И не гаснет в ночи ее светильник.

Книга притчей Соломоновых, 31:18

Сетования, обращенные к даме

Увы! Как надо спать – без сна лежу. Как танцевать – от ужаса дрожу. Из‑за тебя терплю я столько мук, А ты не замечаешь, милый друг.

Джефри Чосер[1]

Глава первая

20 октября 1501, Лондон

– Подумать только – нам заказали свечи для королевской свадьбы! – воскликнул Джил, мой зять, с порога свечной мастерской.

– Да, нам и еще шести другим мастерским, – напомнила я ему, сидя за прилавком и перекладывая пучки свечей. – Четыре сотни восковых свечей для благодарственного молебна, мессы и свадебного пира. Я так рада, что свадьба состоится на виду у всех. Обожаю свадьбы; наверное, потому, что видела слишком много похорон.

Джил прошелся по лавке, выходившей фасадом на улицу, за которой я наблюдала. Он был невысокого роста, но с мощной грудью и плечами, ведь ему пришлось таскать тюки витых фитилей и металлические формы с тех пор, как он завел собственную лавку в Уимблдоне. Думаю, он понимал, что его положение в «изысканном Лондоне», как он любил выражаться, намного лучше, хотя его еще не приняли в члены Почтенной гильдии Свечных дел мастеров. Я всеми силами пыталась добиться этого, поскольку женщина не могла стать членом гильдии, а мой покойный муж был в ней не последним человеком. Джил взял на себя часть моей работы, и четверо наших подмастерьев бегом бежали, когда он пронзительным голосом приказывал им сделать то, что раньше приходилось делать ему самому.

При звуках его голоса я вздрогнула и задела резцом перья, которые вырезáла на крыльях воскового ангела. Пришлось их затереть. На воске, во всяком случае, ошибки исправить легко. Боже, как же я сожалею об ошибках, совершенных в жизни! Да, если бы я не была так беспечна, может быть, мой дорогой Эдмунд мог бы еще жить и жить.

Я потихоньку спрятала под прилавок свечу с наполовину законченной резьбой, чтобы Джил не видел, что и у этого ангела снова лицо моего умершего сына. Мод и Джил считали меня слабодушной из‑за того, что я так глубоко скорблю о нем, но ведь они никогда не имели и не теряли детей. Это крест, который приходится нести Мод, – отчаянно желать и не иметь ребенка.

– Подмастерья говорят, хорошо бы посмотреть, как испанская принцесса въезжает в Лондон[2], – сказал Джил, вытирая руки о закапанный воском фартук. – Да, кстати, ты сама заберешь нашего Артура из школы или хочешь, чтобы я его забрал? Наверное, Кристофер опять зайдет к тебе, когда мы будем закрывать лавку, а я знаю, тебе хочется, чтобы кто-нибудь ждал парня, когда он выходит из дверей.

Мне, как всегда, хотелось самой встретить моего мальчика и проводить его домой, хотя большинство его сверстников возвращались домой одни. Но Джил был прав, упомянув моего возможного гостя. Как у многих вдов, имеющих доходное дело, у меня было несколько поклонников, и Кристофер Гейдж, член совета Почтенной гильдии Свечных дел мастеров, оказался решительнее всех. Я не стремилась снова замуж после года вдовства, хотя, конечно, доходы значительно возросли бы, если бы его мастерская объединилась с нашей, но мне хотелось, чтобы Кристофера больше волновало то, как относится к нему мой сын Артур. Подобный союз со свечным дел мастером уже помог мне, когда после смерти членов моей семьи я вышла замуж, но, как обычно бывает в браке ремесленников, мои деньги и мои умения добавились в свечную мастерскую Весткоттов. Это было мое приданое, дар моему мужу Уиллу, а его даром мне стал этот чудесный дом и большая мастерская, но прежде всего он сам был мне прекрасным мужем и отцом моих двух сыновей, одного из которых я, увы, лишилась.

На самом деле я не была готова к очередному разговору с Кристофером и уже собиралась сказать, что сама пойду за Артуром. Но тут сквозь окно лавки – настоящее, из стекла, с гордостью подумала я – я увидела прекрасного вороного коня, неожиданно остановившегося у наших дверей. Нет, двух коней. Хорошо одетая пара спешилась, и мужчина, высокий и широкоплечий, дал монетку уличному мальчишке, чтобы тот подержал коней.

– Лучше ты сходи за Артуром, – сказала я, вставая и отряхивая шерстяную бордовую юбку. – Я не знаю этих людей, но, судя по всему, это какие-то богатые клиенты.

– Да, вижу. – Он пригнулся и покосился на них поверх моего плеча.

Так началось самое замечательное приключение в моей жизни.

* * *

В этот поворотный момент своей жизни я, Верайна Весткотт, двадцати шести лет от роду, была свечных дел мастером с прекрасным домом и мастерской, вдовой, имеющей сына Артура, названного в честь английского принца Уэльского[3]. Второй мой сын, двухлетний малыш, мой дорогой Эдмунд, умер четыре месяца назад. К сожалению, мне и раньше доводилось испытывать горечь утрат: семь лет назад от потливой горячки[4] скончались мои родители и брат. Тяжелым ударом была для меня смерть мужа, но, Боже мой, как же я любила Эдмунда!

Он был так похож на меня – золотые вьющиеся волосы, зеленые глаза и тонкая фигурка, тогда как Артур напоминал своего коренастого, с каштановыми волосами отца. Бедняжка Эдмунд так жалобно глядел на меня из своей постельки, словно умолял: «Спаси меня, мамочка!» Я приглашала аптекаря, цирюльника, чтобы отворил кровь, покупала разные травы, приводила священника и молилась, молилась, молилась, но ничто не могло помочь ему. Может быть, я недостаточно тепло укрывала его ночью? Может быть, случайно дала съесть что-то несвежее? Может быть, пропустила начало его заболевания? Я зажгла десять прекрасных свечей, чтобы под конец жизни он купался в свете, но он все же ушел от нас долиной смертной тени.

С тех пор я, как могла, занималась делом, управляя главной лавкой свечной мастерской Весткоттов, а моя сестра Мод и ее муж Джилберт Пенн съехались с нами, чтобы вести мастерскую. Я работала не покладая рук, кротко разговаривала с нашими клиентами в трауре, ведь бóльшую часть наших товаров составляли погребальные свечи или пропитанные воском саваны. В витрине нашей лавки и на деревянных полках внутри я расставила вотивные[5] свечи, которым предстояло гореть на множестве церковных алтарей Лондона во время служб по душам усопших. Когда мне становилось жаль какую-нибудь скорбящую мать, я показывала или даже дарила ей свечу со своей резьбой, изображающую ангела со сложенными крыльями, с лицом, поднятым к небу в божественной надежде.

А ночью я спала, забрав с собой в постель плетеный обруч и спустившийся мячик Эдмунда, и мячик каждую ночь, когда я металась по постели, укатывался, словно это я бросала его в угол.

Все утро, пока не было покупателей, я сосредоточенно, опустив голову, наслаждалась тишиной и одиночеством, не обращая внимания на шум, царивший на людной Кендлвик-стрит. Усевшись на табуретку за прилавком, на котором стояли весы и лежали линейки, я начала вырезать ангельское личико моего мальчика на толстой, диаметром в четыре дюйма, свече высотой в фут. Я не собиралась зажигать ее, потому что мне было невыносимо, что капающий, стекающий воск покроет его лицо, как саван, в который я его завернула… А затем была крышка гроба, затем земля на кладбище близ Сент-Мэри-Абчерч, рядом с могилой его отца. Потеряв Эдмунда, я стала испытывать ужас перед небольшими замкнутыми пространствами.

Я продавала резные свечи довольно дорого, но те, на которых было вырезано ангельское лицо Эдмунда, я не продавала и не зажигала, а складывала в ящик или в сундук с бельем, прятала поглубже, как прятала свою сердечную боль.

– Ну хорошо, – прервал мои воспоминания Джил. – Я схожу за мальчиком, а подмастерьев предупрежу, чтобы они не покидали территорию, пока ты занимаешься с нашими изысканными клиентами.

«Территория» представляла собой лавку из дерева и кирпича, выходившую на улицу, со складом, с жилыми помещениями на втором этаже – дом, имевший Г‑образную форму, окруженный двумя садиками и вымощенный булыжником двор, который вел к конюшням и еще одному складу в глубине. Интересно, каким кажется наш дом этой красивой паре, подходившей к двери лавки, ведь они, во всяком случае, дворяне, а может быть, даже аристократы. Звякнул маленький дверной колокольчик, извещая об их приходе. Боже, какая жалость, что я не спрятала массу своих растрепанных волос под покрывало или под пристойный вдовий чепец, потому что дама выглядела очень модно.

А мужчина – просто потрясающе.

Во-первых, он был так высок, что ему пришлось нагнуть светловолосую голову, чтобы войти. Одет хорошо, но не вызывающе. Его кожаная куртка – кожа привезена из Испании, могу поручиться – сидела на нем как влитая. Черный как вороново крыло плащ накинут на одно плечо. На широком лице с высоким лбом выделялись напряженный рот и необыкновенные светло-серые глаза.

Вначале я почти не обратила внимания на женщину. Разумеется, это муж и жена, которые хотят купить либо праздничные, либо траурные свечи, но почему они не приехали в карете или не послали слугу?

– Миссис Верайна Весткотт? – спросил мужчина.

Я тотчас сделала реверанс.

– Да. Чем могу вам служить?

Пара – ему не было тридцати, а она несколько моложе – обменялась взглядами, смысла которых я не могла уловить. Возможно, они значили: Начинай ты! – Нет, ты!

– Позвольте мне представиться, – сказал мужчина. Низкий, успокаивающий голос был в то же время возбуждающим; я не ощущала ничего подобного, принимая ухаживания Кристофера. – Я – Николас Саттон, а это миссис Саттон. Во всяком случае, для всех остальных, потому что мы хотели бы поговорить с вами частным образом и просить вас обещать никому не рассказывать того, о чем будет идти речь.

Я смотрела на него, лихорадочно перебирая в уме причины такого заявления. Разве они не те, кем назвались?

– Я могу в полной секретности предложить вам свечи для не подлежащей огласке свадьбы или вотивные свечи для тайных служб по душам усопших, – предложила я.

– В самом деле, мы за этим и пришли, – отозвался Николас Саттон и достал из-под плаща свечу, очень похожую на те, что я только что вырезала, но не с личиком Эдмунда, а с улыбающимся херувимом. Да, это и вправду была сделанная мною свеча. Но что они хотят: купить такую же или это главы гильдии производителей воска пришли отругать меня, как ругал Кристофер, за то, что я продаю вещь, которую наше сообщество еще не одобрило и не установило на нее цену?

– Человек, который приобрел эту свечу, сказал, что ее резали вы, – продолжал он. – Я считаю, она слишком хороша, чтобы ее жечь, и то же самое думает та дама во дворце, которая послала нас узнать, не сможете ли вы посетить ее завтра, чтобы она могла частным образом воспользоваться вашими талантами.

Боже мой, как же он красиво говорил! Я молилась, чтобы не выглядеть как деревенская дурочка, которая таращится на эту пару во все глаза. А что же это за дама во дворце?

– Да, все так и есть, – подтвердила женщина, и я впервые рассмотрела ее как следует. Волосы с рыжеватым отливом, миловидное личико, возможно, с тонким слоем рисовой пудры, щеки и свежий рот тронуты кармином. Длинный, классической формы нос и соразмерные черты лица, светло-голубые глаза. – Одна из придворных дам королевы, – сказала она, – хочет встретиться с вами, и, возможно, вам придется сделать для нее резную поминальную свечу по ее указаниям.

– Поминальную свечу, – повторила я. – Да, я понимаю, о чем идет речь, свечу в память о ком-то умершем.

– Дело обстоит следующим образом, – продолжала женщина, стоя поодаль от мужчины, словно они, как мне пришло в голову, не были парой, – если вы завтра рано утром сумеете выскользнуть из дома, мы заедем за вами, как только встанет солнце. Вы можете сказать родным, что мы отвезем вас к себе в дом, где у нас умер ребенок, – это просто история для всех остальных, а знать правду будем только мы трое и эта дама. Она щедро оплатит ваш талант и ваше время, а мы будем сопровождать вас и хранить вашу и нашу тайну.

Я подумала: вдруг они знают, что я потеряла ребенка, и хотят сыграть на моем сочувствии?

– А почему мне запрещено рассказывать об этом, что здесь опасного? – задала я вопрос, раздумывая при этом: возможно, одна из близких королеве придворных дам родила незаконного ребенка, который потом умер, а репутацию ее следует сберечь во что бы то ни стало. Возможно, я могла бы также получить заказ на свечи для месс во спасение души этого младенца, избавления его из чистилища и вознесения на небо.

– Мы можем только надеяться, что вы согласитесь на предложенные нами правила, – сказал Николас Саттон. – Ручаюсь, ваше доверие обернется выгодой для вас и вашей свечной мастерской. – Наши взгляды впервые встретились. Удивительно, все остальное померкло; даже его слова, казалось, отскакивали от меня, я почувствовала себя глупой, неопытной девчонкой, хотя шесть лет была замужем и родила двух детей. Несмотря на свой высокий рост, я смотрела на него снизу вверх. И ощущала себя при нем маленькой, но защищенной. И я кивнула.

– Понимаю, – отозвалась я, и голос мой дрожал больше, чем мне хотелось бы. – Я должна довериться вам и быть готовой завтра. А мы в самом деле окажемся во дворце?

– Ну, не в Бейнард-Касле и не в Тауэре, а в Вестминстере. Да, в самом деле, – подтвердил он и добавил несколько слов на прощание после того, как они купили четыре простые восковые свечи длиною в фут. Возможно, покупка должна была объяснить их сегодняшнее появление здесь, потому что они заплатили мне в полтора раза больше, чем следовало, и быстро ушли.

Я стояла посреди лавки, и все вокруг казалось мне незнакомым. Я приглашена в Вестминстерский дворец, который распростерся вдоль Темзы между Сити и огромным серым аббатством, в котором короновали и хоронили королей. Я, Верайна Весткотт, отправлюсь туда, где происходили турниры, празднества, танцы и великие, потрясшие мир события. Я чувствовала благодарность и за то, что окажусь во дворце, где не буду воображать свое умершее дитя, которое бродит из комнаты в комнату.

Я вернулась к реальности, когда снова раздался звон колокольчика и вбежал мой пятилетний Артур, за которым маячил Джил.

– Мама, мама, мы учили латынь, а еще сложение и вычитание. Значит, я смогу помогать тебе в лавке продавать свечи, вот увидишь!

Я крепко обняла его и поцеловала в макушку.

– Я так и знала, что ты будешь мне прекрасным помощником!

Он попытался освободиться, но я обнимала его все крепче, как всегда, не желая отпускать, тем более что видела, как он растет и в каком-то смысле отдаляется от меня. Как принц Тюдоров Артур, он был наследником, моим и Уилла, и я беспокоилась о его здоровье и безопасности. Я потеряла Эдмунда, но, клянусь всеми святыми, что умру, но не потеряю Артура.

Как мне хотелось рассказать ему, Мод и Джилу о своем удивительном приключении, но, еще даже не отпустив Артура, я только сказала:

– Джил, нужно, чтобы Мод побыла в лавке завтра утром: я пообещала этой паре, что посещу их дом, чтобы посмотреть, какие свечи понадобятся для их часовни; они заедут за мной.

Тут звякнул колокольчик над дверью, и вошел мой поклонник, Кристофер Гейдж.

Он был на добрый десяток лет старше меня, известен и уважаем, популярен в нашем приходе и в церкви и играл важную роль в гильдии Свечных дел мастеров. Почему-то после того, как я познакомилась с Николасом Саттоном, Кристофер показался мне ниже ростом.

Он был крепкого сложения, но носил свой вес легко, расправив плечи и высоко держа голову. На щеках играл здоровый румянец, тщательно расчесанные каштановые волосы были того же тона, что и карие глаза. Он одевался просто, но богато и любил большие, с драгоценными камнями перстни, один из которых дважды пытался вручить мне в качестве обручального кольца. Кристофер был вдовцом с двумя взрослыми детьми. Он был умен и успешен, и Джил с Мод рассчитывали, что он будет способствовать и моему процветанию. Должна заметить, что слияние моей мастерской с мастерской Уилла пошло на пользу нашему браку, который был крепким и сладким и подарил нам двух прекрасных сыновей.

– О моя дорогая! – воскликнул Кристофер и поцеловал мне руку, словно он был благородным рыцарем, а я – его дамой. – Артур, – обратился он к мальчику и потрепал его по голове, так что волосы стали похожи на птичье гнездо. – Джил, – он кивнул и похлопал моего зятя по плечу. – Я возвещаю вам великую радость, как говорится в Евангелии.

Этот человек всегда был весел, если у него были слушатели, хотя, как ни странно, в последнее время он не мог развеять мое мрачное настроение. Он не разделял моего горя и утешал меня тем, что мы просто заведем другого сына вместо Эдмунда, если я соглашусь выйти за него. Но Кристофер не только был другом моего мужа, он знал моего отца, Саймона Ваксмана, что для меня много значило, потому что я обожала своего утонченного и талантливого, постранствовавшего по миру предка. Ребенком я страшно хотела путешествовать вместе с ним, но мало где бывала за пределами Лондона.

– Скажите нам, господин Гейдж, пожалуйста! – просил Артур.

– Мне сходить за Мод? – спросил Джил.

– Разумеется, – ответил Кристофер. Но как только мой зять вышел из комнаты, он сообщил нам: – Свечных дел мастера приобрели землю для нового места собраний Гильдии за Мейден-лейн, там, где сейчас стоит таверна «Петух На Воротах». Бог мне судья, место отличное, не хуже, чем у членов старших гильдий, и мы построим там великолепный холл для собраний. Это даст нам возможность сблизиться с гильдиями, которые находятся под патронажем аристократии или королевской семьи, наподобие вышивальщиков или галантерейщиков, и отдалиться от тех, кто делает сальные свечки для бедных – вонючие и грязные, – сказал он, сморщив нос.

– Есть люди, которые могут позволить себе только такие свечи, – возразила я. – Я знала одного или двух людей, которые всю жизнь откладывали деньги, чтобы купить наши хорошие свечи для своей траурной процессии и для службы во спасение душ дорогих им умерших.

Он еле заметно покачал головой и продолжал:

– Вдобавок король Генрих[6] даровал нам новый девиз, «Истина – это Свет», вместо прежнего: «Верность связывает меня», принадлежавшего королю Ричарду[7], упокой, Господи, его йоркистскую душу. – Он понизил голос и быстро перекрестился. – А в довершение всего, у гильдии должен быть новый герб, и художник хочет, чтобы ты позировала для него, Верайна!

– Я… это замечательно, но кто он, этот художник? – спросила я, чувствуя, что слишком много незнакомых людей касалось сегодня струн моей жизни, хотя я была щедро вознаграждена. Кроме того, я предпочла бы создавать образы, а не быть одним из них. Мне в самом деле хотелось быть художником, как мой отец, а не просто ремесленником.

– Это итальянец, который как-то покупал у тебя вотивные свечи. Я думаю, он случайно зашел в твою лавку. Ты рассказала ему, что твой отец был в Италии, и вы обсуждали восковые статуи, которые заказывали богатые итальянцы, чтобы затем одеть их в одежды покойного, добиваясь полного сходства. Это единственный способ стоять у священного алтаря, чтобы заискивать перед Святой Девой и другими святыми, а? – сказал он с резким смешком. – Но если такая мода привьется у нашей королевской семьи и аристократии, боюсь, цены на воск взлетят.

– Ты хочешь сказать, что художник – это синьор Фиренце? – Мне наконец удалось вставить слово. – Но почему он не обсудил это со мной, когда был здесь?

– После того как он увидел тебя, ему, разумеется, нужно было получить разрешение совета гильдии.

– В том числе твое?

– Я буду горд видеть прекрасное лицо своей будущей жены на нашем новом гербе.

– Значит, вы точно поженитесь? – спросил Артур, в то время как Мод и Джил входили в комнату.

– А, это и есть новость? – воскликнула Мод, захлопав в ладоши, ее лицо просияло.

– Нет, – возразила я. – Новость в том, что мы добились успеха. Кристофер рассказал о новом месте для холла собраний гильдии и о нашем новом гербе и попросил меня позировать для него.

– Да, это все прекрасно, – отозвалась Мод, но вид у нее был уже не такой восторженный. Она моя младшая сестра, и, думаю, ей годами приходилось слышать, как я красива, как умна, а я‑то просто хотела, чтобы она любила меня. А теперь я была хозяйкой лавки, я родила двух детей, а она так стремилась завести собственного, и ее зеленоглазая зависть[8] воздвигала между нами незримый барьер, который мне хотелось каким-то образом разрушить.

Как обычно, чтобы оставить нас с Кристофером наедине, Джил и Мод увели Артура. Я предложила Кристоферу пройтись к огороду в конце двора, но он легонько толкнул меня на табуретку, а сам, опираясь на прилавок, воздвигся надо мной.

– Есть одна вещь, которую мне не хотелось говорить при твоей семье, потому что только ты должна решать, как поступить, – сказал он. – Совет гильдии постановил, что ты должна перестать вырезать и продавать эти свечи с ангелами, пока мы не установим цены и не примем решения о том, как их распространять.

– Но я предлагаю их только проверенным клиентам… и один раз, когда скорбящая мать заметила эти свечи на полках, но у нее не было денег купить…

– Послушай меня! – воскликнул он, ударив себя кулаком по колену, словно пытаясь изобразить раздражение, примерно так, как маленький Эдмунд, когда хотел добиться своего. – Ты не обращаешь внимания на мой совет. Дорогая моя, ты знаешь, что совет гильдии устанавливает все цены, и ни одна лавка не может назначать свои, иначе наше сообщество ослабнет.

– Но я… любая женщина… я не могу стать членом гильдии, сейчас в расчет входит только Джил. Я хочу принести в дар, сделать пожертвование в братскую гильдию Святого имени Иисуса при соборе Святого Петра. – Мне был невыносим собственный вкрадчивый голос. Мне хотелось обладать большей силой, чтобы вести с ним переговоры, когда речь идет о работе. Во всяком случае, я не сказала ничего больше.

– И поэтому, разумеется, я тоже нужен тебе, – сказал он, наклоняясь и беря мои ладони в свои. – Конечно, ты все еще должна отчитываться перед гильдией, поэтому я расскажу им, как ты трудишься одна после смерти Уилла, чтобы содержать эту мастерскую в порядке и пользоваться благосклонностью гильдии.

Да, подумала я, если мы поженимся, этот человек будет владеть третью моих средств. Мало того что я дам обет повиноваться ему как супруга – моя лавка и мои деньги окажутся под его руководством. До совершеннолетия Артура в пятнадцатилетнем возрасте или до тех пор, пока отчим не решит, что мальчик вырос, Кристофер сможет контролировать другую треть этой лавки и наших семейных сбережений, которые теперь, после смерти Эдмунда, предназначены только Артуру. Ручаюсь, он сумел бы неплохо вести дела, но я не была готова доверить ему ни все это, ни саму себя. Ни этот влиятельный, ненасытный человек, ни кто-либо другой не могли сейчас склонить меня к замужеству, и причиной тому была утрата как мужа, так и сына.

К тому же я, что и говорить, ожидала завтрашнего дня, чтобы получить выгодный заказ на только что запрещенные мне свечи с ангелами либо от моих таинственных посетителей, либо от некоей неизвестной дамы. В конце концов, когда я согласилась поехать во дворец, мне еще не было запрещено делать свечи с резьбой. Разве Кристофер не захотел бы услышать об этом визите или о моем будущем заказе?

– Сейчас я могу дать тебе только свой всегдашний ответ, – сказала я ему, – несмотря на твою поддержку и доброе предложение. Спасибо, что держишь меня в курсе возможностей и дел гильдии, которые, конечно, необыкновенно важны для мастерской Весткоттов.

Я чувствовала, как у меня горят щеки и шея, таков мой удел: при моей светлой коже стоило мне поволноваться или отклониться от правды, как сейчас – или когда он упирался взглядом в мою грудь, как будто умел видеть сквозь корсаж. Если бы Кристофер и гильдия знали о моем завтрашнем тайном путешествии, они осудили бы меня, но, клянусь всеми святыми, я поеду во дворец.

Глава вторая

На следующее утро, как только встало солнце, я ждала, расхаживая по нашей лавке. Мне было слышно, как начали шевелиться, просыпаясь, подмастерья, койки которых стояли в кладовой, расположенной этажом выше. Я не один раз перебрала содержимое своего сундука с одеждой, выбирая, что надеть во дворец. Что-то простое и темное, хотя и не черное, чтобы показать, что я знаю свое место как лавочница, торгующая похоронными и траурными принадлежностями? Что-то не совсем обычное, чтобы подчеркнуть, что я художница, а не просто продавщица восковых свечей? Отец как-то сказал мне, что белый – это траурный цвет во Франции, но вряд ли это будет правильно понято, к тому же белое легко испачкать. На самом деле, что бы я ни надела, я все еще в трауре по своему сыну.

В конце концов я остановилась на рыжевато-коричневом платье с коричневой отделкой, отороченном по вороту белкой. Корсаж был нового фасона, с глубоким квадратным вырезом, в котором виднелась батистовая блузка в сборку. Волосы были забраны плетеной сеткой под небольшой шляпкой, белой и зеленой – цветов рода Тюдоров. Талию охватывал мой лучший пояс, из серебряных цепочек, свадебный подарок Уилла. Я ходила взад и вперед по комнате, юбки и плащ шуршали при каждом шаге. Я подтянула рукава, широкие в верхней части, но туго обтягивающие руки от локтей до запястий.

Почему они задерживаются? Мне хотелось уехать до того, как Мод откроет лавку или Джил пойдет провожать Артура в школу. Нет, это никак не может быть какой-то хитрой мистификацией, проверкой, подстроенной Кристофером или гильдией, чтобы посмотреть, расскажу я ему об этом случае или нет после того, как узнала о запрете впредь делать свечи с ангелами.

Да нет же, вот они, Саттоны, сдерживают коней перед входом в лавку, ведя на поводу третьего, серого в яблоках, с прекрасным дамским седлом. Сердце у меня учащенно забилось. Стараясь, чтобы не было видно, что я подглядываю в окно, я присела посмотреть, как Николас Саттон спешивается, оставив женщину сидеть верхом. И тут же поспешила к двери, торопясь открыть ее, прежде чем он постучит. Я даже придержала колокольчик, чтобы он не звякнул.

– Я вижу, вы полностью готовы, миссис Весткотт. – Его серые глазе смерили меня с головы до ног. Если влюбленные взгляды, которые бросал на меня Кристофер, служили только поводом для раздражения, то от единственного взгляда этого человека у меня внутри все перевернулось. Я могла бы поручиться, что заслужила его одобрение, потому что он улыбнулся, сверкнув белыми зубами, и на какой-то момент наши глаза встретились.

– Я действительно готова, – откликнулась я, хотя, возможно, это было не совсем правдой.

Я вышла вслед за ним – дул свежий ветер, – закрыла и заперла дверь. У дома был кирпичный приступок в три ступеньки, для наших клиентов, чтобы удобнее было сесть на коня, но Николас Саттон, очевидно, его не заметил, а может быть, торопился, потому что подставил сложенные ладони, чтобы я могла наступить на них ногой, и слегка подтолкнул меня вверх. Я расправила юбки, дрогнувшей рукой взяла тонкие кожаные поводья и тут только поняла, что нужно было надеть перчатки для верховой езды.

– Доброе утро, – приветствовала меня миссис Саттон. Вскоре я узнала, что ее настоящее имя Сибил Винн. Должна заметить, мне так и показалось, что они не муж и жена, и я была рада этому. – Мы поедем к причалу у Стил-Ярда, а потом по реке, – объяснила она мне.

Повернув к югу, мы ехали друг за другом по улице, где народу все прибавлялось, по мере того как лоточники и лавочники направлялись в те районы Лондона, где они продавали свои товары, в районы, где выставляли напоказ изделия холлы торговых гильдий: торговцев шелком и бархатом, бакалейщиков, торговцев мануфактурой, скорняков, портных и торговцев скобяными изделиями, галантерейщиков, вышивальщиков и так далее. По мере того как мы приближались к реке, в воздухе все сильнее чувствовались запахи пивоварен и рыбных рынков.

Мне раньше приходилось плавать по реке на наемном баркасе, но на частном и уж точно на таком красивом, что дожидался нас и наших коней, – никогда. Шестеро гребцов были не такими шумными и не обладали такими пронзительными голосами, как наемные, все они были в одинаковых зеленых ливреях. Зеленый полог с кисточками защищал три прикрепленных к палубе обитых скамьи от солнца и дождя. И я поняла, что дама, пославшая за мной, очень близка королеве.

– Навстречу ветру и приливу, – произнес Николас Саттон, усаживая меня между собой и Сибил, в то время как наши кони стояли в загоне на корме баркаса.

Навстречу ветру и приливу, повторила про себя я. Когда Николас Саттон произнес эти слова, имел ли он в виду их более глубокий смысл, то есть что мы должны страдать от утрат, переносить испытания и все же идти вперед? Или все это мое грустное настроение, а в его словах не было ничего особенного?

– Меня в самом деле зовут Николас Саттон, – сказал он, слегка повернувшись ко мне, – а вы можете звать меня Ником.

Раздумывая, означает ли такая фамильярность, что он вовсе не придворный, я кивнула. Как только мы отплыли от причала Стил-Ярда, мне пришлось придерживать шляпу обеими руками. Ветер раздувал выбившиеся непослушные пряди у висков. Шапочка миссис Винн оказалась совершенно подходящей для такого случая; возможно, подумала я, таковы требования для прислуживающих придворным дамам.

Королева Елизавета Йоркская[9] была известна как Добрая Королева благодаря своей щедрости и многим благодеяниям. Я дважды мельком видела ее на улицах Лондона, когда она принимала участие в шествии, в красивом наряде, причесанная волосок к волоску, в то время как мои волосы рвал ветер, забивая их мне в глаза и рот. Ее союз с королем Генрихом VII помог залечить раны долгой гражданской войны между сторонниками Ланкастеров и Йорков[10], потому что она была старшей дочерью и, следовательно, наследницей короля Эдуарда IV и сестрой этого бедного мальчика, так недолго правившего короля Эдуарда V[11]. Ее Величество могла гордиться тем, что в ее жилах текло больше истинно королевской крови, чем в жилах короля, его претензии на трон были неубедительны из‑за его предков, которые считались незаконнорожденными. В битве при Босворт-Филде Генрих Тюдор завоевал себе королевство, а прежний король, Ричард III, пал в бою.

На берегу я видела людей, которые показывали на нас рукой и, заслоняясь ладонью от солнца, старались получше рассмотреть: значит, баркас опознали как королевский, хотя на нем не было герба и знамен. Я радовалась путешествию, сказав себе, что сегодня передо мной расстилается весь Сити города Лондона. На востоке неясно вырисовывался Тауэр, на Лондонском мосту кипела жизнь – ведь он был окружен множеством лавок и домов. К северу виднелся собор Святого Павла, где в скором времени Артур, принц Уэльский, обвенчается со своей испанской принцессой, Екатериной Арагонской, которая пока еще не прибыла в Англию.

Когда мы покинули пределы Сити, мне показалось, что я вижу квадратную каменную башню Сент-Мэри-Абчерч на пологом склоне холма, церкви нашего прихода, на кладбище которой похоронены Уилл и Эдмунд и в которой я заказывала столько служб. Время от времени, несмотря на удовольствие от легкой беседы с моими спутниками, я вытягивала шею, чтобы посмотреть вперед, в направлении Вестминстера, но мы еще не пересекли широкого изгиба реки.

Кроме того, несмотря на то что я не сводила глаз с панорамы проплывающего мимо Лондона, я все время ощущала, что рядом со мной находится этот высокий человек. Даже без своей плоской бархатной шляпы с пером он был выше меня, по крайней мере, на голову. Его обутые в сапоги ноги были в полтора раза больше моих, которые я старательно прикрыла юбками. Его бедро прижималось к моей юбке, и, хотя я не могла ощутить его мускулистую ногу, мне почти что хотелось этого. Каждый раз, как он шевелился или поворачивался ко мне или, указывая на что-нибудь, брал меня за локоть, меня бросало в дрожь, и я должна была делать над собой усилие, чтобы не смотреть на него.

Но вот слева от меня появилось высокое каменное Вестминстерское Аббатство и просторный Вестминстерский дворец, прятавшийся в складках его каменных одежд. Он не был ни тяжелым, ни громоздким, а, казалось, плавал где-то между рекой и утренним туманом с полей. Мне приходилось раньше гулять у его стен и около разбросанных деревянных двухэтажных зданий. Кто в Лондоне не мечтал увидеть знаменитых, прекрасных обитателей дворца? Я была заворожена одним его видом так же, как прежде меня заворожили эти приехавшие за мною люди. В первый раз за долгое время я воспрянула духом.

Мы причалили у ворот, ведущих к реке, тех, что были ближе к дворцу, и пошли вдоль деревянного причала, охраняемого фантастическими вырезанными и раскрашенными существами: единорогом, драконом и…

– Это грифон, наполовину лев, наполовину орел, один из символов Его Величества, свидетельство его валлийских корней, – пояснил Ник, словно прочитав мои мысли, что не очень мне понравилось. Он снова легко тронул меня за локоть, чтобы повести в верном направлении, и я ощутила жар, как от плавящегося воска, даже испарина выступила. Я понимала, что должна взять себя в руки. Мне нужно было оставаться спокойной и внимательной, я должна безупречно выглядеть и говорить наилучшим образом.

У ворот высокие стражники с алебардами были одеты в изумительные мундиры, радовавшие мой глаз художника: вышитую на них алую розу Ланкастеров окружали золотые виноградные листья, от которых исходило сияние. Я знала, что в этих стенах находятся Суд лорда-канцлера, Суд королевской скамьи и Суд общих тяжб[12]. Я надеялась увидеть их хоть одним глазком, но, когда перед нами открылся длинный коридор, надежда моя угасла. Здесь был настоящий лабиринт. Поворот за поворотом, проход через просторный зал, пустой, по которому взад-вперед сновали посыльные и слуги. Я прикусила нижнюю губу, но тут же заставила себя расслабиться и разжать стиснутые кулаки.

– Сюда, миссис Весткотт, – сказал Ник, и мы снова повернули. Здесь встречалось еще больше слуг: одни – нагруженные подносами, другие несли что-то еще. Простые, не из полированного олова или бронзы, светильники по стенам. Мы стали подниматься по узкой, крутой каменной лестнице. И только тут я поняла, что меня ведут черным ходом. Потому что меня не должны видеть важные персоны? Потому что я всего лишь лавочница, которой просто дали поручение? И снова Ник Саттон прочел мои мысли.

– Не волнуйтесь, – спокойно произнес он. – Лестница для слуг только из‑за того, что, как мы уже говорили, дама хочет, чтобы ваш визит и ваши услуги оставались частными.

В тускло освещенном коридоре мы остановились, и Ник стукнул костяшками пальцев в дверь – раз, потом еще три. Дверь открылась, и выглянула дама, прекрасно одетая, в платье, чем-то напоминавшем одежду Сибил.

– Свечная мастерица? – спросила она.

– Да. Миссис Весткотт, урожденная Ваксман, – объяснил ей Ник.

Им была известна моя девичья фамилия! Тогда, возможно, мое пребывание здесь связано с доброй славой мастерской моих родителей, с талантами моего отца. Но ведь они говорили, что той даме понравилась свеча с резным ангелом моей работы.

Что касается моего умения делать резьбу, то, когда много лет назад отец делал лица и руки для погребальных восковых статуй лондонской знати, он научил меня лепить лица из воска, самого подходящего цвета для трупа, хотя он применял растительные красители, чтобы придать воску оттенок живой плоти. С тех пор я резала только лица на свечах. Но я помню, что сделанные отцом статуи выглядели так, словно могут дышать и двигаться. Иногда, наблюдая за его работой в мерцающем свете свечей, я не сомневалась в этом. Эти фигуры, не то призраки, не то духи, были дурным сном моего детства, до того как мне пришлось узнать, что настоящие кошмары – смерть тех, кого любишь и кого трагически теряешь.

Женщина сделала шаг назад, а Ник жестом показал, что я должна войти. Мне не хотелось, чтобы он и Сибил оставили меня. Я схватилась за руку Ника, державшую меня за локоть, словно я могла броситься бежать.

– Сюда, пожалуйста, – сказала женщина, и я неохотно выпустила его руку. Моя новая провожатая была хороша собой, в высоком головном уборе с вуалью, прикрывающей волосы. – Ваши друзья подождут вас здесь, а затем проводят домой, – объяснила она. – Я леди Миддлтон, к вашим услугам, миссис Весткотт.

Наверное, я должна сказать даме, которая вызвала меня, что я к ее услугам, так, как я говорю у себя в лавке?

И тут впервые подозрение относительно того, кто мог стоять за всем этим, ошеломило меня. Я едва не запуталась в собственных юбках, увидев прекрасные гобелены в изысканно обставленной комнате, по которой мы шли, – настоящие тканые гобелены, не разрисованный холст. На полу не простые тростниковые половики, а роскошный турецкий ковер. Мягкие кресла, полированный стол, на нем резные шахматы из оникса, а на небольшом столике-маркетри разбросаны рисованные игральные карты. Все знали, что лицо карточной королевы было изображением прекрасной Елизаветы Йоркской, жены Генриха VII. Золотой бокал лежал рядом с игральными костями, блестевшими в утреннем солнце, лившемся сквозь окно. Мы разбудили нескольких маленьких мопсов с шелковыми ушками, спавших на прелестных вышитых подушках и…

Леди Миддлтон постучала в блестевшую полированную дубовую дверь, к которой мы подошли, и приложила к ней ухо.

– Войдите, – прозвучал чистый женский голос, слегка приглушенный дверью. Дверь открылась, и я оказалась перед королевой.

Королева Елизавета Йоркская

Клянусь Святой Девой, я не ожидала, что эта свечных дел мастерица, за которой я послала, окажется такой молодой или такой красивой. Но на самом деле прошло восемнадцать лет с тех пор, как ее отец, работавший с воском, изваял очень похожее изображение моего царственного отца, короля Эдуарда IV, для его гробницы. До сих пор у меня перед глазами эта прекрасная восковая фигура в Аббатстве, мы, перепуганные дети, собравшиеся вокруг, и мать в слезах, окруженная епископами, аббатами и священниками с длинными черными горящими свечами. Словно отец был еще жив, его восковой портрет поддерживали, чтобы он стоял, раскрашенный, в парике, одетый, в короне, держа в одной руке скипетр, в другой – серебряную с золотом державу. Но мы знали, что наш дорогой отец на самом деле лежит рядом в своем свинцовом гробу, совсем мертвый.

Верайна Весткотт склонилась в низком реверансе, молодец, – я заметила, как дрожат ее пальцы. Что она, в сущности, знает о том, как вести себя при встрече с членами королевской семьи? Я сделала шаг и коснулась ее плеч, чтобы поднять ее.

– Благодарю, что ты пришла. Поминальная свеча, которую, как мне сказали, сделала ты, превосходна.

– Благодарю вас, Ваше Величество. Я к вашим услугам.

– Леди Миддлтон, пока больше ничего не нужно, – сказала я, чтобы отпустить последнюю даму из моей свиты. Мне редко удавалось бывать одной, а ради такого случая я хотела именно этого. Когда она сделала реверанс и, пятясь, удалилась, я знáком показала Верайне, чтобы она вместе со мной подошла к окну. Из него открывался чудесный вид, потому что двор еще не тронули ранние морозы. Длинноногие розы щеголяли раскрывшимися там и тут цветами – сплетшиеся йоркские и ланкастерские розы, как я всегда называла их про себя, – а в двухъярусном фонтане плескалась вода. Несмотря на прохладный воздух, я держала створки окна приоткрытыми. Эта робкая женщина, конечно, представить себе не могла, что я примерно в том же состоянии, что и она.

Мне не хотелось, чтобы то, что я ей скажу, услышал кто-нибудь, стоящий за дверью. Или чтобы всевидящая матушка Его Величества, Маргарет Бофорт, леди Стенли, вдруг без доклада вплыла в комнату, как любила это делать, хотя она должна была сегодня утром присматривать за обучением принца Генри. В отличие от всегда послушного старшего сына Артура, Генри был себе на уме.

– Как я уже сказала, я высоко оценила твою свечу, – сказала я ей. – Особенно потому, что твой отец обладал искусством не только делать из воска прекрасные лица, но и придавать им необыкновенное сходство с оригиналом, я задаю себе вопрос: обладаешь ли ты таким же богоданным даром?

Я заметила, что миссис Весткотт не знала, должна ли она встретиться со мной взглядом или смотреть вниз, поэтому сказала:

– Это очень важно для меня, поэтому я прошу, давай разговаривать лицом к лицу.

Умница, она поняла мой намек и подняла глаза, встретившись со мной взглядом. У нее были красиво изогнутые брови, а глаза зеленые и неспокойные, как поля вдоль Темзы близ Ричмонда, где прилив меняет направление.

– Да, Ваше Величество. Я вырезáла лица людей, которых знала живыми или по детальным портретам.

– Твой отец вырезал восковое изображение моего отца по гипсовой маске, сделанной кем-то еще, но у меня нет ничего такого для того, что мне требуется, – торопливо сказала я. О, во мне проснулась надежда, я подумала, что смогу обладать не только миниатюрными портретами моих умерших ангелов, малютки Элизабет и Эдмунда, совсем крошки.

– Давай я покажу тебе, что я имею в виду, – сказала я ей и, взяв с письменного стола, протянула ей соединенные между собой два парных портрета в овальных рамках, портреты моих умерших детей. – Дочери было всего три года, а милому Эдмунду только четыре месяца, и мне мало того, что у меня сохранилось, и…

Я увидела, что Верайна Весткотт вдруг качнулась и оперлась рукой о стену, чтобы устоять на ногах. Слезы брызнули у нее из глаз и потекли по щекам. Но, как я слышала, она имеет дело с похоронами и с погребальными принадлежностями. Что такого я сказала? Она выглядела испуганной и смятенной. Мои надежды рушились.

– В чем дело? – задала я вопрос. – Ты не умеешь резать восковые лица?

– Я… простите меня, Ваше Величество, – прошептала она, кончиками пальцев смахивая слезы со щек, – но я тоже потеряла сына Эдмунда, правда, не четырехмесячного, но всего четыре месяца назад. С моим сыном Артуром все в порядке, но я снова и снова вырезаю лицо моего Эдмунда, и эта утрата не дает мне покоя.

– Я… я понимаю, – все, что я сумела сказать. Когда умирали мои дети, мне хотелось причитать и рвать на себе волосы, как причитала моя мать, когда узнала, что ее малолетние сыновья[13] пропали в Тауэре. Но сейчас я, дочь, сестра и жена короля, чуть было не обняла эту незнакомку, чтобы утешить ее, при этом сама пребывая в отчаянии по той же причине. Мой супруг король являл силу и стойкость в своем горе, и я делала вид, что я тоже. Но меня терзали мысли о смерти двух моих детей. Даже хуже, клянусь Святой Девой. Я боялась, что Господь Бог покарал меня за смерть двух других царственных детей, которых я, возможно, могла бы спасти, моих любимых братьев, несомненно, убитых, но кем? Все последние десять лет я тайно пыталась выяснить это и собираюсь и далее сделать все, чтобы обнаружить, кто их убил.

Миссис Верайна Весткотт

Я во все глаза смотрела на королеву – она тоже старалась сдержать слезы – и вдруг поняла, чего она от меня хочет. Ну конечно, меня позвали не для того, чтобы резать для нее херувимов или ангелов на свечах, а чтобы вырезать на них лица ее покойных детей. Благослови Господь нашу королеву, ведь она потеряла двоих детей, а не одного, как я. Возможно, выполняя для нее эту работу, я найду утешение в собственном горе. Разумеется, Эдмунд – распространенное имя, но меня вдруг поразило, что имена моих сыновей тоже Артур и Эдмунд. Разумеется, их назвали, как было принято, в честь членов королевской семьи. Чувствуя себя неловко из‑за того, что расплакалась, я внимательно рассматривала две овальные, в золотой оправе, миниатюры, которые дала мне королева. Размером они были не больше моей ладони.

– Конечно, у тебя не будет изображений в профиль, – сказала она, тоже склонившись над ними. – Но я могу описать их, или, возможно, тебе поможет то, что ты посмотришь на моих других детей, потому что у младшей, Мэри, нос точь-в‑точь как у Элизабет, а нос Генри похож на нос Эдмунда, да и подбородок тоже.

Легкий цветочный аромат исходил от ее вуали, спускавшейся с высокого головного убора, украшенного драгоценными камнями, мерцавшими в свете раннего утра. Я видела отчаяние, горе, которое она старалась спрятать, в ее светло-голубых глазах с крошечными морщинками в уголках глаз. Она была белокурой красавицей с тонкой кожей и нежным румянцем, но, стоя так близко, я видела, что ее полные губы, изогнутые, как лук Купидона, напряженно стянуты в ниточку. Я считала, что ей лет тридцать пять, но она выглядела старше своего возраста и казалась измученной. Сможет ли предстоящая свадьба ее первородного сына и здоровье всех троих ее оставшихся в живых детей унять ее горе?

– Да, – ответила я. – Думаю, я смогу вырезать для вас такие свечи с вашей помощью. Разумеется, я не осмелюсь взять эти портреты для работы у себя в мастер…

– Нет. Нет… я надеялась, ты сможешь работать здесь – по крайней мере, несколько часов каждый день. Мы сделаем так, чтобы тебя сопровождали во дворец и обратно, конечно. Николас Саттон вполне достоин доверия, он скромен и надежен. У меня поблизости есть для тебя комната для работы, и в ней запас прекрасного дорогого пчелиного воска. Дело в том, – сказала она шепотом, мне приходилось почти читать по губам, – что я хочу иметь – за хорошую плату – не свечи, а изображения детей в натуральную величину. Не для их гробниц в Аббатстве, а только для меня. Я показала бы тебе этот воск. Не здесь. А в комнате, которую я приготовила для работы, если ты пойдешь взглянуть на нее.

«Если я пойду?» – подумала я, ведь эта женщина может просто приказать мне.

– Я к вашим услугам, – заверила я ее.

К моему удивлению, Ее Величество повела меня не к той двери, через которую я вошла в комнаты, а к другой, скрытой за большим тканым настенным ковром, на котором была изображена Богоматерь с Христом на коленях у подножия распятия. Мы пересекли короткий ярко освещенный коридор и прошли в другой.

У меня учащенно забилось сердце. Стены были сложены из тяжелых толстых камней. Два светильника неярко горели у поворота и на другом конце коридора. Я увидела хорошо освещенную тесную комнату с низким потолком. Королева вошла, но я задержалась. Во всяком случае, в комнате размером десять на двенадцать футов была в углу другая маленькая деревянная дверь, и мне захотелось убежать через нее. Непослушными руками я ухватилась за дверной косяк. На лбу выступил пот. Я слышала удары собственного сердца. Меня охватил страх, что весь дворец вот-вот обрушится на меня и погребет навсегда.

– Я… Я боюсь небольших замкнутых пространств, – выпалила я, надеясь, что не покажусь трусихой королеве, которая в юные годы вынуждена была укрываться в Аббатстве во время гражданской войны.

– Тогда мы будем держать вон ту дальнюю дверь открытой, и ту, в которой ты стоишь, тоже, – сказала она и взяла меня за руку, словно была моей близкой подругой или сестрой. – Видишь, – сказала она, показывая свободной рукой, – вот четыре куска прекрасного воска для лиц и рук, а я позабочусь об одежде, набивке для тел, волосах… я могу отрезать свои собственные, они подойдут наилучшим образом.

– Ч‑четыре? – заикаясь, переспросила я. Я была польщена и испугана тем, чего она от меня ждет. Чего она хочет? Чтобы я сделала два изображения ее умерших детей или больше, на случай, если умрет кто-то еще? Здесь было какое-то ужасное несоответствие, я чего-то не понимала.

– Две статуи моих усопших детей и две моих убитых царственных братьев. Они все должны быть у меня, священные, уцелевшие хотя бы таким образом, если я не сумела спасти их жизни. Я буду направлять тебя в том, что касается сходства с моими бедными усопшими братьями – Эдуардом, которому трон принадлежал по праву, и маленьким Ричардом, герцогом Йоркским, который должен был стать королем, если бы что-то случилось со старшим братом. И все это должно оставаться тайной, известной только нам, поклянись!

Широко раскрыв глаза, касаясь спиной камня, я могла только кивнуть. Пусть она окружит меня почетом и даст мне целое состояние, но ради всех святых, во что я ввязалась? По спине у меня пробежали мурашки, ведь она хотела от меня гораздо большего, чем я могла сделать с простой свечой. Была ли наша дорогая королева – да и я сама – преданной и любящей или безумной?

Глава третья

Миссис Верайна Весткотт

Поплотнее завернувшись в халат, в теплых домашних туфлях, я в этот вечер расхаживала по спальне. И не могла поверить своему везению – или это было невезение? Сумею ли я выдержать длительную работу в этой похожей на склеп комнате, где будут лежать восковые фигуры четырех умерших детей?

И хватит ли мне умения? Что, если моя работа не понравится королеве? Я не сомневалась, что сумею вырезать эти лица, да и руки тоже, но они не должны остаться мертвенно-бледными. Елизавета Йоркская хочет видеть спящих детей на кроватях, а не трупы на гробницах. У меня сохранился отцовский, написанный от руки травник, где говорилось, какие корни могут придать воску живые оттенки. Хотя я наблюдала, как он окрашивает воск, сама никогда не пыталась сделать даже цветную свечу, только черные для похорон, которыми мы все время торговали. Или я могла бы договориться с кем-нибудь, чтобы моим восковым фигурам придали подобие жизни. Возможно, итальянский художник, синьор Фиренце, тот человек, чью кандидатуру можно было бы обсудить с королевой. Или вот еще: мастерская Кристофера производит лучший сургуч для запечатывания писем, чтобы придать расплавленной смеси красноватый оттенок, он добавляет разведенную маслом краску в порошке. Быть может, чуточка его киновари[14] придаст оттенок живой плоти этому прекрасному cera Bianca[15], купленному королевой. Но как я сумею утаить все это от моих родных и друзей… и от Кристофера? Нужно придумать какое-то объяснение, такое, чтобы самые близкие могли в него поверить.

Услышав полуночный звон колоколов церквей Сент-Мэри-Абчерч и Сент-Суитинс, я погасила свечу и заставила себя лечь. Плотно задернула полог, чтобы не дуло, взяла в постель плетеный обруч и мячик Эдмунда и уставилась в темноту под балдахином. Слова королевы вновь и вновь раздавались у меня в ушах… смерть ее маленькой дочери и Эдмунда… лицо моего Эдмунда… мне не нужно вырезáть лицо моего сына для королевы.

И два ее брата, совсем мальчики, так называемые пропавшие в Тауэре принцы. Их дядя, Ричард, герцог Глостерский, брат короля Эдуарда IV, как предполагают, поместил их туда ради безопасности после смерти их отца-короля. Настоящему наследнику, королю Эдуарду V, было тогда двенадцать лет. Вскоре Глостер провозгласил себя королем Ричардом III, утверждая, что мальчики незаконнорожденные, потому что их отец подписал брачный контракт с другой женщиной до женитьбы на их матери.

Вдовствующая королева, мать мальчиков, и их сестра, ныне царствующая королева, нашли убежище в Вестминстерском Аббатстве после того, как Эдуарда V забрали в Тауэр. Наша теперешняя королева была старшей дочерью и защитницей остальных детей, множества дочерей и еще одного брата, который пока еще был с ними, Ричарда, герцога Йоркского. Но советники и епископы короля Ричарда добились того, чтобы королевская семья разрешила младшему принцу быть спутником брата в Тауэре.

Затем случилось несчастье, неразгаданная тайна нашего времени. Оба мальчика просто исчезли. Ходило множество слухов, утверждавших, что их дядя, ставший королем, разделался с ними, чтобы расчистить себе путь к трону. Но враги теперешнего короля Генриха VII – а их было много, несмотря на то что он с Божьей помощью одержал победу над королем Ричардом при Босворт-Филде – распространяли слухи, что это Генрих Тюдор отдал приказ умертвить мальчиков, чтобы они не стояли не его пути. И женился на их сестре, чтобы прекратить распри Ланкастеров и Йорков. Все это касалось пропавших принцев – но никак не Ее Величества. А теперь касается и меня.

Королева Елизавета Йоркская

После того как все во дворце затихло – мне было слышно медленное, ровное дыхание придворных дам с их кроватей на колесиках на другом конце комнаты, – я встала и набросила накидку поверх пеньюара. Подобно босому кающемуся грешнику, я направилась в темноте в каменную комнатку, которую стала считать своей другой спальней. Когда за моей спиной зашелестел ковер, я вздрогнула, представив себе, что случится, если обнаружится, что я исчезла, и мои дамы поднимут шум и крик и пошлют за королем. Жаль, что никто не поднял такой тревоги, когда мои братья исчезли из Тауэра. И до сих пор никто не говорит ничего, кроме того что они пропали. Сейчас мы уже знаем, что они исчезли, то есть пали от чьей-то безжалостной руки.

Я оставила гореть единственную большую свечу в этой комнате с кусками воска, лежащими на досках, из которых я потом велю изготовить три кроватки и колыбель. Мне было жаль, что здесь раньше была гардеробная со стоком, по которому нечистоты сливались прямо в Темзу, до того как началась новая эпоха ночных горшков в закрывающемся стульчаке, заменивших простые ночные горшки. Но когда я сказала, что хочу использовать это помещение как собственную часовню, куда больше никто не мог бы заходить, сток пришлось перекрыть, стены отскрести, а черный ход прорубить из коридора для слуг. Таким путем эта свечница и ее страж – я использую Николаса Саттона, потому что он стремится вернуть себе наше расположение – будут входить и выходить. Бедняга Николас: он и его родня потеряли состояние, связавшись с проигравшей в войне стороной, а я знаю, что он честолюбив и хочет изменить свое положение и обеспечить будущее рода.

Я погладила один из кусков этого чудесного воска, который где-то в сельской местности нашел для меня Николас. Воск был гладкий, как детская щека, которой, возможно, он когда-нибудь станет. Я молилась, чтобы она оказалась хороша, эта Верайна Весткотт. Мне известно, что в ее мастерской изготовляют превосходные пропитанные воском ткани для саванов и гладкие бездымные вотивные свечи, которые она режет так искусно, что, глядя на свечу, которую мне подарили, я слышу ангельское пение.

В этом моем святилище мои дорогие будут покоиться под моей защитой… но вот снова я вижу брата Ричарда в тот последний день. Наши жизни в опасности, в королевстве царит хаос, мы тайно пробрались в Аббатство, спрятав драгоценности в постельном белье. Все рушилось. Только два сына среди нас, семи дочерей, – драгоценные сыновья, которые должны были оказаться на троне. Старший, принц Эдуард, провозглашенный новым королем, был привезен из замка Ладлоу в Уэльсе в Тауэр нашим дядей Ричардом, герцогом Глостерским, дабы быть под его защитой, – так нам объяснили. Увы! Ложь, кругом ложь. Мы, женщины, – мать, я, мои сестры – столпились вокруг Ричарда, когда они пришли за ним, сказав, что он должен находиться вместе со своим братом, быть товарищем его игр.

– Я не могу позволить своему последнему сыну остаться без материнской заботы, – настаивала мать, ее красивое лицо вытянулось и побледнело. Она стояла перед епископом и стражниками, которых прислал дядя. – Бесс, что делать, что мне делать? – шептала она мне, потому что я, ее старшая дочь, семнадцати лет от роду, оказалась для нее единственным советником и утешителем в нашей изоляции после смерти отца. – Мы не можем разрешить уехать и Ричарду.

– Но ведь они правы, когда говорят, что Эдуарду там одиноко, – убеждала я ее. – Нужно поддерживать в нем бодрость, ведь он законный король. Насколько веселее им будет вместе!

Ричард тоже умолял мать.

– Да, мама, пожалуйста, я хочу поехать. Прошу тебя, не бойся. – У него были белокурые волосы и голубые глаза, как у всех нас, унаследованные от наших красивых родителей. Ему было десять лет, и голос у него еще не ломался. И я слышу его до сих пор, милый, высокий голос. – Я буду помогать Эдуарду, защищать его, буду учиться и играть вместе с ним, а когда он станет править, буду на его стороне, – убеждал мальчик.

– Бесс, я этого не вынесу, – сказала мама, словно не слыша его.

– Ведь нам дал слово епископ, дал слово дядя Ричард, – говорила я ей. – Почему бы мальчикам не быть вместе и не поддерживать друг друга, как мы с тобой здесь поддерживаем одна другую?

Вот это и решило все, я уверена. Какая глупость – поверить моему дяде, поверить человеку, рвущемуся к власти, особенно такому, кто сам провозгласил себя королем, как впоследствии мой муж.

Миссис Верайна Весткотт

На следующее утро, едва рассвело, я с удивлением увидела, что Ник Саттон поджидает меня снаружи в одиночестве, но конь у него только один. Одет он был проще, чем накануне: поношенные сапоги для верховой езды, шерстяная куртка и короткий плащ. Что-то изменилось? Мне сегодня не придется ехать? Я выскочила из дома, таща кожаную сумку, набитую инструментами, предназначенными для того, чтобы резать и разглаживать воск. Первое, о чем я попрошу, – это медный чайник и уголь, чтобы греть его, ведь Ее Величество сказала, что у меня будет все, что мне нужно.

При этой мысли я покраснела, потому что мне нужен был кто-то вроде Ника Саттона. Сильный, красивый, смелый, – как Ланселот в легендах об Артуре, думала я. В своих самых диких, самых дурацких мечтах я хотела, чтобы за мной ухаживал Ник Саттон, а не Кристофер Гейдж.

Мы пожелали друг другу доброго утра. Он сразу объяснил, что Сибил не смогла приехать, а Ее Величество не хочет, чтобы кто-то еще знал, как обнаружить меня во дворце или в городе, поэтому возить меня туда и обратно будет он один. Я видела, что он уверен, что слову королевы – да и его собственному – следует повиноваться беспрекословно; кроме того, я понимала: королеве нужно сохранить тайну. Неужели ей приходится скрывать свое стремление сберечь память о своих детях и своих братьях даже от короля? При этом я осознавала, что мне придется придумать для своих родных и, возможно, друзей достаточно убедительную историю о том, почему я каждый день уезжаю из дома с таким красавцем, несомненно, благородного происхождения, как бы он ни был одет сегодня.

Ник сложил мои вещи в седельный мешок и подсадил меня в седло позади себя. Я почувствовала себя неловко, когда мне пришлось ухватиться за него, а он скомандовал басом: «Поехали!» Удивительно, но в этот момент мне было наплевать, увидит нас Кристофер или нет, потому что я уже придумала историю, чтобы скрыть правду, хотя, вероятно, в конце концов придется за все это расплачиваться. Но надо сознаться, скакать на коне, прижимаясь бедрами к телу этого человека, было, мало сказать, приятно – это было совершенно потрясающе.

– Ты знаешь, почему на самом деле послали за мной? – спросила я, когда мы повернули к реке.

– Знаю, потому что это мне предстоит привозить вас работать и увозить обратно и охранять. Я постараюсь не беспокоить вас во время работы.

Что он, шутит? Разумеется, он не знает, как волнует меня. Или, возможно, как раз знает, как вообще действует на женщин. Интересно, женат ли он, пусть и не на Сибил Винн. Я решила сменить тему и сказала:

– Сегодня ты одет по-другому.

– Позаимствовал наряд у грума из королевских конюшен. В зависимости от поручений Их Величеств я одеваюсь, переодеваюсь, скачу в деревню или остаюсь в городе. – Он фыркнул, а я ощутила, как его ребра поднялись и опустились.

– Ты служишь им обоим или только королеве? – Хотя я говорила, обращаясь к его широкой спине, а уличный шум не смолкал, он, похоже, отлично меня слышал.

– По большей части королеве, хотя, думаю, по распоряжению короля, но все это долгая история.

На причале у Стил-Ярда он помог мне взойти на тот же баркас, что прежде, хотя теперь на нем не было полога, остались обитые скамьи.

– Вы слишком молоды, чтобы быть такой искусницей, – сказал он, повернувшись ко мне, когда баркас поплыл по реке. Он так пристально разглядывал меня, что я едва не пожалела о возможности говорить с его спиной во время поездки верхом. Но даже если я покраснела, он мог подумать, что от резкого осеннего ветра.

– Я научилась изготовлять свечи и восковые скульптуры у своих родителей, в особенности у отца. У тебя есть семья? – выпалила я, прежде чем сумела остановиться.

– Говоря откровенно, миссис Весткотт…

– Ты можешь называть меня Верайной, ведь ты же велел звать тебя Ником.

– Да, верно. Моя семья оказалась не на той стороне в двух сражениях против короля. Мой отец и дядя пали в битве при Босворт-Филде. В то время мне было всего тринадцать, и я был призван ко двору в качестве простого пажа, возможно, чтобы обеспечить лояльность моей семьи по отношению к Тюдорам. Я усвоил урок и служил преданно.

– И продвинулся?

– Пока не так уж далеко, – сказал он. – Но надеюсь добиться продвижения в этом мире Тюдоров, потому что Его Светлость взошел на трон, и я верю, что, объединив воевавшие прежде группы, он сделает Англию сильнее. Предстоящая женитьба принца Артура и Екатерины Арагонской будет способствовать укреплению государства и даст понять Франции, что у нас в друзьях такое мощное королевство, как Испания. Конечно, у трона Тюдоров есть внутренние враги, с которыми надо быть осторожными, недовольные йоркисты, ярые приверженцы короля Ричарда, несмотря на то что он умер и лежит в могиле.

– А ты ярый приверженец Тюдоров?

– Меня восхищает человек, который может всего добиться без посторонней помощи, как наш король, и мне кажется, его ведет за руку сам Господь. Ну а пока я страж и проводник «восковой женщины», как королева называет тебя, хотя, на мой взгляд, ты вполне из плоти и крови.

Не знаю, собирался ли он поддразнить меня, сказать комплимент или просто позабавиться игрой слов, но, клянусь всеми святыми, эта простая фраза доставила мне больше удовольствия, чем нежности Кристофера и его заверения в любви.

* * *

В этот первый день во дворце я работала долго. Tempus fugit[16], как любил повторять мой отец. Я все время чувствовала присутствие Ника и ощущала его взгляд. Хотя он ясно дал мне понять, что королева просила его не разговаривать со мной, когда я работаю, одно его присутствие помогало стенам не смыкаться вокруг меня. Но, начав вырезать первое лицо, лицо принцессы Элизабет, я целиком погрузилась в процесс вырезывания и разглаживания. В то время как я работала, он иногда наблюдал за мной, иногда, присев на корточки над ковром из свечей, дававших мне превосходное освещение, писал письма, не знаю кому, возможно, своей возлюбленной. То, что мы находились так близко друг от друга, само его присутствие здесь и действовало успокаивающе, и создавало неловкость.

Ник, словно хозяин таверны в Вестминстере, исчезал только для того, чтобы принести нам еду и питье, или оставлял меня, когда мне требовалось воспользоваться горшком, стоявшим в углу комнаты. Мы перебрасывались несколькими словами, пока ели, но это же время он использовал, чтобы пойти рассказать королеве, как идут дела.

Ее Величество появилась всего один раз, потому что, как объяснил мне Ник, она была занята последними приготовлениями к приезду в Лондон своей будущей невестки.

– О, ты уже сделала голову, – произнесла Ее Величество с робкой улыбкой. Она была изумительно одета, с драгоценными украшениями; неужели она так одевается каждый день? – Ник завтра достанет тебе чайник и уголь, чтобы размягчать воск. А я помню, что ты должна взглянуть на моих детей, чтобы суметь повторить их носы и подбородки. Я знаю, я многого от тебя хочу. Когда ты начнешь вырезать моих братьев, у меня нет портретов, чтобы показать тебе, нет воспоминаний, которыми я могла бы поделиться…

Произнеся эти слова, она нахмурилась, ясный взгляд затуманился. Словно она оказалась не здесь, а в плену своей памяти и воображения. Потом она тряхнула головой и погладила щеку умершей дочери, пока еще грубо вырезанную и неокрашенную.

– Я позабочусь, чтобы тебе платили каждую неделю, и я помню, что у тебя есть другая жизнь и собственный ребенок, твой Артур.

– Да, Ваше Величество… кстати об этом. Когда моя семья и друзья-свечники узнают, что я уезжаю из дома много дней подряд, боюсь, они станут выяснять, куда именно, и придуманная история о том, что Ник и его жена потеряли ребенка, выплывет на свет. Могу ли я сказать им, что вам понравилась моя свеча с ангелом и вы заказали мне вырезать свадебный подарок для двора испанской невесты – цветы, птицы и тому подобное?

– Наверное, твоя идея лучше, а то, что ты выполняешь заказ королевы, послужит тебе защитой. Скажи им, что вырезаешь розы Йорков и Ланкастеров и испанский гранат, геральдическую эмблему Екатерины Арагонской и в то же время символ плодородия. Я молюсь, чтобы в детской поскорее появились новые принцы и принцессы, – добавила она, взглянув на куски воска. – Николас, хорошенько охраняй ее для меня, – бросила она через плечо, выходя из комнаты тихо и быстро, как и вошла.

– Да, Ваша Светлость, – произнес он, хотя мы уже остались одни, на мгновение застыв в поклоне и реверансе, так что создалось впечатление, что мы кланяемся друг другу.

* * *

Вскоре я получила нагоняй, которого опасалась. Артур, Мод и Джил пришли в восторг от моего рассказа о вырезании свечей во дворце, но Кристофер в обычное время, когда мы закрывались, влетел в лавку, кипя от возмущения. Я едва держалась на ногах. Шея и спина болели от постоянных наклонов, правая рука онемела от работы резаками, шпателями и штихелями. На самом деле я была зла на себя из‑за того, что пришлось лгать сыну и родным, хотя правда показалась бы гораздо более удивительной, чем моя выдумка. А если распространятся слухи о том, что королева до сих пор страдает из‑за гибели своих братьев, имевших больше прав на трон, чем прежний и теперешний король, я пропала. Все же мне удалось спокойно обойти прилавок, чтобы он разделял нас с Кристофером, и опереться на него, дабы твердо держаться на ногах.

У Кристофера хватило наглости запереть за собой дверь. Лицо его горело, словно он пробежал несколько миль.

– Клянусь, одна маленькая птичка сказала мне, что тебя не было здесь, когда наш художник синьор Фиренце приходил, чтобы договориться о времени первого сеанса! – Стоя напротив меня через прилавок, он стянул с левой руки большой перстень с рубином, который дважды предлагал мне в качестве обручального кольца, и бросил его на чашу наших больших весов. Стрелка чуть-чуть сместилась. – И, – добавил он, – ты уехала отсюда с мужчиной. Я не желаю, чтобы ты выглядела как проститутка, как шлюха, а не как женщина, на которой я хочу жениться! Все знают, что я неравнодушен к тебе, и будут теперь думать, что ты мне отказала.

– Я уехала во дворец сегодня утром с придворным и королевским стражем, и теперь у меня есть разрешение королевы на то, чтобы объяснить, в чем дело.

Он уставился на меня, раскрыв рот, словно вытащенная на берег рыба.

– Королева… Королева? Перестань!

– Это правда. Вчера она послала одну из своих дам с этим придворным привезти меня и заказала вырезать свечи для свадебного подарка этой новой испанской принцессе. Она хочет, чтобы их вырезáли во дворце, это особый подарок, сюрприз.

– Свечи с ангелами?

– Нет. Просто красиво украшенные. Я заверила ее, что, хотя мне как женщине не дозволено быть членом Почтенной гильдии Свечных дел мастеров, в ней поймут и поддержат мои усилия, и что я знаю: когда я расскажу об этом одному из членов совета гильдии, своему другу, он – то есть ты – будет уважать ее тайну.

Он слушал, не сводя с меня глаз. Да простит меня Господь – ведь я увязла во лжи, но решила испытать судьбу еще раз. Не просить о приеме в гильдию, потому что я хорошо знала, что лишь немногие гильдии, скажем, ткачей, вышивальщиков и пивоваров, разрешали членство женщин. Кроме того, такая просьба дала бы Кристоферу еще один повод настаивать на браке, благодаря которому он мог бы мне во многом помочь.

Но как мне хотелось получить разрешение приносить в дар вотивные свечи для тайного, всеми уважаемого религиозного братства, которое молилось в крипте собора Святого Павла, под тем местом, что предназначено для предстоящей мессы по случаю свадьбы принца! Все знают, сколько благословений заслужили все те, кто жертвовал Гильдии Святого имени Иисуса. Кристофер давно дал мне понять, что, если бы я приняла его обручальное кольцо, лежавшее сейчас на чашке весов прямо у меня перед носом, я могла бы с его, Кристофера, помощью приносить пожертвования и дары для церемоний этой гильдии.

– Боюсь, – произнесла я, – что я сказала королеве некую неправду. Разговаривая с ней о венчании в соборе Святого Павла – разумеется, она знает, что наша – твоя – гильдия предоставляет для нее свечи, – я намекнула, что тоже делала свечи и приносила дары для гильдии Святого имени Иисуса, которая собирается там в крипте.

– О… да. Я позабочусь об этом. Ты будешь включена. А почему бы не предложить ей, чтобы наша гильдия предоставила больше свечей для подарков принцу и принцессе? Я слышал, они поедут в замок Ладлоу в Уэльсе, где он пребывал раньше как принц Уэльский. Я слышал, там мрачно, дождливо и нужно больше света. Скажи ей – или я могу поехать с тобой и предложить, – что мы можем пожертвовать свечи для их замка в Уэльсе. И, да, да, я повторяю, твоя мастерская сможет принести дары для тайных молений гильдии Святого имени Иисуса.

– Она предоставила мне комнату во дворце для работы, однако она очень занята и я видела ее мало. Но я могу обещать, что поговорю с ней от имени гильдии. А во дворце я должна появляться одна. И рассказ о том, что я там работаю, не должен выйти за пределы совета гильдии.

– Бог мне судья, я понял. А что с воском? У тебя достаточно хорошего воска для свечей высшего качества? Я могу тебе чем-то помочь?

– Не знаю ее источника, но она достала для меня отбеленный воск. Если я прошу не слишком многого, не мог бы ты пожертвовать чуточку киновари, которую ты используешь для окраски сургуча?

– Красные свечи? Скорее всего, испанский обычай, да? Конечно. Тебе понадобится еще и немного венецианского терпентина[17]. Эта желтовато-зеленая смола лиственницы – секрет моей мастерской, – вещество драгоценное, но ведь драгоценна и задача, которую поставили перед тобой, драгоценна и ты для меня.

Он поднял свой перстень, и весы снова пришли в равновесие. На этот раз я почувствовала некую власть над ним, ведь я не подчинилась его желаниям.

– Что ж, сотрудничество во всем, любовь моя? – спросил он, протягивая мне перстень над прилавком.

– Я не могу обещать этого сейчас, – ответила я, несомненно, чуть поспешнее, чем нужно. Затем, возможно, потому, что это вдруг пришло мне в голову, добавила: – Надеюсь, гильдия уже приняла решение о продаже и определении стоимости свечей с ангелами, ведь у королевы есть такая свеча, которую она высоко ценит и благодаря которой она обратила на меня внимание.

– О… да. Но сейчас, когда мы можем сказать покупателям, что сама королева одобряет эту свечу, я уверен, что совет гильдии занизил цену. Я скоро дам тебе знать, как решилось дело. Скажи, вблизи наша королева такая же красивая, какой кажется издали?

– Красивая и добрая. Сохранившая благородство и глубокую преданность, невзирая на корону, богатые одежды и на ловушки, которые расставляет ей власть.

– Я хочу, чтобы ты носила этот перстень во дворце, – настойчиво сказал Кристофер, а я‑то надеялась, что он вернет его себе на палец. – Не как обручальное, а, скажем, как обещание сотрудничества.

– Я могу пообещать только, что постараюсь сделать так, чтобы ты и гильдия могли гордиться мной. И если ты пришлешь ко мне синьора Фиренце завтра в это время, я с удовольствием либо стану ему позировать, либо уговорюсь с ним относительно времени сеанса.

– Я договорился с ним, что он будет писать тебя у меня дома, у этого прекрасного нового окна, за которое пришлось выложить хорошие денежки – в него льется предвечерний солнечный свет. Что же касается свечей с ангелами, твоего ангельского лица и нашего нового девиза «Истина – это Свет» – как я счастлив быть частью всего этого и частью твоей жизни!

Я снова ощутила угрызения совести, потому что сегодня отнюдь не придерживалась истины и света. Мне больше подходил старый девиз «Верность связывает меня» – тот, что был предложен нашим прежним королем, тем самым, который, возможно, разделался с братьями Ее Величества.

Я откашлялась. Мне казалось, я доказала и выиграла сегодня довольно много и могла бы отказаться от возражений по поводу того, насколько ловко Кристофер устроил так, чтобы я позировала для портрета у него в доме.

– Я чувствую, – сказала я ему, – что счастлива этим доверием королевы и твоей поддержкой в том, чтобы я украсила собой новый герб гильдии.

– Клянусь, ты скоро украсишь собою и мой дом, – торжественно пообещал он, уходя. Он пятился к двери, продолжая смотреть на меня, словно я была королевой. Я подумала, что ему не терпится броситься к другим членам совета гильдии с этими новостями.

Но эта его игра слов не порадовала меня и вполовину по сравнению с той, что промелькнула в речи Ника Саттона. Я знала, что мне придется открыть свою ложь священнику, прежде чем я осмелюсь положить хоть одну свечу на алтарь гильдии Святого имени Иисуса, нашего спасителя от сатанинских ухищрений. Но как замечательно, что имя королевы спасло меня, по меньшей мере на сегодня, от выговоров Кристофера.

Глава четвертая

Королева Елизавета Йоркская

Поздним утром мой супруг король пригласил меня прийти в его гостиную. Я могла лишь молиться о том, чтобы с приготовлениями к свадьбе или подробно разработанными планами триумфального появления невесты Артура в Лондоне все было в порядке. Клянусь покровом Святой Девы, я надеялась, что больше не будет штормов, отгоняющих принцессу от наших берегов, потому что однажды ей пришлось вернуться в Испанию. И мы даже не знали, сумела ли она благополучно добраться до суши.

Я кивала и улыбалась придворным, которые собрались в приемном зале и приветствовали меня реверансами и поклонами. Советники моего супруга толпились здесь же, и внутри у меня все сжалось. С тех пор как начались волнения во время царствования моего отца, когда ему пришлось уехать из Англии и затем воевать, чтобы вернуться назад, я страшилась ужасных новостей, касающихся нашего рода.

За шестнадцать лет пребывания моего супруга короля на троне случилось два мятежа, а распространявшиеся слухи доказывали, что оппозиция по отношению к дому Тюдоров продолжает существовать и после того, как период правления Плантагенетов[18] закончился. Потерпевшие поражение при Босворт-Филде не прекратили борьбы, и мы опасались, что после нескольких спокойных лет те, кто не был схвачен, могут что-то затеять. Мы довольно хорошо знали, что у нас существуют враги, которые таятся как здесь, так и за границей и которые пойдут на все, чтобы захватить трон Тюдоров.

Поэтому мой супруг король требовал, чтобы королевство укреплялось благодаря неустанной бдительности и, несмотря на сокращение расходов, благодаря великолепной демонстрации таких публичных зрелищ, как предстоящая свадьба принца. Я часами, стоя на коленях, молилась, чтобы ни с кем из нас не случилось беды, особенно на происходивших на открытом воздухе парадах и свадьбах.

Поскольку нашему Артуру было пятнадцать лет, а его испанской невесте всего на год больше, я бы предпочла, чтобы эта свадьба – или, по крайней мере, их совместная жизнь – была отсрочена, но этого не могло случиться. Мы должны были быть уверены в том, что у них появится множество наследников, кроме того, Англии нужна была дружба с любым иностранным государством, какую только мы могли наладить.

Дворцовые стражи распахнули передо мной двустворчатые двери, и, оставив позади своих придворных дам, я вошла. И с удовольствием увидела, что Генрих оторвал Артура от его усердных занятий. Они сидели рядом за большим письменным столом. Лицо Артура, как всегда, просияло, когда он увидел меня, он встал, поклонился и подошел обнять меня. Ах, как он напоминал моего отца, которого народ так любил. Я обнимала его, наверное, чуть дольше, чем следовало, ведь он скоро станет женатым человеком, а на самом деле он был уже женат по доверенности.

Артур родился раньше времени, через восемь месяцев после нашей свадьбы. Я думаю, те, кто считал Генриха Тюдора захватившим власть подлецом, сплетничали об этом, но, хотя наш наследник действительно появился на свет раньше времени, мы не делили ложе до того, как произнесли обеты. Мой первенец всегда был несколько хрупким и часто выглядел либо слишком бледным и серьезным, либо возбужденным сверх меры, с горящими щеками, как сейчас, но я понимала, что он взволнован предстоящей свадьбой. Я всегда носила в своем маленьком помандере[19] копию его милого письма к будущей невесте, потому что это письмо поднимало мне настроение. В мире, где королевские браки не имели ничего общего с любовью, я возносила молитвы, чтобы эти жених и невеста любили друг друга, а не только покорно следовали долгу.

– Добрый день, мой дорогой король, – приветствовала я короля, когда он тоже поднялся из‑за стола. Сейчас ему было сорок четыре, он на девять лет старше меня. Он был худой и высокий, и, чтобы поцеловать меня в щеку, ему пришлось нагнуться. Торчащий вперед нос, тонкогубый рот, серые узкие глаза. С тех пор как его прежде рыжеватые волосы поседели и поредели, у него вошло в привычку носить береты. Даже в наши самые интимные мгновения он оставался сдержанным и настороженным. Он скрывал свою агрессивную натуру, но был готов охранять свое высокое место, бросившись на свою жертву и, если надо, отрывая ей член за членом. Но он всегда был хорош и добр ко мне. Мы были верны друг другу, любили наших детей и друг друга и заботились о благе королевства, а не только о собственном.

– Моя дорогая, мы хотели, чтобы вы знали: услышав, что инфанта благополучно прибыла к нашим берегам, мы – и Артур, и Совет – собираемся приветствовать ее, – сообщил мне Его Величество, а Артур кивнул в подтверждение.

– Но мы написали Фердинанду и Изабелле[20], что встретим ее и ее свиту здесь, в нашей столице, – напомнила я.

– Мы так и сделаем. Но нам обоим хочется хорошенько разглядеть ее, увериться, что она именно такова, как о ней говорят. Мы доверяем другим королевствам до определенной степени, верно, Артур?

– Доверяй, но проверяй, – подтвердил мальчик, а я попыталась представить себе, узнал ли он эту фразу от своих блестящих учителей или услышал, сидя у отца на коленях. Больше никто ничего не сказал, потому что Артур закашлялся – сначала прикрыв рот рукой, затем платком. Он всегда был чувствителен к сквознякам.

– Но, – заметила я, когда Артур перестал кашлять, – принцесса может встревожиться, когда вы все внезапно появитесь там. Я слышала, она даже путешествует под вуалью и не открывает лица на публике. – На самом деле я не хотела, чтобы Артур скакал верхом в такую холодную погоду, и боялась, что в пути его и короля может атаковать скрывающийся враг. – Что же, вы собираетесь сорвать с нее вуаль и рассматривать ее, словно новую лошадь или книгу – даже под покровом? – возразила я.

– Вы не должны возражать против этого, дорогая, – произнес король. – Мы затем вернемся в Лондон и станем ждать ее прибытия, но я должен быть уверен, что эта женщина достойна носить наше имя и достойна выносить наших внуков. Мы возьмем с собой всех придворных и стражников. Я подумал, что вы должны знать об этом. – И он поцеловал меня в другую щеку, словно намекая на то, что можно уходить.

– Мне правда очень хочется увидать ее, мама, – вставил Артур. – Отец и я поедем охотиться сегодня утром, чтобы время бежало быстрее.

Я знала, что возражать не следует. Только кивнула и снова обняла его, хотя король предупреждал меня, чтобы я не баловала Артура. Генри, другой наш сын, любил, когда я целовала и обнимала его, я знала это. Разумеется, если имеешь мать такую суровую, как король, – она до сих пор командовала здесь во дворце, – то понятно, что мать нежная и милая кажется непривычной. Отец моего мужа умер до его рождения, и его воспитывал в основном его любимый суровый дядя Джаспер Тюдор. Поэтому, когда его мать, еще раз выйдя замуж за могущественного лорда Стэнли, вернулась в его жизнь, чтобы поддержать его притязания на трон, он, словно пытаясь наверстать годы разлуки, дал ей слишком много власти над моей собственной семьей. И, хотя я никогда не говорю этого, могу поклясться, что моя свекровь – властная, крикливая волчица.

Мои сын и муж снова попрощались со мной и вышли, взволнованно обсуждая охоту на оленей. Я слышала, как придворные тяжело потопали за ними по дубовым полам, чтобы сесть на лошадей во дворе. Словно новую лошадь или книгу, – мои собственные слова продолжали звучать у меня в ушах. Я взглянула на письменный стол мужа и увидела, что там лежит раскрытая книга домашних расходов. Он снова складывал различные суммы, числа, просматривал записи. Как же мой отец любил книги, но только другие – сказки, истории! А единственный вымысел, который был по душе Генриху Тюдору, – это легенды о королях Уэльса из его собственного рода или о короле Артуре, в честь которого он назвал нашего наследника.

Вздохнув, я посмотрела в окно, наполовину скрытое плющом, который в эту осеннюю пору уже сделался кроваво-красным. Одно из самых счастливых событий моего детства – это день, когда мой отец король взял меня на своего огромного коня и мы поехали в новую книгопечатню Уильяма Кекстона в Сити. По дороге нас все время приветствовали прохожие. Тогда можно было не бояться убийц или мятежников. В книгопечатне Кекстон показал нам, как можно воспроизвести книгу во многих экземплярах с помощью большого печатного станка, без прикосновения пера человека. Мой отец король в тот день купил две книги, и я прижимала их к себе, сидя в большом седле, а рука отца обнимала меня, когда мы возвращались во дворец. Я была так горда быть его ребенком, его любимой перворожденной дочерью, хотя знала, что как женщина никогда не смогу править. Мы не могли дождаться, когда покажем наши сокровища моей матери, прекрасной Елизавете Вудвил, которую он выбрал по любви, а не ради власти.

Тряхнув головой, чтобы прогнать воспоминания, я пошла назад, в свои покои. Четыре придворные дамы следовали за мной, разговаривая о предстоящей свадьбе. Когда мы достигли моих личных комнат, я попросила их остаться за пяльцами в моей гостиной, сказав, что хочу почитать и помолиться в одиночестве. Это была правда, и, закрывшись в спальне, я прислонилась к двери и вынула письмо Артура, которое он написал больше двух лет назад принцессе Екатерине. Он дал мне копию письма и попросил просмотреть его, «верно ли там выражены моя любовь и уважение».

Письмо было адресовано «моей дорогой супруге», потому что принц написал его после заключения их брака по доверенности, означавшего, что теперь необходимо было только физическое осуществление брачных отношений, чтобы брачный контракт был исполнен. В начале письма он написал, что представляет себе, как обнимает ее, хотя она в это время продолжала жить в сказочном мавританском дворце в Испании, который зовется Альгамброй.

Я стала читать свою любимую часть письма: Не могу сказать вам, как горячо я желаю увидеть Ваше Высочество и как меня огорчает то, что ваш приезд откладывается. Пусть он произойдет быстрее, чтобы любовь, возникшая меж нами, и долгожданная радость принесли свои плоды. Принесли свои плоды, подумала я, плоды от молодой женщины с плодоносным гранатом в качестве ее личной эмблемы. Принесли свои плоды, какими были Генри и мой собственный «сын и наследник», какими были два моих брата для моих родителей.

Я положила письмо обратно в свой шелковый помандер. Мне пришлось вытереть слезы и высморкаться, прежде чем я пошла в свою тайную комнату для ваяния к восковой женщине и Нику. При том, что король уехал, а свекровь сегодня в аббатстве с нашей дочерью Маргарет, названной в ее честь, – они молятся за благополучное прибытие испанской принцессы, – сейчас самое время показать Верайне Весткотт моего милого Генри и мою маленькую Мэри.

Миссис Верайна Весткотт

– Как видишь, у Ее Величества и у меня были утраты, о которых скорбят, – говорила я Нику, стряхивая щеткой растопленный воск с тоненькой рельефной брови статуи принцессы Элизабет. Мне придется либо окрасить брови, либо попросить кого-нибудь нарисовать краской. Названная в честь матери и бабушки девочка возникала под моими резцами и шпателями – тонкие плечики, шея, теперь лицо.

Несмотря на подавленность, которую вызывал этот дворец-лабиринт, несмотря на печаль, повисшую в этой маленькой каменной комнате, работа каким-то образом облегчала мою скорбь по Эдмунду, и я поделилась этим с Ником. Слезы склеивали ресницы и затуманивали взгляд, когда я рассказывала ему о смерти моего сына. В самом деле, и меня бы не было здесь, если бы королева не потеряла своих детей. Страдание любит компанию, как говорит старая пословица, но здесь было нечто большее. Несмотря разницу в нашем положении, я чувствовала свою духовную общность с Ее Величеством.

– Хотя у меня нет детей, я тоже потерял дорогих мне людей в жестоких обстоятельствах, – неожиданно сказал Ник, когда я ждала, что он сменит тему. – Мои отец и дед погибли, оказывая сопротивление королю при Босворт-Филде, а старший брат пал в сражении при Стоук-Филде.

– Сражении при Стоук-Филде? – повторила я, чувствуя себя глупо, потому что не имела представления о том, где это случилось. Значит, этому человеку тоже приходилось страдать. Сегодня он больше наблюдал за мной и больше разговаривал. Возможно, то, что я рассказала ему о своей глубочайшей ране, заставило его поделиться тем же.

– Да, при Стоук-Филде, – повторил он. – Через два года после того, как наш король получил свою корону при Босворт-Филде, в июне 1487 года произошло сражение при Стоук-Филде, в Ноттингемшире, неподалеку от моего родового дома. Разве ты не помнишь слухов о мятеже в поддержку юного претендента, Ламберта Симнела? Враги Тюдоров пытались выдать его за Ричарда, одного из принцев Тауэра, говоря, что обоим мальчикам удалось убежать.

Я сделала несколько шагов в его сторону в этой маленькой комнатке. Мне было видно, как раздуваются его ноздри от подавляемого гнева, как бьется жилка на шее. Меня качнуло к нему, прежде чем я успела опомниться и сделать шаг назад, но как же мне хотелось обнять его!

– В свое оправдание, – сказала я срывающимся голосом, – могу только сказать, что была слишком мала, чтобы это помнить.

– Тогда давай я расскажу тебе, как это было, – предложил он решительно и холодно. – В битве при Босворт-Филде, где пали мой отец и дядя, сражаясь против войск короля, их командир, лорд Френсис Ловелл, попросту исчез. На следующий год Ловелл поднял плохо организованное восстание, которое было подавлено, но ему снова удалось скрыться. На следующий год Ловелл возглавил повстанцев против королевских сил при Стоук-Филде, мой брат Стивен сражался на его стороне и пал, а Ловелл исчез. Его тело так и не было найдено, хотя я слышал, что люди короля искали его день и ночь среди раненых и павших. Позже одни говорили, что Ловелл исчез, переплыв реку Трент, другие – что верхом на лошади, говорили даже, что он растворился в воздухе.

Я открыла рот от изумления и, когда он, нахмурившись, прервал рассказ, заметила:

– Слухи. Люди любят слухи, и чем более странные, тем больше.

Он как будто не обратил внимания на мои слова и продолжал:

– Ловелл стал какой-то легендой – для одних спасенным небесами героем, для других – мстительным призраком. Но куда он делся? Он страстно ненавидел Тюдоров, поэтому и сейчас можно опасаться, что он вернется и попробует еще раз. Трижды он избегал королевского суда, дважды из‑за него в мою семью пришла смерть. Но важнее всего для меня то, что в результате битвы при Стоук-Филде погиб мой брат, смелый Стивен, то есть все мужчины моего некогда гордого рода пали – я остался один.

Я подалась вперед и положила правую руку на его крепко сжатый левый кулак. Меня как молнией ударило, когда он разжал кулак и стиснул мою руку. Я чуть не отшатнулась, ощутив его силу. На мгновение мы словно зависли в воздухе, а его взгляд, до тех пор отсутствующий, как будто он воображал сцены битвы, обратился на меня. Клянусь, я ощущала его хватку и его жадный взгляд еще долго после того, как он отпустил меня и я отошла от него.

– Я понимаю твое горе и твои утраты, – сказала я не своим голосом. Мы не могли отвести взгляд друг от друга, пока в наступившей пронзительной тишине я не заставила себя вернуться к работе. Мне приходилось постоянно обмакивать маленькую кисточку конского волоса в расплавленный воск над медным чайником, подвешенным над углями, потому что я не доверяла своей дрожащей руке, пытавшейся придать форму другой восковой брови. Я чувствовала на себе его горячий, как угли, взгляд.

– Я много лет злился на весь мир, – заговорил Ник, когда я уже решила, что он не станет продолжать рассказ. Он вздохнул и, тяжело опустившись на скамейку, привалился спиной к каменной стене. – Злился на свою милую бабушку, с которой после нашего разорения я жил в страшной бедности, злился на Тюдоров, несмотря на то что они приблизили меня и дали возможность мне – моему роду – вернуться ко двору. Но больше всего я зол на этого дьявола Ловелла. Он бросил своих людей, и говорят – слухи носятся в воздухе, Верайна, – что он до сих пор делает тайные попытки в Европе и здесь, чтобы скинуть Тюдоров, закоренелый йоркист, сторонник короля Ричарда. Я жду дня, когда…

Его голос замер, но в нем прозвучала такая угроза, что я обернулась посмотреть, держа кисточку на весу.

– Я жду дня, – повторил он сквозь сжатые зубы, стукнув кулаками по коленям, – когда король обратит внимание на мои прошения и позволит мне уехать выслеживать Ловелла, как чертову собаку, да он и есть собака!

Прошения? Так это над ними он все время склонял свою светловолосую голову? Такая жажда мести была выше моего понимания.

– Я должен отомстить и должен восстановить наше положение не только ради тех, кого потерял, но ради бабушки, – продолжал он, снизив голос до шепота. – Она еще жива и живет в бедности, на деньги, которые я ей посылаю. Наша преданность недостойной стороне стоила нам гордости и наших владений под Ноттингемом, и я собираюсь вернуть и то и другое – ради себя самого и ради бабушки, которая вырастила меня и которая столько утратила. Кто знает, сколько лет ей осталось, и если я не смогу…

Мы оба вздрогнули, когда из коридора раздался голос – голос королевы:

– Я тоже жду этого дня и жду возмездия за другие гнусные дела. Говорят, наверное, ты слышал, Николас, что Френсис Ловелл мог быть причастен, – она оперлась руками о дверной косяк, словно собиралась обнять сама себя, – к исчезновению моих братьев с целью поддержать своего сеньора короля Ричарда III.

Ник вскочил на ноги, я сделала реверанс.

– Я слышал это о Ловелле и ему подобных, Ваше Величество, – сказал Ник, распрямляясь после поклона. – Но, разумеется, есть и еще имена, которые молва связывает и этим жутким делом.

– Какие же? – требовательно спросила она, останавливаясь на ходу и оборачиваясь к нему. Ника, казалось, удивила ее горячность.

– Говорят, рыцарь-телохранитель короля Ричарда, сэр Джеймс Тиррелл, кое-что знает об этом, – сообщил он ей. – Но нам пришлось восстановить его честное имя, поскольку он один из немногих йоркистов, которые получили прощение и теперь служат Его Величеству. Я знаю, что с тех пор он верно служит, и потому считаю это слухом. Я слышал, Тиррелл все еще находится во Франции, охраняя форт в Кале для Англии.

– Это так, но я думаю, Его Величество вызовет его по случаю королевской свадьбы. Ну, мы увидим… ах, как я рада увидеть такую прекрасную резьбу!

Она наклонилась, чтобы ближе присмотреться к моей работе. Я бросила взгляд на Ника. Он стоял молча, глаза сузились, губы крепко сжаты, словно он удерживал себя, чтобы не сказать ничего больше.

Ее Величество взглянула на воск, с которым я работала, и негромко сказала:

– Мы больше не будем говорить об этом сегодня и весь этот веселый период королевской свадьбы. Пойдемте со мной оба. Мы посетим королевскую детскую, потому что у моей младшей, Мэри, там идет урок, а принц Генри, поскольку бдительно охраняющей его бабушки сегодня здесь нет, находится вместе с Мэри.

– Счастлив принц Генри, что его бабушка рядом, – сказал Ник, но не заметил, что при этих словах королева нахмурилась (я, правда, не поняла почему). Я торопливо сняла свой холщевый рабочий фартук и, вытаскивая из-под ногтей застывший воск, последовала за королевой. Ник шел за нами, и я надеялась, что Ее Величество не слышала, как он говорил, что зол из‑за утрат, постигших его семью, воевавшую против Тюдоров.

* * *

Было удивительно идти по широким украшенным коридорам и залам самогó дворца, ведь Ник обычно проводил меня через лабиринты коридоров царства слуг. Нас сопровождали две придворные дамы, обеих мне уже приходилось видеть, это были Сибил Винн и Сара Миддлтон. Но королева велела всем, кроме меня, остаться за охраняемой дверью и вошла в просторную солнечную комнату.

Две дамы и мужчина, без сомнения, учитель, вскочили на ноги и преклонили колена перед Ее Величеством. То же сделали прелестная белокурая девочка лет пяти, принцесса Мэри, дитя королевских кровей, и высокий, крепкий рыжеголовый мальчик, десятилетний принц Генри. Я сделала реверанс перед обоими детьми. Выпрямившись и обмениваясь приветствиями, официальными представлениями – миссис Верайна Весткотт, художница – и объятиями королевы со своим потомством, я разглядывала эти детские королевские лица, полные энергии и жизни. Хотя мне доводилось видеть принца Артура, когда он проезжал по улицам Лондона, я никогда не видела другого сына, Генри, герцога Йоркского[21]. Братья нисколько не походили друг на друга, они были как ночь и день, и принц Уэльский, к сожалению, был ночью. От этого мальчика исходила сила тела и характера, в то время как Артур был так худ, что казался болезненным. А маленькая принцесса была одной из самых красивых девочек, каких я когда-либо видела.

– Миссис Весткотт – художница, она работает с воском, – сказала им королева. – Она вырезает ангельские лики на свечах, и я надеюсь, что она сделает для меня свечи с лицами моих красивых и благонравных детей, поэтому я хотела, чтобы она увидела вас. Я жду, что в будущем вы будете вести себя как настоящие ангелы, – добавила она, легко усмехаясь, от чего в комнате, казалось, стало еще светлее.

– На моей свечке, – тонким голоском попросила Мэри, показав в широкой улыбке дырки от выпавших молочных зубов, – я хотела бы улыбаться, но так, чтобы не видно было этих дырок, прошу вас, миссис.

– А я, – уверенно и четко произнес Генри, – хочу быть на коне и…

– Но ты ведь принц, а не конь, – перебила его сестричка.

– Нет, малышка, – сказал он, нахмурившись, отчего она сразу замолчала, – сидя верхом на коне и в своем первом доспехе. Миссис Весткотт, сделайте высокую свечу, у которой будет большое пламя. Пожалуйста, – добавил он, бросив взгляд на лицо матери. Но приказ, несомненно, относился ко мне. – И, матушка, – добавил он, уперев руки в бока. – Я думаю, нечестно, что отец и Артур поехали охотиться без меня, даже если Артур жених и когда-нибудь станет королем!

Я молча внимательно рассматривала обоих детей: носы, подбородки – оценивая и личность, и поведение. Если мне действительно предстоит вырезать свечи с этими детьми, то свеча Мэри должна быть душистой, а свече Генри – предстояло смело гореть с обоих концов.

* * *

– Signora, bene, bene![22] – снова сказал мне художник-итальянец Роберто Фиренце, на этот раз, когда разрешил мне двигаться, сменить позу, в которой я просидела так долго на освещенном солнцем втором этаже прекрасного дома Кристофера.

Художник был непреклонен в том, чтобы я позировала ему при свете раннего вечера. Я была не только заинтригована тем, как он представлял себе меня от макушки до бедер, но и очарована. В этот раз он не просил меня встать на колени, что мне пришлось сделать для более раннего эскиза красками. Я была изображена на фоне венка из прелестных цветов с гирляндой в руке – хотя сейчас в этой комнате не было никаких цветов, – с рассыпавшимися по спине волосами и чуть повернутым вправо лицом. Было странно позировать без вдовьей вуали на волосах, словно я снова была девушкой или невестой. Своими волшебными красками он вместо моего обычного зеленого платья создал наряд из золотой ткани с узкими рукавами, отороченный горностаем, королевским мехом. Под его талантливой кистью я превратилась не только снова в девушку, но и в королеву! И даже больше, потому что он сказал, что многие, видевшие портрет, думали, что это Святая Дева.

А Кристофер своими постоянными появлениями в комнате в надежде увидеть результат, стал напоминать мне Ее Величество. Я надеялась, что он оставит меня наедине с человеком, которого он называл маэстро, и я сумею задать вопрос о том, как раскрашивать красками или окрашивать красителями воск. Наконец-то у меня появилась эта возможность, потому что Кристоферу пришлось уйти надолго, чтобы присмотреть за тем, как пакуются корзины со свечами, которые предстояло отправить в три места, где, как ожидалось, должна была останавливаться испанская принцесса на пути в Лондон. Кристофер с озабоченным видом дважды назвал эти места мне и синьору Фиренце: Догмерфилд в Гэмпшире, королевское поместье в Беркшире и Ламбетский дворец на южном берегу Темзы, напротив Лондона.

Когда мы с художником, жилистым и невысоким, сели выпить по стакану кларета, я сказала:

– Хотелось бы знать, не дадите ли вы мне совет: что предпочтительнее – расписывать воск масляными красками или окрашивать его? Я просмотрела отцовские записи на этот счет. В свое время я наблюдала за тем, как он готовил растительные красители, а потом записывал для себя рецепты, я помню это, но в такое время года вряд ли можно найти свежие листья ольхи, шафрана или буквицы, которые мне бы понадобились.

– О да, в моей родной Флоренции есть такие восковые фигуры. Мы говорили о них прежде, это те, что ваш отец видел во время своего путешествия. Это восковые фигуры в натуральную величину, в париках и раскрашенные, они стоят близко к алтарю церкви Orsanmichele, Chiesa della Santissima[23], многие из них изображают членов великого рода Козимо Медичи[24]. Почти всегда это мужчины, синьора, важные люди, которые хотели купить себе путь на небо. Не могу сказать вам, в чем сила воздействия этих людей, мертвых, но стоящих в храме, но именно поэтому ваш отец рассказывал вам о них, и вы запомнили, да, потому что его потрясли эти восковые фигуры. Вы когда-нибудь слышали о колотых ранах Цезаря?

Я перестала пить красный кларет.

– Колотые раны Цезаря? На картине, вы имеете в виду?

– Раны, написанные маслом на восковой статуе, да-да! После того как Цезарь[25] был убит в Сенате в Риме, его друзья наняли художника по воску, вроде вас, – только мужчину, готов держать пари, – чтобы тот сделал точную фигуру Цезаря со всеми двадцатью тремя кровоточащими ранами, написанными алой масляной краской. Эту фигуру выставили напоказ на площади, и люди взбунтовались. Римляне восстали и сожгли зал, в котором он был убит! Такова сила искусства, живописи и воска!

– Да, я понимаю, – откликнулась я, стараясь прогнать стоявший перед внутренним взором образ окровавленного, израненного Цезаря.

– Да, так вы спрашиваете о раскрашивании и окрашивании воска, сеньора Верайна, – вернулся он к теме. Когда он был взволнован, слова, казалось, запутывались в его темных усах. – Как употреблять масляную краску для окрашивания воска? Нужно в течение нескольких часов путем выщелачивания извлекать масло на пергамент или ткань, а то, что останется, смешать с горячим воском.

Я кивнула. Если киноварь, терпентин и масло, которые я сегодня получила от Кристофера, не дадут результата, я попробую купить немного краски у этого человека. А если бы ничего не получилось и если бы на этого человека можно было положиться, будучи уверенным в том, что он не станет так много говорить и не выболтает тайны, я обсудила бы с королевой возможность доверить ему расписывать статуи. То есть если моя работа ее устроит, если я сумею создать статуи четырех детей, которых никогда не видела, если все, что я пытаюсь сохранить в тайне, включая мой все усиливающийся интерес к Нику Саттону, – если, если, если! – все это не вспыхнет прямо перед моим красивым разрисованным лицом…

Глава пятая

– Слава Богу, ты пришла, – сказал Джон Баркер в тот момент, когда я вошла в лавку, где двое цирюльников-хирургов, согнувшись, бальзамировали труп. Джон был умелым бальзамировщиком. Он занимался телами и Уилла, и Эдмунда. – Какая неприятность, – продолжал он, – смерть накануне всех этих королевских свадебных празднеств. А я ждал, что навощенный саван принесет твоя сестра.

Томас Мерридью, богатый галантерейщик, внезапно умер за день до того, как испанская принцесса должна была торжественно появиться в Лондоне. До меня доносились сдавленные рыдания и причитания с верхнего этажа дома Мерридью. Даже его лавка, в которой его тело лежало на прилавке для бальзамирования, была затянута черной тканью.

– Ты, наверное, знаешь, – продолжал Джон, – что его семья и гильдия должны будут отложить похороны на три дня, до тех пор, пока пройдет свадьба. Смерть никого не ждет, но король постановил, что похороны и траур сейчас не приветствуются, а что этот король постановит, то и получает, – сказал он, слегка вздрогнув. Его помощник, другой цирюльник-хирург, чьего имени я не могла вспомнить, не сказал ни слова, он продолжал работать, не поднимая взгляда.

В самом деле, весь Сити трепетал, как от возбуждения, так и от порывов холодного ноябрьского ветра. Пропитанные воском саваны в Почтенную Компанию Цирюльников-Хирургов, гильдию, которая готовила тела к могиле и в которой Джон Баркер был влиятельным человеком, обычно приносила моя сестра Мод, но сейчас Мод лежала в постели – она тяжело переносила месячные. И это лежание в постели каждый месяц, как ни грустно, означало, что ей опять не удалось зачать дитя.

Сегодня был четверг, одиннадцатое ноября. А королевская свадьба должна была состояться четырнадцатого. Сегодня также был первый за несколько недель день, кроме суббот, когда я не проводила несколько часов во дворце, работая над статуями для королевы. Я была благодарна за этот перерыв, но, по правде говоря, мне недоставало Ника.

– Значит, ты поможешь нам завернуть его? – спросил Джон Баркер, когда я подошла ближе.

У меня не вызывали брезгливости мертвые тела, так как много раз мне приходилось видеть различные стадии подготовки их к могиле, но мне не хотелось сегодня провести за этим занятием много времени. Я должна была встретиться с Кристофером и несколькими другими свечниками в соборе Святого Павла, чтобы помочь присмотреть, как расставляют двести двадцать высоких свечей для благодарственного молебна принцессы Екатерины. Если будет светить солнце, то света в большом каменном соборе хватит, но если будет облачно, как сегодня, нам понадобится еще множество их, не говоря уже о свечах на алтаре.

Я аккуратно отмерила три локтя голландского полотна, которое мы пропитали воском в своей мастерской. Оно облегало тело, задерживало влагу – во всяком случае, люди предпочитали думать, что оно предохраняет тело от земли и холода могилы. Требовалось немалое мастерство, чтобы пропитать светлый лен достаточным количеством воска при надлежащей температуре, затем расправить его и оставить так до высыхания, потом сложить и хранить так, чтобы он не растрескался.

Когда они поворачивали или приподнимали тело, я завертывала его, чтобы ткань плотно прилегала, руки трупа лежали вдоль туловища, ноги вместе, и аккуратно подтягивала ткань к голове. Некоторые семьи предпочитали, чтобы лица покойников были видны, пока гроб открыт, но все же считалось, что лучше попрощаться с усопшим до бальзамирования.

Я была благодарна цирюльникам-хирургам за то, что они выполнили свою работу до моего прихода, ведь в их обязанности входило не только лечить болезни кровопусканием. Если не говорить об эпидемиях чумы, уносившей массу народа, или потливой горячки, которая свела в могилу моих родных, из каждого тела, которое должно было быть похоронено в Сити, следовало извлечь все внутренности из грудной и брюшной полости. Иногда эти органы хоронили в одной могиле с телом в отдельной урне или, если речь шла о важных персонах, органы зарывали где-то еще.

Тело мыли изнутри и снаружи и часто набивали травами и специями, в зависимости от достатка семьи. Кровь из главных артерий спускали перед тем, как тело завертывали в несколько слоев нашей вощеной ткани.

Но даже сегодня, клянусь всеми святыми, эта работа вызывала столько тяжелых воспоминаний, что я с благодарностью вспоминала о Мод, которая в последнее время взяла ее на себя. С помощью Уилла и Джила я заворачивала в саван тела родителей и брата, но помогать с телом Уилла мне не позволили. А маленькое тельце Эдмунда – я завернула его и держала в объятиях, пока меня не увели…

– И еще одна неприятность, – сказал Джон Баркер – он всегда во всем видел затруднения, – то, что Их Величества собираются наблюдать завтра приезд принцессы и всей ее свиты из окна галантерейщика Уильяма Джоффри на Чипсайде, а он должен возглавлять похоронную процессию этого человека. Заверни тело хорошенько, потому что ему предстоит дожидаться похорон, по меньшей мере, до следующего после свадьбы дня, и к тому же, возможно, похороны будут тайные, потому что в течение нескольких дней в Вестминстере будут происходить турниры и всяческое веселье и все завершится пиром в замке Бейнард. Врачи и цирюльники-хирурги должны быть наготове на случай, если кого-то из рыцарей ранят копьем.

Я не поддержала разговор об этих празднествах, хотя Ник много рассказывал мне о них и даже обещал, что я смогу на них взглянуть. Я взяла свою плату от Джона и Клемента – да, конечно, его звали Клементом – и ушла. Этот дом находился неподалеку от Уолбрука, а оттуда было рукой подать до Сент-Мэри-Абчерч, где была похоронена моя семья. Сначала я посещала эти могилы часто, потом реже, даже могилы Уилла и Эдмунда, потому что не могла вынести этой боли. Но сегодня я решила сначала отправиться туда, а уж затем пойти в собор Святого Павла.

Наша приходская церковь стояла на небольшом холме, к юго-западу от Уолбрука. Серое каменное здание, окруженное с трех сторон поросшим травой кладбищем, находилось на пересечении улиц Абчерч-лейн и Кендвик-стрит. Моя семья была похоронена на южной стороне, потому что по традиции считалось, что север – это владения дьявола, место захоронения некрещенных младенцев, самоубийц и преступников. Высокие, тонкие тисы клонились над покрытыми мхом камнями, ведь эти вечнозеленые деревья должны были напоминать нам о вечной жизни, а их красные ягоды – наводить на мысль о крови Христа, пролитой ради нас. Я прошла за каменную ограду через крытый проход с навесами над сиденьями, на которых в скверную погоду часто отдыхали могильщики.

Ворота скрипнули, хотя я тщательно их прикрыла. Тут я заметила человека, которого не увидела раньше, он шел на небольшом расстоянии за мной. Он кивнул и тоже вошел. В черном плаще с капюшоном, развевавшемся при порывах ветра и цеплявшемся за его шпагу, он направился в обход церкви с северной стороны. Никого больше на кладбище не было, но было позднее утро, рядом мелькали прохожие, и я не испытывала страха.

Я медленно подошла к одинокому маленькому надгробному камню, отмечавшему участок Весткоттов. На нем было написано WCOTT[26], а на многих камнях поменьше были вырезаны, тоже сокращенно, имена. На камне, который отмечал могилы Ваксманов, где лежали мои родители и брат, были изображены молитвенно сложенные руки и WXMN[27]. Честно говоря, мне казалось, не так важно, как читаются земные записи, потому что здесь могут лежать человеческие кости, но души этих людей давно отсюда улетели.

Почему я не могу изгнать Эдмунда из своей памяти? Я испытывала боль, преклонив колени у его могилы. И почему Ее Величество до сих пор терзают ее утраты, особенно утрата братьев, так давно умерших? Хотя, если они и в самом деле были убиты, разумеется, она жаждет справедливости либо мести.

Несмотря на то что лето недавно кончилось, трава на могиле моего ребенка так и не выросла. Мне казалось, что изготовление детских статуй для королевы поможет мне одолеть печаль, но я снова чувствовала себя раздавленной тяжестью горя. Как мне хотелось, чтобы сейчас рядом был Ник – чтобы он слушал или говорил, или я просто знала бы, что он здесь и…

– Простите, миссис, кажется, вам знакомы эти места.

Я вздрогнула, но тут же пришла в себя и поднялась с колен. Это был человек, который вошел в кладбищенские ворота следом за мной, я не слышала, как он приблизился.

– Да, к сожалению. Вы ищете какую-то могилу?

– Да. Я из сельской местности, приехал в преддверии великих событий. Я полагаю, что здесь похоронен мой кузен по фамилии Стоукер. Вы не видели его могилы? И разрешите мне представиться – Алан Бейнтон из окрестностей Колчестера.

– Мне жаль, но я не знаю никого по фамилии Стоукер в этом приходе, – ответила я, решив не называть в ответ своего имени.

Алан Бейнтон был высок и тонок, но от него исходила сила. Его надвинутый капюшон для защиты от ветра, трепавшего одежду, затенял лицо и седоватую бороду, но орлиный нос и темные глаза были хорошо видны. Хотя капюшон мешал сказать наверняка, мне показалось, что у него седые волосы. Я не могла угадать его возраст. Говорил он почти шепотом, хриплым голосом, словно у него болело горло, но, удивительно, не расслышать его было нельзя. Он был одет довольно просто, но, судя по начищенным сапогам и щегольским шпорам, он, хотя я не видела его коня, прискакал верхом.

– Возможно, я ошибся, разыскивая могилу здесь, – сказал он.

– Церковь соседнего прихода – это Сент-Суитинс, вам надо спуститься вот здесь, – объяснила я и показала направление. Мне пора было уходить. Я спешила в собор Святого Павла.

– Я так и сделаю и расспрошу обоих священников, – сказал он. – У меня тяжело болен один из родственников, и я хочу похоронить его рядом с кузеном.

Слишком хорошие для его одеяния перчатки для верховой езды указывали на то, что у него водятся деньги.

– Если вам понадобятся вотивные свечи или навощенный саван, моя семья владеет Свечной мастерской Весткоттов на Кендлвик-стрит, на вывеске синяя свеча. Это квартал свечников, наша вывеска синего цвета, – повторила я.

Он слегка поклонился.

– Я запомню это, и благодарю вас за ваше теперешнее и будущее содействие. – Когда он повернулся, чтобы выйти через ворота, я поняла, что затаила дыхание. Он вышел на улицу, а я поспешила к собору. Один раз я обернулась, чтобы удостовериться, что он пошел в указанном мной направлении, но никого не увидела.

* * *

Когда я пришла, в соборе уже царила суматоха. Снаружи строительство огромных высоченных деревянных помостов, на которых должно состояться венчание, уже завершилось, и простой народ гудел вокруг их основания, как пчелы. В самóм соборе, дышавшем прохладой, я поспешила пройти через неф, где были воздвигнуты деревянные сиденья для знати, затем через клирос к главному престолу. Кристофер и Робин Лонгфелло, глава гильдии Свечных дел мастеров, давали указания, а остальные, тоже знакомые мне мастера, суетились вокруг. Лучшие тонкие восковые свечи, которые производили наши лондонские свечные мастерские, стояли или были закреплены на деревянных и железных подставках, которые предстояло поднять вверх на талях, сейчас проверяли веревки.

– Ах, Верайна, дорогая, – воскликнул Кристофер и жестом пригласил меня пройти. – Посмотри, пожалуйста, свечи в светильниках по обе стороны алтаря – проверь, отвесно ли они стоят – это была бы громадная помощь.

– Наша дама с нового герба. – Робин приветствовал меня улыбкой и поклоном. Похоже, он собирался поцеловать меня, но, бросив взгляд на Кристофера, передумал. Наши голоса отдавались эхом, хотя мы говорили шепотом. – Я видел герб – он почти готов, но я собираюсь подать прошение, чтобы к нему были добавлены какие-нибудь геральдические звери, возможно, единороги, подобающие изображенной деве.

– В связи с новым девизом «Истина – это Свет», как ты думаешь – что должна держать в руках эта дама, свечу или фонарь?

– Если тот, кто смотрит, не знает, чем гордится наша компания, это доказывает его неосведомленность, – надулся Робин, а Кристофер кивнул и одновременно сделал мне знак рукой: давай работай!

И я занялась работой, проверяя и выстраивая высокие свечи у главного престола, где королевской чете предстояло соединить руки и жизни – и страны. Ник говорил мне, что принц Артур не говорит по-испански, а принцесса Екатерина – по-английски, так что до того времени, пока они выучат языки друг друга, им придется объясняться на ученой латыни. У скольких супружеских пар, размышляла я, возникают проблемы с общением, даже если они говорят на одном и том же языке. У нас с Уиллом были свои небольшие разногласия, которые в конце концов почти всегда разрешались в его пользу. Иногда, когда меня ругали или брали надо мной верх, я думала, что в следующий раз найду себе мужа, который будет больше прислушиваться к моему мнению – и едва ли это будет Кристофер Гейдж.

Выполнив порученное мне дело, я немного постояла у колонны, которая соединялась наверху с другой, образуя широкую арку, и чувствовала себя очень маленькой. Я собиралась взять сына и с Джилом и Мод, вместе с толпой на улицах, хоть одним глазком увидеть завтрашний приезд принцессы, а потом найти местечко, откуда можно будет посмотреть саму воскресную церемонию.

– Верайна, – сказал Кристофер, внезапно появляясь передо мной, – внизу, в скрипте, сейчас никого нет, ты не хочешь спуститься туда со мной и посмотреть на часовню гильдии Святого имени Иисуса? Я обещал, что ты сможешь пожертвовать свои вотивные свечи, и постараюсь сдержать обещание – но только если ты, в свою очередь, дашь мне одно обещание.

Он взял меня за руку, я не протестовала. Мне больше хотелось посмотреть часовню, чем обсуждать возможности нашего союза, хотя следовало бы обратить внимание на его слова. Я признаю, что ясно видела: брак с этим человеком был бы лучшим решением для моей семьи, моей лавки, моего собственного престижа. Но мне мешало упрямство.

Он повел меня от алтаря туда, где клирос соединялся с большим нефом, и, оглядываясь, явно чтобы убедиться, что нас никто не видит, отпер маленькую деревянную дверь с закругленным верхом. Он взял зажженный фонарь с большого крюка у входа и, держа его высоко, чтобы мы оба видели узкие ступени винтовой лестницы, повел меня вниз.

Я была взволнована и заинтригована. Мы спускались все ниже. Я молилась в душе, чтобы целью нашего путешествия не была маленькая комнатка, потому что эти стены находились слишком близко, на мой взгляд. Каменные ступени были стоптаны поколениями ног, а сама лестница чисто вымыта – ни грязи, ни паутины. Внизу не было темно, оттуда пробивался неяркий свет. Интересно, есть ли там стражник?

Но когда ступеньки стали еще уже, мои шаги замедлились.

– Что случилось? – спросил Кристофер, оборачиваясь и глядя на меня. Пляшущие не его лице тени от фонаря делали его похожим на призрак.

– Я просто… в последнее время я побаиваюсь небольших замкнутых пространств.

– Вздор. В самой часовне есть купол, а находящаяся за ней крипта довольно просторна. Там есть старинные погребения и памятники, но последнее время она не использовалась в этих целях. Я с тобой, Верайна, бояться нечего.

Мне очень хотелось увидеть место, где собирается влиятельная религиозная гильдия, связанная с Почтенной гильдией Свечных дел мастеров. Я выдумала теорию, довольно фантастическую, что, если смогу поставлять вотивные свечи для алтаря гильдии или молиться здесь, Господь облегчит мою скорбь по умершему Эдмунду. Разве Он уже не подарил мне благо – работу во дворце, увековечивающую умерших детей для нашей возлюбленной королевы?

Здесь было прохладно и, по ощущению, температура постоянно снижалась, у меня стучали зубы и колотилось сердце. Затем свет стал ярким – кто-то оставил зажженными четыре фонаря – мы оказались в часовне гильдии Святого имени Иисуса.

Вокруг – пустынно, тихо, как в могиле. Но по стенам висели гобелены, у восьми деревянных скамей были простеганные сиденья, рядом стояли скамеечки для коленопреклонения, за украшенным резьбой алтарем с золоченым распятием виднелся яркий триптих.

– Пойдем, – сказал Кристофер и, поставив свой фонарь, снова взял меня за руку и повел вперед.

На мгновение меня ошеломила вся эта красота, огромное богатство и тончайшая отделка часовни. Позади распятия, на триптихе над скромными яслями в Вифлееме, по небу летели ангелы. Удивительные ангелы с позолоченными крыльями и нимбами, в мерцающих одеждах, с золотыми трубами и арфами в руках. Погрузившись в мысли и в молитвы, я не противилась тому, что Кристофер поставил меня на колени на скамеечку перед алтарем.

– В этом священном месте, – произнес он шепотом, – я спрашиваю тебя, Верайна Ваксман Весткотт, в четвертый и последний раз: станешь ли ты моей женой?

Это вырвало меня из мира грез. Он снова снял с пальца свой перстень и держал его между нами, словно собираясь пожертвовать. В отраженном свете камень отблескивал кроваво-красным цветом.

– Над нами главный престол, – продолжал он, в то время как я молчала, – перед которым принц Артур будет венчаться со своей принцессой Екатериной, и я тоже прошу тебя быть моей спутницей жизни. Разве ты не дашь сейчас этой священной клятвы перед Господом, перед этими ангелами, которых ты так любишь вырезать? И тебе воздастся сторицей.

Он имел в виду, что делает мне здесь предложение в последний раз. Что, это на самом деле либо сейчас, либо никогда? Если я откажу ему, не станет ли он моим врагом?

– Верайна, надень мое кольцо, пусть все видят его, как все видят мою любовь к тебе.

– Это… Эта окончательность так неожиданна. Я восхищаюсь тобой и уважаю тебя, но не мог бы ты дать мне еще времени?

– Неожиданна? Да я стою перед тобой на коленях месяцами! Уилл умер год назад, и ты знаешь, что он хотел бы самого лучшего для тебя, для Артура и для мастерской. А это означает, говорим ли мы о работе или о делах сердечных, союз со мной.

– Я знаю.

– Правда? Но ты в нерешительности, как самая слабая представительница твоего пола, Ева, когда захотела съесть то роковое яблоко с древа познания, в то время как она должна была доверять Адаму и повиноваться Господу.

– Значит, я буду повиноваться Господу, выходя за тебя?

– Тебе обязательно говорить как адвокату? Святой Павел сказал: «Пусть вступают в брак».

– Если ты действительно желаешь мне добра, дай мне еще немного времени, уладить кое-какие дела.

– Выходи за меня, и я помогу тебе их уладить! Ты должна перестать цепляться за свою скорбь об Эдмунде, потому что я подарю тебе сыновей, чтобы занять его место, они заставят тебя позабыть его.

Мне показалось, что я произнесла «никогда», но очевидно, я сказала это про себя. Потому что он несся дальше:

– Тебе нужен мужчина, который мог бы подсказывать, куда повернуть, чтобы ты не сбилась с пути.

Сбиться с пути – это об искушениях Евы и о моей принадлежности к слабому полу. Но я осмеливалась мечтать, желать чего-то другого, думать, что могу руководить своей собственной лавкой и даже, возможно, в какой-то мере, собственной жизнью.

– Сколько еще времени тебе нужно, чтобы ты решила? – спросил он, снова втискивая перстень с рубином себе на палец. – А если я дам тебе еще две недели, мое терпение, при том, что я нетерпелив, убедит тебя, как сильно я хочу тебя и уважаю твое решение? Разве это не любовь?

– До Рождества, – выпалила я. Конечно, думала я, к тому времени я почти завершу статуи и мое пребывание во дворце рядом с королевой и с Ником должно будет скоро закончиться. – До Рождества, потому что зима – хорошее время для свадеб.

– Тогда скрепим наш договор, – сказал он и левой рукой с кольцами взял меня за подбородок. Он поцеловал меня крепко, страстно. Как хорошо было когда-то предаваться ласкам с Уиллом в нашей постели! Но меня тревожило, что сейчас я не ощущаю жара, возносящего меня вверх, похожего на полет ангелов над нашими головами, – охватывавшего меня просто от взгляда Ника Саттона.

Ах, какая же я дура, думала я, возвращаясь вслед за своим недовольным поклонником по ступенькам винтовой лестницы в реальный мир.

Глава шестая

Распевая псалмы и аккомпанируя себе на арфе, над нашими головами плыл ангел. Толпа, выкрикивавшая приветствия, смолкла, и я ясно услышала, как Екатерина Арагонская произнесла что-то по-испански. Я стояла на цыпочках, пока ноги не свело, чтобы увидеть ее и ее свиту, остановившуюся на улице посмотреть на представление, которое устраивала влиятельная гильдия бакалейщиков.

Да, хорошо, что мы догадались прийти сюда за два часа и теперь стояли в этой толкотне и давке. Артуру хотелось посмотреть представление с красным валлийским драконом и нарисованным на холсте замком, но я отвела его сюда вчера, чтобы он увидел, как возводят декорации, я знала, нам никогда не пробиться так далеко сквозь такую массу людей, как та, что собралась сегодня. Нам даже удалось увидеть, как чудовище изрыгало дым, так что Артур был очарован не меньше, чем я сейчас этим летящим ангелом.

Наша будущая принцесса и королева въехала в Сити через Лондонский мост, мы услышали, как нарастают рукоплескания. Мы, те, кто знал ее маршрут, могли сказать точно, где она находится, вести об этом распространялись по толпе, набившейся в узкие улицы, словно сельди в бочку. Мы слышали, как ее приветствовали, когда она повернула на Фенчерч-стрит по направлению к улице Корнхилл и к Чипсайду, где под сенью Элинор-кросс ее официально приветствовал лорд-мэр Лондона. Затем она проследовала к собору Святого Павла на благодарственный молебен в честь ее благополучного прибытия в Англию. Как бы мне хотелось дожидаться ее там, но сегодня там были только руководители Почтенной гильдии Свечных дел мастеров, чтобы зажигать в соборе свечи.

По счастью, принцесса ехала не в паланкине, а верхом на ярко разукрашенной лошади, так что мы могли разглядеть ее. Мод и я – и Джил с Артуром, сидевшим у него на плечах, – не сводили глаз с фантастических одеяний инфанты и ее испанских придворных. Как мы и ожидали, их одежда была украшена тонкой ювелирной работой и обильной вышивкой, юбки и рукава объемные, хорошей формы. Эти наряды казались такими иностранными нам, англичанкам в платьях в складку, с обтягивающими рукавами. На принцессе была маленькая шляпка с низкой тульей и широкими полями, похожая на кардинальскую. Сама она была невысокой, и казалось, она слегка утопает в своем костюме.

Я слышала, что она всегда появляется на публике в вуали. Но сегодня было видно ее красивое округлое лицо с двумя локонами, спускающимися по щекам и прикрывающими уши. Не один раз я слышала в толпе разговоры о том, что цвет лица, золотисто-рыжие волосы и голубые глаза она получила в наследство от английской прабабушки королевской крови из рода Плантагенетов. От этого мы любили ее еще больше. Какая красавица жена достанется нашему дорогому принцу Уэльскому!

Среди развевающихся знамен и свисающих из окон гобеленов все еще паривший ангел – красивый белокурый паренек – перестал бренчать на своей бутафорской арфе и жестом призвал к тишине. Наверное, его босые ноги замерзли под белыми шерстяными одеждами, потому что он чихнул. Металлический нимб съехал на сторону, но держался на проволоке, идущей от громоздкого корсета, на котором крепились крылья, – и белое куриное перышко проплыло мимо моего лица. Но все это не могло испортить впечатление. Мне кажется, Эдмунд был бы похож на этого паренька, если бы дожил до его возраста.

Испанская свита, английские прелаты, сановники, аристократия и рыцари, сопровождавшие принцессу, даже охрипшая толпа – все замолкли и стали смотреть вверх. К сожалению, ангел говорил по-латыни, и мало кто в толпе, включая и меня, мог уловить смысл его слов, но я поняла, что он изображает провозвестника архангела Гавриила.

Но тут один толстый священник позади нас прошептал своему спутнику:

– Архангел напоминает принцессе слова Гавриила, обращенные к Деве Марии: «Благословен плод чрева твоего»[28]. Как я понял, это должно означать, что самый важный долг принцессы – это рождение детей для упрочения трона Тюдоров. Производить на свет детей, объясняет Гавриил, – вот зачем Господь Бог дал человечеству способность к «страстям и желаниям».

– Вот это да! – со смешком воскликнул его собеседник. – Так значит, теперь телесная страсть не только дозволяется, но и благословляется? Так почему же мне казалось, что похоть – один из семи смертных грехов?

– Только вне брака, сын мой, – сказал священник, но тоже хмыкнул. Даровое вино лилось рекой весь день, и, ручаюсь, он хорошо приложился.

– Бóльшая часть моей паствы, – продолжал он, – возможно, никогда не приблизится к этому освященному веками состоянию супружества, но лишь к дару «страстей и желаний». Обсуждая их, давай-ка пойдем попробуем еще этого привозного вина, которое выставили нам их величества, а?

Хотя мне никогда не приходилось спорить со священником, ручаюсь, я могла бы опровергнуть «мудрость» этих людей. Желание заключить брак, по-моему, может возникнуть от стремления прибрать к рукам еще одну процветающую свечную мастерскую и изобретательность прилежной вдовы. Могу себе представить вдову, которая выходит замуж, чтобы дать детям хорошего отца. Или, в случае Ника, возможно, женитьба на аристократке помогла бы ему восстановить собственность семьи и ее положение. Неужели он не задумывается над этим, сидя на боевом коне, вместо того чтобы жаждать кровавой мести этому предателю Ловеллу, который на самом деле, может быть, жив только в горьких воспоминаниях и в слухах?

Но мне не пришлось вызывать в воображении Ника Саттона, как моего умершего сына. Нет, потому что Ник во плоти был здесь, неподалеку. Нарядный, в тюдоровских цветах, белом и зеленом, он сидел на огромном черном коне, на каких участвуют в турнирах рыцари. Кругом раздавались приветственные крики, мимо нас двигалась свита. Тут я поняла, что Ник здесь среди тех, кто будет принимать участие в турнирах, которые устраиваются в честь королевской свадьбы в ближайшие три дня. Ник находился среди рослых мужчин, державших вертикально копья, на которых трепетали зеленые знамена с побегами алой и белой роз, перевитыми с побегом граната.

Мне показалось, я поймала его взгляд в этом море голов и шляп, разделявшем нас. У меня перехватило дыхание, так что Мод, взглянув на меня, спросила, все ли в порядке.

Я кивнула, тронутая ее заботой. Я не могла отвести от Ника взгляд и помахала ему. Он кивнул, как будто тоже видел меня, а не просто случайно.

Королева Елизавета Йоркская

Несмотря на это чудесное событие, свадьбу моего сына, королевская корона в тот день казалась мне тяжелой, но мое пурпурное бархатное платье, отделанное горностаем, при этом холодном ветре подошло для такого случая как нельзя лучше. Мы стояли снаружи, и на этот раз наши места у собора Святого Павла были куда лучше, чем помост у окна второго этажа в доме галантерейщика в Чипсайде, откуда мы наблюдали за прибытием Екатерины в Лондон двумя днями раньше. Деревянные подмостки, на которых мы сидели теперь, площадью в двенадцать футов и высотой в четыре, затянутые красным сукном, примыкали к северному трансепту[29] собора, так что мы без труда могли пройти внутрь к началу службы. Внутри собора, на деревянных подмостках, ожидала английская и прибывшая из Испании аристократия.

Разумеется, матушка моего мужа короля, Маргарет Бофорт, леди Стенли, занимала место по другую его руку, суровая, царственная, словно у нее было столько же прав созерцать эту церемонию и предстоящие празднества, сколько у меня. Упрекнув себя за недостаток благодарности за то, что здесь присутствует бóльшая часть нашего семейства, я сморгнула слезы, глядя, как ноябрьское солнце вспыхивает на белых атласных одеждах Артура. Наша старшая дочь, двенадцатилетняя Маргарет, только что обручившаяся с королем Яковом IV Шотландским, сидела прямо за бабушкиным стулом и смотрела во все глаза. Малышке Мэри разрешили присутствовать с условием, что она будет сидеть тихо, но время от времени я слышала скрип ее стула у себя за спиной.

Но все глаза были устремлены и на Генри, нашего второго сына, потому что он редко появлялся на публике. Мальчик выглядел старше своих десяти лет, и гордость, с какой он держался, стоя позади Артура как его сторонник, снова дала мне возможность понять, что из него не выйдет хорошего священника, несмотря на его прилежание в обучении. Да, Генри сегодня был совершенно поглощен своей миссией. В его обязанности, по установленным правилам, входило сопровождение нашей новой испанской невестки по проходу огромного собора навстречу мужу, ожидавшему ее у алтаря для торжественной мессы. Пока не состоялась эта церемония и не завершилась месса, венчание не было закончено и празднества – три дня пиров, танцев, турниров – не могли начаться.

Принцесса выглядела сегодня и серьезной, и восторженной. Мои надежды, что я смогу стать ей второй матерью, заметно угасли после нашего разговора через переводчика. Но, конечно, она должна вскоре овладеть английским. Она тоже была в белом атласе – в испанском стиле, как объяснила она мне: рукава с буфами и широкая, в складках юбка поверх жесткого каркаса, который называется «фижмами».

Не знаю, будет ли у нас принят испанский стиль, но думаю, саму Екатерину примут: толпа, кажется, уже стала обожать ее.

Генри Дин, архиепископ Кентерберийский, и Уильям Уорхэм, епископ Лондонский, совершали церемонию. Я пыталась следить за знакомой латынью молитв, но мысли мои блуждали. Наши двое умерших детей тоже должны были бы быть здесь. А если бы здесь были оба моих бедных брата, я была бы сестрой короля, а не женой, и не ощущала бы этой огромной тяжести вины за их гибель – во всяком случае, за гибель Ричарда.

Мне думалось, что, если моя восковая женщина сделает их статуи, мне станет легче, но теперь я понимаю, что ничто, кроме расплаты, не сможет принести мне спокойствие. Мне отмщение, я воздам, говорит Господь[30], но я должна знать, кто злодей, убивший моих братьев, потому что жажду мести.

Их убийцей может быть какой-нибудь йоркист-фанатик, наподобие лорда Ловелла, который поднимал против нас мятежи и сражался с нами, а потом исчез. Если он еще жив и если будет найден, я стану просить мужа казнить его. Само его имя неприятно мне. У меня внутри все переворачивается от мысли о нем, и я слышала из достоверных источников, что он, возможно, вернулся в Англию. Просто слухи? Бунтарская ложь йоркистов? Не знаю, но мне страшно.

Если моего дядю, короля Ричарда, следует обвинять в смерти моих братьев, то он, по крайней мере, уже мертв, и этот смертный грех на его черной душе. Я также слышала, что это злодеяние совершил сэр Джеймс Тиррелл, который когда-то был рыцарем-телохранителем короля Ричарда. Но как могло случиться, что мой муж простил Тиррелла и отправил его служить комендантом крепости Гин в наших владениях в Кале? Он дважды получил прощение, хотя я должна заметить, что он не сражался против войска Тюдоров при Босворт-Филде. Но призывать его снова в Англию в честь празднования свадьбы нашего наследника – что мой муж думает?

Заиграли трубы. Я вздрогнула. Король, улыбаясь, встал и предложил мне руку. Артур поклонился, а Екатерина присела в реверансе, громко зашелестев юбками. Артур первым вошел в собор Святого Петра через восточный вход, а мой сын Генри последовал за ним, ведя Екатерину. Да, у меня с королем произошел спор относительно того, должны ли Артур и Екатерина разделить ложе, и, разумеется, мой супруг король победил. Я не знала, сможет ли наш хрупкий Артур совершить супружеский акт, но, в конце концов, со всеми этими молитвами и предстоящей мессой, они на самом деле женаты. Теперь король и я помахали рукой и покивали приветствующей нас толпе, потом повернулись, чтобы тоже войти в собор.

И в этот момент волоски у меня на шее встали дыбом, а колени подкосились. Я ощутила острую боль между лопатками, словно получила удар. Кто-то злобный, кто-то ненавидящий среди этой ликующей толпы желает нам зла. Хотя за членами королевской семьи следит много глаз, здесь было совсем другое.

Когда король снова повернулся, чтобы помахать, а я следом за ним, я скользнула взглядом по лицам, которые могла разглядеть с этой высоты. Тепло, идущее от толпы, омывало нас, как река, и все же в этот момент триумфа и радости темный страх охватил меня, лишая сил.

Чепуха, сказала я себе. Впереди месса и пир в Бейнард-Касле, впереди счастливая, прекрасная жизнь ради нашего принца Уэльского и его новой принцессы. Но когда я входила под своды собора Святого Павла, меня била дрожь.

Миссис Верайна Весткотт

На следующее утро я была страшно огорчена, увидев, что сопровождать меня во дворец будут Сибил Винн и стражник, которого я раньше не видела. Он казался задумчивым, был хорош собой и представился мне как Джейми Клоптон. Как большинство дворцовых стражников, он был высок и силен. Сибил потом рассказала мне, что он потерял палец на правой руке при фехтовании и должен был научиться владеть шпагой или копьем левой рукой. Она также сказала, что он никогда не снимает черных перчаток с набитым большим пальцем, чтобы никто не знал – но все знают.

– Ник нездоров? – спросила я у Сибил, садясь на третьего коня, которого они привели с собой. – Я видела его на параде вчера.

– Великолепно было, правда? Пир и танцы длились до утра, – сказала она и зевнула, словно в подтверждение своих слов. – Королева не хотела, чтобы ты пропустила день работ, хотя сама она будет занята на празднествах. Нет, Ник участвует в турнире в Вестминстере сегодня во второй половине дня, его в последний момент призвал сам король, поэтому он счастлив. Он попросил меня оказать ему любезность и отвести тебя к парапету, чтобы ты смогла немного посмотреть на турнир, прежде чем я вернусь к королевской трибуне.

Она глубоко вздохнула, то ли от досады, что ей придется заниматься со мной, то ли просто от усталости, не знаю. Во всяком случае, я увижу, как Ник участвует в турнире. Даже осчастливленный королевским вниманием, он не забыл обо мне. Но что, если он будет ранен? Цирюльники-хирурги говорили мне, что должны быть наготове на случай, если кого-нибудь из участников турнира ранят.

– Кстати, о любезностях, – продолжала Сибил, когда мы оказались на баркасе. – Ник будет сегодня носить мои цвета – мой шарф – на копье. И конечно, королевские и новой принцессы, но мой – ярко-желтый, так что ты просто следи за ним, когда Ник поскачет с копьем наперевес.

Поскачет с копьем наперевес – ее последние слова эхом отдавались у меня в голове. Ник Саттон одним ударом пронзил мою голову и сердце, но я была дурой, когда думала, что ему есть дело до меня. Интересно, эта женщина хочет женить его на себе или ей просто нравится, что он носит ее цвета на глазах у всего двора?

Я попробовала думать о работе, которая, несомненно, была единственной причиной того, что я что-то значила для королевы или, как ни грустно, для Ника. Сегодня я должна начать статую брата Ее Величества, Ричарда, герцога Йоркского, потому что мальчика-короля Эдуарда мне хотелось оставить напоследок. Неделю назад я получила разрешение Ее Величества спросить сеньора Роберто Фиренце, не распишет ли он восковые лица и руки. Я велела ему поклясться хранить тайну – только королева, я, Ник и Сибил знаем о статуях, – и художник уже расписал восковую плоть принцессы Элизабет и принца Эдмунда, и расписал прекрасно.

Дороже, чем щедрая плата, которую еженедельно передавала мне Ее Величество через Ника, была мне похвала королевы, сказавшей, что я превосходно изваяла усопших, а маэстро вдохнул в них жизнь.

* * *

Днем, когда Сибил поманила меня из дверей моей рабочей комнаты – как же мне не нравилось быть здесь без Ника, который словно удерживал стены, чтобы они не сдвигались, – мои глупые мечты о нем снова рассеялись. Сибил, несомненно, стремясь выполнить свою задачу и вернуться, повела меня вверх по витой лестнице на плоскую, с бойницами часть крыши. Никогда раньше я не видела ее так красиво одетой. Но раньше она появлялась в уличном наряде. Сегодня на ней сверкали колье, кольца и серьги с драгоценными камнями, и я поняла, что, кроме того что она служит королеве, она, очевидно, из богатой семьи. Или, возможно, у Сибил есть преданный поклонник, который осыпает ее дарами. Казалось, она влюблена в кого-то из находившихся внизу, она то краснела, то махала рукой, но это не мог быть Ник, потому что его видно не было.

– Ник просил, чтобы я объяснила тебе, что к чему, – сказала она, поведя рукой в сторону арены внизу. Шум голосов долетал до меня еще до того, как я увидела трибуны и турнирное поле с пестрыми шатрами и развевающимися знаменами.

Было свежо и ветрено, но это не имело значения. Как далеко было видно! Словно я была парящей над Темзой птицей. Сити лежал внизу под нами, серо-зеленая река, подобная широкой ленте, отделяла нас от лесов Саутварка, покрытых желто-коричневой листвой, и плодородных полей за ними. А как отсюда чудесно наблюдать за разворачивающимся внизу пышным празднеством!

– Отсюда ты не увидишь короля и королеву, – сказала Сибил, – зато и они тебя не заметят. Я уверена, что Ник ни у кого не спрашивал разрешения.

Она говорила небрежно, можно сказать, даже бесцеремонно. Конечно, ей было обидно тратить на меня время, находиться далеко от того, кого она высматривала внизу в толпе и кому махала рукой. Во всяком случае, это не был Ник.

– Думаю, меня никто не увидит, – сказала я Сибил, – потому что я укроюсь за этим выступом и немножко посмотрю. Я уверена, что вы можете вернуться к своим друзьям.

– Да, я так и сделаю, но, как я говорила, Ник просил меня объяснить тебе кое-что. Ты раньше видела турниры?

– Разве что когда мальчики на улице играли в рыцарей.

– Тогда смотри, – сказала она, сморщив носик при моих словах, – в этих шатрах рыцари надевают доспехи. Хотя Ник и не рыцарь как таковой, к нему это тоже относится. Ты не сможешь узнать его, пока он не снимет шлем и все остальное, но могу тебе сказать, что на шлеме у него красные перья, а на накидке лебедь – что-то связанное с родовым гербом человека, которого он заменил.

Бедный Ник, подумала я, его род в такой опале, а самого его так спешно включили в число участников, что он не смог представить собственный герб. Голос Сибил монотонно жужжал, но я насторожилась, когда она произнесла:

– Он должен сражаться с человеком, который раньше был приверженцем Йорков, а сейчас служит этому королю, с сэром Джеймсом Тирреллом, который вызван из Франции по случаю этих празднеств.

Неужели с тем самым человеком, которого Ник и Ее Величество упоминали как возможного участника убийства принцев? И королева еще сказала, что Его Величество пригласил Тиррелла в Англию на турнир по случаю свадьбы. О, если бы Ник сумел как следует прижать его и заставить перед всем двором рассказать все, что ему стало известно во время его пребывания на посту рыцаря-телохранителя, неважно, к чему бы все это привело. Несомненно, не только я стала бы подбадривать Ника при поединке с Тирреллом, но вдруг этот человек гораздо опытнее?

И вот, хотя Ника еще нигде не было видно, раздалось бряцание оружия, и началась стремительная схватка первых участников турнира. При третьем сближении копье одного из них расщепилось при ударе о щит. Рыцарь вылетел из седла, свалился на землю и корчился там под тяжестью клацающих доспехов. Но как только оруженосцы помогли ему подняться на ноги, оба участника схватки самым изысканным образом поклонились королевской ложе и приветствующей их толпе.

– Ник достаточно опытен? – спросила я Сибил.

– Да, конечно, они все умелые бойцы. Ладно, я пойду. Ты уверена, что найдешь дорогу обратно? Ник сказал, ты не должна здесь задерживаться, потому что Ее Величество беспокоится относительно завершения твоих работ.

Она стала уходить, но на полпути обернулась.

– И Ник, разумеется, тоже, ведь тогда он сможет вернуться к более мужским занятиям.

Я смотрела ей вслед, пока она уходила, но мне не хотелось упустить ничего из волнующего зрелища, разворачивавшегося внизу. Только бы дождаться вечера и рассказать обо всем Артуру! Как жаль, что он не может быть здесь со мной.

Я простояла, завороженная, не меньше часа, прежде чем заставила себя спуститься в маленькую рабочую комнату и вернуться к созданию восковых детей прошлого, которые уже никогда не смогут поскакать на коне или приветствовать участников турнира. Кроме того, я боялась, что кто-нибудь заметит меня на крыше или на лестнице и спросит, что я делаю во дворце. Но должна признаться, когда появился Ник, верхом на коне, в кольчуге и в сверкавших на солнце, как начищенное серебро, доспехах, смело атаковал сэра Джеймса Тиррелла и сбросил его с коня при первом же сближении, я во весь голос, словно торговка рыбой, выкрикивала ему похвалы.

* * *

Я раздумывала, вернется ли Сибил, чтобы сопроводить меня домой из дворца, когда послышался звон шпор. Ник, сбросивший доспехи, пригнулся, входя в комнату. Он был без головного убора, и его густые волосы были спутаны и влажны. При виде его у меня внутри все перевернулось. Он нес поднос с едой – сыр, пироги с мясом, графин и два кубка для вина. Я улыбнулась, но на несколько минут словно лишилась речи.

– У тебя щеки раскраснелись, – сказал он, – значит, ты поднималась наверх, на крышу.

– О да, это было чудесно. Спасибо, что ты послал Сибил проводить меня. Ты был великолепен…

– Здорово я его одолел, правда? – спросил он, сияя, как мальчишка. – Королева была так довольна видеть побежденным человека, которому не доверяет, что прислала мне в шатер кошель с деньгами еще до того, как оруженосец снял с меня доспехи, но я молюсь, чтобы король не рассердился за то, что я сбросил Тиррелла с коня. Я хотел, чтобы ты присутствовала на случай, если бы он победил меня и мне понадобилась бы восковая статуя для похорон, – добавил он с громким смехом. Я видела, что он в полном восторге. От одного его присутствия у меня поднялось настроение.

– Знаешь, – сказал он, ставя поднос, – я ведь забыл попросить Сибил накормить тебя. Ты, должно быть, умираешь с голоду.

– По правде говоря, да. – Я села на свой край скамейки, на которой мы обычно ели. Он налил нам вина, пролив немного на сыр. – Я… я думаю, тебе нужно спешить назад.

– Это правда, но я совсем выдохся, – отозвался он и ссутулился. Мне ужасно хотелось растереть его натруженные мышцы, но я взяла кубок, который он протянул мне, и глотнула вина, оказавшегося очень вкусным.

– Эти испанские женщины, которых привезла с собой принцесса, не умеют танцевать, как у нас, – сообщил он мне. – Мне все время приходилось смотреть, как бы не наступить им на ноги или на пышные юбки, так и кажется, что они говорят – держись подальше.

– И ты держался, – отважилась я сказать и засмеялась. Наши глаза встретились – это, как всегда, отозвалось во мне дрожью и ощущением опасности, я опустила взгляд и принялась резать хлеб. – А как чувствуют себя жених и невеста на всех этих торжествах?

– Говорят, люди заключают пари, разделили они в эту ночь брачное ложе или нет, – сказал он, набив рот сыром. – Я хочу сказать, брачная церемония произошла, епископ благословил их ложе, и их оставили одних, но ведь принц не очень крепок как мужчина. Он говорил сегодня утром, как ему хочется вина, потому что у него была горячая работенка, похвалялся, что провел ночь «в Испании», но похоже на то, что они не совершили «супружеского акта», если выражаться юридически.

– Но если он хвалился…

– Все же сомнительно, – сказал Ник, покачав головой. – Я слышал, что невеста выглядела нетронутой и сказала об этом своим служанкам. Хотя лучше всего им было бы совершить это, поскольку королю нужна не только семья, но и династия. Если принца и принцессу отправят жить в огромный, заброшенный замок Ладлоу в Уэльсе, не могу себе представить, что это будет уютное гнездышко для новобрачных.

– Но зимний ветер только способствует супружеским ласкам, – ляпнула я.

– Разве? – спросил он, поворачиваясь ко мне. Его зрачки расширились, и он оглядел меня с головы до ног, как иногда бывало раньше. – Я с удовольствием проверил бы, правда ли это, хотя скорее предпочту лежать на траве под деревьями в веселый месяц май с девчонкой, которая не против.

Он усмехнулся, словно мальчишка, запустивший руку в банку с конфетами, озорно и обаятельно. Я улыбнулась в ответ, и случилось нечто невозможное. Он наклонился, медленно, словно давая мне время убежать, но я не шевелилась, держа обеими руками на коленях кусок хлеба, который собиралась разломить, зачарованная глубиной его глаз, в которых видела себя в обрамлении его ресниц, преступно густых для мужчины.

– Сегодня, – прошептал он, и лицо его было так близко от моего, что я чувствовала его дыхание, – несколько дам оказали мне внимание, доверив свои шарфы, чтобы я взял их с собой на поединок. Но вот какого внимания я жажду, вот поединок, которого мне хочется.

Я застыла в предчувствии. Его губы коснулись моих и чуть приоткрыли их. Я охотно ответила ему и даже откинула голову, так что мы не коснулись носами, и поцелуй длился, живой, чудесный и вкусный. Я не дышала. Он лишь коснулся моей щеки, провел по коже жестким большим пальцем, отчего по всему телу у меня пробежала дрожь, а внутри стало горячо, словно от растопленного воска. Никто из нас не придвинулся друг к другу – в конце концов, наши тела разделял стоявший между нами поднос, – но для меня случившееся было так же невероятно, как если бы я на глазах у всего двора бросилась с крыши дворца вниз.

Глава седьмая

Этой ночью в доме стояла тишина. В эту холодную декабрьскую ночь умершие дети отодвинули полог кровати и парили надо мной, как ангелы. Конечно, это не могли быть восковые статуи, сделанные мной, потому что они двигались, дышали. Их крылья обмахивали меня, а босые ножки болтались в воздухе, они умоляюще тянули ко мне руки. Я не могла ни пошевелиться, ни крикнуть и лежала, испуганная и завороженная, глядя на них.

На головах двух последних сделанных мной статуй, на головах маленьких принцев, виднелись наподобие нимбов маленькие золотые короны. Какими красивыми они выглядели, когда я на прошлой неделе в последний раз уходила из дворца! Но тогда, в своих прекрасных одеждах из атласа и бархата, они лежали в кроватках, которые велела сделать для них королева. А сейчас я видела пятерых детей, толпившихся надо мной, а не четырех, изваянных мной и расписанных синьором Фиренце, вдохнувшим в них жизнь. Этот пятый был мой Эдмунд! Его маленький ротик медленно открылся и произнес:

– Мама, мамочка, помоги мне… Я не хочу умирать… Я хочу жить… Но прощай… Прощай… – Тут они принялись кричать все вместе, словно в толпе или на празднестве. – Помоги, спаси нас! Мы не хотим умирать… уми…

Вся в поту, я очнулась и села на кровати. Звонили церковные колокола – двенадцать ударов, полночь. Я была одна. Никаких детей, никаких голосов, кроме тех, что отдаются у меня в голове и в сердце. Кошмар, наподобие тех, что бывали у меня давным‑давно, когда отец делал свои восковые статуи.

Я закрыла лицо руками и заплакала. Я сдерживала слезы четыре дня, с тех пор как вернулась из дворца с полным кошельком и пустым сердцем. И сопровождал меня не Ник, которого я больше не видела, а замещавший его Джейми Клоптон, которому было известно только, что я делала резные свечи для королевы. Я хранила как сокровище свои разговоры с Ником, наш единственный поцелуй в день турнира, прежде чем он снова вернулся на поле. Но вот какого внимания я жажду, – сказал он тогда, – вот поединок, которого мне хочется. Что это было – попытка обольстить или такое странное прощание?

И вот теперь этот кошмар, а я‑то надеялась, что смерть Эдмунда уйдет в прошлое. Хорошо известно, говорил Кристофер, что чересчур сильная скорбь – это нездорово, к тому же свидетельствует о недостаточной вере в волю Божию. Удары колокола отметили уход еще одного дня до того момента, когда мне придется дать ответ Кристоферу, выйду я за него или нет. Что-то упрямое во мне кричало: нет! Но разумом я понимала, что так было бы лучше для моего будущего, ну, по меньшей мере, для будущего свечной мастерской Весткоттов.

Какой же я была дурой, что влюбилась в Ника Саттона или решила, что королева будет закупать свечи у меня в лавке! Хотя она оценила мое мастерство и я видела слезы у нее на глазах, когда она смотрела на лица своих умерших родных, последние ее слова, обращенные ко мне, звучали строго, как будто я была ребенком: «Я хочу, чтобы ты поклялась, что никому не расскажешь о том, что здесь происходило, или о том, что ты оставила здесь под моей опекой. Если кто-нибудь из придворных или кто еще станет расспрашивать тебя, это знание не должно пойти дальше. Помни, об этом знают только Ник, синьор Фиренце, Сибил Винн и ты. Эти толстые стены замка сохранят воск, защитят его и летом, и зимой, но ты должна забыть о том, что здесь осталось. Клянись!»

Я поклялась не говорить, но забыть не могу. Меня глубоко задело, что расставание с моей лучшей работой прошло под знаком не столько клятвы, сколько угрозы.

Королева Елизавета Йоркская

Лежа в королевской постели, я, как мне показалось, услышала детский голос. Были различимы даже слова, от которых я проснулась:

– Я не хочу умирать… Я хочу жить… Но прощай… Прощай… Помоги, спаси нас!

Первым моим побуждением было вскочить и побежать в маленькую комнату, где лежали четыре прекрасные статуи, но в эту ночь я спала вместе с Генрихом. Когда мы делили ложе – обычно, как и сейчас, это была его спальня, а не моя, – он всегда был для меня Генрихом, а не королем. Весной мне должно исполниться тридцать шесть, но мое тело еще отвечает на его любовные ласки. Возможно даже, что на свет появится еще принц или принцесса, но никто из них не сможет занять место тех, кого я потеряла.

Стук сердца все еще отдавался у меня в ушах, эхом вторя слабым голоскам, которые, очевидно, раздавались лишь в моем мозгу. Генрих продолжал спать, хотя некрепко, как обычно, покашливая, постанывая, тяжело дыша. Как он однажды признался, с самых ранних лет он не спал крепко, даже когда верные стражи охраняли дверь, и даже тогда, когда наконец ему достался трон. Особенно тогда. В первые годы нашего брака он даже спал, положив корону рядом с кроватью, боясь, что кто-нибудь может прийти и похитить ее.

Хотя я знала, что будет выглядеть странно, если я покину его до утра, но осторожно вытащила свои волосы из-под его плеча и отодвинулась на край постели. Я могу сказать стражам в коридоре, что у меня что-то с желудком и мне нужно вернуться в собственную спальню. Клянусь, это было недалеко от истины.

– С тобой все в порядке? – сонным голосом спросил Генрих. – Ничего не случилось?

– Нет. Я просто проснулась, – объяснила я ему, решив, что он может послать за врачом и наделать шума из ничего, если я скажу ему, что плохо себя чувствую. Интересно, что бы он сказал, если бы знал, что лежит в потайной комнате рядом с моей спальней. Я никак не могла заглушить эти слабые голоса, звучащие у меня в ушах, зовущие: Помоги, спаси нас! Возможно, хотя они все давно мертвы, себе я могла бы помочь. Но сначала я должна заговорить о чем-то другом, а уж потом просить об этом большом одолжении.

– Ты ведь не будешь снова расстраиваться, если мы проведем Рождество не здесь, а в Виндзоре? – он говорил медленно, словно нехотя. – Для укрепления имени Тюдоров важна традиция.

– Нет. – отозвалась я. По правде говоря, мне не хотелось покидать свою потайную комнату так надолго, хотя я любила Виндзор, весь разубранный в честь Рождества, и надеялась, что это зрелище поможет моему сердцу исцелиться. Но мне следует использовать этот драгоценный и рискованный момент. Я согласилась ехать в Виндзор и взамен должна что-то получить.

И продолжила:

– Знаешь, меня продолжает беспокоить отъезд Артура и Екатерины еще до Рождества и их путешествие верхом к границам Уэльса в такую скверную погоду.

– Так вот ты о чем. Должен сказать тебе, дорогая, что это к лучшему – если они будут жить там сами, своим двором. Ведь недаром он зовется принцем Уэльским. Кроме того, я назвал его Артуром, чтобы напомнить нашим подданным, что Тюдоры претендуют на наследие короля Артура из Камелота, славное королевство былых времен, располагавшееся там, где сейчас стоит замок Ладлоу.

– Знаю. Но наш Артур и так слаб здоровьем, а тут еще этот кашель. – Хотя я упомянула об этом мельком, но все же не могла не вздрогнуть при мысли о замке Ладлоу, когда дует холодный зимний или резкий весенний ветер от границы между Англией и Уэльсом. Я улеглась поудобнее в постели, дрожь сменилась ощущением тепла. Сейчас. Сейчас, сказала я себе. Я должна заговорить о том, чего мне хочется все время, на деле все шестнадцать лет, как мы женаты, и особенно десять последних долгих лет, когда я тайно проводила собственное расследование. Увидев своих братьев, возвращенных к жизни, я стала смелой и отчаянной.

Я прижалась к нему спиной, он обхватил меня, и мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, наподобие ложек, как мы частенько делали, когда только поженились. В нашем браке была любовь, этот надежный и умный человек действительно заботился обо мне помимо того, что его занимала наша родословная и кровные узы, – я знала об этом и теперь должна была на это надеяться.

– Конечно, ты прав в отношении Уэльса, – поспешно сказала я, пока он снова не заснул или не соблазнился еще раз заняться со мной любовью. – Но есть одна вещь, которая мне нужна и которую я очень хочу, умоляю тебя, Генрих.

Он поцеловал мое обнаженное плечо.

– Не это? – спросил он, поддразнивая.

– Нет… то есть, пока нет. Я несу бремя, которое ты мог бы облегчить, хотя я знаю, что ты предпочитаешь не касаться этого дела – я хочу сказать, не хочешь связываться с ним из‑за того, что так занят.

Я повернулась в его объятиях, чтобы оказаться к нему лицом и шептать еще тише, словно какое-то злобное существо могло подслушать мою мольбу, несмотря на то что мы лежали в кровати с задернутым пологом, в комнате и во дворце, охраняемом до предела.

– Говори, дорогая, если я смогу, я сделаю все, чтобы облегчить твое сердце и разум.

– Мне не дает покоя исчезновение моих братьев. Несомненно, они мертвы, но никто не ответил за это – за убийство и цареубийство.

Я почувствовала, как напряглось и застыло его тело. Затаила дыхание.

– Это было так давно, – произнес он.

– Но для меня это как будто случилось только что. Я до сих пор виню себя, что посоветовала матери отпустить второго сына, нужно было сказать, чтобы она противилась тому, чтобы маленького Эдуарда забрали в Тауэр, этот мальчик был королевский сын – и сам король!

– Да, да, но король Ричард, который, несомненно, расправился с ними с помощью кого-либо из своих приспешников, умер и похоронен, и я предпочитаю относиться к этому таким образом. Кое-кто из йоркистов продолжает рыскать поблизости, а нам не нужен еще один мятеж с претендентом на мой трон, что может случиться, если я снова подниму вопрос о том, что Ричард разделался с твоими братьями.

– Все мятежи прекратятся, когда станет известно, что мальчики мертвы – найдены тела или кости, получено признание убийцы, что-нибудь! Разве ты не можешь организовать частным образом дальнейшее расследование? Это устроило бы меня – и справедливость, на которой должно основываться королевство Тюдоров – даже если это будет сделано тайно. Но я должна знать.

Он видел, что я расстроена, но при этом стараюсь сдерживаться. Если убийца мальчиков еще жив, я позабочусь, чтобы его – или их – убили или казнили. Если нужно, поручу это Нику Саттону. Хотя в последнее время он служит не мне, а королю, а сейчас определен в личную охрану принца Артура в предстоящей поездке в Уэльс.

Меня также беспокоило, что король снова стал дарить своей благосклонностью некоторых йоркистов, таких, скажем, как сэр Джеймс Тиррелл, который удерживает Кале во Франции для нас. Даже наш лорд-казначей, Томас Говард, граф Суррей, когда-то был на стороне йоркистов. Поскольку Генрих нуждается в их способностях, он простил обоих, но вполне может быть, что они не оставили своих намерений. Я поклялась, что в любом случае – кроется ли убийца моих братьев при дворе или вне его, – я разыщу его во что бы то ни стало!

Генрих прижал меня к себе, пригнул мой затылок к себе под подбородок. Я ощущала пульс на его шее, глухие удары сердца, обладавшего властью и правившего королевством. Он не сказал «нет». Он, по обыкновению, не торопился с решением.

Миссис Верайна Весткотт

Поскольку Кристофер уехал в Кент, чтобы заключить сделку с пчеловодами, поставлявшими всем нам воск, он разрешил мне доставить свечи из моей мастерской в часовню гильдии Святого имени Иисуса в крипте собора Святого Павла. Ах, он старался соблазнить меня тем, сколько добра может принести мне и моей родне, если я соглашусь выйти за него. Я взяла с собой двух учеников – несмотря на протесты Джила, который настаивал, что именно он пойдет со мной, и дело чуть не дошло до ссоры, пока я не объяснила, что он не мог бы спуститься со мной в крипту. Кристофер был как кремень. Парни могут только посторожить коня и повозку с самыми длинными свечами, какие мы продавали. Это были черные, толстые, высотою в четыре фута свечи, какие обычно несут священники в похоронных процессиях и какие гильдия Святого имени Иисуса заказала на сегодня для своей тайной церемонии. Кристофер должен успеть вернуться, чтобы присутствовать на ней, и я хотела, чтобы все было сделано как следует.

Я не волновалась, так как знала, что буду в часовне не одна. По словам Кристофера, гильдия наняла синьора Фиренце, который становился все более популярным, чтобы он изобразил на потолке парящих ангелов. Я очень хотела увидеть их и надеялась, что они не напомнят мне привидевшегося кошмара. Кристофер сказал к тому же, что он не сомневается – маэстро, как он часто называл Фиренце, собирается нарисовать, по крайней мере, одного ангела с моим лицом, и что в случае чего он готов подкупить художника.

– Нам следует брать долю с доходов, которые он получает от заказов. Ведь они стали возможны после того, как он сделал твой портрет, – как-то сказал Кристофер. – Я слышал, он в последнее время изобразил несколько очень важных персон.

Я чуть не рассмеялась, представив, как бы он взорвался, узнав, что маленький итальянец расписал восковые фигуры для королевы, фигуры, которые сделала я.

– Вы, парни, ждите здесь и хорошенько смотрите, – сказала я Джону и Пирсу, пятнадцатилетним близнецам, которые уже второй год были у нас в учениках.

– Но они же тяжелые, – констатировал Джон, когда они вручили мне две из шести свечей, и я постаралась взять их поудобнее.

– Да, но вы не можете войти в часовню вместе со мной, поэтому мне придется вернуться – дважды.

По счастью, я нашла дверь открытой. А лестницу хорошо освещенной, хотя закрыть за собой дверь стоило мне труда. Пока я осторожно спускалась, мне казалось, Фиренце не то поет, не то шумит внизу. Какое счастье, когда работа в радость, подумала я. Мне следует придерживаться этого убеждения в будущем, если я наберусь храбрости отказать Кристоферу. Я молилась, чтобы он в гневе не повредил нашей мастерской, потому что он обладал властью в гильдии, а у нас не было там представителя. Наверное, он не рассматривал просьбу Джила о вступлении в гильдию, чтобы я поняла, насколько нуждаюсь в нем.

– Синьор, это я, Верайна, – сказала я, почти дойдя до конца лестницы, не желая пугать его, чтобы он не брызнул краской на ангельское лицо. Но он писал не ангелов и не на потолке. На каждой из боковых стен он наметил контуры пяти женщин, каждая из них держала светильник, пять вытягивали их вперед, а пять печально держали опущенными.

– А, mi bella[31] Верайна, – нараспев сказал он, поворачиваясь ко мне от своей работы. Его подкрученные усы поднялись в приветливой улыбке. – Я слышал, что вы можете прийти.

– А я слышала, что вы рисуете ангелов на потолке, – ответила я, посмотрев вверх, а затем осторожно опустила длинные свечи на пол.

– Это потом. Сейчас я рисую пять мудрых и пять неразумных дев из Библии, да, да, из притчи самого Господа. Половина из них зажгла свои светильники, готовясь встретить жениха, а другая хотела попросить масла для светильников, но было уже поздно, и они остались в темноте, зовя: «Господи! Господи!» Это как-то связано с тайными ритуалами гильдии здесь, да?

Пока были нарисованы только лица дев и их руки, держащие светильники. Они были похожи на призраки, выступающие из белой штукатурки. Словно они поднялись из могил в крипте и прошли сквозь стену. Странно, мне вдруг вспомнилось, что Ник назвал ненавистного лорда Ловелла призраком, но я быстро прогнала эту мысль.

– Надеюсь, вы сначала сделаете мудрых, – сказала я. – Кристофер говорил, что вы можете использовать мое лицо. Если так будет, надеюсь, что для одной из мудрых.

– Конечно, конечно! Но я должен вас о чем-то спросить. – Он подошел ближе. На лице его виднелись полоски краски, точно так же он выглядел, когда рисовал мой портрет или расписывал статуи для королевы. Это придает ему довольно дикий вид, подумала я, но почему-то так он нравится мне даже больше. Кроме того, я ведь всегда обжигалась воском, капала им на одежду, на волосы, он забивался мне под ногти. Я знала, каково это, быть совершенно поглощенным работой.

– Что случилось? – спросила я, увидев, что он расстроен, но при этом колеблется. – Вам тоже тяжело работать так глубоко под землей в таком небольшом пространстве?

– Не в этом дело. Мне кажется, за мной следят. И кто-то был у моей двери ночью – пол в коридоре скрипел. Я посмотрел в замочную скважину и разглядел только черную одежду. Я закричал и распахнул дверь, и кто-то побежал вниз по гостиничной лестнице, но внизу не видели никого чужого. Дама, которая недавно нанимала нас – она была так – ах, как же это говорится? – непреклонна, чтобы я хранил ее тайну, я боюсь, что она послала кого-то присмотреть за мной, не рассказываю ли я. С вами не было ничего такого?

Меня пробрала дрожь. Боже мой, ведь он говорит о королеве.

– Нет, но я была занята и могла не заметить. Думаю, за мной никто не следил, но могу себе представить, что…

– Вы же знаете, что произошло с египтянами.

– С египтянами? Вы имеете в виду, в Библии?

– Нет, вот послушайте, – сказал он, понижая голос до шепота, хотя мы были одни. – Фараоны, египетские короли и королевы строили небольшие погребальные камеры в огромных каменных сооружениях. Но чтобы сохранить втайне от грабителей могил местонахождение тел, убивали тех, кто знал об этом, а тех, кто строил, приказывали замуровать в том же склепе.

– Что? Не хотите же вы сказать, что… эта дама… хочет заставить вас замолчать из‑за того, что вам известно?

– Возможно, это все мое воображение, но у меня оно хорошее, клянусь. У художников должно быть воображение, иначе они не художники вовсе.

Я попыталась успокоить его. Он вернулся к работе, а я поспешила подняться и выйти наружу, к повозке за очередными двумя черными свечами, а потом, увидев, что Фиренце работает, как одержимый, снова поднялась за свечами, не побеспокоив его. Парни дышали на руки и притопывали от холода, и я послала Пирса купить горячего эля со специями и жареных каштанов для всех нас. Я сказала им, что на этот раз задержусь, так как мне предстоит расставить свечи. Когда я спустилась в часовню с последней порцией свечей, художника нигде не было видно.

Я испугалась, что Фиренце расстроился из‑за того, что я недостаточно серьезно отнеслась к его опасениям. Неужели он не стал разговаривать со мной в прошлый раз из‑за того, что я не поддержала разговор о египтянах? Или он шутит со мной? Он не только исчез из этой небольшой комнаты, но погасил все лампы, кроме одной, однако лестница, как и раньше, была ярко освещена и оттуда в часовню падал свет.

Я опустила на пол тяжелые свечи. Поискала маэстро под скамейками и за этим великолепным триптихом с парящими ангелами. За ним было достаточно места, чтобы спрятаться. Как бы мне хотелось самой, укрывшись там, послушать, что действительно происходит на каком-нибудь из этих ритуалов только-для‑мужчин, но кроме пауков, за триптихом ничего не обнаружилось.

– Маэстро? Синьор Фиренце? Роберто Фиренце!

Мой голос отдавался эхом. Да, пение или разговор звучали здесь, внизу, странно. Я заметила, что боковая дверь в просторную крипту, ту самую, о которой рассказывал Кристофер, была слегка приоткрыта. Мог ли Фиренце спрятаться там? Мне казалось, что он не станет так шутить со мной, да и не было похоже, что он сегодня в подходящем настроении. Да, вещи его остались лежать здесь – открытые краски, второпях брошенная поверх палитры большая кисть из конского волоса, волоски и ручка которой измазаны краской.

Отважусь ли я войти в крипту? Возможно, он вышел туда, чтобы облегчиться или чтобы хорошенько рассмотреть помещение. Я представила себе древние гробы и памятники, покоившиеся там в огромной и молчащей темноте. И снова меня пробрала дрожь. Мне надо пойти за помощью, только я не знала, к кому обратиться. Или, по крайней мере, я могла бы взять лампу, стоящую у подножия лестницы, и отправиться в крипту искать его.

Я тряхнула головой: что за глупость. Конечно, я зря беспокоюсь. Этот полный жизни невысокий человек, конечно же, поднялся наверх, чтобы что-нибудь съесть или выпить, мы просто разминулись с ним, когда я возвращалась сюда. Мне надо было спросить, не принести ли ему еды. Он мог выйти наружу через любые двери собора и, очевидно, не хотел оставлять здесь горящие лампы на то время, что прервал работу.

Кроме меня, здесь никого не было, и я ощутила, как стены стали сдвигаться. Я застыла, трепеща, не в силах заставить себя двинуться к лестнице. Сердце стучало, дыхание было неровным. Понятно, почему они хотят расписать здесь потолок. Это, по крайней мере, создаст иллюзию пространства. Стоит только подумать обо всех этих мертвых телах сразу же за этой приоткрытой дверью, погребенных там навеки, как мои родные, как мой Эдмунд… Надо же, Фиренце боится, что за ним следят. А я не могла в это поверить…

Послышались шаги на лестнице. Слава Богу, он возвращается. В какой-то момент он закрыл собой свет, падавший с лестничной клетки в глубину часовни. Его тень, несколько бесформенная, наверное, из‑за плаща, скользнула по стене и исчезла.

Я поняла, что этот человек гораздо больше Фиренце. Кто бы это ни был, он задул лампы, спускаясь по лестнице. Может быть, это тот, кто преследовал Фиренце, и художник, поднявшись по лестнице, увидел его, поспешил назад, и спрятался в крипте? Что делать, закричать или тоже спрятаться?

Длинная рука в черном рукаве и черной перчатке протянулась и сняла с крюка лампу, висевшую у подножия лестницы. Незваный гость загородил свет, так что в комнату пробивался только узкий лучик, позади этого человека и вокруг него была темнота.

Его шаги замедлились. Спрятавшись за край триптиха, я слышала, как он вошел в комнату. Он может поймать меня здесь. Я не решусь ни окликнуть его, ни задать ему вопрос.

Я согнулась и в темноте на цыпочках стала пробираться к двери в огромную крипту под собором. Говорят, она не меньше размером, чем здание наверху. Дверь скрипнула, я пробормотала себе под нос ругательство, шагнула и оказалась в полной темноте.

Глава восьмая

Я боялась, что этот человек станет меня преследовать, и я была права. Но как получилось, что все быстро пошло не так?

Я услышала, как он зашел в крипту. Узкий луч лампы обшарил пространство возле двери, двинулся вперед, назад, прошелся по стенам, по полу. Я слышала, как мой преследователь плотно закрыл дверь в часовню, и понимала, что это был мой единственный выход. Если я убегу дальше, в глубину крипты, то там можно бродить в темноте целыми днями и заблудиться в этой кромешной тьме навсегда. Я знала, что должна пробраться назад, к двери и взбежать по лестнице наверх, но мой преследователь тоже знал это. Если меня не будет слишком долго, догадаются ли подмастерья позвать на помощь или послать кого-нибудь поискать меня? Почему я сказала им, что задержусь? Нужно было прислушаться к предупреждениям Фиренце о преследовании. Но где же он сам?

Низко пригнувшись, я попробовала пробраться дальше, но то и дело натыкалась то на каменные, то на металлические гробницы. Одна из них отозвалась приглушенным рокотом, но этот человек, очевидно, не услышал. Луч его лампы, все такой же узкий, двигался взад и вперед у его ног, он медленно продвигался ко мне. Должно быть, он знал, что я не отважусь убежать в глубь крипты. Что же, значит, он знает меня? Это кто-то, с кем я знакома?

Я была в таком ужасе, что чувствовала себя как в замкнутом пространстве, несмотря на то что крипта была огромной. Стук сердца отдавался в ушах. Мне пришлось буквально заставлять себя дышать. Воздух был затхлый. Все, к чему я ни прикасалась, покрывала пыль. Паутина липла к моему покрытому испариной лицу, цеплялась за ресницы. Я слышала, как разбегаются крысы и завидовала им.

За большим каменным памятником я встала на колени и выглянула. Судя по движущемуся в непроглядной тьме лучику света, этот человек методично приближался. Кто это? Уж никак не Фиренце, переодевшись и раздавшись в плечах, решил дать мне урок относительно преследования, хотя он и упоминал неразумных дев, оставшихся в темноте, которых должен был рисовать. Неужели это был ключ к тому, что он собирается сыграть со мной такую жуткую шутку?

Мог ли Кристофер, в последнее время так отчаянно добивавшийся меня, нанять кого-нибудь напугать меня, чтобы я поняла, насколько нуждаюсь в нем? Или он вернулся в город рано? Это может быть один из членов этой благочестивой гильдии, который не одобряет появления женщины в том месте, где они совершают свои тайные ритуалы. Пресвятая Дева Мария, молилась я, сделай, чтобы страх Фиренце оказался необоснованным, страх, что королева послала кого-то, чтобы гарантировать наше молчание. Ник? Нет, конечно, это не мог быть Ник, хотя этот человек был того же роста.

Слезы потекли у меня по щекам, когда я моргнула, но со слезами или без них, с открытыми глазами или с закрытыми, в этой тьме ничего не было видно. Я ощущала над собой тяжесть массивных камней, на меня наваливалась тяжесть моих страхов. Мне пришлось прикусить губу, чтобы не вскрикнуть от малодушного страха, даже если это выдало бы меня.

Время от времени я слышала, как шпага царапала камень или звенела, задев металлическую гробницу. Держал ли он ее в ножнах или вытащил? И с какой целью против невооруженной женщины?

Внезапно он высоко поднял лампу. Я распростерлась на полу. Он заговорил шепотом, но и тут ему вторило эхо.

– Верайна! Ее Величество послала меня за тобой. Маэстро художник уже в пути. Нам надо спешить.

Откуда этот человек знал о королеве, если не она его послала? Я не отвечала, не шевелилась, только дышала, неглубоко и медленно. Если он подойдет ближе, я отползу дальше и найду укрытие, которого пока не вижу.

Я стала молиться, чтобы смерть и чистилище не были похожи на то, что меня окружает. Должно быть, нужно было тратить больше денег на поминовение Уилла и Эдмунда, на мессы во спасение моей души. Нужно было жертвовать больше вотивных свечей, больше… Не схожу ли я с ума? Мне надо думать о том, что происходит здесь и сейчас.

Я заставила себя ползти, медленно, нащупывая путь перед собой, чтобы не натолкнуться на какой-нибудь очередной памятник. Длинные юбки мешали мне. Я задрала юбку и взяла в зубы подол. Потом поползла голыми коленками по пыльному твердому камню. Следующая гробница представляла собой какую-то большую скульптуру. Я осмелилась вернуться ближе к двери в часовню – во всяком случае, мне так казалось. Если я не утратила способности соображать, то здесь этот человек уже все обыскал. Я встала, чтобы ощупать скульптуру обеими руками. Похоже на каменное изваяние человека в доспехах. В ногах у этой фигуры лежала вырезанная из камня собака. Да, вот и статуя его жены лежит, вытянувшись, рядом с ним, но между ними оставалось расстояние, куда я сумела забраться и втиснуться.

Я могла только молиться, чтобы мой преследователь не нашел меня здесь, за камнем, в темноте. Я лежала неподвижно, как мертвая, как восковые скульптуры, которые я вырезала. То, что мой преследователь больше не подавал голоса, должно было означать, что он боится, как бы я не узнала его голос – или, раз я не отвечала, он понял, что хитростью меня не выманишь.

Разумеется, он не в состоянии обыскать всю крипту. Если здешние сквозняки погасят его лампу, он тоже потеряется. Ручаюсь, он ожидал, что я рванусь к двери в часовню. Мне ужасно хотелось поступить именно так, но я была умнее, – не такая, как мудрые девы со светильниками, а как осторожная вдова в темноте. Если даже он вернется в часовню и запрет меня здесь, я смогу застучать в дверь, когда соберутся члены гильдии этим вечером – если я к тому времени сохраню остатки разума.

Если этот человек думает выйти и оставить открытой настежь дверь в часовню, чтобы поймать меня там, у него ничего не выйдет. Но что он сделал с синьором Фиренце? Брошенная второпях на палитру кисть заставляла меня еще больше опасаться за жизнь художника. Мог бы он отправиться к королеве, в спешке бросив кисть? Нет, если бы это была правда, почему бы моему преследователю не назвать свое имя?

Человек медленно двигался по направлению к часовне. Могу ли я надеяться, что он собирается уйти? Меня так трясло, что плечи бились о каменные плечи приютивших меня статуй. О нет, он подходит ближе. Но он держал лампу так, что луч светил низко, чтобы ему было видно, куда поставить ногу, или чтобы внезапно осветить меня, как загнанную дичь. Как же мне хотелось подскочить к нему, выцарапать ему глаза, сорвать с него шляпу и плащ! Кто ты? хотелось мне закричать.

Он помедлил неподалеку от того места, где я лежала. Я смогла частично разглядеть гробницу в тусклом отраженном свете лампы, каменную, различных оттенков серого, высокий резной памятник надо мной и вокруг меня. Но я не отважилась приподняться, чтобы рассмотреть этого человека.

У меня защекотало в носу. Я не могу чихнуть, тогда я пропала. Хотя я должна была оставаться неподвижной, как камень, я медленно подняла руку и прижала палец к отверстиям ноздрей. Но все равно я собиралась чихнуть. Он найдет меня, я… ах…

Это ощущение прошло, и он двинулся, теперь быстрее, чем раньше, к двери в часовню и с силой захлопнул ее за собой. Я слышала, он запер ее, раздался металлический звук. Во всяком случае, это свидетельствовало о том, что он действительно ушел, а не притворился, чтобы затем дожидаться в темноте моих перемещений.

Слезы облегчения скатывались по вискам, к линии волос и в ушную раковину. Мне никогда не приходилось находиться в такой темноте. Боясь, что перестану соображать и не сумею сориентироваться, где дверь, я села. Моя сетка для волос за что-то зацепилась, и волосы рассыпались, но это не могло меня остановить. Я сползла вниз и пошла в направлении, откуда слышались звуки, которые он производил. Я должна подойти прямо к двери. Но не слишком близко, вдруг он внезапно снова распахнет дверь, чтобы поймать меня.

Все же я немного приблизилась к двери, молясь, чтобы не сбиться с правильного пути. Оставалось недолго – может быть, несколько часов, – до того, как благочестивые члены гильдии, в том числе Кристофер, соберутся в часовне, и тогда я постучу, позову на помощь, объясню что-то из того, что произошло. Но время, пространство здесь были как-то вывернуты. Воздух затхлый, я ощущала себя выжатой… все тело дрожало от усталости, от того, что пришлось так долго лежать неподвижно… страхи, эмоции и изнеможение отняли у меня остатки сил …

Укрывшись под сенью величественной гробницы, растревожив при этом мышиное гнездо, я уснула.

Проснулась я внезапно и, вскинув голову, стукнулась о выступ гробницы. Лежа на спине, слегка оглушенная, я услышала звуки пения. Боже мой, значит, служба в часовне уже началась!

Я выползла из-под гробницы, удивляясь, что могу что-то различить вокруг. Значит, мои глаза в конце концов привыкли к темноте? Нет, неизвестно по какой причине, дверь в часовню была открыта. Если не думать о том, сколько времени я провела здесь, следует ли мне дождаться окончания службы? Как скажется на моей репутации – или на репутации Кристофера, – если во время их торжественной службы я вылезу отсюда, вся в грязи и с выпученными глазами?

Я решила дождаться своего часа. Разумеется, человек, который пытался найти меня, ушел. Или, если это один из них, он не осмелится причинить мне вред во время службы. Если они снова закроют или запрут дверь, у меня не будет выбора, кроме как постучать в дверь и рассказать все – кроме того, что этот человек упоминал королеву и дворец. Возможно, королева послала его, чтобы испытать меня. Но уж точно, не может быть, что Фиренце ушел отсюда раньше меня.

Я выбрала место у стены, от двери меня отделяла одна гробница. Сидя в темноте, прислонившись к резной каменной гробнице, я вытянула руку.

И коснулась холодного тела. Я ахнула и отпрянула. Человек, но живой или мертвый? Я мало что могла разглядеть в тусклом свете, да и волосы падали мне на глаза. Неужели это мой преследователь все еще поджидает меня в этом холоде? Нет, он не движется, да и слишком мал, чтобы оказаться тем человеком. Я тихо вскрикнула, хотя мне хотелось закричать изо всех сил. Голова этого маленького человека лежала под странным, неестественным углом. Сломана шея? А на лице усы, мазки краски, которые мне удалось различить; он не дышит, а его члены уже начали коченеть – здесь лежит маэстро Фиренце, мертвый.

Королева Елизавета Йоркская

– Я уверен, что вам понравится Уэльс, – сказал наш сын Артур своей невесте, когда новобрачные ужинали с королем и со мной в нашей гостиной в Вестминстерском дворце. Я видела, как порозовели его и без того розовые щеки. – Это великое приключение, Екатерина! Понимаете, люди там такие же дикие, как природа.

– Я буду узнавать… все, что смогу, – сказала Екатерина на своем ломаном английском. – Я рада знакомиться английские люди и Уэльс.

– Я восхищена тем, как вы быстро учитесь, дочь моя, – сказала я и подняла в честь нее кубок рейнского вина, и король поддержал меня. – Люди любят вас и полюбят еще больше, когда вы выучите их язык и их обычаи.

Артур повторил ей на латыни мои слова. Она улыбнулась и кивнула. Артур явно обожал ее, хотя я слышала от своих придворных дам, которым это сообщили дамы из испанской свиты Екатерины, что счастливая чета еще не совершила брачных отношений. Но впереди их ждал дворец в Уэльсе и долгие зимние ночи – а меня ждала тоска по ним обоим.

Прощальные поцелуи, и вот уже Артур и Екатерина отбывают, рука об руку, впереди их ждет Бейнард-Касл, где они должны будут жить после свадьбы. Они отправятся туда за четыре дня до Рождества. Мне очень не нравилось, как выбрано время их отъезда, но я не сумела переспорить короля. А двор отправлялся в Виндзор на время праздников.

– Я сказал бы, у них все замечательно, – заметил супруг мой король, когда стражники закрыли дверь за ними, оставив нас одних. – Говорят, они еще не скрепили свой союз, но я поговорил об этом с Артуром и готов поручиться, что весной или летом мы услышим радостную весть из Уэльса. – Элизабет, – сказал он, поворачивая меня к себе и обнимая меня за талию. – Я решил, что рассмотрю внимательнее то дело, о котором мы говорили недавно ночью.

– О государь, я так благодар…

– Но при условии, что вы не будете постоянно спрашивать, как идут дела или говорить, что я должен делать, чтобы найти ответы, – или кого расспрашивать. Я расскажу вам о том важном, что я узнаю, – когда узнаю.

– Да, я поняла. И благодарю вас, к каким бы методам вы ни прибегали.

– Мы все прибегаем к своим собственным методам время от времени, разве не так, дорогая?

– Разумеется, прибегаем и должны прибегать, – отозвалась я, готовая во всем согласиться с ним за то благодеяние, которое он оказал мне. Как я поняла, он имел в виду мою просьбу об этой великой милости, высказанную, когда мы вместе лежали в постели, но я молилась, чтобы он ничего не узнал о моих собственных планах и необходимых для этого интригах.

Миссис Верайна Весткотт

Оставив лежать тело Фиренце, я подползла ближе к двери в часовню. Следует ли мне ворваться туда с криком «Убийство! Убийство!»? Или подождать, пока члены гильдии разойдутся, и послать одного из них – Кристофера, если он там, – за шерифом или коронером? Боже, а если они решат, что это я убила художника? А может быть, он вышел сюда по нужде или рассмотреть что-нибудь, упал и ударился головой? Нет, в душе я была уверена, что это человек в черном убил его и собирался убить меня, и знала, что как бы строго меня ни допрашивали, я не смогу рассказать всего, что знаю, о том, кто покушался на наши жизни.

Прячась за дверью, из‑за которой доносились звуки службы, я лихорадочно обдумывала ужасные возможности. Действительно ли этот высокий человек убийца? Если да, его никак не могла послать королева. Разве она не была заинтересована в том, чтобы оба мы были живы, на случай если ей вдруг понадобится починить ее драгоценные статуи? Мой портрет, который написал Фиренце, и статуи, о которых я никогда не могу сказать ни слова, – вот две вещи, которые объединяли художника и меня.

Но, если даже за мной не следили, как, по словам Фиренце, следили за ним, единственным, кто знал, где находились мы с синьором Фиренце, причем совсем одни, был Кристофер. Но человек, преследовавший меня в крипте, с одинаковым успехом мог быть и Кристофером, и Ником Саттоном.

Мои разбегающиеся мысли наконец собрались настолько, что я стала разбирать смысл службы, происходившей по ту сторону двери. Несомненно, шесть моих черных свечей горели перед триптихом с ангелами и проливали свет на дев с лампами, которых Фиренце уже никогда не закончит. Я стерла слезы со щек, понимая, что грязные пальцы оставят пятна на щеках. Тряхнула головой, так что стукнули зубы, и стала ждать паузы, чтобы постучать в дверь.

Хотя голос ведущего и пение звучали по-латыни, сейчас тот же голос воскликнул:

– Я зажгу в сердце твоем свечу понимания, которую нельзя будет погасить!

Все символы света в часовне теперь обрели смысл. Многие из членов гильдии Святого имени Иисуса были свечных дел мастерами и продавцами свечей. Разумеется, в их ритуалах должны использоваться свет и тьма, добро и зло. И разумеется, они не требовали жертв, кроме времени, денег и сохранения тайны.

– Вскоре у нас будет изображение десяти дев, которые оживут на наших стенах, – нараспев говорил голос.

Оживут, подумала я. Что имелось в виду? Может быть, они хотели представить живые картины наподобие тех, что показывали в честь принцессы Екатерины, или мистерии, которые гильдии разыгрывают каждое Рождество. Контуры дев никогда не оживут без маэстро Фиренце. Я уже подняла руку постучать в дверь, когда услышала слова:

– А сейчас мы послушаем нашего брата Кристофера, который пригласил нам этого художника.

Да, следующий голос принадлежал ему.

– Давайте осознаем, что пять неразумных дев ближе к жизни, чем пять мудрых. Женщины, замужние или нет, были слабы и глупы с того дня, когда Ева склонила Адама к греху, поверив Сатане. И так стало с тех пор, что женщины, хотя и сотворены из Адамова ребра, имеют склонность к греху и соблазну и отчаянно нуждаются в том, чтобы ими руководили и их направляли и Господь, и муж.

Я опустила руку и выпрямилась. Конечно, он говорил о доктрине Святой Церкви, но его слова задели меня. Я справлялась с делами в лавке совсем одна несколько месяцев после смерти Уилла и до приезда Джила. Это я наняла Джила, это я принимаю все важные решения. Я воспитываю сына без мужа, хотя Джил и Мод, конечно, помогают мне. Я умею делать резьбу на свечах и могу создавать красивые статуи. Но, конечно, я глупая – полюбить Ника, человека выше себя по положению. Безусловно, глупая – собираться выйти замуж за Кристофера Гейджа, доверять ему, как бы отчаянно я ни нуждалась в его поддержке сейчас, в этом расследовании убийства. Больше у меня не было сил слушать, сил ждать. Я нуждалась в немедленной помощи.

Сознавая, что выгляжу как пугало, но решив, если будет нужно, противостоять этим людям, я постучала в приоткрытую дверь и крикнула:

– Меня зовут Верайна Весткотт. Какой-то человек преследовал меня в крипте, после того как я принесла вам свечи. Мне удалось спрятаться от него, но художник Фиренце лежит мертвый здесь за дверью.

Глава девятая

Началась суматоха. Все лица, в том числе и Кристофера, обратились к двери. Его напугал мой вид, но он обнял меня и держал в объятиях, даже когда остальные со своими лампами перешли из часовни в крипту. Ослепленная светом, я показала, где лежит тело.

После этого время сделалось таким же бесконечным, как до того была темнота в крипте. Мне задавали вопросы члены гильдии, затем констебль, затем главный шериф Сити, затем коронер – все, кто входил в крипту через часовню, чтобы осмотреть тело. Я надеялась, что мой рассказ звучит осмысленно, хотя кое-что мне пришлось утаить, чтобы не упоминать имени королевы. Вывод стражей порядка, который я случайно услышала, состоял в том, что итальянский художник упал и сломал шею или был убит неизвестным. Большинство англичан, во всяком случае, полагает, что ни итальянцам, ни художникам не стоит доверять.

Ну, и общее мнение относительно глупости женщин, подумала я. Все это не новость. Поверили ли они в то, что я рассказала им, по крайней мере, настолько, чтобы начать разыскивать этого человека и расспросить тех, кто был наверху, в соборе, и мог его видеть?

Хотя Кристофер в этот день оберегал меня, я поняла теперь, что никогда не выйду за него. Что же касается Ника, человека, который расстался со мной, не попрощавшись, – и это после поцелуя и после его слов в день турнира, – то я дала зарок избегать мужчин! Да, это будет разумно.

Несколько членов гильдии сказали, что оплатят похороны Фиренце, а я пообещала дать пропитанный воском саван и вотивные свечи. В конце концов, тело унесли. Я оплакала гибель художника, прислонившись к стене, на которой была его последняя работа – мудрые девы со своими светильниками.

* * *

Кристофер, Джил, даже Мод не отпускали меня в этот вечер, пока я окончательно не выбилась из сил. Тогда Мод проводила меня наверх, в спальню. Но я настояла на том, чтобы сказать Артуру «спокойной ночи», села у его постели успокоить его, но никак не могла успокоиться сама. Снова и снова, когда я пыталась заснуть, черный человек приближался из глубины снов и шепотом обращался ко мне. Наконец я вернулась в комнату Артура и легла поперек постели, в его ногах, прислушиваясь к его дыханию, желая ему безопасности и спокойного сна. Я не сумела спасти от смерти своего дорогого Эдмунда, но теперь поклялась, что с Артуром не случится ничего дурного.

Кристофер отреагировал так, как я и боялась: он утверждал, что все происшедшее доказывает, как я нуждаюсь в его защите и опеке. Сказал, что ему пришлось пустить в ход все свое влияние, чтобы избавить меня от дальнейших допросов. Но в голове у меня продолжали крутиться мысли: у таинственного человека была шпага и, возможно, кинжал, значит, если он убил Фиренце, то проткнул его шпагой или перерезал ему горло? Но я слышала, как коронер говорил, что на теле нет ни капли крови, а шея сломана. Сломана? Несчастный случай? Просто упал? Нет, больше похоже на убийство. Я готова поручиться, что если бы Роберто Фиренце не был тем, кого лондонцы называют иноземцем, или чужаком, они бы повнимательнее поискали убийцу, пока какой-нибудь представитель властей не велел бы им это прекратить. И я твердо знала, что по своей воле нескоро появлюсь в Сити, да и на кладбище, и в часовнях или криптах.

В эту зимнюю пору я сделалась добровольной узницей в собственном доме и в лавке. Словно меня заперли за какое-то злое дело, но я занималась только своей работой и своей семьей.

И теперь я знала наверняка еще одну вещь. Как только придет срок или если Кристофер спросит меня раньше, я скажу, что не выйду за него замуж. У нас с Уиллом был хороший брак, но вряд ли его было можно назвать союзом сердец. Ник Саттон привел в волнение мое в данный момент одинокое тело – только и всего, говорила я себе. Ручаюсь, мужчинам вообще нельзя доверять. Помимо всего прочего, у Адама в райском саду был выбор, брать или не брать яблоко, но посмотрите, кто считается виновным! Тем не менее, дела я предпочитала вести с мужчинами.

* * *

Как скоро мое решение не иметь ничего общего с мужчинами подверглось проверке! На следующий день я уже собиралась закрывать лавку, а сын помогал мне, потому что, так или иначе, я теперь старалась не оставаться одна. К своему удивлению, я увидела, как Ник Саттон спешивается ровно в том месте, где в первый день нашего знакомства около двух месяцев назад. Но на этот раз он был один.

Я застыла на месте с поднятой рукой – я собиралась поставить свечу на верхнюю полку на витрине, чтобы ее было получше видно. Я быстро опустила руку, чтобы это не выглядело приветственным жестом или приглашаем его войти, и, отступив к прилавку, оперлась о него.

Я лихорадочно думала, и мысли возвращались к одному и тому же. Я не сообщала во дворец о смерти Фиренце. Я слышала, что двор должен скоро отправиться в Виндзор на Двенадцать дней Рождества[32]. Завтра утром принц Уэльский и принцесса Екатерина грандиозной процессией отбывали в замок Ладлоу в Уэльсе. Но Ник – почему он здесь? Почему именно сейчас?

– Мама, этот человек не плохой? – спросил Артур, потянув меня за рукав.

– Нет, это давний друг, я познакомилась с ним, когда резала свечи во дворце, он иногда отвозил меня туда.

Мы стояли рядом, лицом к двери, глядя, как в облаке холодного воздуха появляется Ник. Начался снегопад, и широкие плечи Ника под черным плащом, и его шляпа были осыпаны снегом. Он улыбнулся, не сводя с нас взгляда своих серых глаз.

– Молодец, – произнес он, снимая перчатки и стаскивая с плеча висевшую на ремне кожаную сумку. – Когда-нибудь ты станешь выше матери, Артур, но мне нравится, что ты уже сейчас помогаешь ей и защищаешь ее.

Меня тронуло, что Ник запомнил имя Артура, но, если подумать, в честь кого он был назван, в этом не было ничего удивительного. Не ответив Нику улыбкой, я сделала неглубокий реверанс, а Артур поклонился, как его учили встречать старших, когда те заходят в лавку. Даже после всего пережитого я чувствовала, что краснею, увидев Ника, услышав звук его голоса и его добрые слова. Я произнесла подобающее случаю приветствие. Ник ответил, как полагается, и мальчик просто растаял в его присутствии – да и я тоже, хотя мне-то следовало бы соображать лучше.

– Верайна, я знаю, что случилось, – тихо сказал мне Ник над головой Артура. – Но прежде чем Артур покинет нас, чтобы мы могли немного поговорить наедине, я хочу заранее отдать ему рождественский подарок.

– Мне, сэр Ник?

– Пока что просто господин Ник, Артур. Когда я был мальчиком, мне очень нравились волчки и я мог крутить их часами – ну, может быть, немного меньше, а этот волчок особенный. – Он извлек из сумки большой деревянный волчок, резной и раскрашенный. – Видишь, – сказал он, наклоняясь к Артуру, – когда ты разгонишь его как следует, будет казаться, что нарисованная охотничья собака гонится за оленем. Они так расположены, что словно бегут то выше, то ниже. А вот тебе кожаный шнурок, чтобы запускать волчок. Я рад, что ты оказался здесь, и я передал его тебе из рук в руки, а не через твою маму.

– Спасибо вам! А мы можем запустить его здесь?

– Как-нибудь в другой раз. Возьми его с собой, а потом мне расскажешь, ладно? Я уезжаю завтра с другим Артуром – с нашим принцем – в Уэльс, и мы будем покидать город красивой процессией. Ты можешь взять с собой маму и всех остальных членов семьи посмотреть, как мы уезжаем.

Я искренне надеялась, что Сибил Винн продолжает находиться при королеве, а не сопровождает принцессу Екатерину. Кроме того, в день турнира я видела, как она флиртует с кем-то внизу, когда Ник еще не появился. О, что-то со мной не так. У меня нет никаких прав ревновать этого человека! Да, хотя я и старалась забыть его, мне было жаль, что он уезжает.

– Да! Я думаю, мы обязательно посмотрим, как вы уезжаете, и помашем вам на прощанье! – воскликнул Артур, от волнения переступая с ноги на ногу. – Тогда я пойду, хорошо, мама?

– Хорошо. Да, и поблагодари еще раз господина Ника за его доброту.

Артур повиновался и убежал из лавки, а я приготовилась ко всему, что может последовать. Я смотрела на черные перчатки, которые Ник бросил на прилавок. Другой королевский стражник, которого она посылала за мной, Джейми Клоптон, всегда ходил в черных перчатках… у моего преследователя в крипте были черные перчатки… у Кристофера тоже есть хорошие зимние черные перчатки…

– Ты совершенно завоевал его, – сказала я Нику, когда дверь за Артуром закрылась.

– А тебя? – спросил он, рассматривая мое лицо и фигуру так, как часто смотрел, когда я резала восковые статуи.

Он не шутил, а говорил совершенно серьезно. Я готова была провалиться сквозь землю.

Ник всегда действовал на меня так, что мысли разбегались. Он просто шутит – или нет? Я надеялась, что, даже если Артур побежит прямо к Джилу или Мод, они дадут мне немного времени, прежде чем появятся. Но неужели его единственной целью было принести подарок моему сыну и сообщить мне, что уезжает, и он приехал только ради этого? Мы рассказывали друг другу свои печальные судьбы, делились нашими целями в те дни, что проводили вместе. Хотя я не должна иметь никаких дел с этим человеком, слова прощания от него лучше, чем ничего.

– Мальчик похож на тебя, Верайна.

– Ты думаешь? Если бы ты видел его отца, то узнал бы его в Артуре. На меня был похож младший, Эдмунд.

– Да… Я не забыл об Эдмунде.

– Я тоже помню об утратах в твоей семье и о потере вашего состояния. Итак, тебя послала дама из дворца?

– С подарком для твоего Артура, когда она должна вот-вот расстаться со своим? Нет. Я жалею, что не сумел прийти раньше, но мне пришлось почти все время присутствовать при принце или короле.

– Это должно было доставить тебе удовольствие. А теперь ты едешь в Уэльс. Ты сказал, что слышал, что случилось. Ты имеешь в виду смерть синьора Фиренце?

Он кивнул, по-прежнему не сводя с меня глаз.

– Один из дворцовых стражников знает шерифа, он рассказал другому… но как мы узнали, не важно. Дама тоже знает, она огорчена и встревожена.

– Ты знаешь подробности? Знаешь, что это я нашла тело? Ник, клянусь, меня преследовал тот самый человек! Он только один раз заговорил, изменив голос, шепотом, и утверждал, что его послала королева. Он сказал, что маэстро художник уже на пути во дворец и что я тоже должна поехать.

Он подошел ближе и опустил тяжелые руки мне на плечи. Жар волнами стал расходиться по моим рукам, по груди, спускаясь к животу и еще ниже.

– Я ничего об этом не слышал. Возможно, Фиренце говорил слишком много – ведь он рта не закрывал – и его нечаянно услышал не тот человек. Хотя эти люди сейчас ушли в подполье, но они есть даже в Сити – те, кто ненавидит Тюдоров. Я попробую выяснить, знает ли «дама» о том, что убийца преследовал и пытался выманить тебя. Она посылает грума смотреть за твоими лошадьми, но на самом деле это охранник, который будет защищать тебя. Верайна, я бы хотел оказаться на его месте.

Теперь его руки сжимали мои плечи, и хорошо, иначе бы я бросилась ему на шею и повисла на нем. Как глупо было думать, что я могла бы забыть этого человека и отказаться от него… но ему надо уезжать.

– Послушай меня, – начал он, тон его был такой же жесткий, как и руки. – Ты должна будешь сказать, что наняла этого человека. Ночью он будет спать в лавке, а днем сопровождать тебя, если нужно будет выполнить заказ. Я понимаю, это еще один рот в доме, поэтому дама посылает с ним кошелек с деньгами. Она весьма заинтересуется человеком из крипты – возможно, убийцей, – и тем, как он мог узнать о тебе и Фиренце и сделать вас своей мишенью.

– Я не должна никому говорить, кто мой новый грум на самом деле?

– Только своей семье, если будет необходимо.

– Пожалуйста, поблагодари ее от нашего имени, – сказала я с искренним облегчением и благодарностью. Как я могла подозревать королеву? – Значит, ты пришел сюда сегодня, потому что она попросила тебя?

– И да и нет. Хотя я редко вижу ее последнее время, она послала меня, потому что мне известно, что ты для нее сделала. Я должен сказать тебе, что человек, о котором я говорил, это Джейми Клоптон, и он появится здесь сегодня попозже. Но я пришел еще и потому, что должен был убедиться, что с тобой все в порядке, и сказать тебе, как я жалею, что ты закончила работу и я больше не могу с тобой видеться.

Он придвинулся ближе, глаза мои широко раскрылись, я затаила дыхание, и мы стояли, чуть опершись о прилавок и наклонившись друг к другу.

– Я принес для тебя одну вещь и попрошу об ответном подарке, – говорил он, засунув руку в сумку и вынимая плоскую деревянную шкатулку размером с носовой платок. Я, замерев, наблюдала, как он открывал крошечный металлический замочек.

– Ник, но у меня нет для тебя подарка.

– Мне хватит твоего обещания не выходить замуж и не обручаться с господином Гейджем, о котором ты рассказывала мне, или с кем другим, пока я не вернусь. Я думаю, что вернусь вместе со свитой принца в конце весны или в начале лета, если Его Величество не вызовет меня раньше. Он сказал, что я могу ему понадобиться для одного дела, в которое он собирался вникнуть. Но ты обещай мне, что откажешь господину Гейджу.

– А тебя никто не собирается на себе женить? – вырвалось у меня.

Он усмехнулся, потом посерьезнел.

– Мне нравится, что тебя это тревожит, но я не собираюсь ни на ком жениться, пока не выполню для короля и для себя то, что должен.

– Защищать принца.

– Да, и как я уже тебе говорил, отыскать лорда Ловелла.

О Боже, подумала я, почему ему надо говорить о своем стремлении к справедливости и мести, когда мне хочется говорить об обещаниях и чувствах. Я клялась, что не буду иметь ничего общего с мужчинами, а сейчас готова сделать все, что он ни попросит, по приказу королевы или нет.

Пока я раздумывала над этим, он открыл крышку шкатулки. Гранатовое ожерелье, соединенное длинными металлическими звеньями, засверкало на вытертом зеленом бархате в свете горевшей в лавке лампы. Рука у меня взлетела к горлу, я ахнула, оценив красоту и значимость такого подарка.

– О Ник, я не могу…

– Это дар друга, а не собственника. Ожерелье принадлежало моей матери, это одна из немногих вещей, которые бабушке удалось взять с собой, когда мы лишились нашего дома и состояния. Когда ты его будешь носить, открыто или под одеждой, я хочу, чтобы оно подбодряло тебя, напоминало тебе, что мы вместе пережили много и, возможно, еще переживем многое.

– Ведь оно так дорого тебе, тем более, оно принадлежит твоей матери.

– Мать умерла в родах, так же как и моя сестра, появившаяся на свет раньше времени, у нее оказались слабые легкие, так что, во всяком случае, двоих из нас, Саттонов, Ловелл не убил!

– Но если твоя бабушка живет в тяжелых обстоятельствах, разве не следует отдать его ей?

– Это она настояла, чтобы я взял его. Ты собираешься разговаривать, как юрист, и отвергнуть меня?

Подбородок и губы у меня дрожали, но я произнесла:

– Нет!

Может быть, он подумал, что я готова поцеловать его? Мне действительно хотелось поцелуев, а не слов, поэтому я сжала губы и больше ничего не сказала. Мне не хотелось казаться неблагодарной, к тому же я гордо носила бы даже кусок меди или олова, если бы это был его подарок. Как это должно быть важно для него… как я должна быть важна.

– Я буду хранить его как драгоценность … как и время, проведенное с тобой, – прошептала я, моргнув, чтобы прогнать выступившие на глазах слезы, пока он возился с застежкой, чтобы надеть на меня ожерелье. Когда Ник застегнул его, я повернулась в кругу его рук, ошеломленная его дарами, его близостью. Разумеется, у нас не было никакого будущего, только эти украденные минуты, прежде чем он покинет Лондон, прежде чем снова уйдет из моей жизни.

– Знаешь, Верайна, – сказал он, и голос его прерывался от волнения, – ты напоминаешь мне ее, бабушку, потому что я мало помню мать. Не внешностью, а тем, что ты сильная, несмотря на страхи и на опасности, ты любишь и защищаешь своего мальчика – своих мальчиков – как она любила и защищала меня. И верная, всегда верная – королеве, или стране, или мужчине – то есть, правильному мужчине.

Мы крепко обнялись. Как же мы подходили друг другу, нежное тело твердому, из углов и граней. Моя грудь прижалась к его груди. Даже через батистовую блузку я ощущала тяжесть ожерелья на шее. Он поцеловал меня там, его губы и кончик горячего языка скользнул ниже, к ключицам под ожерельем. Затем он завладел моими губами на мгновение, затем отпрянул, когда мои губы раскрылись навстречу его.

– Я опаздываю, – сказал он, схватив перчатки. – А если останусь еще хоть на мгновение, этот прилавок превратится для нас в очень жесткую постель. Я должен прибыть в замок Бейнард, присмотреть за завершением сборов. Верайна, я знаю, что у Джейми мрачноватое лицо, но у него доброе сердце. Ты можешь доверять ему, но не вздумай относиться к нему, как ко мне. Ожерелье прелестно, и ты тоже, – бросил он через плечо, направляясь к двери. – Сохрани его для меня.

Выходя, он обернулся и увидел входящего Джила.

– Эй, Джил, – сказал Ник, – хорошенько охраняй Верайну!

Джил вытаращил глаза, услышав, как незнакомец назвал его по имени, а я снова вспомнила, сколько мы с Ником рассказывали друг другу о своей жизни в те дни в моей маленькой мастерской во дворце. Мое тело все еще пылало от его прикосновений и взглядов, я поспешила к витрине, чтобы увидеть, как он садится верхом и, пришпорив коня, уносится вдаль под сильным снегопадом.

Королева Елизавета Йоркская

В тот же день мы с королем должны были уехать в Виндзор на празднование Рождества, поэтому мне было очень грустно махать на прощание Артуру и Екатерине, отправлявшимся далеко на запад, в Уэльс. Когда длинная процессия покинула мощеный двор Бейнард-Касла и двинулась по лондонским улицам, очищенным от навозных куч и посыпанным соломой, в воздухе зазвучали приветствия ожидающей толпы.

– Шапки долой, мошенники! Ваш принц едет! – раздались крики нескольких стражей, хотя я уверена, что сам Артур с его добрым сердцем никогда бы не стал заставлять свой народ обнажать головы на зимнем ветру.

Артур повернулся в седле, посмотрел вверх и еще раз помахал нам, стоявшим у окна в помещении над дворцовыми воротами, через которые проходила процессия. Затем, повернув голову в другую сторону, чтобы ответить на приветствия, он пропал из моего поля зрения. Хотя Екатерина путешествовала в паланкине, она отдернула кожаные занавески, чтобы помахать на прощание. Это напомнило мне, как я провожала в несколько поездок своих родителей и как – по крайней мере, внешне, – Артур напоминает своего царственного деда, хотя и не обладает его силой.

Король довольно быстро начал деловые разговоры с несколькими своими личными советниками – часть огромного приданого Екатерины только что была выплачена испанцами – я стояла у окна, наблюдая, как процессия проходит подо мной. За возглавлявшими ее стражниками и королевской четой ехали служащие их двора, назначенные королем английские советники, входившие в существовавший при Артуре совет Уэльса и Валлийской Марки[33], затем снова стражники. Я различила Николаса Саттона, он выделялся высоким ростом и умением отлично сидеть в седле. Он крутил головой из стороны в сторону, явно кого-то высматривая. Множество испанских дворян, приехавших с принцессой в Англию, отплыли домой, но дамы, которые остались при ней, двигались в процессии, верхом на лошадях, закутанные до глаз из‑за зимних ветров, в масках для верховой езды, защищающих нежную кожу. Затем бесконечный грохот и лязг сотни карет, затем вьючные лошади из обоза, сопровождаемые стражниками и слугами.

Какой далекий путь, сто двадцать пять миль, по четыре мили в час, возможно, десять-двенадцать миль в день. Дурная погода, утомительная дорога, ночлег каждый раз в разных гостиницах или домах, включая несколько, принадлежащих Артуру. Меня охватил гнев из‑за того, что король решил – именно сейчас они необходимы в Уэльсе. Но он обещал, что взамен они приедут в Лондон на летний сезон. Как меня огорчает и тревожит разлука с любым из моих детей, особенно с моими принцами!

У меня было тяжело на сердце из‑за убийства этого прекрасного художника Роберто Фиренце. Ник сказал, что убийца говорил Верайне Весткотт, что я послала его привезти Фиренце и ее. Осуществляется чей-то план помимо моего. Я ожидала уже давно, что кому-то из ближнего круга нельзя доверять, но кому? Кто еще знал, что именно Фиренце и Верайна сделали для меня? Конечно, итальянец беспрерывно говорил. И сейчас, когда король расследует гибель принцев в Тауэре, что еще я могу сделать, кроме как послать охрану и защитить Верайну? И как это сделать из Виндзорского дворца, а не из Лондона, в напряженный рождественский период? Нет, боюсь, мне, к сожалению, придется пока предоставить Верайну и Джейми Клоптона их собственной судьбе.

Глава десятая

Миссис Верайна Весткотт

Джейми Клоптон со своей серьезностью пришелся нам ко двору, и, по правде говоря, я лучше себя чувствовала, зная, что он спит ночью в лавке внизу, а днем находится поблизости. Ему было всего двадцать, он был не слишком умен, но в высшей степени надежен, и у меня тут же рассеялись подозрения относительно того, что это он мог меня преследовать в крипте. Его присутствие давало мне уверенность в том, что Ее Величество нисколько не желала зла ни мне, ни синьору Фиренце.

Единственная проблема с Джейми состояла в том, что маленький Артур обожал его и заявлял, что хочет, когда вырастет, стать когда-нибудь наемным охранником. А брат Джейми был стражем в Тауэре, поэтому Джейми рассказывал моему сыну множество историй о призраках замка и о заключенных, пока я не попросила его прекратить. Мне не хотелось, чтобы мальчику, как мне, снились ночью кошмары.

Сегодня я с удовольствием наблюдала, как Джейми не меньше Артура наслаждался святочной мистерией, которую разыгрывали на улице за несколько домов от нашей лавки, мистерией о рождении нашего Господа. Хотя вряд ли это могла оказаться комедия, Джейми смеялся и хлопал себя по коленке, видя лошадей, изображающих верблюдов, – с фальшивыми головами, длинными шеями и горбами. Ослы были настоящие, но занимались только тем, что жевали сено над младенцем Христом, из‑за чего тряпочная кукла с нимбом подскакивала на сене.

В эти праздничные дни многие гильдии представляли живые картины или ставили пьесы с диалогами и передвигались с ними с места на место: Ноев ковчег, восхождение на трон царя Давида, хождение Господа нашего по водам или чудесное насыщение множества народу пятью хлебами и двумя рыбами. В этот день все ели поздно, набивая живот овсянкой с черносливом, мясным пирогом и рождественским кексом и запивая вином, и всячески веселясь. Наша семья уже поужинала, вдыхая разнообразные запахи кухни и сладкий аромат наших свечей.

Кристофер играл главную роль в этой мистерии свечных дел мастеров. Он изображал одного из волхвов, поскольку, несомненно, вряд ли мог бы воплотить самого Спасителя. Это было их последнее представление, и он сказал, что хочет после спектакля поговорить со мной наедине. Я знала, что последует: перстень с рубином и ультиматум относительно женитьбы. Он полагал, совершенно справедливо, что я до сих пор потрясена пережитым в крипте и смертью Фиренце. Но если он ожидал положительного ответа, то сильно ошибался.

Я так и думала, что Кристофер сделает мне предложение вскоре после убийства, потому что он не переставал повторять, что я нуждаюсь в его защите. Я решила не дать себя разжалобить и внутренне приготовилась. Кроме того, я ощущала под одеждой свое гранатовое ожерелье, я носила его каждый день, хотя, как правило, скрытым, и это давало мне надежду.

Кристофер рассердился, узнав, что я наняла нового грума. Пустая женская расточительность, сказал он, потому что у меня было всего четыре лошади. Я объяснила ему, что у меня есть деньги на то, чтобы нанять и содержать Джейми, что было чистой правдой, хотя это были монеты из кошелька Ее Величества. Я сказала ему, что никому не удается отогнать смерть от своих дверей, поэтому постоянная торговля пропитанными воском саванами, погребальными свечами и свечами для мессы дает возможность платить Джейми.

Хотя мы делаем и продаем больше погребальных свечей, чем праздничных, сейчас всем хотелось рождественских свечей, чтобы осветить рождественское полено в очаге, так что свечная торговля процветала. Наш собственный очаг наверху источал не только древесный дым, но и ароматы плюща, лавра, розмарина и магнолии. Гирлянды остролиста свисали с каминной полки, обвивали лестничные перила, а наше огромное рождественское полено весело потрескивало каждую ночь. Но как мне хотелось забыть припев из рождественской песни, которую мы часто пели. Казалось, он преследует меня, предупреждает, что должно случиться нечто ужасное:

Огонь храни, чтобы зажечь

Полено в Рождество.

И где он теплится, злой дух

Не сможет ничего[34].

Неужели тот злодей, что убил Фиренце, подобно злому духу, все еще кружит около моих ярко освещенных лавки и дома? Или стоит здесь, среди кучки зрителей? Ее Величество, которая сейчас временно находится в Виндзорском дворце, очевидно, в это верит, иначе бы она не прислала Джейми. Неужели и она время от времени оглядывается, как я, и смотрит в окно, и кипит от гнева, что кто-то убил ее царственных братьев? Как бы мне хотелось, чтобы король не посылал Ника с принцем Артуром и принцессой Екатериной в этот далекий, дикий Уэльс! Зачем им там такая многочисленная охрана? Я насчитала чуть ли не шестьдесят человек, когда мы с сыном ходили помахать на прощание Нику, покидавшему город вместе со свитой принца.

Я вздохнула, когда пьеса кончилась и люди в париках, изображавшие ангелов, затрубили в трубы, а все зрители зааплодировали. Интересно, Ник уже добрался до Уэльса? Я почти нигде, кроме Лондона, не была, а мне хотелось повидать мир, как мой отец. Но вот чего мне совершенно не хотелось видеть, так это приближающегося Кристофера. В руке он держал корону волхва, лицо его горело страстью.

– Давай поднимемся к тебе, – сказал он с улыбкой и, взяв меня за руку, потянул к дому. – Нам надо побыть одним, прежде чем соберутся все. У меня есть для тебя подарок.

Неизменный, подумала я, рубиново-красный, вполне сочетавшийся с гранатовым ожерельем, которым я так дорожу.

– Кристофер, мне жаль, что я не дала тебе определенного ответа раньше, но ведь ты ничего не хотел слушать, – начала я, когда он тащил меня через лавку и вверх по увитой остролистом лестнице и затем по коридору, ведущему в комнату.

Это здесь я расхаживала ночами, когда весь дом погружался в тишину, а кругом горели свечи, расхаживала, беспокоясь о безопасности Ника и о своей собственной или пытаясь решить, когда лучше объявить Кристоферу, что я не могу выйти за него. Боже мой, конечно, я немного трусила, потому что он не один раз повторял, что его ручательство за меня избавило меня от настойчивых расспросов констебля о моих взаимоотношениях с Робертом Фиренце: «Я ведь знал наверняка, что между вами не было ничего неподобающего!» – говорил он, подчеркивая каждое слово.

– В последнее время в моей жизни столько всего произошло, что, должна сказать тебе, я не готова выходить замуж, – сказала я ему. – Ни за тебя, ни за кого иного.

– Тогда давай назначим день и месяц, чтобы ты могла привыкнуть к этой мысли.

– Ты великодушен и добр, но я не могу дольше откладывать свой отказ. Это нечестно по отношению к тебе.

– Черт подери, действительно нечестно, – сказал он. Мне редко приходилось слышать, чтобы он ругался. Он так крепко стиснул мою руку, что я вздрогнула. Он потащил меня еще быстрее.

– Ты понимаешь, с какой стороны у тебя хлеб намазан маслом? Какие выгоды в Гильдии сулит тебе союз со мной? Неужели что-то было у тебя с этим весельчаком итальянцем, ведь вы, художники, всегда болтали о каких-то тонах и красках? Притом в моем собственном доме, когда я оставлял вас одних?

– Конечно нет. Пусти меня. Ты делаешь мне больно…

– Не пущу. Это ты сделала мне больно. Все узнáют, что ты меня отвергла, и это не пойдет на пользу моей репутации! Или ты одаривала своей благосклонностью кого-то во дворце, когда резала свои хорошенькие свечки?

– Дворец ушел в прошлое, – твердо сказала я, стряхивая его руку и поворачиваясь к нему лицом в коридоре у входа в комнату, где в очаге потрескивало рождественское бревно. Сьюзен, наша служанка, присматривавшая за огнем, убежала из комнаты, прежде чем я успела обратиться к ней.

– Но твоя служба королеве не должна уйти в прошлое – в наше прошлое, – настаивал он, схватив меня за локти и потянув к себе, чуть не подняв на воздух. – Разумеется, королеве захочется еще украшенных резьбой свечей… и испанской принцессе тоже. Соединившись, да еще с подходящими связями мы будем первейшей свечной мастерской во всей Англии, станем поставщиками Тюдоров, и наши дети пойдут по нашим стопам. Династия Тюдоров – династия Гейджей. Джил и Мод отлично понимают, что для них хорошо, да и Артур станет на мою сторону.

– Кристофер, ты не слушаешь. Сейчас я не хочу ни за кого выходить замуж и, возможно, не выйду никогда.

– Пойми, Верайна, ведь я могу уничтожить тебя, и у меня есть для этого несколько способов. – Он перешел на шепот, в голосе слышалась угроза, брови сдвинулись. Голос был так похож на голос того человека из крипты. – Джилу нужно вступить в гильдию, тебе нужно получить прощение за то, что ты без разрешения продавала свечи с вырезанными на них ангелами, а если власти почуют, что у тебя были личные отношения с этим умершим итальянцем…

– Коронер не счел это убийством, хотя должен был!

– Вот моя точка зрения: расследование всегда может возобновиться. Как я уже сказал, если они узнают, что у тебя были личные отношения с этим итальянцем, они могут заняться этим, и ты окажешься одной из подозреваемых.

– Это не были личные отношения, а просто интересное знакомство!

– Ну, представь себе, – продолжал он насмешливо, – любовники поссорились в тот день в таком святом месте. Ты ударила его или, возможно, оттолкнула, он упал и сломал шею, ты оттащила его туда, где лежат другие тела, навеки погребенные в этой тьме.

Я была потрясена его измышлениями. И тем, что из‑за подобных обвинений мне, может быть придется рассказать о том, что я выполнила по заказу королевы. Поможет ли она мне или оставит, если меня арестуют и будут судить?

От страха я пришла в ярость.

– Убирайся из моего дома! – приказала я ему. – Все это сплошная ложь, и я докажу это властям Сити, если придется.

Он запер дверь в коридор. Положил свою корону волхва на стол и швырнул туда же перчатки – черные перчатки.

– Клянись, что выйдешь за меня, или я поклянусь, что выполню все, о чем говорил, – прошептал он.

Я не могла решить, что лучше – противостоять ему или убежать. Скрестив руки на груди, я возразила:

– Если так, я поклянусь, что именно ты был тем высоким человеком в крипте, человеком в черных перчатках и с лампой. Я скажу, что ты ошибочно решил, что нас с маэстро, как ты утверждаешь, связывают отношения, и твое высокомерие было уязвлено. Ты устроил так, что Фиренце и я оказались наедине в часовне. Ты вернулся пораньше из Кента от пчеловодов не только ради тайных обрядов, а чтобы убить нас обоих, только мне удалось ускользнуть от тебя. Давай, рассказывай свою ложь констеблю, и я присягну, что тот человек – это ты.

Все время, пока я говорила, он смотрел на меня, открыв рот. Могу поручиться, он запер дверь, чтобы заняться со мной любовью, неважно, с моего согласия или нет. И он, конечно, не ожидал, что какая-то женщина сумеет обратить его угрозы против него самого. А то, что он все это продумал заранее, значит ли это, что он может оказаться убийцей? Пожалуй, я действительно нуждаюсь в защите, но не в защите Кристофера Гейжа, а в защите от него.

Он бросился на меня, и я кинулась бежать. Он грубо схватил меня в объятия, принялся срывать с меня плащ и чуть не задушил, разрывая завязки. Я попыталась закричать, но он зажал мне рот рукой и повернул мою голову, прижав к своему плечу. Почему никто не приходит? Наверное, Артур и Джейми снова затеяли играть на улице в снежки. Хоть бы пришел Джил или Джейми, или еще кто-нибудь… Я боялась, что он собирается свернуть мне шею… возможно, как свернул шею Фиренце.

Я крепко впилась зубами в руку Кристофера, он вскрикнул и выпустил меня. Я закричала, и словно моя паника вызвала его, в комнату через дверь, в которую ушла служанка, ворвался Джейми. Он оттащил от меня Кристофера и ударил его в лицо кулаком в перчатке. Голова Кристофера качнулась назад. Он осел на пол, придерживая рукой челюсть, изо рта у него текла кровь.

– Будь ты проклят, ублюдок, ты сломал мне зуб! Я сниму с тебя голову, чурбан!

– Этот чурбан, – крикнула я, – не только мой слуга, но к тому же страж из дворца! – Я взглянула вниз на своего бывшего друга… ну, по крайней мере, бывшего друга моего мужа. Пожалев о своих словах, я в то же время понимала, что это единственный способ удержать этого человека от того, чтобы причинить мне и Джейми – и моей семье – неприятности в дальнейшем. Я положила руку на рукав Джейми, чтобы прекратить дальнейшее насилие.

– Ты… у тебя остались связи с дворцом? – спросил он, сплевывая кровь и зуб в кулак. – Я так и знал! И ты держишь это в секрете от гильдии!

– Я не состою в гильдии, и я не слабая женщина, вероятно, а ты не даешь Джилу вступить в гильдию, правда? Повторяю, убирайся сейчас же из моего дома и допусти эту свечную мастерскую, которой руководит Джилберт Пенн, в Почтенную гильдию Свечных дел мастеров, даже если он никогда не станет членом твоего Святого Ордена имени Иисуса, нашего дорогого Господа, который велел подставлять другую щеку и прощать до семижды семидесяти раз[35].

– Не читай мне проповедей, женщина, – пробормотал он, изо рта у него все еще текла кровь. – И не прячься за юбки королевы только потому, что ты вырезала несколько хорошеньких свечек, чтобы она подарила их испанской принцессе.

– И я не стану носить твое кроваво-красное кольцо. Можешь называть меня Евой, которая смотрит на древо познания Добра и Зла, но при этом я ясно вижу перед собой притаившуюся в траве змею.

То ли эти последние слова заставили его замолчать, то ли исходившая от увальня Джейми угроза убедила его в том, что лучше уйти, но Кристофер Гейдж неуверенно поднялся на ноги и зашагал по комнате к лестнице для слуг. Джейми последовал за ним по ступенькам, чтобы убедиться, что он больше никому не причинит вреда.

Я ощущала ликование и печаль. Не следовало мне ссылаться на мощь дворца, но ведь королева дала мне разрешение сказать близким, по крайней мере, что я вырезáла для нее свечи. Но Кристофер перестал быть мне другом, он превратился в моего врага. Возможно, он будет держаться где-то в отдалении и не станет вмешиваться в мою жизнь, в жизнь Джила. И, разумеется, обвиняя его, я говорила неправду, я не думала, что он был этим человеком в крипте.

Дрожа, я подошла к очагу и, обхватив себя обеими руками, стала смотреть в красновато-золотистое пламя. Пока языки пламени медленно пожирали огромное бревно, я пожелала, чтобы этот свет и тепло прогнали из моего сердца холод и тьму.

Часть вторая

Никогда не засветится светильник, никогда не будут больше слышны голоса женихов и невест.

Апокалипсис, 18:23

Сетования, обращенные к даме

Мое сердце с рожденья вмещало

Много скорби, а счастья так мало!

Ведь того, чего я так безумно желал,

Никогда у меня не бывало,

А чего не хотел, получал.

Джефри Чосер[36]

Глава одиннадцатая

Королева Елизавета Йоркская

– Войдите! – отозвалась я, услышав взволнованный стук в дверь моих покоев в Ричмондском замке, где мы жили с тех пор, как после Рождества покинули Виндзор.

Я сразу поняла, что случилось что-то плохое, как только Сибил Винн, можно сказать, ворвалась, а не вошла размеренным шагом. Я заметила ее пылающее лицо прежде, чем она почти что рухнула в реверанс.

– Поручение от короля, – сказала она дрожащим голосом. – Он хочет видеть вас немедленно. Из Уэльса прибыл курьер.

Было четвертое апреля, начинало темнеть. Можно ли надеяться, что невеста Артура беременна?

– Что за новости? – спросила я, направляясь к двери.

– Я не знаю, только король поспешно послал за вами, и…

Сибил и еще несколько дам спешили следом за мной, я шла быстро, как только могла, преодолевая бесконечные коридоры, разделяющие нас. Интересно, на что это похоже, рассеянно думала я, быть незнатного происхождения, жить в маленьком доме, самой готовить пищу и убирать дом, разделять одни и те же стол и ложе? Подумать только, ведь требуется целая свита, чтобы взбивать матрасы, проверять, нет ли спрятанного оружия, пропитывать духами простыни и одеяла и задергивать полог королевской постели.

Меня охватил страх, когда те, мимо кого я проходила, стали кланяться и приседать в реверансах. Их лица расплывались. Мог ли кто-нибудь, убираясь в комнатах Вестминстера, случайно обнаружить мою потайную комнату с восковыми статуями и послать сообщение королю? Или, возможно, у него есть для меня новости о том, кто убил моих братьев в Тауэре? Нет, нет, он очень скрытен в таких вещах. Кроме того, я слышала, что он разрешил Джеймсу Тирреллу вернуться во Францию, значит, он допросил его и очистил его имя от подозрений. Курьер из Уэльса – это должно быть что-то, касающееся наших дорогих Артура и Екатерины.

Когда я увидела мужа, сгорбленного, молчаливого, сердце у меня упало. Еще сильнее насторожило, что рядом с ним стоял его духовник, отец Мартин, суровый и мрачный.

– Государь, что случилось? – задала я вопрос.

Генрих откинулся на спинку кресла, обеими руками взялся за ручки. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но не смог. Он тяжело дышал и даже не смотрел на меня.

Отец Мартин произнес успокаивающим тоном:

– Как я уже говорил Его Величеству, если мы получаем блага из рук Господа, то почему бы не принять и горя. Ваше Величество, – обратился он ко мне, – ваш дорогой сын Артур покинул этот мир.

Я была так ошеломлена, что не сразу осознала смысл сказанного. Я смотрела на него, даже когда король, волоча ноги, приблизился ко мне – внезапно он показался старым, таким старым – и дрожащими руками сжал мои холодные ладони.

– Артур… – задыхаясь, проговорил он. – Заболел… умер. Простуда, лихорадка… Больше я ничего не знаю, все подробности скоро будут известны.

Колени у меня подогнулись, но Генрих поддержал меня. Мой дорогой сын, первенец и наследник… еще один погибший ребенок… надежда Англии на будущее, следующий король из династии Тюдоров… умер? Он сказал «умер»?

Рыдания без слез сотрясали мое тело. Я зашаталась, мы оба зашатались.

– Ек‑кате-рина, – с трудом выговорил Генрих. – Т‑тоже заболела, сейчас ей лучше. Но так внезапно… наш Артур…

Я поддерживала его, стараясь утешить, в то время как отец Мартин вышел из комнаты и закрыл дверь.

– Дорогой государь, нам надо позаботиться… о достойных похоронах, – удалось мне выговорить.

– Но не здесь. В аббатстве в Вустере. Клянусь, там будет собор, будет усыпальница. Теперь только упрямец Генри, просто мальчик, остался между нами и забвением трона Тюдоров, потому что наши дочери никогда не смогут получить королевство. Сражения… битвы… снова хаос.

Не знаю, откуда у меня взялись силы заговорить.

– Не говорите так. Мы молоды, государь. Мы потеряли детей, но у нас остались еще здоровые и крепкие. Но никогда не будет другого Артура, такого дорогого, такого…

Мне нужно было сесть. Я чувствовала себя плохо, ощущала огромную слабость. Я попыталась добраться до стула, а не висеть на руках Генриха. Он опустил меня на пол и сел рядом, оба мы рыдали и рвали на себе волосы и одежду. К черту королевскую сдержанность и внешние приличия, раз мы остались одни. Два моих брата погибли, двое детей умерли, а теперь пропала наша надежда на будущее в лице нашего дорогого принца Артура. Несмотря на его слабое здоровье, неожиданно, так неожиданно. Слишком неожиданно?

Я выпрямилась. Неужели мы – король – подвергли нашего сына опасности, послав его в отдаленный замок в Уэльсе так же слепо, как моя мать и я послали юного Ричарда в Тауэр к нашему юному королю Эдуарду V? Нет, нет, я не должна воображать предателя в каждом замке, но все же…

– Мы должны составить план его похорон и позаботиться о приготовлениях, – сказал Генрих чужим голосом.

– Да, в самом деле, должны, – я заставила себя встать. – То, что необходимо, не должно оставаться недоделанным, и я позабочусь об этом.

Миссис Верайна Весткотт

Воздух в начале апреля был еще холодным, но окна спальни я держала раскрытыми, чтобы не чувствовать себя взаперти. После многих бессонных ночей, опасаясь, несмотря на бдительность Джейми, что человек, убивший Фиренце, выследит меня, в последнее время я стала спать лучше. Как я и ожидала, Кристофер тоже стал моим врагом, хотя вел себя настолько осмотрительно, зная о моих связях с королевским двором, что предложил принять Джила в члены гильдии. У меня до сих пор не было никаких известий ни из дворца, ни от Ника, и я была готова к тому, что их может не быть вовсе. Ни от одного из покупателей я не слышала ни слова о том, что принц и принцесса Уэльские со свитой должны вернуться весной.

Когда колокола Сент-Мэри-Абчерч и Сент-Суитинс пробили двенадцать, отмечая полночь, я услышала топот одинокого коня. Это само по себе было необычно, потому что соблюдался комендантский час, и маршруты ночных караульных проходили где-то вдалеке. Стук копыт по мостовой приближался. Всадник в нашем внутреннем дворе? Неужели Джейми не запер ворота?

Я выскользнула из постели и, встав у окна на колени, стала всматриваться в темноту, откуда долетали порывы весеннего ветра. Во внутренний двор падал прямоугольник бледного света от тусклого фонаря. Действительно, всадник, вот он спешился. Мужские голоса. О, слава Богу, Джейми приветствует его. Значит, знает и разрешил войти.

Но кто это может быть? Сердце у меня сжалось. Джейми говорил, что ночью никого не впустит. Кто мог постучать в дверь лавки, где Джейми спит на койке каждую ночь? Теперь эти высокие мужчины склонились друг к другу для доверительной беседы под моим окном.

Джейми впустил его в дом! И конечно, через дверь, ведущую к лестнице прямо наверх, в задний коридор рядом со спальнями!

Все страхи, с которыми я боролась, снова вернулись ко мне. Тот убийца, что преследовал меня в крипте – не надо было мне доверять Джейми! – неужели он доберется до меня сегодня? Я поверила, что королева прислала его охранять меня…и что она не смогла предотвратить того, что Фиренце замолчал навсегда.

Во всяком случае, хорошо, что спальня моего Артура внизу. Спрятаться? Нет, тогда они примутся искать меня и перебудят всех остальных или причинят им вред. У меня не было никакого оружия, кроме тяжелого оловянного таза для умывания и кувшина.

Я закрыла дверь на щеколду и бросилась выливать из кувшина остаток воды. Нечаянно я пролила почти всю воду на себя, так что рубашка прилипла к груди. Пол сразу стал скользким, но я встала у двери и подняла над собой тяжелый предмет, словно дубинку. Приглушенный стук в дверь отозвался во всем моем теле.

– Миссис Верайна! Это Джейми. К вам гость из дворца!

Сердце колотилось, меня всю трясло. Посреди ночи? Неужели он хочет выманить меня этой ложью, наподобие моего преследователя в крипте?

– В чем дело? – спросила я не своим голосом.

– Это Ник Саттон из Уэльса с печальной новостью и с приказом.

– Ник?

– Верайна, это я, – послышался голос, который я не могла не узнать. – Принц Уэльский умер. Я должен отвезти тебя в Ричмондский замок, как только ты соберешься. Королеве нужны погребальные свечи, саваны… и ты.

Я едва понимала, что он говорит. Сын Ее Величества, гордость Тюдоров, мертв? Ей нужны похоронные принадлежности для него, но зачем посылать за мной?

Я отперла и резко распахнула дверь, затем выглянула. Джейми держал фонарь, я заморгала от света. Да, слава Богу, это Ник Саттон во плоти, суровый и красивый. Когда его глаза скользнули с моего лица вниз, я вспомнила о своей мокрой рубашке, прилипшей к телу. Он сглотнул и снова посмотрел мне в лицо.

– Я должна одеться, – сказала я.

– Нам нужно будет скакать без остановок и очень быстро. Я привез тебе мужскую одежду, и ты поскачешь со мной. Вьючные лошади и стражники ждут на улице, чтобы забрать свечи и саваны, и я оставлю для Джила кошелек с деньгами на покрытие расходов.

Он сунул мне в руки рубашку с кружевным воротником, бриджи, шапку, сапоги и плащ, все темных оттенков, возможно, чтобы спрятать меня в ночной тьме, а может быть также, что из‑за официально объявленного траура.

– Мне нужно будет сказать об этом семье, попрощаться с Артуром, – сказала я, ошеломленная скорбной вестью и необходимостью спешить. Может быть, истосковавшись по Нику, я просто вижу сон, на этот раз не об утрате моего собственного сына Эдмунда? И вот тут я действительно поняла, что это не только смерть нашего принца, но сына Ее Величества, ставшего еще одним из дорогих ее сердцу умерших детей, о которых она так скорбит. Интересно, подумала я, захочет ли она заказать и восковую скульптуру Артура? Нет, если мне в голову приходят такие мысли, значит, я никоим образом не сплю.

Понизив голос, Ник сказал.

– Я понимаю, тебе хочется попрощаться с сыном, прежде чем уехать. Но мы с Джейми думаем, что лучше все сказать только Джилу, и пусть он вместе с твоей сестрой управляется здесь. Разбудить мальчика перед отъездом – это только его встревожить.

– Да, хорошо. Я никогда не бывала в Ричмонде, но это не очень далеко. Я уверена, что завтра смогу вернуться.

Я думала, он скажет что-нибудь еще, но он просто отступил на шаг. Я закрыла дверь и влезла в привезенную одежду, которая на удивление оказалась мне впору, хотя странно было быть одетой как мужчина. Я собрала волосы в хвост, подняла их кверху и заколола – лучшее, что я могла придумать под кожаную шапочку.

Джейми уже разбудил Джила, который вытаращил глаза, увидев, как я шагаю по коридору в мужской одежде и чужих сапогах. Слезы текли у меня по щекам, пока мы спускались в мастерскую и в склад под ней. Джил быстро достал и свернул шесть огромных простыней из пропитанной воском материи – явно слишком много для одного тела, но я не стала говорить этого, потому что, очевидно, это было заказано и оплачено. В число сорока вотивных свечей, которые мы отобрали, я положила шесть черных, затем добавила две свечи с ангелами, одну для королевы, другую для принцессы Екатерины, которая овдовела такой молодой, так скоро. Подумать только, удивлялась я: в саван Весткоттов будет завернуто тело нашего дорогого принца Уэльского, а наши свечи будут освещать его гроб.

– Эти саваны нужно свертывать определенным образом, – говорил Джил Нику, который стоял рядом с ним и непринужденно беседовал, словно они были добрыми компаньонами уже не первый год. – Надо найти в Уэльсе кого-нибудь понимающего в этом деле, иначе они растрескаются.

– Я присмотрю за этим, – уверил его Ник.

На этот раз я усомнилась в том, что он говорит, хотя, возможно, на пути в Ричмонд я смогу дать ему несколько советов для тамошних бальзамировщиков.

Даже когда Ник Саттон был совершенно погружен в дела, я наслаждалась его видом и голосом. Он в самом деле был здесь, и я поеду вместе с ним и увижу Ее Величество. Я забыла, какой он высокий, и не могла бы верно описать его серые глаза и манеру сдвигать брови, когда он хмурился. Волосы были подстрижены короче, чем прежде, лицо побледнело, на лбу появились новые морщины. Может быть даже, он немного потерял в весе, потому что казался худее, чем прежде.

Джил и Джейми вынесли наружу то, что мы отобрали.

– Джейми, – сказала я ему, когда он вернулся, – прошу тебя, хорошенько следи за Артуром и больше не рассказывай ему ужасных историй о пытках в Тауэре.

Он кивнул и отправился дальше со своей ношей, а Ник, подойдя ближе, наблюдал, как я запихиваю какие-то вещи в сумку, где уже лежало платье, ночная рубашка, щетка для волос и тапочки.

– Мне очень жаль, что все так случилось, так ужасно, – сказал он, взяв меня за подбородок и погладив мою влажную щеку большим пальцем. – Ты должна доверять мне и доверять королеве.

– Я считаю за честь служить ей в печальное для нее время.

– Мы поговорим позже – на баркасе от Вестминстера до Ричмонда, – пообещал он.

– Я редко бывала за пределами Лондона.

Я чувствовала, ему хочется сказать нечто важное, но он лишь кивнул, затем произнес:

– Если тебе придется задержаться, тебе предоставят одежду и вещи. Поскакали.

* * *

Стало еще яснее, что за мной послали в спешке, потому что баркасы редко ходили по Темзе ночью. Но умелые гребцы ловко провели нас сквозь водовороты, создававшиеся под арками Лондонского моста. Они пригибались, борясь с приливным течением, и мы подвигались по Темзе на запад. Возможно, это был тот же самый баркас, на котором Ник вез меня во дворец в первый раз, потому что мы сидели на похожей скамье на холодном апрельском ветру, тесно прижавшись и держа – нет, сжимая руки друг друга.

– Скоро весь город проснется и узнает ужасную новость, – сказал Ник, посматривая в темноту по обоим берегам реки.

– Как это случилось, как он умер?

– Они с принцессой вдруг заболели в конце прошлого месяца, около недели назад. Симптомы были неясны. Что-то вроде дыхательной инфекции… затрудненное дыхание. Слабые легкие, от которых он страдал всю жизнь. Принц впал в забытье и скончался второго апреля, и его тело выставлено для прощания в замке, но нуждается в том, чтобы его лучше – правильнее – подготовили к похоронам, которые должны состояться двадцать третьего числа этого месяца. Будет огромный погребальный кортеж от Ладлоу до Вустера с участием многих аристократов. Их Величества жаждут присутствовать, но протокол и традиция утверждают обратное, разумеется, даже для людей незнатных.

– Мне всегда казалось печальным, что члены семьи редко бывают главными участниками похорон.

– Но король и королева намечают планы, – заметил он, словно желая защитить их.

– Кажется неправильным, что даже принцесса Екатерина не будет присутствовать. Когда умер мой муж… и маленький Эдмунд… я надела плащ, закрыла лицо и проскользнула на кладбище, чтобы наблюдать издалека за погребением. Я никогда никому не рассказывала об этом.

– Ты храбрая и смелая, моя маленькая бунтарка, ты хочешь вступить в гильдию свечников, ты прерываешь тайные обряды святой гильдии… отвергаешь выгодное предложение вступить в брак с влиятельным человеком. Джейми рассказал мне обо всем этом и о том, как господин Гейдж с тех пор ведет себя.

Я кивнула в знак согласия и обрадовалась его похвале, хотя мне хотелось узнать, что он имеет в виду под «бунтаркой». Женщину, которая не знает, где ее место? Кого-то нарушающего законы? Мне не хотелось быть ни тем, ни другим, но сейчас было не время спорить, и я сменила тему.

– Ведь это ты привез скорбную новость из Уэльса Их Величествам? – спросила я. – Какое страшное бремя оказаться дурным вестником.

– Во всяком случае, как говорится, посыльного не убили. Мне везет, кажется, они доверяют мне все больше и больше.

Он гордо кивнул, но в свете фонаря на носу баржи я заметила одинокую слезинку на его левой щеке. Думал ли он о потерях королевской семьи или о своих собственных? И о том, и о другом, догадалась я, и мне захотелось утешить его.

– Когда я добрался до Ричмонда, – продолжал он, – я все рассказал духовнику короля, а он сообщил трагические новости Их Величествам. Они оба восприняли это очень тяжело, затем начали действовать, принимать решения. Королева послала за мной и затем, тайно, за тобой.

Но почему и на этот раз тайно, размышляла я, если похороны будут публичными, а мы просто продаем и доставляем похоронные принадлежности? Но я не задала этого вопроса. Мне больше хотелось говорить о том, как я скучала без него и все время думала о нем. Мне хотелось спросить его, что на самом деле для него означает мой отказ Кристоферу Гейджу выйти за него замуж. Мне хотелось обнять Ника и крепко прижаться к нему, влезть к нему на колени, но мы и так сидели близко друг к другу. Мое бедро прижималось к его ноге сквозь мой мужской наряд, а не многочисленные юбки, мои руки лежали в его ладонях, кожа к коже, и я чувствовала себя на удивление в безопасности. Баркас двигался по Темзе, покачиваясь вверх и вниз, вправо и влево, в моем уставшем разуме крутились одни и те же мысли…

Наверное, я все же задремала, прижавшись к Нику. Он тоже вздрогнул, когда один из гребцов крикнул: «Ричмонд! Я вижу стены и башни!»

Сейчас гребцам стало легче. Не только потому, что можно было различить направление, Ник сказал, что здесь прилив поворачивает, и это помогает грести. По мере того как мы подъезжали ближе, а заря окрашивала небо в перламутровые тона, на фоне неба все четче вырисовывался силуэт замысловатого многоэтажного здания и фантастических башен. Здесь, в окружении лесов и садов, все выглядело на сельский лад. Длинный ряд цветущих вишен, протянувшийся вдоль берега перед дворцом, казалось, бросал кругом розовый отблеск, а каменные здания возникали словно из белой пены.

– Знаешь, король в свое время был герцогом Ричмондским, – сказал Ник, когда я подбирала свою сумку с помявшимися вещами и завернутую свечу с вырезанным ангелом, которую собиралась подарить королеве.

– Когда старый замок Шин, стоявший на этом месте, сгорел, он помог создать Ричмонд и, ручаюсь, любит его больше всех своих королевских резиденций. Его отделку закончили только в прошлом году, и – чудо нашего времени – в королевских комнатах есть проточная вода. Деревянные полы еще пахнут свежестью, а потолки покрашены и позолочены.

В самом деле, красота дворца испугала меня. Впервые попав в Вестминстер, я была в восторге. Теперь же, готовясь вскоре встретиться со скорбящей королевой – для какой тайной цели? – я ощущала какое-то нежелание. Возможно, она захочет заказать статую принца Артура. Но, так или иначе, благодаря этому Ник со мной.

– Что за траурный звук? – спросила я его, нетвердыми шагами спускаясь с баркаса на землю. – Неужели они уже начали поминальную службу? Как будто далекие голоса гудят или поют.

– При порывистом ветре слышно, как он проходит через раскрашенные и позолоченные флюгера, поставленные на куполах на башнях – их так и зовут поющие флюгера. Они всегда звучат жутковато, и, ты права, кажется, что дворец сам печалится.

* * *

Солнце поднималось над лесом и высокими каменными стенами, когда мы вошли во дворец через парадные ворота, которые стражи распахнули настежь перед нами. Я все еще прижимала к себе сумку с одеждой, потому что никак не могла предстать перед королевой или даже перед одной из ее придворных дам в наряде мальчика. Но, очевидно, я ошибалась… и, возможно, не только в этом.

Мы прошагали по внутреннему двору, где бодрствовали несколько стражников. За оградой я краем глаза увидела сады с посыпанными песком дорожками и стрижеными кустами, которые охраняли королевские расписанные резные каменные звери, как в Вестминстере. Ник придерживал меня за локоть, задавая направление, и мы прошли во внутренний квадратный двор, где бил огромный фонтан.

– Личные покои, – сказал он мне, когда мы входили в дверь на дальней стороне, – настоящий лабиринт. Мы должны пойти прямо к королеве.

– Но как же? В таком виде? Мне нужно на какое-то время отлучиться.

– Понимаю, но не трать время на переодевание. – Ник дал мне возможность облегчиться в небольшой уборной, на стенах которой красовались золотые грифоны и драконы.

Мы поднялись по лестнице, затем пошли по коридору, и я жадно всматривалась в деревянный потолок, синевший в просветах между балками, и в позолоченные тюдоровские розы. Из огромных эркеров открывался чудесный вид. Меня ошеломило королевское богатство, но затем я подумала, что смерть принца, само мое появление здесь и присутствие Ника вещи гораздо более потрясающие.

Я шла рядом с ним, мы свернули в узкий коридор, снова в черный ход. Наверное, во всех королевских резиденциях есть тайные двери и комнаты, возможно, для свиданий или для бегства – или для слуг, которых приводят тайком для личных поручений. Как печально, что после шестнадцати лет правления Тюдоры не могут быть спокойны относительно того, что трон действительно принадлежит им. Сейчас они потеряли свое будущее, хотя нет сомнений, что юный Генри, герцог Йоркский, получит титул принца Уэльского.

Ник постучал в дверь, и я вдруг вспомнила, как стражники приказывали толпе снять шапки, когда Артур и Екатерина направлялись в Уэльс. Снимая шапочку, я случайно задела заколку, и волосы рассыпались по спине. Я могла бы поручиться, что это было единственное доказательство того, что я не юноша. Моя старая знакомая, а теперь провожатая, Сибил Винн открыла дверь. Хотя она была в черной траурной одежде, не такой изысканной и не так украшенной драгоценностями, на какой-то момент мне показалось, что время пошло вспять, вернулось к первому моему визиту во дворец по королевскому требованию. Но ее улыбка при виде Ника вернула меня к действительности.

– Она ждет, – сказала Сибил Нику без всяких слов приветствия, лишь бросив искоса взгляд на меня. – И не ложилась спать.

Мы вошли и миновали две изысканные небольшие комнаты, в которых никого не было. Впереди сквозь открытую дверь я видела, как Ее Величество расхаживает по последней комнате. Она тоже была в черном, и, насколько мне было отсюда видно, стены были затянуты черным как смоль атласом. По меньшей мере две лампы горели на заставленном столе. Она услышала нас и повернулась. Ее прекрасная кожа сделалась желтоватой, в пятнах, под красными, опухшими глазами виднелись темные полукружья. Ее длинные светлые волосы были, как и у меня, распущены и в беспорядке. Ник закрыл за нами дверь.

Он поклонился, я присела в реверансе, хотя, принимая во внимание мой наряд, мне, наверное, тоже следовало бы поклониться.

– Слава Богу, вы здесь, – сказала она, взяв нас обоих за руки. Ее кожа была холодной и влажной.

Хватит ли у меня смелости заговорить, прежде чем она скажет что-то еще?

– Ваше Величество, я не могу прийти в себя с тех пор, как узнала о смерти нашего дорогого принца. Я привезла вам вотивную свечу с ангелом в его драгоценную память. – Я развернула и протянула ей свечу.

Она взяла ее и прижала к груди, словно младенца, затем, не глядя больше на нее, посмотрела на меня и перевела взгляд на Ника.

– Да… да… благодарю тебя. А Ника за то, что он тебя привез. Вы отобрали самые лучшие похоронные принадлежности? Множество саванов для сырой валлийской весны?

– Да, да, Ваше Величество, – заверил ее Ник. – Их перегрузили на свежих лошадей, они ждут отправки на запад.

– Верайна, я снова отчаянно нуждаюсь в твоих услугах, – сказала она, отведя меня в сторону от Ника. – Я очень сожалею о том, что кто-то погубил блестящего художника Фиренце, и заявляю, что я – косвенно – разыскиваю того, кто мог убить его и пытался причинить вред тебе.

– Благодарю вас за то, что вы послали Джейми Клоптона… а сейчас Ника.

Просто кивнув, явно поглощенная собственными мыслями, она потянула меня сесть рядом с ней на резную обитую скамью. Это дружеский жест потряс меня. Мы сидели совсем близко, глаза в глаза. Наши колени почти соприкасались. На какую-то долю секунды мне показалось, что мы словно родные, обе со светлыми волосами, рассыпавшимися по спине, обе в трауре по нашим умершим сыновьям. В этот момент я чувствовала, что она мне ближе, чем даже моя родная сестра Мод.

Но от королевы веяло не только печалью. Как в прошлый раз она горела желанием получить статуи, так и сейчас, казалось, она одержима демонами. У меня внутри все затрепетало.

– В этот раз я не прошу сделать статую, – торопливо проговорила она, словно прочтя мои мысли. – Во всяком случае, сейчас не прошу. Мне нужен кто-то, кому я могу совершенно доверять, кто позаботится о теле принца, присмотрит за докторами или местными бальзамировщиками, чтобы быть уверенным, что все сделано как следует в этом диком месте – месте, которое, не сомневаюсь, до сих пор кишит приверженцами йоркистов. Знаешь, хотя замок Ладлоу все годы нашего царствования был в руках Тюдоров, когда-то он представлял собой мощнейшую крепость Йорков. Наш враг, мой дядя, король Ричард, использовал его время от времени как свою штаб-квартиру и цитадель в битвах с армиями моего супруга короля. Двое злодеев, о которых мы говорили прежде – сэр Френсис Ловелл и сэр Джеймс Тиррелл, знают эти места, как и граф Суррей, которого Его Величество отправил в Уэльс как нашего главного распорядителя похорон. Было необходимо, чтобы принц Уэльский отправился туда вместе со своим советом, дабы править этой областью, но существовал риск… я не подозревала, насколько он велик… и теперь…

Она запнулась, слезы вновь хлынули из глаз. Наконец она поняла, что все еще держит в руках резную свечу, и положила ее между нами на скамью. Впервые у меня мелькнуло какое-то представление о том, чего она может хотеть от меня. Чтобы я сама отвезла погребальные принадлежности Весткоттов в Уэльс? Чтобы я открыто поехала в Уэльс присмотреть за бальзамированием принца? Я чуть было не выпалила, что не могу расставаться с сыном Артуром так надолго, что я даже не попрощалась с ним, но само его имя, которое я чуть было не произнесла, заставило меня промолчать. И кивнуть. Господи Боже мой, несмотря на свои сомнения и страхи, я кивнула, подтверждая, что понимаю, а она истолковала это как мое согласие!

Она тоже кивнула, сжимая мою руку в своих, и таким образом наша договоренность состоялась.

– Ник, подойди, – сказала она чуть громче, и он подошел. Явно не желая выситься над Ее Величеством, он опустился на колено рядом с нами, между нами.

– Верайна согласна, – сообщила ему королева, – поехать в Уэльс и позаботиться о теле принца, сопроводить похоронную процессию в Вустер и помочь присмотреть за всеми приготовлениями.

Я? Я согласна заниматься всем этим?

– Я знаю, ты будешь охранять ее не за страх, а за совесть, Николас Саттон. Король согласился, что вы оба будете исполнять эту службу. Но есть еще одно, о чем я могу сказать только вам двоим, и мне нужно, чтобы вы поклялись соблюдать тайну этого задания. Эта просьба должна быть тайной для всех – для всех! – пока я не дам вам разрешения рассказать.

Она посмотрела на Ника.

– Да, я клянусь в этом, Ваше Величество, – произнес он.

Она повернула голову в мою сторону. Какие воспаленные глаза, как она сверлит меня взглядом!

– Да, я клянусь соблюдать тайну, Ваше Величество.

– Я боюсь… думаю… – прошептала она, голос ее прервался. Она прокашлялась и начала снова. – Мне пришло в голову, что наш сын и наследник стал жертвой грязной игры. Хотя валлийские военачальники, неукрощенные, как всегда, соблюдают лояльность по отношению к нашему трону, уцелевшие йоркисты хотят нам зла. Потеряв братьев, несомненно, в результате подлого убийства, я должна узнать обстоятельства болезни и смерти Артура Тюдора. Возможно…возможно, здесь действовал один и тот же злодей, хотя это придется доказывать. Я написала письма вдове Артура, дающие вам обоим доступ к ней и разрешение расспросить для меня обо всем, что привело к… их болезни и смерти. Вам нужно будет найти кого-то, кто переведет вам ее испанский, поэтому выбирайте человека тщательно и постарайтесь, если возможно, не причинять ей боли. Она, конечно, как и я, сейчас в отчаянии.

– Вы боитесь отравления, Ваше Величество? – спросил Ник.

– Я боюсь зла и прошу вас обоих беречься. Если вы сможете выяснить, что Их светлости делали, куда они ходили… да, что они ели или пили,… что могло послужить причиной случившегося…

Она так тяжело вздохнула, что я решила: из нее вот-вот выйдет весь воздух. Но она оказалась довольно сильной даже под бременем утраты, которая может раздавить человека. Мне следует учиться быть такой же, чтобы вынести потерю моего сына. Значит, я взялась за задачу, которую она возложила на нас. Значит, мне придется выполнить это опасное задание в далеком Уэльсе, а рядом будет Ник.

Глава двенадцатая

– Я понимаю, почему она выбрала меня… присмотреть… позаботиться о его теле. – Мои слова, обращенные к Нику, вылетали рывками, пока мы проезжали милю за милей все на том же огромном коне. – Но я никогда не пробовала … выяснять, отчего кто-то умер.

Было ли это утверждением или вопросом?

– Потом, – ответил он. – Потом поговорим подробнее.

А что имеется в виду? – хотелось мне спросить. У меня появилось странное желание засмеяться, хотя то, что я была в мужской одежде, почему-то сдерживало меня. Как я стремилась быть частью мужской гильдии свечников и их тайного общества; и вот теперь я выгляжу так же, как любой из мужчин в услужении Их Величеств. Я чувствовала во всем этом опьяняющую свободу. Освобожденная от длинных юбок, от ежедневных обязанностей, даже от самого Лондона, я осмеливалась чувствовать себя на какое-то время свободной от правил, которые обязывают женщин. Я теперь была важным человеком. Я понимала, что у меня есть некая власть, хотя чувствовала себя усталой и обеспокоенной. К тому же Ник не ответил на мой вопрос, и я не могла даже думать дальше.

Лошади, на которых мы скакали, нуждались в отдыхе, поэтому мы останавливались сменить лошадей через каждые двадцать миль. На этих лошадях Ник с несколькими спутниками скакали вчера в противоположном направлении. И, несмотря на свой восторг от возможности увидеть Англию, я едва ориентировалась, где мы. Пока что мы ехали через путаницу деревушек, небольших городков, полей и лесов.

Но мне ужасно нравилось ощущение стремительной скачки позади Ника в большом седле, предназначенном для всадника в полном вооружении. Я подпрыгивала, касаясь бедрами его поджарых ягодиц, мои груди терлись о его спину, при этом я держалась за его мускулистую тугую талию. Гранатовое ожерелье, которое он подарил мне, скользило вверх и вниз по открытой коже шеи. От этого все мое тело стремилось к нему, Боже мой, я не должна об этом думать, ведь я занята серьезным и рискованным делом.

Я немного пришла в себя, беспрестанно задаваясь одним и тем же вопросом: «Почему я?», пока мы вновь не спешились. Ведь если Ник не поворачивал головы, я не могла расслышать, что он говорит. Кроме того, я понимала, что в окружении наших спутников вряд ли стоит обмениваться репликами относительно своей тайной миссии. Вот и сейчас мы находились среди пятнадцати других спешившихся всадников. Но седла скрипели, лошади фыркали, так что никто не слышал нас.

– Ник, – прошептала я. – Почему она решила послать за мной, то есть, я имею в виду, чтобы я выясняла причину его смерти?

– Прежде всего, королева тебе доверяет. – Ник помог мне спешиться перед входом в дом, похожий на сельскую гостиницу. Колени у меня подогнулись, но он поддержал меня, пока я не обрела твердость в ногах. – Верайна, тебя мало кто знает, а это важно для нее, и…

– Значит, поскольку те достаточно важные люди, которые могли причинить вред принцу, не обращают на меня внимания, – сказала я, уперев руки в бока, – я не вызываю особого интереса? – Что это со мной? Вдруг я заговорила, как какая-нибудь сварливая тетка.

– Частично. Но ты вызываешь у меня интерес, поэтому будь благоразумна.

– Благоразумна? Готовить тело принца к погребению – это одно, а бросить сына и семью, разыскивая таинственного человека или нескольких людей, какое же это благоразумие?

Прежде чем он сумел выбранить меня, я вбежала внутрь, чтобы найти местечко, где облегчиться и взять какой-нибудь еды и питья. Через минуту мы уже были на свежих лошадях, и я продолжала задавать вопросы, надеясь в этот раз сдерживать себя и контролировать.

– А ты тоже не вызываешь особого интереса? – спросила я, наклоняясь через его плечо, чтобы не говорить громко. Мне становилось все страшнее оттого, что я согласилась на все это, оставив своего сына, дом и лавку. Джейми передаст мои слова Джилу и Мод, Артуру я написала записку про то, как поскачу прямо в Уэльс с нашими похоронными принадлежностями, но когда же я смогу вернуться домой? – Должны ли мы, – продолжала я, так как он не отвечал, – играть роли шерифа и коронера, которые допрашивали меня относительно смерти бедного синьора Фиренце?

Он повернул голову, так что я сумела расслышать, что он говорит сквозь цокот копыт. Даже в профиль было видно, что он нахмурился.

– В некотором роде, но без их явных полномочий. Я понимаю, что это новое и трудное испытание для тебя, служить Их Величествам таким образом.

– Но ты привык к таким заданиям?

– Я говорил тебе, что стремлюсь не только показать себя, но и защитить Тюдоров. Ты устала, Верайна. Мы все устали. Лучше всего будет, если ты, как воин, едущий на битву, научишься спать в седле.

Иными словами, он хотел, чтобы я помолчала, то есть снова вела себя так, как все предыдущие годы, делая то, что мне говорят мужчины моей семьи, затем Тюдоры, а теперь он. Я уперлась лбом в его лопатку.

– Я не только устала, я, наверное, сумасшедшая, – сказала я тихонько, не думая, что он услышит.

– Возможно, сумасшедший как раз тот, кого мы ищем, – заметил он, к моему удивлению. – Мы оба кровно заинтересованы в этом деле, Верайна. Нам следует с соблюдением всяческих предосторожностей, если не тайно, осуществлять наше расследование. Я должен был бы сказать тебе заранее, что эта дама заставила меня поклясться, что я буду защищать тебя и твою честь, особенно потому что тебя не сопровождают служанки в этой поездке.

Мою честь? Он имел в виду, разумеется, репутацию, ту самую вещь, которую оплакивал Кристофер в отношении себя. Я решила, Ник подразумевал, что ему пришлось дать такое обещание, потому что королева часто выражалась подобным образом. Интересно, обещал ли он ей не посягать на меня?

Да простит мне Господь неподобающие мысли, но я немного рассердилась за это на королеву. И на Ника тоже, да и на целый свет, включая себя саму, за то, что впуталась в это дело, но я ни в коей мере не была готова к тому, что он сказал потом. Возможно, он дожидался, пока мы опять не сядем верхом и не продолжим наш путь, чтобы не смотреть мне в лицо.

– Она сказала еще, – произнес он, – что если кому-то покажется, что мы нарушаем приличия, я могу объяснить, что мы обручены, так что повода для сплетен не будет.

Я ахнула. Он не добавил больше ни слова. Интересно, он молчит, потому что считает – я должна принять такой расклад по велению королевы? Или сердится, что ему приходится играть эту роль? В конце концов, между нами ничего не может быть из‑за различия в общественном положении и его желания быть ближе к Тюдорам, разве не так? Я почувствовала, словно меня окатили холодной водой со всеми моими томлениями, с мечтами, пробужденными двумя поцелуями, которыми мы обменялись. Несмотря на ценность его дара, который я носила на шее, он не подарит мне обручального кольца, поэтому мне следует подавлять свои желания. Да, так и должно быть, не могу же я вести себя с ним как проститутка или просто стать его любовницей!

Что со мной? – спрашивала я себя. Я хотела Ника, я считала честью свою службу королеве. Но это новое ощущение собственной власти и значимости заставляет меня спорить, противоречить Нику, вызывает желание побороться с ним… Я говорила с отчаянием, возможно, со страстью, но теперь я придержу язык.

Когда мы снова въехали под сень густого леса, наши стражи сгрудились вокруг нас и десяти вьючных лошадей. Я могла только молиться, чтобы оказалось, что мы как следует запаковали наши свечи и погребальные принадлежности. Я слышала, как по крайней мере две шпаги были вынуты из ножен на случай, если на нас нападут грабители. Спустилась ночь, и лес заполнили густеющие тени. Часа через два, как пообещал Ник, мы должны будем остановиться и немного поспать. А сам он, как я поняла, не спал с тех пор, как покинул замок Ладлоу с ужасной новостью, но как-то ухитрялся оставаться спокойным и сдержанным, в то время как я, судя по всему, не справлялась с этим испытанием. Я мечтала о мягкой постели, но без всякого Ника Саттона!

Несмотря на то что произошло между нами – наш первый спор? – я покрепче прижалась к нему, в то время как лесная дорога, по которой мы двигались, стала походить на туннель. Темные кусты задевали наши ноги, а гигантские дубы нависали сверху, их низко спускавшиеся ветки, казалось, хотели схватить нас. Мы проезжали мимо покрытых мхом крутых склонов, где в воздухе ощущался слабый запах дыма из невидимых труб или от костров. Странные тропинки отходили от этой главной дороги в лабиринты зарослей. Не знаю, кем они были протоптаны, зверями или людьми.

Но несмотря на все мои страхи, я не могла прекратить наш спор на том месте, где он прервался.

– Хорошо, – произнесла я в конце концов. – Надеюсь, до объяснений, что мы помолвлены, не дойдет, ведь мы на дикой земле.

Он снова повернул голову и спросил через левое плечо:

– Тебе неприятна эта мысль?

– Ерунда, и только. Разумеется, нам придется лгать, если будет необходимо, но не думаю, что подобная ложь убедительна. С чего бы это человек короля, который поднимается по общественной лестнице к власти и популярности, захотел связать свое имя с простой свечницей и торговкой свечами?

– Эта дама сделала тебя бóльшим. Ты сама сделала себя бóльшим, Верайна, и ты для меня значишь гораздо больше.

Я прижалась к нему, крепко обхватила его руками, мой гнев, если не страх, слегка рассеялся, да, пожалуй, исчез. Я вдруг почувствовала головокружение. Не от усталости и не от постоянного подскакивания в седле. Ты сама сделала себя бóльшим, Верайна, и ты для меня значишь гораздо больше.

Это была одна из самых удивительных, вдохновляющих фраз, которые я когда-либо слышала от мужчины, тем более от мужчины, которым я так восхищалась и – храни меня Господь – которого так желала.

Королева Елизавета Йоркская

Король выпил несколько глотков вина, съел кусочек сыра, затем быстро откусил и прожевал большой кусок хлеба. Наконец-то мое желание, чтобы он немного подкрепился, исполнилось. Но меня не оставляло ощущение надвигающейся беды. Я уже сказала ему о тайном задании, помимо доставки свечей и саванов, которое я дала Николасу и Верайне, и боялась, что он станет противиться.

– Не могу поверить, что вы взяли это в свои руки, – сказал он тихо и медленно. – Допускаю, что смерть Артура могла стать результатом грязной игры, но доверить раскрытие этой тайны Нику Саттону и какой-то свечнице?

– Верайна Весткотт талантлива, умна и осмотрительна. Ее мастерская делает лучшие навощенные похоронные принадлежности. У меня есть несколько свечей, которые она резала. Вы сказали, что я могу взять на себя заказ свечей и саванов.

– Да, да, но я не это имел в виду. Послать этих двоих расследовать, пусть очень аккуратно, что Артур и Екатерина ели, куда они ходили… Я мог бы послать кого-нибудь с этой целью.

– Но ведь это надо сделать сейчас, пока свидетельства – улики – еще свежи, и разузнавать должен кто-то, кто не имеет официального статуса, не кажется рукой короля. – Я встала из‑за стола в его личной гостиной и опустилась на колени перед ним, мои груди и руки лежали на его коленях, словно я собиралась умолять его. – Супруг мой король, они могут все выяснить sub rosa[37], могут появляться везде, могут проследить шаги Их Сиятельств, не привлекая к себе внимания – во всяком случае, я молюсь о том, чтобы те из наших врагов, кто, возможно, еще рыщет по тамошним землям, не стали преследовать их.

– Кто именно? – спросил он, приподняв ладонью мое лицо, так что я смотрела прямо в его сузившиеся глаза.

– Уэльс всегда был полон волков, – сказала я ему недрогнувшим голосом. – Не только четвероногих, но и двуногих, йоркистских волков в тюдоровской овечьей шкуре. Вы сами это говорили.

– Но вы имеете в виду кого-то определенного? – спросил король, его голос наконец-то поднялся до нормальной громкости и высоты.

– Вы знаете, ходили слухи, что лорд Ловелл вернулся из Европы.

– Это только слухи. То, что этот ублюдок исчез, ускользнул от нас, дает пищу для разговоров о нем. Я слышал несколько сообщений о том, что его видели, но этот человек совершенный хамелеон, поэтому никто не знает, как он сейчас выглядит.

– Значит, вы тоже слышали. Разве неправда, что ваш заклятый враг, Френсис Ловелл, и раньше много времени проводил в Уэльсе, прежде чем мой дядя стал королем!

– Но сейчас вопрос в том, что вы, будучи женщиной, за моей спиной занялись политическими делами.

– Политическими? Я бы сказала, семейными делами, а это сфера женщины. Наш Артур умер, и, несмотря на его слабое здоровье, мы на самом деле не знаем, как и почему! А Екатерина поправилась, так почему бы ему было не поправиться тоже? А как насчет другой подозрительной персоны, сэра Джеймса Тиррелла? Да, я знаю, он вернулся во Францию, но и у него есть последователи.

– Вот здесь вы в самом деле переходите границы! Он был прощен, и он верен мне!

– Мой дорогой король, я пыталась поговорить с ним во время свадебных торжеств, но он избегал меня. Он знает местность вокруг Ладлоу как пять пальцев своей интриганской руки, поскольку был главным представителем моего дяди Ричарда в Уэльсе. А вы послали графа Суррея распоряжаться похоронами, несмотря на то что он когда-то был йоркистом до мозга костей!

Какое-то время мой муж просто смотрел на меня, явно ошеломленный моей страстностью или моими особыми подозрениями. Как ни слаб он был после того, как мы услышали эту трагическую новость, он, к моему удивлению, поднялся одним быстрым движением и поставил меня на ноги, так что мне пришлось чуть ли не повиснуть на нем.

– Я посмотрю, что там с Джеймсом Тирреллом! – пробормотал он сквозь зубы. – Вы склонны обвинять его в том, что он содействовал вашему дядюшке в войнах, не так ли? Возможно, еще больше потому, что он был приглашен на свадьбу нашего наследника? Я говорил вам, что предприму расследование относительно того, что некоторые люди могут или не могут знать по другому вашему важному делу много лет назад!

Ведь это так он сказал о гибели – о смерти – моих братьев, один из которых был законным королем? Мое важное дело, так он это назвал. Хотя Джеймс Тиррелл присутствовал в Лондоне на свадьбе Артура и на турнире – как же я была рада, когда Саттон взял над ним верх! – разве Генрих еще не допросил сэра Джеймса о том, что тот, возможно, знает о смерти моих братьев? Все время ходили слухи, что Тиррелл что-то знает об этом. А теперь Генрих так мощно отреагировал на мое стремление узнать подробности кончины Артура, еще одного принца, возможно, ставшего жертвой грязной игры.

Генрих больно сжимал мои руки, но еще большую боль я ощущала от его сердитого ответа про «мое важное дело». Мне хотелось заорать на моего мужа. Хотелось вырвать руки, стукнуть его по голени, вцепиться себе в волосы и зарыдать. Но сейчас я выбрала способ поумнее, способ женщины и жены, потому что мне самой следовало действовать sub rosa, значит, так тому и быть.

– Я сожалею, что нарушила свое слово не заговаривать об этом, пока вы не сообщите мне о том, о чем обещали, – сказала я дрожащим голосом. Моргнула, чтобы прогнать слезы. – Я знаю, что вы рассматриваете все возможности, связанные с моей просьбой, но я так расстроена смертью нашего дорогого Артура, что совершенно потеряла рассудок.

Он привлек меня к себе и крепко обнял. Моя шея была так прижата к его плечу, что я не могла вздохнуть, пока не повернула голову.

– Ну да, я тоже, – сказал он. – Не могу думать о будущем, только о прошлом, о нашем мальчике, нашем наследнике, о том, как он был счастлив в эти последние месяцы. Но я должен готовиться к будущему, мы оба должны. Раз мы твердо знаем, что принцесса Екатерина не носит его ребенка, я должен официально провозгласить юного Генри принцем Уэль…

Тут раздался стук в дверь, и король медленно отпустил меня.

– Кстати, – сказал он. – Я послал за Генри. Теперь, когда его брат умер, ему нужен отец и король в качестве наставника.

Он откашлялся и зашагал к столу, отставил в сторону поднос с едой и питьем, которых едва коснулся.

– Войдите! – крикнул он.

Это мать моего мужа привела Генри.

– Госпожа моя, – обратился он к Маргарет Бофорт, – побудьте, пожалуйста, какое-то время с Элизабет в ее покоях. Нам с герцогом Йоркским нужно кое-что обсудить.

Его матушка и я сделали реверанс. Мне хотелось, уходя, обнять юного Генри, но он с важным видом направился к отцу, который уже склонился над своей книгой с записями домашних расходов и, очевидно, собирался показывать ее мальчику, как когда-то показывал Артуру. Я не сильно обрадовалась тому, что мне была поручена забота о свекрови, но пока она болтала, я про себя молилась за душу своего сына, за безопасность его испанской вдовы и за тех двоих, кого я послала выяснить причину смерти Артура и, возможно, найти его убийцу.

Миссис Верайна Весткотт

Во вторую ночь нашего продвижения на запад, в Уэльс, мы остановились на окраине Вустера, города, где принца должны будут похоронить. Мне очень хотелось посетить аббатство Святого Вульфстана, чтобы решить, как расставить свечи, понять, где будет гроб во время похоронной процессии и погребения, но сейчас на этого времени не было.

На третью ночь мы остановились в Бьюдли, одном из поместий принца Артура, рядом с которым располагался маленький наполовину деревянный, наполовину кирпичный городок. Как бы он гордился этим городком, которого ему больше не увидеть. Черные траурные знамена и занавеси закрывали окна и двери многих домов. Словно ища защиты от ветра и, возможно, набегов из‑за границы, поместье укрылось под склоном холма. Весь штат прислуги встретил нас с зажженными огнями и приготовленной едой, но, несмотря на светильники и факелы, это место, казалось, исполнено дурных предчувствий. Густой лес Уайр обрамлял поместье с запада, ручей с севера и ревущая, бурная река Северн с востока, так что мы оказались словно на маленьком островке.

– Во всяком случае, здесь много охранников, – заметила я, когда мы заканчивали обильную трапезу в окружении наших спутников в столовом зале поместья принца.

– И не только потому, что Бьюдли королевская собственность, а потому, что эта область много лет была спорной. Предметом спора было расположение Бьюдли – в Шропшире или Вустершире, – объяснил Ник. – В результате здесь полно беглецов и преступников. Но сейчас уже можно не волноваться. Нам лучше лечь спать, потому что рано на заре мы отправимся дальше. Никто не должен пользоваться королевскими спальнями, но у тебя будет постель с пуховой периной, а я буду спать через коридор вместе с нашими спутниками. Если тебе будет нужно, просто постучи в дверь.

Все быстро разошлись, и в доме опять воцарилась тишина. Я умылась теплой водой, которую оставила служанка, и заснула без сновидений в этом чудесном поместье, которое теперь станет принадлежать отцу принца Артура, вдове или младшему брату. Я бы поручилась, что королю.

На следующее утро мы быстро позавтракали горячей молочной пшеничной кашей и собрались в путь. Ник выглядел гораздо лучше, хотя, на мой взгляд, он никогда не выглядел плохо. Но мне хотелось пригладить его волосы, спутавшиеся во время сна, разгладить отпечатавшиеся на щеке морщинки от простыни или подушки. В моей спальне, во всяком случае, постельное белье и полотенца были самые роскошные.

– Больше нет вопросов? – спросил он, пока мы подходили к остальным.

– Отчего же, есть. Ты хотя бы знаешь, как выглядит твой злой гений, лорд Френсис Ловелл?

– Что это тебе пришло в голову? Женская интуиция? Конечно, если в Уэльсе все же была грязная игра, могу поручиться, что тут замешан он сам или его приспешники, хотя, кажется, он всегда исчезает один. Как Ловелл выглядит – нет, не знаю, только какие-то слухи, к тому же его внешность могла измениться с годами, если, конечно, он жив. Если жив, и я найду его, то ублюдок недолго будет здесь шататься. Во всяком случае, он тут же будет доставлен королю для допроса!

Ник сел на коня, а один из наших спутников подсадил меня в седло. Долгая поездка верхом сослужила мне службу, кроме того что несколько сблизила нас с Ником. В конце концов, если отмести все личные страхи и желания, я обрела силы, чтобы взяться за опасную, пугающую задачу, которая стояла перед нами.

* * *

Ладлоу показался впереди, во всяком случае, мне так сказали. Даже уставшие кони, должно быть, почувствовали это, потому что подняли головы и ускорили шаг. Но сквозь густой лабиринт леса я не видела ни стен, ни башен. Хотя нельзя было не заметить изменений местности. Низкие зеленые холмы Англии превратились на наших глазах в вересковые пустоши с намеком на горы, а плодородные поля, окруженные изгородями, сменились зарослями красноватых папоротников. Толстые терновые деревья начинали цвести, их темные колючие ветви были словно обрызганы маленькими белыми каплями. Время от времени мы выезжали из леса на пастбища с овцами и ягнятами, я видела их, когда выглядывала из‑за плеча Ника, стараясь разглядеть Ладлоу.

Ник еще раньше описывал мне замок как мощнейшую крепость древнего Йорка. Он говорил, что изначально это был один из замков, построенных раннеанглийскими королями вдоль Валлийской Марки, перекрывавшей границу между Англией и Уэльсом. Во время гражданской войны, которую развязал Ричард, герцог Йоркский, затем ставший королем, Ладлоу часто служил ему крепостью и штаб-квартирой.

– Уэльс известен своими яростными воинами, – говорил Ник, – это умелые лучники и копьеносцы английских армий. Но не волнуйся, Верайна. Эти места перестали быть такими дикими. Большинство местных вождей говорят по-английски, а Ладлоу, по крайней мере, сама резиденция, по великолепию не уступит дворцу.

Когда мы покинули последнюю опушку леса, замок стал виден, сооружение из серо-белого камня, огромное и неуклюжее, казавшееся примитивным – с толстыми зубчатыми стенами и крепостным рвом. И только когда мы въехали на слабо освещенное солнцем место, я увидела какое-то желтое море с одной стороны замка до полосы болот.

– Эти нарциссы раскрылись после моего отъезда, – сказал мне Ник, показывая в ту сторону. – Их высочествам, когда они выходили, пришлось поискать те, что рано расцвели.

– Значит, они выходили? Нам надо будет пройти по их следам. Но сначала я должна посмотреть, нуждаются ли те, кто должен был начать бальзамировать принца, в советах и распоряжениях городской свечницы.

– Не сомневаюсь, – сказал он, когда наш конь стучал копытами по деревянному подъемному мосту под поднятой решеткой крепостных ворот, которая оберегала главный вход, – что королевские письма и твоя сильная воля заставят их слушать тебя и повиноваться.

Глава тринадцатая

Хотя я думала, что плáчу от горя и от усталости, это были еще и слезы благодарности. Я плакала не только потому, что так прелестна была предоставленная мне в замке Ладлоу маленькая комната, выходившая окнами на реку Терн и на отдаленные сине-серые горы вдалеке, но и потому, что получила в подарок от королевы ларец. Ник, чья комната находилась прямо напротив моей по другую сторону коридора, вручил мне ларец, как только мы устроились. В нем лежало два чудесных платья, теплые чулки, ночная рубашка, плащ с капюшоном, отороченный мехом белки, шляпка с вуалью, разумеется, все черного цвета, так же как две пары прекрасных кожаных ботинок и кожаная сумка, стянутая в верхней части шнурком.

Вдобавок Ник уже отдал письма дворецкому и докторам, которые следили за бальзамированием принца. Эти письма, написанные Ее Величеством собственноручно, как сказал Ник, дают мне разрешение наблюдать за последними приготовлениями к похоронам тела принца.

А еще в ларце с одеждой лежало письмо королевы, которое вывело меня из равновесия и укрепило мою решимость выполнить задания, возложенные ею на меня. Когда Ник оставил меня одну, чтобы я могла переодеться, я стала перечитывать эти слова раз за разом, надеясь запомнить их:

Дорогой друг Верайна, хранительница моих тайн, я прошу тебя уничтожить это письмо после того, как прочтешь его. Я объявляю тебя своей Королевой Печали во время этой твоей поездки. Ты должна действовать вместо меня, разумеется, не тогда, когда ты следишь за сохранением тела моего дорогого сына, но в качестве распорядителя похорон. Король назначил Томаса Говарда, графа Суррея, нашего лорда-казначея официальным распорядителем королевских похорон, но ты, потеряв сына и понимая мои прежние печали, как раз тот человек, который может представлять меня в скорби и в расследовании того, что произошло.

Я призываю тебя быть верной данной тобою клятве и прошу искать ответы, если они могут быть найдены. И, умоляю тебя, вглядись пристальнее в лицо моего сына, даже мертвого, чтобы ты могла вскоре воссоздать для меня его внешность.

Будь осторожна и осмотрительна и нежно попрощайся за меня с моим дорогим первенцем, надеждой моего сердца, проводи его до места вечного упокоения. Прошу тебя, надень это мое кольцо ему на мизинец, чтобы он мог носить его вечно.

Елизавета, мать, королева и друг.

Она подписалась мать, королева и друг. Насколько я ее знаю, она всегда видела себя в первую очередь матерью. И мне следует быть прежде всего матерью моему собственному Артуру, но вот я здесь и должна все разузнать о смерти принца, и рядом со мной Ник, который в случае опасности защитит меня.

Я рассмотрела простое золотое кольцо, которое она завернула в кусок пергамента и перевязала лентой. Оба конца были скреплены шариком сургуча с оттиском ее кольца с печаткой: инициалы E R[38] и цветущая роза. Интересно, это мастерская Кристофера продала во дворец сургуч? Отломав шарик и положив его в сумочку на счастье – ради королевского герба, не ради самого сургуча, – я надела кольцо себе на мизинец, чтобы не потерять. Оно налезло мне только до второго сустава. Какое маленькое, должно быть, это детское кольцо Артура или самой королевы, подаренное ей родителями.

Я устала, мне нужно было умыться и переодеться, съесть что-нибудь из ожидавшей на подносе еды, затем поспешить в прихожую часовни, где лежало тело принца. Мне сказали, что два его врача безотлучно находятся там и уже провели предварительное бальзамирование – что бы это ни означало. Я еще раз взглянула на милое письмо королевы. Друг Верайна, обращалась она ко мне. Королева Печали. Значит, я буду ею.

В надежде, что написанные ею слова навсегда остались в моей памяти, я бросила письмо в пламя, горевшее в очаге, – какая это роскошь! Как заботливо Ее Величество или Ник приготовили все для меня! Я наблюдала, как огонь пожирает бумагу, как она сворачивается и превращается в хрупкий серебристый пепел.

Я рассмотрела платья, оба были прекрасно сшиты, одно из них явно более парадное. Я отложила парчовое платье и надела другое, обычное, из тонкой шерсти, приталенное. С двойными рукавами и золоченым поясом с петелькой, на которую можно подвесить ключи, сумочку и всякие другие мелочи. Я положила в сумочку фруктовый нож с подноса и, чтобы набраться сил, быстро съела куриную ножку и почти весь мясной пирог. В коридоре, к моему удивлению, ждал Ник, тихонько переговариваясь со стражником. Интересно, при других обстоятельствах в коридорах тоже толпится столько военных?

– Давай я провожу тебя в часовню, – сказал Ник, окинув меня взглядом. Судя по всему, он остался доволен моим внешним видом, потому что кивнул и улыбнулся. Сам он выглядел изысканно, в черном наряде с темно-зеленым кантом и плоской шляпе с пером. Он был чисто выбрит, тень его бородки, которая становилась все темнее во время нашей скачки во весь опор, совершенно исчезла.

– Пришло время навестить этих докторов в их логове, – сказал он мне, словно угадав невысказанную мысль, как будто прочитал ее. Опасный прецедент.

– Ты думаешь, с ними будет нелегко? – спросила я его. Он продел мою руку под свою, и мы стали спускаться по узкой винтовой лестнице, по которой, однако, можно было идти вдвоем.

– Вряд ли, если иметь в виду, что они получили письмо королевы. Да и я буду маячить на заднем плане. А в крайнем случае, просто окинь их сокрушительным взглядом, которым ты владеешь в совершенстве и который используешь в своей торговле.

– Сокрушительный взгляд? Я лучше приберегу его для тебя. А ты знаешь этих врачей?

– Только издали и только в эти последние месяцы. Доктор Мэтью Мартлет обладает большим опытом, он находится при принце почти с самого его рождения. У него седые волосы. Я знаю, для него всегда было большим огорчением, что Артур не так крепок, как младший брат. Я видел, как он каждый раз сжимается, слыша кашель Артура. Младший, Уильям Энфорд, честолюбец, все время ищет возможность приблизиться к королю, но мне ли осуждать его за это?

Я сжала его локоть с сочувствием и пониманием. Ник всегда честен со мной в отношении своих честолюбивых стремлений. Но это как раз одна из причин, по которым мы никогда не будем всем друг для друга, потому что он собирается жить при короле и служить ему. Я не сомневалась, что Ник Саттон когда-нибудь вернет себе свои земли и престиж своего рода, независимо от того, разыщет он и победит лорда Ловелла или нет. А я – я буду счастлива, когда Джил станет членом гильдии Свечных дел мастеров и когда мне разрешат резать ангелов на свечах, возможно, время от времени для «моего друга» королевы.

Ник провел меня через огромный зал с бревенчатыми потолочными балками, где слуги расставляли столы и лавки для общей трапезы. Каждый длинный дощатый стол покрывали черной материей, а помосты, где, без сомнения, во время празднеств сидели принц и принцесса, оставались нетронутыми.

Ник вел меня по коридору с гобеленами, затянутыми черной материей. Где они так быстро нашли столько черной ткани? Это напомнило мне об одной вещи.

– Саваны принесли в комнату для бальзамирования? – спросила я.

– Да.

Внутри часовни я увидела воздвигнутый у алтаря помост высотой в четыре фута со стоявшим на нем в ожидании тела открытым гробом. Из комнаты позади этого помещения доносились голоса. Мы пересекли часовню, где местным жителям и приезжим предстоит проходить мимо гроба и молиться, прежде чем похоронная процессия доставит принца к месту вечного покоя в Вустерском Соборе.

Предстоит еще столько сделать, ведь он должен быть похоронен двадцать третьего апреля, сегодня уже девятое, а уже завтра должен быть открыт доступ к телу покойного. Сколько же дней понадобится процессии, чтобы доставить гроб по грязным дорогам в Вустер для погребения? Я думаю, неделя, значит, у нас едва есть неделя, не только на доступ к телу принца, но – для Ника и меня – на то, чтобы узнать то, что мы должны сообщить королеве. Поделится ли она этим с королем, интересно, или и дальше будет держать эти сведения в тайне?

В дверях в небольшую прихожую Ник представил меня докторам. Оба они были одеты в черные пальто, из-под которых виднелись их традиционные красные с серым одежды с отделкой из тафты. На головах круглые шляпы без полей, со спускающейся лентой. Я могла сразу сказать, что доктор Мартлет старший врач, потому что на его пальто меховой воротник был шире, чем у доктора Энфорда. Оба они явно нервничали, и разговор начался в оборонительном тоне.

– Разумеется, мы сделали для него все, что могли, – сказал мне доктор Мартлет, когда Ник отошел к дверям. Несмотря на аромат пряных трав и душистых веществ, я понимала, почему Ник встал поближе к свежему воздуху. Как бы здесь ни было прохладно, забальзамировать тело и положить в гроб следовало немедленно.

– Я не сомневаюсь в этом, – отозвалась я. Заметив, что свернутая в рулоны пропитанная воском ткань была, как я приказала, поставлена, а не положена, я прошла мимо них посмотреть на принца.

Он лежал под черным бархатным покрывалом, тесно прилегавшим к телу. Остроносые тапочки высовывались из-под края, как будто принца укрыли в постели, чтобы согреть.

Доктор Мартлет заговорил снова:

– Несмотря на холерический темперамент принца – такой возбудимый и великодушный, с преобладанием желтой желчи, и боюсь, на него воздействовали ядовитые пары – на принцессу тоже. Разумеется, болезни распространяются с воздушными парами, которые впитываются открытыми порами тела, и вы, наверное, знаете, что принц и принцесса настояли на том, чтобы выйти из замка, исполняя женскую прихоть. Кто знает, какие ядовитые испарения таятся на стенах сырой пещеры?

– Сырой пещеры? – переспросила я. – Принц и принцесса были в пещере?

– Мне известно, что любопытство может сгубить кошку, но что было делать? – сказал Мартлет с тщательно продуманным пожатием плеч. – Они даже не взяли с собой нас, ограничившись лишь небольшим числом охранников. Принц Артур хотел посмотреть древнее погребение короля, а принцессе хотелось пройтись по болотистому лугу в поисках ранних цветов. К тому же несколько дней спустя прошел слух о человеке в деревне, заболевшем потливой горячкой.

Пещеры и болота были забыты. Я вскинула голову.

– Потливая горячка? Вся моя семья умерла от этой болезни! Мог ли принц заразиться…

– Должен заметить, это был просто слух, – вставил Энфорд, как бы желая оказаться значительнее своего партнера-доктора. – Мы посылали аптекаря осмотреть этого человека, у него просто был жар и озноб, а не Sudor Anglicus[39].

Но я запомнила эту новость, равно как и тот факт, что Артур и Екатерина выходили из замка и гуляли по сырым местам. Я никогда не слышала о ядовитых испарениях, которые впитываются порами, но готова была изучить все возможности. Если пот выступает, почему испарения не могут впитываться? Я часто ощущала, как туманы с реки Темзы холодят мне кожу. Но я понимала, что эта головоломка станет понятной, когда сложатся сотни маленьких рассыпанных кусочков. Но почему же Ник не сказал мне о пещерах и о болотах, если он был среди охранников? Даже если их сопровождало совсем немного людей, разве Ник не мог, по крайней мере, знать об этом?

– Таким образом, – продолжал Мартлет, – разумеется, мы предписали травы, ароматические шарики и надушенную одежду для обоих, для принца и принцессы, потому что она тоже заболела, хотя ее более сильный организм помог ей пережить это. У нее, разумеется, есть собственный врач. Это большая, большая трагедия – несмотря на все наши геркулесовы усилия, принц быстро слабел.

– Были какие-нибудь характерные симптомы? – спросила я.

– Все пошло нехорошо после дня, проведенного ими вне стен замка, после утомительной прогулки, – сказал Мартлет, не отвечая на мой вопрос – Разумеется, он всегда простужался от сквозняков и его часто мучил кашель.

– Что мы обычно лечили всеми видами эликсиров и кровопусканиями, – добавил Энфорд.

– Разумеется, вам надо знать, что чем более тяжелой становилась болезнь, – продолжал Мартлет, словно его младший коллега ничего не говорил, – тем более вялым становился Его Светлость, у него появилось затрудненное дыхание. Рвота, непроизвольное мочеиспускание…

– Почки. Вы имеете в виду обильное выделение мочи?

– Вот именно, и вскоре неминуемая гибель органа.

– Но рвота, – спросила я, – какая здесь связь с затрудненным дыханием? – Я собиралась расспросить его подробнее, но Ник, шагнув в комнату, покачал головой, что было видно только мне. Очевидно, что ни один врач не мог ответить на этот вопрос. Что имел в виду Ник? Мне не надо было задавать этот вопрос? Или лучше мне заняться телом? Это решение пришло, когда доктор Энфорд медленно поднял покров с тела принца, одетого лишь в ночную рубашку.

На мгновение в мерцающем свете свечей я застыла в благоговейном страхе перед наводящей ужас смертью. Мои родители, мой любимый сын – вот так же, как он, оболочка здесь, а сущность, душа, улетела. Артур Тюдор, принц уэльский, выглядел как восковая статуя, какую я могла бы сделать для королевы. Его лицо было блаженно спокойным, черты расслаблены, и я скажу Ее Величеству совершенно честно, что он выглядит умиротворенным. И все же, такой молодой, столько обещавший, неужели он умер из‑за воздействия ядовитых паров, которому они с принцессой подверглись, когда выходили из замка? Посмотрим, подумала я.

– Что вы уже сделали? – спросила я докторов.

– Удалили внутренности, разумеется, – ответил доктор Мартлет. Его голос звучал все более раздраженно по мере того, как я задавала вопрос за вопросом, но он тоже надоел мне со своими бесконечными «разумеется», как если бы он снисходил до этих объяснений. – Мы обучались как настоящие хирурги, а не как цирюльники-хирурги, которые в лучшем случае умеют стричь волосы, вырывать зубы и пускать кровь – и, несомненно, бальзамировать, с вашей помощью. Было решено, что сердце принца должно быть похоронено здесь, на кладбище замка. Мы храним его в алебастровом закрытом сосуде – вон там – и я думаю, вы сможете тоже завернуть его в пропитанный воском покров.

– Да, разумеется, – ответила я, хотя мне никогда раньше не приходилось заворачивать отдельный орган и я не чувствовала себя готовой к этому.

– Относительно того, что мы сделали, – продолжал Мартлет. – Мы промыли полости тела сладким вином и ароматическими жидкостями, терпентином, лавандовым и розмариновым маслом – не все легко достать именно сейчас, но деревенский аптекарь оказал содействие. – Он пренебрежительно сморщил нос, и я представила себе постоянную, ощутимую даже здесь, войну лондонских врачей и деревенских аптекарей по поводу медицинских предписаний.

– К тому же, – вставил Энфорд, – мы протерли его кожу предохраняющими бальзамами и пряными травами. Грудь и полость живота мы набили травами и готовы к тому, чтобы сначала одеть, затем обернуть его.

– Его погребальные одежды у вас?

– Нам их передали.

– Тогда, пока я буду разворачивать навощенные холстины, вы оденете его.

– Оставьте несколько для сердца.

– Да, их здесь в избытке. Ее Величество настояла.

Я отошла, развернула рулон пропитанных воском кусков ткани и приблизилась к сосуду, на который мне указали, к сосуду, где хранилось сердце Артура. Он стоял, не привлекая особого внимания, в углу на каменном полу. Дай Бог здоровья Нику, потому что, несмотря на собравшихся в этой небольшой замкнутой комнате, – она напомнила мне мою мастерскую в Вестминстере, в которой я вырезала статуи, – должно быть, он не забыл, как меня пугают тесные помещения. Он встал на колено рядом со мной, чтобы помочь поднять тяжелую крышку сосуда. Я переместила настенный светильник в другое крепление, находившееся прямо над сосудом. Внутри, коричневатое и багровое, неподвижное и мягкое, лежало сердце, которое когда-то билось в теле принца, билось для него, для его жены и семьи, для его будущего королевства, которым он никогда уже не будет править.

Я ожидала увидеть кровь, но крови не было ни капли. Как мне хотелось, чтобы это сердце могло прошептать мне свои тайны относительно того, что с ним случилось. Вместе, Ник и я, вынули его – я думала, мне станет дурно – и положили на пропитанную воском ткань. Взяв кинжал Ника, я вырезала круг в ткани вокруг сердца, завернула края, и мы вернули его в сосуд, затем запечатали и завернули алебастровый сосуд целиком.

Я чуть не подпрыгнула, когда Энфорд, низко склонившись надо мной, произнес:

– Ручаюсь, его положат в отдельный маленький гроб, но лучше держать его подальше от воды. Здесь идет такой дождь, как будто снова начался всемирный потоп. Тело готово.

Я сполоснула руки, вытерла их о кусок полотна и подошла посмотреть на бывшего принца Уэльского, одетого так красиво, как если бы он собирался подняться на встречу с королевским советом или на свадебное пиршество.

– Я обещала королеве, что прочитаю над ним молитву, – сказала я мужчинам. – Если вы отойдете на минутку…

Нахмурившись, бормоча что-то себе под нос, доктора удалились, а Ник помешкал в дверях. Я надела кольцо, которое прислала Ее Величество, на мизинец Артура и прошептала от имени королевы: «Ваша мать любит вас и всегда будет любить, Артур. И она когда-нибудь снова обнимет вас на небесах».

И про себя произнесла слова молитвы. Достаточно. Время летит. Я была уверена, что врачи проделали большую работу, как связанную с бальзамированием тела, так и с выяснением причин смерти принца.

– Давайте заканчивать, – сказала я, и Ник позвал врачей.

Мы повернули тело, подоткнули ткань и завернули ее, как я обычно поступала с любой другой земной оболочкой. Затем доктора позвали стражников, и шестеро мужчин подняли тело и понесли его на плечах к помосту, на котором стоял гроб, отделанный черным бархатом. Когда Артур уже был уложен в гроб, крышка закрыта и заперта, а сверху накрыта еще одним черным бархатным покровом, появилось несколько священников, чтобы прочитать молитвы и пропеть псалмы.

Над гробом воздвигли балдахин из черной ткани с вышитым белым крестом. Хоругви Троицы, креста Господнего, Святой Девы и Святого Георгия были расставлены по углам гроба. Помост охраняли шесть воинов, стоявших спинами к гробу, в блестящих кирасах и с алебардами. Я быстро проверила, как стоят вотивные свечи на алтаре и около него, а дворецкий установил в мощных настенных креплениях горящие светильники.

Мы с Ником рядом встали на колени у гроба, в то время как служащие замка, получив разрешение, стали входить, а затем медленно, молча покидать часовню. Многие из них открыто плакали, некоторые шептали молитвы и крестились. Я велела себе запомнить все подробности этой сцены и пересказать королеве.

Когда мы с Ником вышли из маленькой часовни, я, несмотря на траурное настроение, шепнула ему:

– Ты был или, по крайней мере, знаешь ли ты о прогулке королевской четы за пределы замка? Пещера и болота, где сыро…

– Он посылал меня к валлийским вождям, которые скоро будут здесь. Я отсутствовал два или три дня, поэтому пропустил это. Когда я вернулся, их обоих уже уложили в постели, и я не знал, куда они выходили.

Я выругала себя за недоверие. Конечно, он бы уже рассказал мне о прогулке, если бы сопровождал Артура и Екатерину за пределы замка. Ах, как я понимала ощущение отсутствия свободы – из‑за погоды, из‑за этих стен, потому что после ужаса, пережитого в темной крипте собора Святого Павла, когда меня преследовали и когда я нашла тело синьора Фиренце, я чувствовала себя узницей в собственном доме. И, что неизбежно в королевской семье, всегда видеть критические взгляды слуг, свиты и стражников, да еще страдать от весеннего томления, конечно, молодая чета поддалась легкомысленному, прихотливому желанию. Но их ли нужно винить во внезапной болезни или кого-то еще?

Когда мы вернулись в большой холл, темноволосый человек с небольшой бородкой поманил нас к себе.

– Это один из ближайших советников принцессы Екатерины, – шепнул мне Ник, провожая меня к нему.

Прежде чем Ник успел представить нас друг другу, этот человек заговорил так торопливо, что я едва разбирала его английский с сильным испанским акцентом.

– Я Алессандро Джеральдини, капеллан инфанты Каталины, так у вас называется, верно? Меня послали сказать, что Ее Светлость читает письмо королевы и что она может сейчас вас принять.

Итак, подумала я, когда Ник кивнул и мы последовали за этим быстро двигавшимся человеком, следующий шаг в нашем расследовании определился без нашего участия.

Глава четырнадцатая

Принцесса Екатерина не встала приветствовать нас, и я сразу же поняла почему – она выглядела слабой и болезненной. Однако она не лежала в постели, а сидела в кресле, одетая в черное парчовое платье. Если не считать капеллана Алессандро Джеральдини, худого, с землистым лицом, – Ник успел шепнуть мне, что это ее духовник, – она была одна.

Мы, опустив головы, застыли в поклоне и в реверансе, пока она не произнесла по-английски: «Встаньте». Священник указал нам на заранее принесенные сюда табуреты, а сам остался стоять за ее резным, с высокой спинкой креслом.

По-моему, она понимала все, что мы говорили, но отец Джеральдини добросовестно переводил то, что последовало за ее единственным сказанным по-английски словом. Королева советовала нам тщательно выбирать переводчика, но это произошло помимо нашей воли, и, разумеется, мы могли доверять священнику.

– Ее Светлость, – сказал нам Джеральдини, – благодарит вас за то, что вы привезли ей письмо с соболезнованиями от короля и, особенно, от королевы. Она всегда думает о королеве как о своей английской матери и про себя называет ее так, как зовет ее народ – Елизаветой Доброй. И за те обязанности, которые вы выполняете по отношению к принцу, большая вам благодарность, господин Саттон и миссис Весткотт.

Со слезами на глазах я кивнула. Получив разрешение говорить, Ник сказал о нашей срочной поездке и добавил, как я забочусь о подготовке тела принца к погребению, что, возможно, могло ее утешить. Все время, пока духовник переводил, Ее Светлость смотрела то на меня, то на Ника. В конце она, подняв руку, сказала Джеральдини несколько слов, которые он, хмурясь, перевел.

– Принцесса приветствует даму, которая связана со смертью, и знает, что ей можно доверять.

Связана со смертью! Неужели именно так королева написала своей невестке или это недоразумение? Неужели она открыто сказала, что мы с Ником должны разузнать обстоятельства смерти принца?

Испанский язык Джеральдини, испанский принцессы, затем английский принцессы замедляли беседу. От нетерпения задать свои вопросы я ерзала на табурете.

– Принцесса Каталина тоже была больна, – сказал Джеральдини. – Она скорбит о том, что хрупкое здоровье ее царственного супруга ни выдержало этого приступа.

И вдруг я подумала – удивительно, почему король был так непреклонен, что отправил наследника с его хрупким здоровьем так далеко в такое трудное зимнее путешествие. Я решилась задать вопрос.

– Вы считаете, Ваша Светлость, приступ вызвали испарения или дурной воздух? Доктора принца упоминали о том, что вы покидали замок и были в пещере и на болотах.

– Oh, sí, – моментально ответила она, обращаясь по-испански прямо ко мне, и на губах ее появилось подобие улыбки, – era un día bonito, buscando por flores!

– О да. Был чудесный день, – перевел Джеральдини, – мы искали цветы. Видите ли, зима у нас была долгая, влажная. Мысль о нарциссах воодушевила ее, хотя они нашли всего несколько штук, прежде чем оказались в лесу.

Получалось, будто я задавала вопросы ему.

– В лесу тоже? Чтобы найти цветы, которые еще не расцвели вокруг крепостного рва?

– Принц Артур хотел показать ей место, связанное с валлийским героем Оуэном Глендуром[40], – сказал нам Джеральдини от своего имени, как будто он отвечал вместо нее после того, как она обнаружила свои чувства. – Они въехали в лес неподалеку от древней валлийской каменной могилы, поблизости от хижины старой знахарки, которую они посетили. Принцесса Каталина иногда повторяет, что день, который они провели вместе, она не забудет никогда, – а потом они оба заболели.

Екатерина – естественно, ее испанское окружение продолжало называть ее испанским именем, Каталина, – снова обрушила на Джеральдини поток слов. На этом, казалось, силы оставили ее, она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Я видела, что она плачет, не стесняясь, схватившись за ручки кресла и не прикрывая лица.

– Им вдруг пришлось расстаться, она оказалась у своих врачей, он у своих, – сказал Джеральдини. – Они посылали друг другу записки, он даже попросил передать ей цветок. Но никогда больше она не увидит его на свежем воздухе, среди цветущих в полную силу цветов…

Его голос дрогнул. Ник засопел. Я постаралась сдержать слезы, когда духовник Екатерины указал на металлическую вазочку с единственным цветком, желтым нарциссом, увядшим, совсем мертвым.

– Может быть, мы еще поговорим в другой день, – сказал Ник, вставая. Мы оба преклонили колена, но принцесса даже не посмотрела на нас, когда мы, пятясь, покидали ее комнату.

* * *

Мы сидели совсем близко за маленьким столиком, Ник и я, и ужинали, словно, подумалось мне, были семейной парой. Мы планировали то необходимое, что предстояло сделать здесь. Нам сообщили, что сердце принца будет похоронено на кладбище в замке в присутствии нескольких валлийских вождей, английских лордов из пограничных областей и высших чиновников королевского дворца и совета. Оба лечащих врача принца и мы с Ником тоже должны были присутствовать.

– Нам нужно найти кого-то, кто был с ними в тот день, когда они выезжали на прогулку, – сказала я, когда мы завершили трапезу сырными пирожками и кремом. – С ними должен был быть кто-то, и я не думаю, что проводником им служила какая-нибудь из ее придворных дам.

– Я слышал, они не брали с собой свиту, только двух охранников. Надеюсь, я сумею найти одного из них, и он точно вспомнит, где они бродили в лесу и где на болоте. Это обширная дикая область, но я слышал о гробнице, которую они посетили. Она называется кромлех[41]. Хотя это место погребения неизвестного короля, умершего столетия назад, здешний народ утверждает, что дух древнего героя Оуэна Глендура посещает эти места. Что же касается старой знахарки в лесу – ладно, я зайду в комнату охраны, когда мы кончим разговор, и поспрашиваю там. Так что же, мы кончили? – он вдруг заговорил не быстро и резко, а медленно и мягко.

– После такой недели и такого дня, что мы пережили, я думаю, да, – отозвалась я. – Постель выглядит заманчиво, – не успела я договорить, как страшно покраснела.

Его взгляд держал меня, как магнит.

– Мне так тоже кажется, но дело на первом месте, правда?

Я могла только молча кивнуть. Он встал и подошел ближе, настолько близко, что мне пришлось смотреть на него снизу вверх. Я поняла, что гляжу на него с восхищением, преисполненная благодарности за его доброту ко мне. Я охотно повиновалась, когда он потянул меня к себе. Поднялась, закинула руки ему на плечи и сомкнула их на его крепкой шее. Сердце мое колотилось так, что стук отдавался в ушах. Когда я прижимаюсь к нему, чувствует ли он то же, что и я?

Он поцеловал меня, но не собственническим поцелуем. Он не переставал ласкать меня, поглаживал мою спину и талию и, обхватив поверх юбок мою попу, словно собирался меня поднять. Я гладила завитки волос на его затылке, а комната и весь замок качались и кружились вокруг. Моя грудь была прижата к его груди, жар моих пылающих щек превратился в огонь. Он слегка отклонил меня назад, и я прильнула к нему, губы готовы к его сладкому нападению, которого я нетерпеливо ждала и на которое мгновенно ответила.

Я не думала, не дышала, я бы ни за что не сказала «не надо», если бы он положил меня на кровать, стоявшую на другом конце комнаты, и овладел бы мною. Каким-то образом мы сделали оборот, как в танце, и я оказалась прижатой к стене рядом с дверью, а его губы скользили по моей шее к началу грудей.

Он стянул с одного моего плеча рукав, чтобы вырез стал ниже, и его язык коснулся ложбинки между грудей. Я, словно неопытная девчонка, ахнула. Ноги подкашивались, но он поддерживал меня.

Его прерывистое дыхание обдавало мою разгоряченную кожу. Вдруг он прошептал:

– Не сейчас. Не знаю, когда, но не сейчас.

Что он хотел сказать? Этой ночью? Когда мы вернемся домой? Когда…

– Мне нужно попасть в комнату охраны, пока там еще не все разошлись спать. Я не нарушу приказа королевы охранять тебя, не давать никому прикоснуться к тебе. Я уверен, она имела в виду и меня. Я знаю, ты не хочешь лгать, что мы обручены, а если нас обнаружат вместе ночью или утром, я должен буду ответить перед ней, несмотря на мою тягу к тебе. Я увижу тебя утром на похоронах сердца Артура, а сейчас мне неким образом предстоит похоронить свое.

После этой страстной тирады Ник, все еще тяжело дыша, чмокнул меня в щеку, открыл дверь, вышел и тщательно закрыл ее за собой. Я долго стояла, прислонясь к стене, не доверяя своим ногам, и перебирала в памяти его прикосновения, испытывая благодарность к королеве за заботу о моей безопасности и чувствуя гнев при мысли о том, что Ник распространил свое обещание на себя самого.

* * *

Как много народа, думала я, на похоронах сердца, сколько же будет на предстоящем погребении? Широкоплечие валлийские вожди, некоторые из них в тяжелых мехах, с широкими бородами, с крепкими мечами на боку стояли рядом с изысканно одетыми английскими лордами из пограничных областей или из Лондона.

Главный королевский распорядитель похорон, граф Суррей, прибыл со своим многочисленным эскортом и, по всей видимости, внушал присутствующим уважение и привлекал всеобщее внимание. Я наблюдала его с близкого расстояния, так как он руководил этой печальной процедурой. Хотя Ник говорил, что Томасу Говарду, графу Суррею, уже шестьдесят, выглядел он моложе. У него было живое лицо, золотистая борода и прямая, можно сказать, королевская, осанка.

Ник рассказывал мне, что Суррей когда-то был сторонником Ричарда III, соперника короля Генриха, и даже сражался против Тюдоров в битве при Босворт-Филде. После недолгого пребывания в Тауэре он был освобожден, прощен и даже вознагражден за свое искусство как солдат, воевавший против шотландцев. Как и Джеймсу Тирреллу, Суррею была возвращена благосклонность короля, потому что тот нуждался в подобных людях. Несомненно, Ник надеялся, что и он сумеет вернуть своему роду нечто подобное, пусть в меньших масштабах.

Я отвела взгляд от Суррея, когда алебастровый сосуд, который мы с Ником обернули пропитанной воском тканью Весткоттов, стали опускать в металлический ларец, заблаговременно вкопанный в землю.

В порядке старшинства, начиная с графа Суррея, главные английские и валлийские участники этих похорон бросали землю на крышку ларца, затем поодиночке удалялись в замок. Сначала металл отзывался эхом, затем звук стал глуше. Трепещущими руками я держала букетик желтых нарциссов, которые принес мне духовник принцессы Екатерины, передав ее просьбу положить их на землю над сердцем ее мужа. Бедная Екатерина должна, по обычаю, скорбеть в одиночестве, к тому же она слишком слаба, чтобы участвовать в церемонии. За что, подумала я, мне это благословение – или проклятие – доверие царственных женщин? Кто бы мог подумать, что свеча с вырезанным на ней ангелом, которую кто-то вручил королеве, – такая же, как я послала сегодня утром принцессе через ее духовника Джеральдини, – положит начало всей этой истории и даст мне возможность встретить на своем жизненном пути Ника?

Когда отзвучали все латинские слова, когда было произнесено благословение, все разошлись, остались только мы с Ником и всего два стража, и я вдруг осознала, что была на этих похоронах единственной женщиной. Мне нужно было положить эти цветы не только от имени юной вдовы принца, но и от имени его матери, и об этом, конечно, я должна буду рассказать королеве.

Ощущая спиной взгляды стражей и Ника, я разложила цветы на холмике свежей земли. Отступив на шаг, я склонила голову в безмолвной молитве, затем сделала еще шаг назад, так, как научилась уходить из королевских покоев. Я думала не только о потере, постигшей королеву, но и собственной потере, смерти моего Эдмунда. А как я скучала по своему милому мальчику Артуру! И молилась, чтобы ему было хорошо с Джилом и Мод и чтобы никакое зло никогда не коснулось его.

Взглянув вверх, на покрытое облаками небо, я заметила фигуры на зубчатой стене, явно наблюдавшие за происходящим. Три женщины рядом, сама принцесса между двумя придворными дамами. Мне захотелось помахать им, но они могли не хотеть, чтобы их видели, и я раздумала.

Сколько силы и смелости понадобилось Екатерине Арагонской, чтобы подняться наверх и посмотреть на погребение, во всяком случае, части тела своего мужа!

Ник поднял голову и тоже узнал ее.

– Она еще слаба, а королева хочет, чтобы она вернулась в Лондон. Еще кто-то наблюдает, – добавил он, и мы оба увидели на другой стороне стены человека, совершенно не похожего на стражника.

– Я вижу, – сказала я. – Это мужчина? Трудно сказать, когда полы плаща развеваются, словно крылья, как будто он сейчас бросится вниз.

– Мужчина, – подтвердил Ник. – Рука его лежит на рукояти шпаги, которая только что блеснула на солнце. Думаю, это может быть граф Суррей, который поднялся, чтобы убедиться, что все, за чем он должен был присматривать, выполнено.

Я направилась к замку, но Ник не сдвинулся с места и потянул меня назад.

– В чем дело? – спросила я. – Это не граф?

– Я не уверен, но… Мне просто померещилось…

– Кто-то вроде Оуэна Глендура? – поддразнила я, пытаясь хоть немного развеять наше подавленное настроение. – Горничная-валлийка, которую мне прислали сегодня утром, говорила, что он до сих пор жив, после «всего-то» ста лет. Она хвалилась, что у нее брат – поэт-пророк, таких в Уэльсе любят и верят тому, что они говорят. У этого брата есть стихи и песни про то, как Глендур исчез в тумане в горах, когда его восстание против англичан было подавлено, но он все еще жив и когда-нибудь вернется, чтобы отомстить английским захватчикам Уэльса.

– Или, возможно, чтобы сразить наследника английского трона? – Ник взял меня за руку, и мы направились от кладбища к замку. – Меня бросает в дрожь, – сказал он и заметно вздрогнул, – не оттого, что здешние жители верят в существование призрака, а оттого, что они говорят о лорде Ловелле: он исчез в тумане и вернется, как только сможет, чтобы сражаться с Тюдорами. Но не будем бояться стихов и слухов. Я нашел парня, который завтра отведет нас по тому пути, что проделали принц и принцесса, когда вышли из замка в свое рискованное путешествие, так что нам с тобой предстоит оно же.

– Но, умоляю, не надо ядовитых испарений. Ник, то, что у принца была рвота… Я собиралась спросить принцессу, рвало ли и ее, но когда она расплакалась, я не осмелилась.

– Понимаю. Нам нужно узнать, что принц ел в тот день.

– Ты, сказал, что нашел парня. А что, охраны с ними не было?

– Они взяли с собой двух охранников и местного валлийского проводника, сына деревенского аптекаря, Райса Гарнока. Обоих охранников, к сожалению, отправили вперед, готовить места для отдыха похоронной процессии, но, думаю, парень вполне справится с тем, чтобы провести нас по окрестностям, найти места, где они останавливались.

– Сын аптекаря? – переспросила я. – Это может иметь значение? Доктора принца говорили, что посылали аптекаря осмотреть человека, который, возможно, заболел потливой горячкой, но выяснилось, что у него просто был жар и озноб.

– Они говорили, что взяли часть трав для бальзамирования у деревенского аптекаря. А что, если этот парень приносил травы в замок? Все это было уже после смерти принца. Ручаюсь, наши прославленные доктора не стали бы пользоваться скромной аптекой – да еще деревенской – для своих предписаний, когда Его Светлость заболел. Я зайду за тобой завтра через час после мессы, – продолжал он. – Оденься снова, как парень. Я достану тебе коня, и будем надеяться, что человек деревенского вида и два паренька не привлекут ненужного внимания того, кто здесь наблюдает за происходящим.

– Как тот человек в плаще на стене? Мы могли бы отправиться туда и попытаться посмотреть, кто это.

– Не стоило. Если это был Суррей, он бы рассердился. Если это был человек, который не хотел, чтобы его обнаружили, – кто-то, кто знает, как пройти по замку, несмотря на всю охрану, – он бы успел скрыться до нашего прихода. Если он опасен, нам не нужно было давать ему понять, что мы следим за ним или выясняем обстоятельства смерти принца.

– А если там, наверху, был призрак Глендура, – вставила я, чуть покачивая его руку, радуясь тому, что я рядом с Ником, – он встретится нам завтра в лесу.

– Не шути так, – он нахмурился и слегка сжал мою руку. – Я жил с призраками годы – с теми, кто был предан и убит, – и не буду знать покоя, пока справедливость не будет восстановлена.

Королева Елизавета Йоркская

Король нечасто посещал мои покои, но вот он пришел сюда, без доклада и один. Я отвернулась от окна, в котором виднелось серое небо над Лондоном, потому что мы уже вернулись в нашу столицу. Как бы мне хотелось быть одной из этих чаек, которые хрипло кричат и кружатся над стремительной Темзой и летят к Ладлоу. Но я отправила своих лазутчиков, Ника и Верайну, чтобы они были моими глазами и ушами – и сердцем – там.

– Мой дорогой король, – торопливо произнесла я, едва он закрыл за собой дверь и вошел в мою приемную. – надеюсь, вы не с дурными вестями?

– В каком-то смысле, – ответил он, оглядываясь, несомненно, чтобы убедиться, что я одна. В последнее время я часто бывала одна, потому что одиночество и печаль устраивали меня, хотя мои придворные дамы огорчались, когда я отпускала их. Слава Богу, по крайней мере, Генрих пришел не тогда, когда я навещала спящие изображения своих умерших детей всего через две комнаты отсюда, а то он бы решил, что я действительно потеряла рассудок.

– С нашим сыном Генри все в порядке? – спросила я.

– Да, он здоров и бодр, как всегда, и вполне сознает свое высокое положение. Но я пришел сообщить вам новости о вашем «важном деле», прежде чем вы услышите их от кого-либо другого, – сказал он и повел меня за руку к столу, усадил, затем придвинул ближе другой стул. Сел, поставив локти на колени, наклонился вперед и снова взял мои руки в свои ладони.

– Услышу от кого-либо другого? Вы говорили кому-нибудь о том, что я хочу знать ответы на вопросы относительно убийства моих братьев?

– Нет, конечно. Я имею в виду, что вы можете услышать о том, что я осадил Тиррелла в нашем собственном замке в Кале. Вы были, несомненно, правы, – сказал он, покачивая головой, – подозревая его, во всяком случае, в двуличии при выражении преданности нам. И это после всего того, что я сделал для этого человека! Я приказал ему вернуться домой для допроса, но он отказался, утверждая, что не может в данный момент оставить командование крепостью Гин в Кале, и сказал, что был в Лондоне совсем недавно по случаю свадьбы принца.

– Должно быть, он догадался, что его подозревают в причастности к гибели моих братьев. А если у него совесть нечиста…

– Боюсь, что у этого невежи с низкой душонкой нет никакой совести. Он обманул меня и бросил мне вызов. Я получил сообщение от моих шпионов из Франции, что, хотя Тиррелл утверждает и делает вид, что верен нашему трону, он в течение многих лет и даже сейчас дает пристанище и содействует разным йоркистским мятежникам и сторонникам в том самом месте, которым я доверил ему командовать!

– Я знала, что он недостоин присутствовать на свадьбе Артура или на турнире, который состоялся после. Он даже был на моей коронации много лет назад. Почему, когда трон стал вашим, вы не конфисковали его земли или не лишили гражданских и имущественных прав, как других йоркистов? Почему вы простили его?

– Говорите не так громко, Элизабет. Он был во Франции во время битвы при Босворте, следовательно, не мог содействовать королю Ричарду. Кроме того, я нуждался в ком-то вроде него – так же я использовал графа Суррея, – в человеке, который стремится доказать свою преданность нам. Оба они были йоркистами, которые видели справедливость моих притязаний на трон, во всяком случае, я так считал. Я полагал, что нуждаюсь в Тиррелле как во вдохновляющем примере. Но вот я пришел сказать вам, что две недели назад, когда я узнал о его вызывающем поведении, я приказал английским войскам взять замок и доставить Тиррелла ко мне. Началась осада, и он продолжал сопротивляться. Ему был обещан безопасный выход, но когда он вышел, то был арестован и сейчас возвращается сюда под стражей, чтобы быть как следует допрошенным.

С широко раскрытыми глазами, с бьющимся сердцем я кивала, слушая короля. Наконец-то выявилось истинное лицо Тиррелла. Слухи, что он что-то знает об убийстве моих братьев, сейчас могут быть проверены. Законченный предатель, он подвергнется допросу, несомненно, будет посажен в Тауэр, в то самое место, где нашли свою гибель мои братья. Может быть, я наконец получу ответы, и моя душа, измученная сознанием вины, получит утешение.

Но, размышляла я, когда мой муж ушел и я снова осталась одна, почему король, сделав Тиррелла действительно вдохновляющим примером, дарил его расположением, даже баловал в течение многих лет? И пока я не попросила его разыскать убийцу Ричарда и Эдмунда, неужели он никогда не усомнился в этом своем стороннике?

Во всяком случае, думала я, сидя за столом и положив голову на руки, если Тиррелл стоял за одним из самых подлых убийств и должен был скрываться во Франции, он не мог тайком прокрасться в Уэльс, чтобы повредить Артуру. Если в Уэльсе шла грязная игра, в этом нужно винить кого-то другого – возможно, человека, которого Тиррелл послал, которого он поддерживал и которому, вероятно, предоставлял убежище. Но самая большая странность заключалась вот в чем: поскольку выяснилось, что сэр Джеймс Тиррелл всегда в душе был йоркистом, зачем же ему было убивать двух юных наследников йоркской ветви, если кто-то другой не подкупил или не вынудил его? Да, мой дядя Ричард мог уговорить Тиррелла стать убийцей, чтобы расчистить ему путь к трону. Но ужасно было то, что их смерти расчищали путь и для Генриха Тюдора, моего возлюбленного мужа.

Глава пятнадцатая

Миссис Верайна Весткотт

Думаю, мои чувства в тот день, когда мы с Ником выбрались за пределы Ладлоу, мало чем отличались от тех, что испытывала принцесса Екатерина в последний день, проведенный вместе с мужем. Я не могла дождаться, когда мы окажемся за пределами замка, а день был со свежим ветром, с солнцем, появлявшимся время от времени, – и это после запаха влажных столетних камней и пыльных гобеленов и занавесей… и тяжести смерти и траура. Несмотря на нашу ужасную задачу, я предвкушала приключение и свободу, мне тоже предстояло побыть рядом с человеком, которого я люблю, хотя, возможно, никогда не скажу ему об этом.

Поскольку Ник, несомненно, прекрасно знал окрестности замка, я хотела немного познакомиться с ними до нашей поездки верхом. Я встала, позавтракала рано и присутствовала на ранней мессе, так как была суббота, которая никак не могла стать для меня днем отдыха. Вместе с моей горничной Морган я поднялась на зубчатые стены, где мы вчера видели принцессу и человека в плаще, наблюдавших за нами. Там было ветрено и безлюдно. Я осмотрела место, где стоял этот человек, но целью моей было изучение окрестностей. Ах, как бы этот вид порадовал синьора Фиренце, несмотря на то что особенно талантлив он был в изображении людей.

Под каменным откосом, на котором высился замок Ладлоу, с той стороны, куда выходили окна моей комнаты, бежала широкая река Терн, образуя вокруг выступавших из воды валунов шапки белой пены. С другой стороны я увидела внизу деревню Ладлоу, по большей части состоявшую из серых каменных зданий, которые отсюда казались игрушечными домиками. Нашему провожатому, аптекарскому сыну Райсу Гарноку, придется взбираться высоко к замку, чтобы встретиться с нами, ведь Ник говорил, что мы должны достать для него коня, так как собственного у него нет.

Вокруг деревни расстилались плодородные поля, разделенные не живой изгородью, на английский манер, а двумя вспаханными бороздами и поросшей травой тропинкой, хотя там, где паслись овцы или крупный рогатый скот, я увидела каменные ограды. За краем полей начинался густой лес, а в перспективе виднелись в тумане вересковые пустоши, горы и торфяные болота или дерновые заболоченные почвы. Я не увидела ничего похожего на пещеру, хотя Ник говорил, что мы посетим старинную гробницу в пещере, которая называется кромлех, где, говорят, видели призрак борца за свободу Оуэна Глендура. Я чуть было не спросила у Морган, где находится пещера и знает ли она старую знахарку, которая живет в лесу, но решила, что лучше не доверять никому.

Вернувшись к себе комнату, я отпустила Морган, переоделась в свой мальчиковый наряд и надела сапоги для верховой езды. Вскоре в дверь постучал Ник. Когда мы спускались по лестнице, он прошептал:

– Самый хорошенький мальчик, какого мне приходилось видеть, – чем сильно смутил меня.

Увидев Райса Гарнока, я подумала, что и он тоже очень хорош собой: светло-каштановые волосы, прекрасная кожа и розовые щеки. Я решила, что ему лет двенадцать-тринадцать. Ему хотелось нравиться, и мне действительно нравилось, что его английский очень хорош. А потом я мысленно упрекнула себя в том, что считаю людей, живущих в диких приграничных областях, способными говорить только по-валлийски.

– Если вы хотите застать старую знахарку дома, прежде чем она уйдет собирать растения, надо сначала заехать к ней, – сказал Райс Нику.

– Возможно, она останется дома в субботу.

– Сомневаюсь. Ей слишком далеко идти до деревенской церкви, а собирать травы ей нужно каждый день, так она говорит. Или можно начать с пещеры Глендура. На самом деле это не пещера, только напоминает ее.

– Но когда принц и принцесса поехали на прогулку, они сначала побывали в этой пещере Глендура или посетили знахарку?

– Ой, в тот день надвигалась гроза, и поэтому старуха вернулась рано, а сегодня ясно, и она уйдет на целый день.

Я скакала между ними, не отставая. Райс увидел, что я переодетая женщина, но только моргнул. Это заставило меня предположить, не работал ли он когда-нибудь sub rosa[42] для других.

– Похоже, Райс, ты хорошо знаешь привычки старой знахарки, – заметила я.

– Отец часто посылает меня покупать травы, которых не может найти или вырастить, – ответил он. – Кроме того, отец говорит, она подруга моей прабабушки, наших предков.

– Да, она в самом деле старая, – сказал Ник.

У мальчика округлились глаза.

– Говорят, почти такая же, как Глендур, говорят, она его знала, но не может быть, – он понизил голос. – Никто столько не живет, поэтому здесь видели призрак Глендура, а не его самого, но отец не уверен относительно миссис Фей. Одна из причин, по которым принцессе Екатерине хотелось увидеть старую миссис Фей, – она не верила принцу, когда он говорил о возрасте этой женщины, и они смеялись и бились об заклад. А принц… – и мальчик стал говорить еще тише, – я слышал, как он говорил, что хочет купить у нее дикий чеснок, чтобы зимой сдабривать еду, но прежде всего потому, что это афро… афро-что‑то – вроде любовного напитка. Отец говорит, дикий чеснок хорош и для легких, наверное, принц это знал, а про любовный напиток просто хвастал.

Мы с Ником переглянулись. Если принц хотел получить афродизиак, значит ли это, что они с Екатериной все еще не совершили супружеского акта?

– Как получилось, что принц и принцесса взяли в проводники именно тебя? – спросила я его. – Они покупали у твоего отца травы?

– Да отец и не знал! В деревне Ладлоу некоторые любили принца, вернувшего валлийскому народу надежду и мощь, которых у него не было со времен восстания Глендура. Нет, кто-то из местных вождей, должно быть, рассказал принцу Артуру, что я знаю старую Фей, могу найти пещеру и умею обойти болота даже после весенних дождей. Не хвастаясь, я знаю болота как свои пять пальцев, могу спрятаться под водой и дышать через полую камышину, чтобы подобраться поближе к уткам и схватить одну или двух, если лук и стрелы отсырели, а потом просто свернуть им шеи.

– А что другие деревенские жители, – сказал Ник, явно пытаясь повернуть разговор в нужное русло, – не любили тюдоровского принца Уэльского? Я слышал, говорят, некоторые в этих краях до сих пор верны королю Ричарду и делу йоркистов.

– Ну-у, – протянул Райс, словно не решаясь продолжать, – когда Ричард был герцогом Йоркским, он часто бывал здесь и его сторонники тоже.

– Но их больше нет в окрестностях? Тех сторонников, которые не живут поблизости, я имею в виду. Никто не приезжал из других краев, скажем, из восточной и северной Англии?

– Я ничего не знаю об этом, милорд, потому что предпочитаю находиться в другой стороне – отсюда к востоку. Понимаете, я часто бываю в лесу по просьбе отца, даже если бы я не собирался торговать лекарственными травами, как он, а быть оруженосцем рыцаря или пажом в Лондоне, или охотником на уток для королевского стола. Принц, милорд, – жизнью клянусь, правда, – вот был бы он жив, – мальчик громко шмыгнул носом, потом утерся рукавом, – сказал, что возьмет меня с собой в Лондон и найдет мне место у настоящего королевского рыцаря. Он так и сказал, у настоящего королевского рыцаря.

Мне приходилось слышать, что у валлийцев хорошие певческие голоса и бесконечные стихи для их песен. А у этого мальчика был прекрасный напевный голос, и, раз начав, он мог говорить бесконечно. Ник сказал ему:

– Ты сейчас помогаешь нам, и мы посмотрим, что можно сделать, если твой отец не будет против.

– Думаю, если бы не два моих младших брата, он ни за что не отпустил бы меня, но если я дам клятву посылать домой деньги, надеюсь, что отпустит.

Клятвы и надежда, думала я, пока мы скакали по опушке леса. Клятвы, данные королеве, и ее надежда на то, что мы сможем скорбеть за нее здесь и обнаружить признаки грязной игры, если это вообще возможно.

Вдруг солнце и небо исчезли, тени сдвинулись – мы гуськом, Райс первый, а Ник позади меня, оказались под сенью огромных веток старых деревьев. Птицы летали беззвучно, но белки верещали так громко, что я подпрыгивала. Внезапно стало гораздо прохладнее, этого нельзя было не заметить. Я слышала, в этих лесах еще встречаются волки.

Даже в лесу нашим лошадям приходилось брести по болоту. Оно было неглубоким, через него были проложены тропинки, но прошлогодние коричневые камыши доходили лошадям до холки и шуршали по нашим сапогам и стременам.

– Вот эти камыши, – сказал Райс, вырвав одну камышину и глядя сквозь нее, – я использую, чтобы дышать через них, подбираясь к уткам, особенно весной, как сейчас, когда вода может полностью скрыть меня. Ручаюсь, старая Фей тоже знает подобные штучки, хотя я никогда ее не спрашивал.

Я не верю слухам о знахарке, не имеющей возраста, сказала я себе. Похоже на еще один фантастический сюжет очередной валлийской песни. А если она живет где-то под этими темными деревьями, откуда ей знать, что обещает небо – солнце или дождь?

Когда Райс вывел нас снова на твердую почву, я увидела поднимающийся над густой травой тонкий палец пахнущего деревом дыма, который словно указывал нам путь. Мы выехали на поляну, где стояла приземистая квадратная хижина с рядами растений вокруг нее. Бóльшая часть их походила на собственные скелеты, выбеленные зимними морозами, еще не выдернутые и не замененные новыми. Они стояли, склонив головки, опираясь на подставленные палки или подвязанные веревки, словно подвешенные за тоненькие ручки. Когда мы подъехали ближе, я заметила, что часть из них пустила новые весенние ростки.

Несмотря на то что мы молчали, а толстый ковер листьев заглушал стук подков, наверное, знахарка услышала нас, потому что вышла наружу – но нет, это не могла быть старая женщина. Как неудачно, что у нее уже есть другой посетитель, хотя коня нигде не видно. Светловолосая, вроде меня, одета в платье приглушенного синего цвета, облегавшее зрелое тело. Она была очень красива и стояла прямо и грациозно, поднеся руку к глазам и глядя в нашу сторону.

Но когда мы подъехали ближе, я разглядела, что платье серого цвета свободно висит на костлявой фигуре, волосы белы как снег, рука высохшая, а все лицо в морщинах. Что это, солнце и тени сыграли со мной шутку? Я не решилась задать вопрос Нику или Райсу, опасаясь, что она услышит меня.

Она кивнула в знак приветствия, когда Райс назвал наши имена, и мы спешились. Райс заговорил с ней на валлийском, но она хриплым голосом обратилась к нам по-английски:

– Неужели все любовники из Ладлоу собираются посетить меня? А я слышала, что с теми двоими, кто был у меня в последний раз, все не так хорошо.

Внутри у меня все сжалось, мы с Ником обменялись быстрыми взглядами.

– Вот по этой причине мы пришли к вам, – объяснил он. – Посетив вас и кромлех Глендура, мы хотим почтить последний день, когда принц и принцесса были вместе.

– Ах, не совершай ошибку, – сказала она, тряся скрюченным пальцем перед его лицом, – Глендур не похоронен здесь. Нет, нет, его светлость только посещает эти места, когда ему приходит в голову такая фантазия. Я тоже видела его на стене замка в развевающемся плаще, со сверкающей шпагой.

Я почувствовала, что ноги подкашиваются, а Ник только вздрогнул.

– Когда Их Светлости были здесь, они покупали у вас какие-нибудь пряные травы? – спросил он.

– Ничего, хотя я дала ей веточки сушеной лаванды для волос. Мальчик – принц – хотел достать свежего дикого чеснока, который особенно пользуется спросом, но сейчас слишком рано. Войдите в дом, и я дам вашей даме… – она посмотрела на меня, явно пренебрегая моим мужским нарядом – немного лаванды тоже, ведь вы хотите копировать ту пару, верно?

Все, что она говорила, нервировало меня. Несмотря на мое вечное любопытство и желание узнать все, что можно, ради королевы, мне не хотелось входить в дом этой женщины. Но мы все втроем поплелись за ней, и, когда она достала букетик высохшей лаванды с низкого потолка, похожего на перевернутый вниз головой сад из высохших свисающих цветов и трав, я решила оглядеться. И уставилась на то, с чего Райс и Ник тоже не сводили взгляда.

– Какое у вас красивое знамя с красным валлийским драконом, – сказал Ник. Распростертое по стене, оно сияло, словно путеводная звезда, алая и золотая, на фоне бледного камня и корзин с травами, простой низкой кровати, стола и двух табуреток.

Я заметила, что она пользуется тем, что лондонские свечники называют «крестьянскими свечами», тростинками, воткнутыми в жир, которые сильно пахли и дымили. Как презрительно относился к ним Кристофер! В доме было полутемно, потому что два маленьких окошка были затянуты льном, пропитанным смолою и салом, чтобы в них не дуло, так что видеть, как мы приближаемся, она не могла. Вся хижина казалась влажной и пыльной. Не удержавшись, я чихнула.

– Будь здорова, – сказала она. – Мальчик, принц, упокой Господь его душу, подарил мне это знамя, – сказала она с гордостью. Я была рада услышать из ее уст имя Господа, а не какого-нибудь языческого божества. – Подарил взамен лаванды для его дамы. Это валлийский дракон, поэтому я взяла его. Глендуру оно тоже понравилось бы.

Она сумасшедшая, подумала я, вот в чем дело. Она старая, но утверждает, что еще старше, чем есть, и, возможно, сама в это верит. Но действительно ли ей видится давний освободитель от английского владычества или она говорит это для того, чтобы привлечь покупателей, а, может быть, чтобы отпугнуть? Я была озадачена и слегка обеспокоена.

Но ароматную лаванду я у нее взяла.

– Это тебе, – сказала она. – А для этой новой вдовы я дам тебе руту, перевязанную черной лентой, потому что в будущем ей придется пожалеть о своем предстоящем браке с королем.

Ну да, совсем безумна, подумала я.

– Вы знаете, что принц умер? – спросила я, раздумывая, с чем у нее плохо, со слухом или с памятью. – Принцесса сейчас не жена, а вдова, поэтому не будет выходить замуж за короля.

– Ха! Поживем – увидим. Потому что Глендур жив, во всяком случае, наш новый Глендур, верно?

– А кто это, новый Глендур? – спросил Ник, немного повысив голос.

– Да тот же самый. Теперь мне пора идти собирать травы, но этот парнишка покажет вам, где его искать, правда, Райс?

– Да, миссис Фей. А отец просил, не могли бы вы набрать розмарина, чтобы отгонять дурные сны, ему нужно для продажи, а я бы зашел за ним завтра.

– У него недостаточно, да? Всем снятся дурные сны. – Отвернувшись от Райса и Ника, она посмотрела прямо на меня. Ее бледно-голубые глаза, казалось, стали ярче, они сверлили меня, и мне на мгновение показалось в этой полутьме, что она снова стала молодой. Руки у меня покрылись гусиной кожей, я вздрогнула.

Свободной рукой я взяла небольшой букет руты, в самом деле перевязанный черной лентой, как будто она знала, что мы придем и что сможем отнести его принцессе Екатерине. Рута оказалась сероватым вечнозеленым растением с острым горьким запахом. Ник взял меня под руку и повел к выходу. Он обернулся, чтобы дать этой женщине целый золотой соверен с изображенным на нем королем, при виде которого она сощурилась, словно хотела уничтожить изображение или, подумала я, сглазить его.

Мы с Ником поблагодарили миссис Фей, и Райс сказал ей что-то по-валлийски, а она в ответ фыркнула. Может быть, это я схожу с ума? Я опасалась за свой разум после того, как умер мой сын, даже тогда, в Лондоне, когда мне представилось, что ангел, паривший над нами на церемонии встречи Екатерины Арагонской, похож на моего выросшего Эдмунда. Не могла ли одержимая натура королевы, не дававшая ей расстаться с ее мертвецами, подействовать на меня?

– Не держись за нее слишком сильно, – сказала миссис Фей, указывая на руту. – Не то это скажется на тебе, но и не спеши.

Я могла только кивнуть.

Неужели она прочитала мои мысли о том, как одержимость королевы влияет на меня? Нет, просто совпадение, случайность, вот и все. Или эта женщина заколдовала меня? Мне надо перестать нюхать лаванду, которую она дала, мы должны отказаться от руты, которую она подарила принцессе. Потому что когда мы поскакали обратно, уже после того как я шепотом спросила Ника, казалась ли она ему молодой, когда мы подъезжали к дому, а он ответил отрицательно, я обернулась. И клянусь всеми святыми, увидела молодую красивую женщину, глядевшую нам вслед.

* * *

Когда мы подъехали к древнему кромлеху, мне вдруг стало страшно. Утверждение странной старухи, что Глендура видели около этой древней могилы или на зубчатых стенах замка, подействовало на меня так, что хотелось убежать. Я снова воображала человека, которого мы с Ником видели, у которого блестела шпага и развевался плащ, точь-в‑точь как говорила старая Фей.

Но я не хотела обсуждать свои ощущения при Райсе. Откуда знать, не перескажет ли он Фей или еще кому-нибудь то, что я говорю?

Этот парнишка кажется вполне своим, но я больше, чем когда-либо, была уверена, что в этих местах таилось зло, которое могло повредить принцу и принцессе. Как я сумею рассказать королеве об этой старой знахарке и о своих неясных страхах? Хотя я, повернувшись в седле, положила лаванду и руту в свою седельную сумку, их запах преследовал меня, забивался в ноздри, словно пытаясь проникнуть в мозг.

– Расскажи нам об этой гробнице в пещере, – сказал Ник Райсу. Наклонившись вперед, он быстрым, успокаивающим движением положил руку поверх моих, сжимавших поводья, значит, он заметил, как я дрожу. Мне надо как-то приободриться. Я не одна, я вместе с Ником и с валлийским пареньком, которому он доверяет. Несомненно, все будет хорошо.

– Я слышал, – ответил Райс Нику, – что ирландцы зовут такие гробницы «великанскими могилами», но мы здесь, в округе, называем это пещерой Глендура. На самом деле это не пещера, а погребальная камера, врезанная в холм, и люди считают, если ты унесешь с нее маленький камешек, на ней вырастет новый. Но это, по большей части, огромные камни с дверью, чтобы входить, словно в иной мир, – вот увидите.

Мы в самом деле увидели массивные камни. Один уравновешен на двух других, поставленных вертикально, все это возникло за следующим рядом деревьев. Гробница была действительно встроена в холм. Два выступающих вперед камня образовывали маленький вход, частично перекрытый камнем квадратной формы. Думаю, когда-то раньше его сдвигали, чтобы перекрыть вход полностью.

– Удивительно, – сказал Ник. – В Англии есть огромные древние стоящие вертикально камни, хотя я их никогда не видел. Какой прекрасный монумент какому-нибудь старинному королю или вождю.

– Или Глендуру, – я расслышала, как Райс пробормотал это себе под нос, и увидела, как он перекрестился, словно происходящее его тревожило.

Мне очень хотелось остаться с лошадьми, так как я понимала, что нам предстоит увидеть закрытое помещение, какой-то темный гроб. Жаль, что мы не взяли с собой фонари или свечи, много свечей. Но после моего приключения в крипте собора Святого Павла какая здесь может быть темнота? Сколько-нибудь света наверняка туда проникает. К тому же я буду вместе с Ником. Конечно, принц и принцесса пережили свое посещение этого места – или нет? Ядовитые испарения, которые впитываются открытыми порами тела, вдруг показались не такой глупостью, как когда доктора в первый раз упомянули их. Сырая пещера? А рядом болота?

Нет, все это женские глупости, оборвала я себя и выпрямилась. Райс подержал моего коня, а Ник помог сойти. Райс шел впереди нас.

– Нужно время, чтобы глаза привыкли, – сказал он. – Конечно, тело его светлости погребено подальше, но вот это комната, где Глендур иногда сидит или расхаживает – некоторые видели его и его плащ, слышали, как его шпага царапает стену.

После встречи с миссис Фей я бы не удивилась увидеть старого валлийского воина, но здесь, разумеется, никого не было.

– Я приберег для вас сюрприз, – сказал Райс, протягивая руку в сторону входа в следующую комнату. – Когда принц Артур был здесь, он оставил боевые знамена, тюдоровские и с валлийским грифоном и драконом, таким, как у старой Фей. – Пока он не умер и люди считали, что это принесет удачу, они приходили сюда смотреть на знамена. Некоторые говорили, это честь, что принц Артур оставил их здесь, а другие, которым не нравилось, говорили, что это священнодействие – или нет, святое… священное таинство…

– Святотатство? – спросил Ник.

– Да, верно. Смотрите, вон там.

Паренек пошел по узкому проходу в последнюю камеру, но отступил так быстро, что столкнулся с Ником.

– Не может быть! – пробормотал Райс.

– Что? – спросил Ник и пошел вперед, потянув меня за собой, другой рукой вытягивая из ножен шпагу.

Ник ахнул, тут и я увидела, что случилось, очевидно, совсем недавно. Знамена, которые оставил Артур – два ярко-зеленых с переплетенными тюдоровской и йоркской розами, – были изрезаны в клочки. Валлийские, с драконом и грифоном, были целее, но испачканы чем-то похожим на кровь. А на стене красовались огромные кровавые буквы: GWELL ANGAU NA CHYWILYADD.

– Что это значит? – требовательно спросил Ник у потрясенного парня.

– Лучше смерть, чем бесчестье, – сказал Райс дрожащим голосом. – Это старинное проклятие Глендура английским правителям.

Ник ахнул, затем повернулся и сказал так, чтобы услышала только я.

– На английском девиз лорда Ловелла звучит так же!

Глава шестнадцатая

Оставшись на страже около кромлеха, Ник послал Райса и меня в замок, чтобы позвать представителя короля, Томаса Говарда, графа Суррея, осмотреть и оценить ущерб, причиненный собственности принца. Я быстро переоделась в женское платье – правильно ли я поступила, надев свое лучшее парчовое платье, чтобы предстать перед графом? – затем поспешила к нему, раскрасневшись, запыхавшись, с небрежно заколотыми и лишь наполовину прикрытыми вуалью волосами.

Мне пришлось спрашивать, как пройти к его апартаментам. У двери стоял страж, которому я назвала свое имя и сказала, что послана передать его светлости срочное сообщение о порче королевских знамен принца. У меня дрожали ноги от спешки и от волнения предстать перед графом, лордом-казначеем Англии. Меня тут же впустили в небольшую приемную. Я присела в реверансе, в то время как граф поднялся из‑за письменного стола. С близкого расстояния я заметила, что узкое лицо, высокие брови и орлиный нос придавали ему высокомерный вид. Он был почти такой же рослый, как Ник.

– Эту молодую женщину прислали наблюдать за похоронами принца, – сказал он, оглядев меня с головы до ног, затем еще раз, примерно так, как меня разглядывал Кристофер. Он обошел стол и остановился в нескольких футах от меня. – Где неприятности, в самом замке или снаружи? Говори, миссис.

Я выпалила все, что знала: как валлийцы считают, что древнюю гробницу посещает призрак, как принц и принцесса посетили ее и как она теперь обезображена старинным проклятием Глендура, адресованным английским правителям, но не упомянула о том, что, по словам Ника, это и девиз лорда Ловелла. Я рассказала, что знамена изрезаны и измазаны кровью.

– И, милорд, валлийский паренек, Райс Гарнок, ждет у ворот замка, он проводит вас к Нику Саттону, чтобы вы могли оценить ситуацию, – закончила я, совсем задыхаясь.

– Я отправлюсь немедленно. Я посланник короля, и мы не потерпим оскорбления памяти принца или законности правления Тюдоров. Ко мне, Сирах! – воскликнул он так громко, что я вздрогнула. Когда дверь позади меня отворилась, он приказал своему слуге: – Моего коня, десяток вооруженных охранников, все в кирасах и шлемах!

– Я бы взял тебя с собой, миссис Верайна, – сказал он, облачаясь в кожаную куртку, которую снял со спинки стула, и сразу сделавшись деловитым, – но это неподходящее место для молодой очаровательной женщины – ведь вы пришли очаровать меня, не правда ли?

Несмотря на спешку, он издал легкий смешок и скупо улыбнулся, вновь смерив меня взглядом с головы до ног. Я подумала: вдруг заметно, что я одевалась так поспешно? Или, может быть, не стоило надевать такое роскошное платье днем? Я собралась уйти, но он не отпустил меня, а продолжал говорить, возможно, сам с собой.

– Не жаль снести с плеч парочку валлийских голов – ручаюсь, таких же твердолобых, как шотландские, – чтобы за тобой пришла такая красотка. Пока все, миссис, – сказал он, и тут позади меня появился его слуга с сапогами и шпорами. Я снова сделала реверанс и, шагнув назад, удалилась.

Что ж, думала я, этот парень Райс вряд ли может придумать что лучше, чем заручиться поддержкой одного из самых могущественных людей, чтобы добиться службы в Лондоне. Я надеялась, что слова графа о попытках очаровать его не были вызваны моими горящими щеками и возможной небрежностью в одежде. Несомненно, человек, занимающий такой пост и обладающий такой властью, несмотря на то что он, как когда-то мельком упомянул Ник, давно женат и имеет большую семью, привык, что «молодые очаровательные женщины» стремятся привлечь его внимание.

Я вернулась в свою комнату и принялась шагать по ней – шесть шагов до окна, шесть до двери – я чувствовала себя беспомощной, и это ощущение не проходило. Меня послали с важной миссией, и я сумела выполнить кое-что. Перестав шагать, я не без труда переоделась в обычное свое шерстяное платье, но вызывать горничную мне не хотелось.

И вот я опять оказалась сама по себе, просто женщина в царстве мужчин, женщина, которую отослали обратно в замок, которая не может вступить в лондонскую Почтенную гильдию Свечных дел мастеров и которой даже не стоит надеяться стать членом гильдии Святого имени Иисуса – о нет, ни одной из тех, кто обвиняет одних женщин, вплоть до Евы в Раю, во всех грехах человечества! Это нехорошо и нечестно! Каждый раз, подходя к окну, я ударяла кулаком по раме, и мысли мои перескакивали от одного события к другому, когда я вспоминала, что видела сегодня.

Теперь я поняла, что самое значительное из всего того, о чем говорила миссис Фей, что в тот момент прошло мимо нас. «Глендур жив, – сказала она, – во всяком случае, наш новый Глендур, верно?». Ник отреагировал, он спросил: «А кто это, новый Глендур?» Хотя она быстро сменила тему, я готова поклясться, что это живой человек, которого она знает, и что именно он изрезал знамена принца и оставил проклятие на стене кромлеха. Возможно, в ее безумии была своя логика, возможно, она хотела сбить нас со следа.

Я решила, что она ясновидящая, ведь она знала, что мы придем, и у нее был приготовлен букетик руты для принцессы. Но, может быть, она собиралась сама отнести его в замок, когда отправится искать травы. И что, она на самом деле читала в моем сердце, когда назвала нас с Ником любовниками, или это простое совпадение?

Я вздрогнула от стука в дверь. Неужели Ник уже вернулся? Я подбежала к двери. За ней стояла моя горничная Морган. Только я собиралась ей сказать, что мне не нужны ее услуги, как она воскликнула:

– Миссис Весткотт, принцесса Екатерина просит вас немедленно прийти к ней! Ее духовник передал, он сказал, вы знаете, как пройти. А что случилось, почему все мужчины уехали?

– Я… я не знаю точно, Морган. Надо дождаться их возвращения.

– Райс Гарнок говорит, что вы не видели Глендура в пещере, но что он вернулся! Ох, дождаться бы и рассказать об этом моим родным в деревне!

– Морган, Глендур не вернулся. Он жил и сражался около ста лет назад. Он человек, Морган. А люди умирают.

– Да, а мои родители всегда говорят, что если старая знахарка живет так долго, то и он может! – ответила Морган и убежала.

Я вышла в коридор и закрыла комнату, затем, подумав, вернулась и заперла дверь большим железным ключом, положила его в сумочку и отправилась по лабиринту коридоров в приемную принцессы Екатерины. Обоим, Нику и мне, надо быть осторожнее, даже здесь, в замке. Я не знала, кому можно доверять. А поскольку на зубчатой стене мы видели не призрак, а человека из плоти и крови, это означало, что он каким-то образом смог проникнуть в хорошо охраняемую крепость.

* * *

Принцесса Уэльская – хотя я полагала, что ей недолго носить этот титул, поскольку принц Генри обязательно займет место брата – выглядела такой же, как я оставила ее. Та же комната, то же кресло, то же черное парчовое платье, и священник Джеральдини так же стоит за ее креслом. Но она распорядилась поставить для меня стул вместо низких табуретов, на каких мы с Ником сидели в прошлый раз. На этот раз я легче воспринимала замедленное из‑за переводчика течение беседы, хотя время от времени принцесса сама вступала в диалог на английском.

– Расскажи мне, что случилось в пещере, где древняя гробница, – попросила она меня по-английски, и я рассказала ей.

Она заметила:

– Принц любил эти знамена, любил Уэльс, и здешние люди гордились своим принцем Уэльским. – На глазах у нее появились слезы, но голос звучал твердо.

– Ручаюсь, это сделал кто-то один, какой-то враг, – уверяла я, – а не валлийский народ, которому он верно служил.

– Свеча с ангелом, которую ты вырезала, такая красивая, – сказала она, к моему удивлению, сменив тему и снова прибегнув к помощи переводчика. Джеральдини переводил ее испанские фразы. – Я возьму ее с собой в Лондон, и она будет стоять на моем собственном алтаре, куда бы я ни поехала. Я думаю, вы вчера хотели расспросить меня о том времени, когда мы с принцем, двое влюбленных, были на прогулке. Свадьба была полгода назад, а сейчас я вдова.

– Да, – отозвалась я и, не давая печали снова завладеть ею, добавила. – Должна вам сказать, что тоже видела старую знахарку, которую зовут Фей.

– Какая удивительная… и загадочная. Но не ведьма, я думаю, ведь в Библии говорится, что мы не можем ведьмам позволить жить среди нас[43], а она живет долго среди добрых, несмотря на их народные легенды, католиков.

– Иногда мне казалось, она читает мои мысли, – призналась я, хотя отец Джеральдини высоко поднял брови и покачал головой. – А сначала, когда я увидела ее издалека в косом луче солнца, то подумала, что она молода и красива, но потом…

– Я тоже. Я тоже! – сказала принцесса, подавшись вперед, а Джеральдини перевел. – Но я спросила Артура, а он сказал, это просто женские фантазии. Ах, у него в этот день были такие планы – для нас, для наших детей, хотя здесь все говорят, что мы еще не совершили супружеского акта. Ты слышала эти разговоры?

Меня удивило, как она это сформулировала. Заниматься любовью, зачать ребенка, неужели она – или Джеральдини – называют это супружеским актом, словно речь идет о политическом или законодательном действии. Но, возможно, для членов королевской семьи, от которых ждут продолжения рода, чтобы удержать трон, это именно так.

– Я… нет, – пыталась я выпутаться. – Я пришла спросить вас не об этом.

Она тяжело вздохнула, а отец Джеральдини, казалось, почувствовал облегчение от того, что эта тема не будет продолжена.

– Поскольку ты прислана королевой, – сказала она, и ее бледные щеки порозовели, – я думаю, ты можешь знать. Они подождут именовать брата Артура, Генри, принцем Уэльским, пока не удостоверятся, что я не беременна, а я не беременна – к сожалению. Что станет со мной потом? Должна ли я буду вернуться в Испанию или остаться в моей новой стране? – спросила она, но я понимала, что она не ждет моего ответа и не нуждается в нем.

Слезы выступили у нее на глазах, и, боясь, что мне придется уйти, как в прошлый раз пришлось уйти нам с Ником, я задала главный вопрос из тех, что собиралась задать:

– Вы не могли бы мне сказать, что ели в тот день, когда заболели? И я прошу Вашу Светлость, хотя доктора рассказали мне, скажите, как протекала ваша болезнь и, насколько вам известно, болезнь принца?

– А, – сказала принцесса и, не прибегая к помощи Джеральдини, добавила по-английски. – Ты или Ее Величество подозреваете яд? Мои родители, Их Величества Фердинанд и Изабелла всегда приказывают пробовать их еду дважды, и мы здесь тоже. Но когда мы с Артуром выезжали, то ели совсем немного – хлеб с сыром и вино, – все было подвергнуто пробе, и больше ничего.

Она загибала пальцы, перечисляя, что они ели на завтрак и что днем, а Джеральдини переводил. Я пыталась осмыслить, что она говорит, и кивала, чтобы подбодрить ее.

– О, – добавила она, пока Джеральдини еще говорил, – мы оба ели дикий чеснок, надо, чтобы ели оба, иначе, когда целуешься, запах удушит тебя, так?

Дикий чеснок? Старуха Фей упоминала его, но говорила, что его еще рано собирать. Неужели она лгала?

– Вам дала его знахарка? – спросила я.

– О нет, у нее не было, – ответила она сама. – Человек на другой стороне болота… Кони забрызгали нашу одежду, и мы ужасно смеялись…

– Человек на другой стороне болота? Какого болота? – спросила я, съехав вперед на сиденье к самому краю.

– Того, которое ближе всего, вон в той стороне. – И она показала пальцем направление, которое я сочла западным. Видно было, что она устала. Ее голос, который сначала от возбуждения звучал громче, стал затихать, речь замедлилась, казалось, жестикуляция утомила ее, и она опустила руки на колени.

– Я тоже хочу достать этого чеснока, – объяснила я ей. – Вы не знаете, как звали того человека? Он живет где-то здесь?

Джеральдини снова переводил и при этом выглядел встревоженным. Могу поручиться, он слышал эту историю впервые.

– Не знаю. Это был бедняк с деревянным ящичком с травами, который он носил на шее на кожаной лямке.

– Коробейник? – спросила я, но Джеральдини не знал этого слова. – Бродячий торговец? – сказала я по-другому.

– О да, – быстро ответила она, опять самостоятельно. – Высокий, и хорошо говорил. Кажется, Колчестер.

– Это его фамилия?

– Нет, город, откуда он пришел. Добрый человек, он сказал нам, что от дикого валлийского чеснока мужчины производят на свет много детей, и Артур съел его много, а я чуть-чуть, и мы все смеялись. Но пошел дождь, и нам пришлось вернуться. Последний раз, когда я видела его, моего мужа, он нежно поцеловал меня, и дыхание его было свежим. Мы возвращались по болоту, и одежда Артура была заляпана грязью, но в моем сердце он всегда в сияющих доспехах. А потом мы заболели… боль в желудке… – сказала она, прижимая руки к своему плоскому животу.

– Тошнота, рвота, несварение, – вставил Джеральдини.

– И трудно дышать, отчего принцу было так плохо! – добавила Екатерина. – Ах, когда я думаю обо всем, что потеряла, мне тут же становится трудно дышать.

* * *

Мой разговор с принцессой закончился, а мужчины все еще не вернулись от кромлеха. Я снова принялась расхаживать по комнате и думать. Морган оставила для меня поднос с едой. Я обдумывала возможность послать за ней и настоять, чтобы она поела со мной вместе, но неужели я стала настолько подозрительной?

Что делать? Что делать с тем, что я только что узнала? Принца и принцессу действительно отравили – но отравили диким чесноком, который Артур явно любил и часто ел раньше. Диким чесноком, который, сказала старуха Фей, еще рано собирать. И на прощание принц Артур поцеловал свою жену, и дыхание его было свежим. Это потому, что она тоже ела чеснок и поэтому не чувствовала его запаха. Правда ли, что дикий чеснок способствует плодовитости или это россказни старух – или странного бродячего торговца? Возможно, мы с Ником сможем поехать в деревню расспросить аптекаря, отца Райса. Но еще одна вещь беспокоила меня. Торговец, встреченный у западного болота, «хорошо говорил» и сказал, что он из Колчестера. Ничего особенного, но что-то здесь есть, а я никак не могу вспомнить.

Я решила не прикасаться к своей еде, а поесть что-нибудь в большом зале, где будут кормить приехавших для участия в похоронах. Чтобы обеспечить всех, на поле возле замка пригнали целое стадо. Конечно, все мясо не может быть отравлено, разве что кто-нибудь собрался умертвить всех нас, кто участвует в похоронной церемонии.

Я выехала из замка, снова одетая, как мальчик, с одним из охранников, который прибыл из Лондона вместе с нами. Несомненно, Нику будет что рассказать, когда он вернется, но и у меня будет кое-что припасено, и не только рассказ Екатерины, если я успею взглянуть на западное болото. Девизом Ловелла может быть «ЛУЧШЕ СМЕРТЬ, ЧЕМ БЕСЧЕСТЬЕ», а я изберу своим новый девиз гильдии свечных дел мастеров: «ИСТИНА ЭТО СВЕТ». И пусть меня ждет ад или высокая вода на болотах, я намерена выяснить правду.

* * *

Я снова переоделась, на этот раз в мужское платье. Сим, которому было лет двадцать, сильный и добродушный королевский страж, приехал вместе с нами из Ричмондского замка. Он охотно согласился сопровождать меня.

– Если только в пределах видимости замка, – сказал он.

– Просто напротив замка или, в крайнем случае, за болотом, что лежит к западу, – уверяла я его. Но уверить себя мне было труднее. В конце концов, думала я, Ник будет доволен, что я взяла с собой вооруженного охранника. Во всех наших действиях здесь главным было время. Завтра мы обещали помочь графу Суррею определить порядок следования погребального кортежа. Какой бы лестной ни казалась мне эта задача, сказала я себе, нас позвали просто потому, что мы посланы сюда королевой. И подумала, нам нужно будет поговорить с отцом Райса о диком чесноке и еще раз посетить старую миссис Фей и спросить ее, можно ли от чеснока заболеть. Либо она ошибается относительно того, что его еще нельзя собирать, либо сказала какому-то заговорщику, что именно принц хочет достать, и он сумел всучить королевской чете этот яд – чеснок.

Мы направили лошадей на протоптанную дорожку, устланную стеблями камыша, служившую для прохода. Это торфяное и моховое болото, казалось, сливается с отдаленным лугом и холмистыми вересковыми пустошами. Местность, по которой мы ехали, представляла собой чередующиеся участки с высокой, по колено, молодой травой и с прошлогодним засохшим камышом, высоким, как кусты, с поднимающимися среди старых стеблей новыми ростками. Под копытами наших лошадей хлюпала вода.

– Ты когда-нибудь в детстве собирал дикий чеснок? – спросила я у Сима.

– Дикий чеснок? Нет, миссис. Или мне лучше называть вас «мальчик»? – спросил Сим и фыркнул. – Я люблю чеснок, и лук тоже, а моя бабушка готовила с ними отличного тушеного кролика, упокой Господь ее душу.

– Случалось, чтобы ты заболел от дикого чеснока, особенно если ел его весной?

– Нет, но отрыжка потом мучает часами, это точно.

– Ты знаешь, каков он на вид?

– Да, я собирал его много раз. Весной зеленые листья и никаких бутонов. Цветы появляются осенью, а луковицы выкапывают весной, но думаю, сейчас еще рановато. Правда, я раньше в Уэльсе не бывал, поэтому точно не знаю.

Надвигалась гроза. Серые тучи собирались у горизонта на западе, ползли по горам в том направлении, куда мы ехали, и я слышала слабые раскаты грома. Я пыталась подбодрить себя тем, что благодаря дождю эта прогулка будет больше напоминать тот день, когда здесь ехали Артур и Екатерина. Они должны были выехать из леса от хижины Фей почти на край этого болота, тогда каким образом эта старуха могла успеть сказать кому-то, что нужно найти чеснок и подойти с ним к этой паре? Части головоломки пока не складывались, а мне нужно было не торопиться и не втискивать их не на свои места.

Время от времени квакали или выпрыгивали на тропинку лягушки. Лошади то и дело оступались, ноги их глубоко уходили в воду. Слышалось постоянное шуршание. Наконец мы выбрались на другую, дальнюю сторону болота, на дерновую тропинку, проложенную по твердой почве, со стоящими там и сям деревьями, обещавшими, если начнется гроза, укрытие и убежище. Но не с молниями. При первых их признаках я должна буду быстро повернуть назад. Кроме того, я не сомневалась, несмотря на то что Ник сегодня как бы отодвинул меня в сторону, он испугается или рассердится, если к моменту его возвращения меня не будет в замке. Нам с ним придется поехать сюда завтра, если я сейчас поспешно вернусь из‑за грозы.

– Никого не видно. Куда теперь, миссис? – спросил Сим, держа руку на рукояти шпаги.

– Не знаю точно. Я хочу посмотреть, нет ли где здесь признаков какой-нибудь хижины, может быть, участка с травами или небольшого засаженного поля.

Гром, казалось, катился с отдаленных гор и эхом отдавался в долине Терна. Я понимала, что надо возвращаться и ощущала растерянность и разочарование. Но тут за кустами боярышника заметила развалины небольшого здания, возможно, когда-то это была хижина.

Мы поскакали к ней. Сим привстал на стременах, и его седло скрипнуло. Я подъехала еще ближе к хижине. Уцелела едва ли половина стен, сложенных из неровного камня. Но внутри, на траве было какое-то обжитое место: над серебристой золой костра виднелся маленький чугунный горшок и вертел. На вертел все еще был нанизан большой, наполовину прожаренный кусок мяса.

Я спешилась, чтобы посмотреть поближе, а Сим оставался в седле, не переставая оглядывать окрестности. Зола и мясо были холодные.

– Мясо начало пахнуть, – сообщила я ему. – Говядина, мне кажется. Я слышала, в этих краях водятся волки, почему же это мясо не привлекло никого из них? Кто-то неплохо поел здесь и, скорее всего, выспался ночью. Смотри-ка, Сим! За этим камнем – пустая винная бутылка.

– Луна и звезды в последнее время ярко светили, – заметил Сим, но я его почти не слушала. – И дождей не было, а вот сейчас на нас надвигается гроза. – продолжил он. – Давайте лучше вернемся, миссис. Мало ли кто тут ходит, хотя еда непростая.

– Мне кажется, надпись на этой бутылке французская.

Я вскрикнула, услышав, как над моей головой просвистела стрела. Она попала Симу в горло. Он откинулся назад и с глухим стуком рухнул с коня. Я услышала отвратительный хруст кости – шея? Наши лошади испугались и отбежали. Если я попробую догнать свою, то окажусь на открытом месте. Я присела за обрушившейся стеной, держа в руках пустую винную бутылку, словно она была оружием. Потом, ничего не видя и не слыша, подползла к Симу.

Это я, это я виновата, вертелось у меня в голове. Не надо было ехать сюда, не надо было брать с собой королевского охранника. Шея его была согнута под странным углом. У него шла горлом кровь, потом по телу пробежала судорога, и он застыл без движения, глядя в темнеющее небо широко раскрытыми глазами. Я дотронулась до его горла, чтобы понять, теплится ли еще в нем жизнь. Нет. И даже кровь перестала течь. Боже мой, в этом виновата я, и меня тоже могут убить.

Королева Елизавета Йоркская

– Элизабет, нам из Уэльса пришла посылка в металлическом ящичке, – сказал мне король, когда я пришла в его гостиную. – Наверное, что-то в память об Артуре нам послала Екатерина. Хотя нет, написано, что это от Николаса Саттона и Верайны Весткотт. Посылка пришла еще с одним срочным курьером.

У меня задрожали руки. Неужели Ник и Верайна сумели обнаружить грязную игру и послать нам доказательства? Или это действительно что-то в память нашего возлюбленного сына?

– Я знаю, что мы можем быть уверены в их сообразительности и в их осторожности, – сказала я.

Король разрезал шнуры, и я помогла ему достать из ящичка пергаментный сверток. Я ожидала, что там будут бумаги, отчет о том, как идут дела, отличающийся от официальных докладов, которые мы получали ежедневно. Я узнала обертку – пропитанная воском ткань, которую по моему настоянию Верайна взяла в больших количествах, чтобы не только завернуть тело Артура, но и защитить гроб в случае, если пойдет дождь во время их медленного скорбного шествия в Вустер для похорон.

Генрих развернул бумагу. Местами она была розоватой. Что-то окрашенное. Неужели это только что вырезанная или окрашенная свеча?

Ощущался неприятный запах. Когда мы оба нагнулись рассмотреть, что это, зловоние стало невыносимым. Сердце! Много лет назад, во время охоты с отцом, я видела сердца оленей.

Человеческое сердце? Сердце нашего Артура? Но ведь оно должно было быть похоронено на кладбище в замке. Нас неверно поняли? Или это ужасное содержимое было каким-то безумным оскорблением? Что они там, в Уэльсе, сошли с ума?

Король пробормотал проклятие и рухнул в кресло, а я схватилась за живот, отвернулась, и меня вырвало на пол.

Глава семнадцатая

Миссис Верайна Весткотт

Еще одна стрела со звоном ударилась о стену и упала к моим ногам. Я схватила ее – не знаю почему – и, боясь снова оказаться мишенью, согнувшись, побежала в сторону поросшего камышом болота. Тяжело дыша, расплескивая воду, я с трудом пробежала не более нескольких ярдов и наткнулась на большую тушу.

Испугавшись, я упала на колени и почувствовала, как в сапоги тут же налилась вода. Это был бычок, может быть, его угнали из стада, которое предназначалось для кормления участников погребальной церемонии. Может быть, мы с Симом попали на стоянку браконьера? Нижняя часть туши утопала в болоте, но бóльшая оставалась на виду. Он был убит какое-то время назад, кровь уже засохла, и мухи гудели над гниющей плотью. Но я заметила, что кто-то вырезал у него сердце.

Низко пригибаясь, я обошла тушу. Если лучник – убийца – преследует меня, я произвожу слишком много шума. Я благословила следующий раскат грома, но тут услышала треск молнии поблизости. Еще одна стрела зазвенела позади меня и ушла в воду. Внутри у меня все сжалось, в горле пересохло. Снова мне представился Сим с простреленным горлом.

Молнии или стрелы, идти все равно было нужно. Я слышала, как позади меня по мелководью шлепали шаги. Если он поймает меня здесь, я закончу жизнь, как этот бычок… как Сим. Почему я решила, что могу выходить без Ника, без отряда охранников?

Там, где, очевидно, была середина болота, вода стала доходить мне до бедер. Здесь тоже росли камыши и высокая трава. Сумею ли я спрятаться, надеясь, что мой преследователь пройдет мимо? Если бы удалось взглянуть на него хоть одним глазком!

Я попыталась встать на колени и посмотреть, потом поняла, что нужно лечь, чтобы спрятаться. Мне было слышно, что он идет медленно, но все приближается. Нужно ли мне опять пробираться, петлять и молиться, чтобы его стрелы не попали в меня? Нет. Судя по тому, как был убит рослый, сильный Сим, этот человек опытный стрелок. Он может оказаться браконьером или каким-нибудь валлийцем, который до сих пор не признает английского владычества, я не один раз слышала о мастерстве здешних лучников.

Если бы я могла не дышать и спрятаться в воде! Но при грозе… при молниях…

И тут я вспомнила, как этот парень Райс говорил, что может спрятаться под водой и подобраться совсем близко к уткам, дыша через полую камышину. Они росли здесь в изобилии. К тому же так я стану ниже, и если сюда ударит молния, возможно, она попадет во что-нибудь более высокое на этом ровном болоте.

Я сорвала камышину, которая показалась мне подходящей по длине – чуть меньше расстояния от локтя до запястья. Сердце колотилось. Я не умела плавать, и мысль о том, что придется дышать под водой, казалась мне пугающей, фантастической. Я уговаривала себя, что мне не понадобится плавать, только погрузиться с головой в воду и дышать, просто дышать…

Камышина оказалась с трещиной, я сорвала другую. От грома дрожало все вокруг, порывами налетал ветер, сгибая траву и камыши. Он увидит меня, если я не опущусь ниже, не опущусь под… То, что показалось мне годом, должно быть, заняло несколько минут, когда я взяла камышину в рот и втянула через нее воздух. Выбора никакого. Мне показалось, что я слышу, как этот человек шуршит травой, продвигаясь ближе. А что, если он наступит прямо на меня, утопит меня или застрелит с близкого расстояния?

Лежа на боку, но повернув лицо кверху, я подтянула ноги к груди и заставила себя уйти под воду, держа во рту камышину. Опасно. Безрассудно. Я поняла, что нужно зажать нос, иначе я втягивала воздух ноздрями. Долго ли я выдержу? Сколько времени я сумею оставаться в этом положении, прежде чем поддамся панике и выскочу на поверхность? Взглянув на зеленый изменчивый мир над головой, я крепко зажмурила глаза.

Вода – это хорошо, говорила я себе. Она охладит разгоряченную кожу. Подо мной был набрякший водой мох, а надо мной качались осока и трава. Колени и все тело ослабели. Привычный страх оказаться замкнутой в небольшом пространстве одолевал меня. Просто дышать. В конце концов, здесь не было такой темноты, как в крипте. Возможно ли, чтобы меня преследовал тот же самый человек? Почему он хочет повредить мне, убить меня? Потому что я служу королеве? Потому что нас с Ником послали расследовать смерть принца? Но ведь здесь никто не знает об этом задании, разве не так?

Просто дышать. Это похоже на то, как моешь голову или погружаешь лицо в таз для умывания, твердила я. Райс годами пользуется таким способом, да еще хвалится этим. Надо будет рассказать Нику, похвастаться. Затем я должна буду отвести его и остальных, чтобы забрать тело Сима и показать им тушу бычка с вырезанным сердцем.

Казалось, я лежу здесь уже вечность, вода стала казаться холодной, одежда насквозь промокла, я начала дрожать. Все во мне кричало, чтобы я поднялась, вдохнула свежего воздуха и бежала отсюда изо всех сил. Но если этот человек все еще здесь, все мои усилия пойдут прахом. Если он не найдет меня теперь, вернется ли он назад, в сторону от замка, чтобы его не заметили? На зубчатой стене должна быть стража. Они увидят и пошлют помощь.

Я вдруг представила себе силуэт мужчины в плаще на стенах замка, когда мы хоронили сердце принца. Развевающийся плащ, сверкнувшая шпага… Конечно, не восставший из мертвых Глендур, как хочется верить валлийцам, но из плоти и крови – и полон ненависти.

Снова грохот, от которого содрогается вся земля и вода, в которой я лежу. Что это? Близкий удар грома? Топот коня? Шаги этого человека совсем рядом? Может, не обнаружив меня, он колотит своим луком по камышам.

Вода начала проникать мне в рот и в горло. Наверное, прошлогодний камыш слишком хрупок. Меня так трясло, что я сломала или согнула свою камышину. Надо рискнуть подняться, прежде чем я начну давиться и кашлять.

Хотя мне хотелось вскочить и вдохнуть вдоволь воздуха и рвануться из этого болота к замку, я поднялась медленно, задерживая дыхание до тех пор, пока не ощутила, что легкие вот-вот разорвутся. Небо было серым, тучи клубились в вышине. Дул ветер, но дождя не было.

Ничего не слыша, я раздвинула траву и выглянула. Вдалеке, по направлению к тому краю болота, где лежало тело Сима, шагал человек. Он двигался быстро и уверенно, словно шел по твердой земле. Он был высок, или мне так казалось с моего наблюдательного пункта. Темный плащ, откинутый капюшон, светлые волосы.

Быстрее! Мне надо позвать на помощь прежде, чем он уйдет так далеко, что не догонишь.

Я побежала к замку, а когда оглянулась, он, казалось, исчез в тумане. Возможно, глаза сыграли со мной дурную шутку из‑за попавшей в них воды. Или, может быть, он опустился на колени или спрятался в траве. А куда делась стрела, которую я взяла с собой как доказательство? Я потеряла ее. Почему у меня никак не получается сделать что-то как следует?

Спасение! Я увидела вооруженных всадников, въезжающих в замок по подъемному мосту! Наверное, это Ник возвращается от кромлеха. Во всяком случае, это люди короля, которых я могла сразу же послать в погоню за убийцей Сима. Я закричала и замахала руками.

Всадники остановились, и тот, кто возглавлял их, повернул коня и направился ко мне. Сердце у меня упало. Это был не Ник, а граф Суррей. Он остановил коня и пристально посмотрел на меня. Не думая о том, что выгляжу как мокрая мышь, я сказала ему и показала направление:

– Мы с одним из охранников поехали к дальнему краю этого болота, но убийца застрелил его и охотился за мной! Это браконьер, я думаю, потому что там была еще туша бычка, разрезанная. Убийца одет в черный плащ.

Мне показалось, что графу понадобилось время на то, чтобы узнать меня и поверить в то, что я говорю. Он приподнялся на стременах и поднял руку. Четверо всадников немедленно понеслись к нам, копыта их коней стучали, словно в такт очередному раскату грома, остальной отряд направился в замок.

– Скачите вокруг этого болота или по нему, – приказал Суррей. – Арестуйте и приведите сюда любого человека, какого обнаружите, в плаще или без плаща.

– Будьте осторожны, он умелый стрелок из лука, – добавила я. – Он убил королевского охранника Сима выстрелом прямо в горло, и тело лежит там на земле!

– Отметьте место, где он лежал, привезите тело и приведите лошадей, – приказал Суррей своим людям. Они немедленно ускакали. Меня охватила слабость от облегчения, пока я не заметила, что граф рассматривает меня. Неудивительно, мокрая одежда облепила мое тело, а волосы рассыпались, как мокрая золотая завеса, и с них капала вода. Но тут я увидела во взгляде графа не недовольство, а похоть.

– Женщина королевы, – сказал он. – А, миссис Весткотт, Вероника.

– Верайна, милорд.

– Совершенно верно, – сказал он и подъехал ближе. Он наклонился и одной рукой подхватил меня и посадил боком перед собой на седло, затем повернул коня к подъемному мосту. Нагрудник его кирасы задевал мое плечо и бедро.

– Благодарю вас за помощь, – сказала я ему, стараясь не цепляться за него, а найти место, за которое можно ухватиться, на его большом седле. – Я убежала от этого человека и спряталась в болоте.

– Я догадался по твоему виду. Мои люди найдут его, и мы допросим его вместе. Да, умеешь ты притягивать всякие беды, миссис. В какой-то момент я решил, что это моя собственная маленькая селки вышла из воды.

– Селки, милорд?

– Подмененное дитя из моря, тюлень в воде и обольстительная женщина на суше. Шотландцы говорят, они сбрасывают свою шкуру и соблазняют мужчин. Селки живут со своими возлюбленными годами, особенно если мужчине удастся спрятать ее кожу, так что она не может снова вернуться в море. – Он рассказывал все это самым любезным тоном, но при этом положил руку мне на бедро и поглаживал тяжелым большим пальцам по влажным бриджам.

Я совсем замерзла от воды и ветра, но тут меня окатила волна жара. Убийца Сима, мой страх и головоломный бег – все казалось кошмаром, а теперь еще это?

Во внутреннем дворе замка, где, наконец, начался ливень, я попыталась соскользнуть с коня, но Суррей держал меня крепкой хваткой и, сойдя с коня, снял меня, так что я попала прямо в кольцо его рук.

– Ты замерзнешь до смерти, – сказал он голосом, привыкшим отдавать приказы, которым беспрекословно повинуются. – Я пошлю за твоей горничной, но тебе нужен жаркий камин и хорошая ванна, и ты должна рассказать мне подробно, что произошло.

– Благодарю вас, милорд, я зайду к вам позже, – ответила я и попыталась сделать шаг назад, но он сгреб меня своими длинными руками, стукнув ненароком о свою кирасу, чтобы получше ухватить.

– Нам надо позвать доктора, чтобы он осмотрел тебя, – заявил он, крепко держа меня и уводя на лестничную площадку, под арочный свод.

Новые страхи. Можно ли противиться желаниям графа или откровенно отказать ему? Я вспомнила, как Ник рассказывал, что король Эдуард, отец нашей королевы, развлекался тем, что брал в любовницы жен купцов из сити. Но граф обещал позвать мою горничную и доктора. Одного из докторов принца или собственного? А как знать, что может случиться в его апартаментах? Или я все неправильно поняла? Нет, я ведь не неопытная девчонка. Я видела такое выражение на лице моего мужа, особенно в первые годы нашего брака, и принимала его. На лице Кристофера я его ненавидела. А на лице Ника я хотела его видеть.

– Прошу вас, пустите меня, милорд. Со мной все в порядке. Я хочу попасть к себе в комнату.

– Тогда я провожу тебя и посмотрю, хорошо ли за тобой ухаживают.

Ник говорил, что графу Суррею, королевскому лорду-казначею, шестьдесят лет, но он был силен, как рослый шестнадцатилетний парень. Знал ли он и было ли ему дело до того, что от его крепкой хватки моя рука больно ударяется о его доспех? Ник, думала я. Где Ник? Неужели Суррей оставил его в пещере?

И словно мои настойчивые мысли вызвали Ника, я услышала вдалеке его голос.

– Ник! – крикнула я, а Суррей при этом пробормотал ругательство.

Я услышала шаги. Ник резко остановился перед нами, чуть не столкнувшись с графом.

– Верайна, ты не ранена? – задал он вопрос, не потрудившись оказать графу необходимые знаки внимания. – Люди графа сказали, что ты бежала через болото. Тебя могли убить!

– Дело касается короны, – сказал граф, словно желая отодвинуть Ника. – Мне нужно допросить ее. Я послал своих людей искать человека, который напал на нее и, очевидно, убил охранника, которого она брала с собой, по имени Саймон.

– Сима? – спросил Ник у меня. Клянусь, ему хотелось вырвать меня из рук Суррея. – Сима Бентона?

– Да. Ник, ты не возвращался, а я знала, что должна взять с собой охранника.

– Что, это был просто женский каприз, желание посмотреть на это чертово болото? – требовательно спросил Суррей. Я видела, что Нику тоже хочется расспросить меня, но он сдержался, благослови его Бог, потому что вряд ли я могла бы передать ему то, что сказала принцесса, в присутствии графа, сохранив при этом в тайне наше задание в Уэльсе.

– Не вмешивайся, Саттон, – властно сказал Суррей. – Тебе предстоит разобраться с тем, кто безобразничал в пещере, а я займусь миссис Верайной. Я пошлю за тобой, если…

– Я должен пойти с ней, – настаивал Ник, а я в это время пыталась выскользнуть из цепких рук Суррея. – Так следует поступить, милорд, и таково желание королевы, так как по ее приказу я отвечаю за благополучие Верайны. С разрешения Ее Величества мы обручены.

Боюсь, что я ахнула чуть громче, чем следовало. Объятие графа стало еще крепче, и он прижал меня к своей кирасе еще сильнее.

– Почему мне не сообщили? – спросил он, но Ник не отступал, он был выше графа на полголовы и намного злее. Теперь стало совершенно ясно, что Суррей намеревался получить от меня не только сведения о предательстве.

– Это тайное обручение, – сказал Ник, не отводя взгляда. – Подобные события вряд ли можно обнародовать или праздновать в это трагическое время траура.

– Я погляжу, вы ловкий честолюбец, Саттон, – сказал граф с легкой ухмылкой, отчего стал мне еще неприятнее.

Мне показалось, что я потеряла голос на самом деле, мой разум и чувства словно застыли. До сих пор я надеялась, что Нику не придется прибегать к этому обману, к последнему прибежищу просто для того, чтобы я могла исполнять свой долг. А быть освобожденной из когтей Суррея благодаря лжи Ника, чтобы мы могли тайно продолжать свое расследование смерти принца …

– Я не знал, миссис, – сказал Суррей и ослабил хватку. Я едва устояла на уставших, промокших ногах.

Ник тут же протянул руку, чтобы поддержать меня, хотя Суррей еще держал меня за другой локоть. Я ощущала себя хрупкой вилочковой косточкой рождественского гуся, которую двое тянут в разные стороны, чтобы узнать, кого ждет удача. Ник не хотел меня для себя, он просто хотел забрать меня у Суррея, защитить, как обещал королеве. Мне так хотелось, чтобы ложь была правдой, а я знала, что этого никогда не случится. Я еле сдержалась, чтобы не зарыдать во весь голос. Но они оба смотрели на меня, и я должна была играть свою роль.

– Я… мы были вынуждены, как Ник уже сказал, – пробормотала я, – держать это в тайне… пока, пока соблюдается траур.

Наконец граф отпустил меня. Сняв шлем и с торжественным видом держа его в руке, сильно нахмурясь, он сказал:

– Саттон, думаю, ты должен лучше присматривать за своей нареченной. Похоже, ее чуть не убили сегодня, я разберусь в этом. Ну, а теперь у меня еще много дел.

Он повернулся и пошел, звеня шпорами.

– Как я должен был присматривать за тобой, когда днем был с ним вместе в пещере, а потом он оставил меня там дожидаться, пока приедут его люди? – спрашивал Ник, усиленно жестикулируя, что было ему несвойственно. – Тебя ведь и вправду могли убить! – повторял он, но я ждала более заботливых расспросов. Он потянул меня в первый попавшийся альков.

Уперев руки в бока, я обрушилась на него:

– Ты бы мог дать мне возможность справиться с ним, и тебе не пришлось бы лишаться своего козыря, объявляя о нашем фальшивом обручении!

– Да, конечно, я видел, как ты справляешься с ним! Скорее, ты была бы у него в лапах, и дело бы кончилось тем, что ты оказалась бы в его постели, как какая-нибудь девка!

– И ты – среди всех этих опасностей, в разгар наших расследований, действуешь просто из ревности, разве не так? – спросила я. – Что ж, мне это понятно. Сначала я думала, что вы с Сибил влюблены друг в друга.

– С Сибил? Нет, просто королева просила нас поработать вместе какое-то время. Сибил с ума сходит по одному придворному. Он чертовски красив, этот Найджел Вентворт, еще один бывший йоркист, давший обет служить этому королю.

Вдруг ощутив удивительное облегчение и вспомнив стремление Ника продвинуться на службе у Тюдоров, я почувствовала, что мой гнев прошел. Возможно, Найджел Вентворт и был тем человеком, которому Сибил махала с крыши дворца в день турнира. Я поняла, что на самом деле сердилась не на Ника, а на Суррея, но больше всего на себя, потому что из‑за меня убили Сима и чуть было не стала известна наша тайная миссия. Злясь на саму себя, я освободилась от руки Ника и направилась к лестнице.

– Не по главной лестнице, – сказал он, потянув меня назад.

– Да, конечно, – вскинулась я, стряхивая его руку, снова готовая взорваться. – Мне всегда нужно красться незаметно по черному ходу!

– Тише! И я напоминаю, что именно ты, а не я, назвала этот обман относительно нашего обручения «ерундой».

В промокших сапогах хлюпало, я почти бежала по коридору к черной лестнице, а Ник шел за мной по пятам.

– Выкинь это из головы, – я снова чуть не плакала. – Я ведь была на болоте не ради созерцания окрестностей, – бросила я через плечо, пока мы поднимались по лестнице. – Принцесса посылала за мной еще раз и сказала, что она и принц получили дикий чеснок от бродячего торговца на той стороне болота. – Я понизила голос и замедлила шаги. – Пусть нам говорили, что это растение нельзя найти так рано, могли быть отравлены те, что остались с прошлого года.

Широко раскрыв глаза, стоя на одной ступеньке со мной, он только кивнул. Больше мы не обменялись ни словом, пока не дошли до моей комнаты, где я трясла задвижку, пока не вспомнила, что заперла дверь на замок, и не поняла, что потеряла ключ в болоте, а с ним и стрелу, которую собиралась принести в качестве доказательства. Я пробормотала любимое ругательство королевы и разрыдалась.

– Что еще сегодня будет не так?

Ник отвел меня через коридор к себе в комнату и послал слугу найти кого-нибудь, чтобы открыть дверь. Чувствуя себя совершенной дурочкой, неудачницей и – Боже! – страшно тоскуя по дому и сыну, я сидела на стуле, который Ник предложил мне, и плакала. Тогда он заставил меня встать, сел сам и посадил меня к себе на колени. Мне хотелось вскочить и быть сильной самой, без всякой помощи, но я только прижалась к нему, как будто он был единственной моей опорой в этом колеблющемся мире.

* * *

– Расскажи мне что-нибудь об убийце Сима, кроме того что он хороший лучник, – попросил Ник, когда прошло довольно много времени после того, как мою дверь открыли запасным ключом. Позвали мою горничную Морган, чтобы она помогла мне выкупаться и переодеться в шерстяное дневное платье цвета бордо. От боли в ногах и руках и ужаса пережитого мне хотелось не только плакать, но и улечься спать в собственную постель, но мы сидели друг напротив друга за маленьким столиком в моей комнате.

– Из того, что ты мне рассказала, – продолжал Ник, – я могу согласиться с тем, что убийца Сима может оказаться этим бродячим торговцем-отравителем или браконьером. Он может быть и тем и другим.

– Я видела его издалека, когда он уходил, – объяснила я. – Мне показалось, он высокий. В плаще, но без капюшона. Похоже, у него светлые волосы, может быть, седые, но это не точно. Собирался дождь, было туманно, и в какой-то момент он, казалось, просто исчез…

Ник вскочил.

– Исчез? Эти места действуют на тебя, – сказал он, шагая по комнате к окну и обратно. На улице все еще шел дождь: по толстому стеклу бежала вода. – Сначала тебе показалось, что старуха Фей выглядит молодой, – обвиняющим тоном продолжал он. – Здешний свет шутит шутки с твоими глазами. Я не хочу слышать чушь, вроде утверждений, что Глендур появляется из тумана и исчезает в нем или что лорд Ловелл растаял в воздухе во время сражения с королем!

– Лорд Ловелл? Да ты помешан на своем лорде Ловелле! Но ты же сам видел мужчину на стене замка, когда мы хоронили сердце принца, – настаивала я, уперев руки в бока. – Не призрак Глендура, но, возможно, того же самого человека, который испортил знамена принца и стены кромлеха. Новый Глендур, как сказала старая Фей.

– Но кто это, черт возьми? Это живой человек, и мы должны выяснить, кто он! – Ник провел рукой по волосам и понизил голос. – Верайна, тебя чуть не убил какой-то чертов призрак, как ты его описываешь, к тому же люди Суррея не нашли ничего, кроме двух стрел! Если бы мне в руки попала хоть одна из них, я попытался бы что-нибудь выяснить по оперению, хотя это нелегко, потому что здесь, можно сказать, все лучники! Меня так и подмывает посадить тебя под замок в этой большой каменной крепости, но ведь ты все равно найдешь опасность на свою голову!

– Это нечестно. Теперь ты ведешь себя так, словно это место действует на тебя!

– Нет, на меня действуешь ты. Мне нужна твоя помощь, и королева рассчитывает на тебя, но я не хочу, чтобы ты пострадала! Ладно, давай успокоимся, – сказал он, вновь садясь на стул, – и допустим, что этот браконьер-торговец каким-то образом отравил принца и пытался убить и принцессу Екатерину. Убить наследника Тюдоров все равно, что выиграть сражение. Коварное, искусное, не простое убийство. – Он произносил эти слова, глядя куда-то вдаль. – И он стремится убрать каждого, кто попадается ему на пути.

– Вроде меня? – спросила я. – Ну да, иначе зачем он преследовал меня, если я не видела его лица и не смогла бы узнать его? А что, если человек, убивший синьора Фиренце в крипте и преследовавший меня, это он же? Возможно, он собирается убивать всех, кто служит Их Величествам, или он думает, что я знаю что-то, чего на самом деле не знаю. Но откуда он мог получить такие сведения обо мне? Я один раз испугалась, что королева хочет заставить меня замолчать из‑за сделанных статуй.

– Думаю, королеве мы можем доверять. Но мы должны найти этого торговца, неважно, он же лучник или нет. Это может быть любой недовольный валлиец, который продолжает хотеть свободы от англичан, или сторонник Йорков, так как в этих местах их много. В конце концов, нам известно, что это не Суррей, так как он был с нами, когда мы хоронили сердце Артура, а потом вместе со мной в кромлехе.

– Но этот человек осознает свою ответственность, он любит быть в курсе дела. Возможно, Суррей хотел забрать меня в свои апартаменты, чтобы расспросить, что мы с тобой здесь делаем.

Ник покачал головой.

– У него были другие планы на твой счет. Я понял по его виду.

– И что, мы можем полностью доверять ему?

– Я бы рискнул. С йоркистскими симпатиями Суррея покончено. Он знает, что его будущее связано с Тюдорами, и, как я ни зол на него, думаю, он ставит на короля. Нужно только помнить, что он отъявленный авантюрист, а кроме того, привык брать, что хочет, несмотря на жену и целый выводок детей. Ты не должна оставаться наедине с ним, какие бы предлоги он ни выдумывал, чтобы «допросить» тебя. Ты прекрасная, желанная женщина, Верайна, даже когда с твоих мокрых волос стекает болотная грязная вода.

Посреди наших споров и рассуждений эти слова мгновенно обдали меня теплом.

– Я вижу его светлость насквозь, – настаивала я, стараясь придерживаться темы. – Он даже сначала неверно произнес мое имя, хотя я была у него с сообщением о кромлехе на несколько часов раньше в этот же день. Он назвал меня Вероникой.

Ник потянулся через стол, чтобы взять меня за руки. Тень улыбки появилась в уголках его рта, но голос звучал совершенно серьезно.

– Если я не сказал этого ясно раньше, Верайна, я ценю в тебе гораздо большее, чем красивое лицо и тело.

Как этому человеку удается обезоружить меня откровенными высказываниями, которые не кажутся цветистыми, но от которых во мне все переворачивается, а груди и бедра трепещут? Нас слегка качнуло друг к другу, и я уже предчувствовала поцелуй. И чуть не подпрыгнула, услышав стук в дверь. Я без большой охоты открыла и увидела за дверью одного из людей графа Суррея, того, кто приносил в его покои доспехи. Он же был среди тех четверых, кто поехал на болото. Ник подошел и стал в дверях рядом со мной.

– Должен тебе сказать, миссис Весткотт, – сказал этот человек, – что люди графа не нашли ничего из того, о чем ты говорила. Ваших двух коней и тела Сима Бентона нигде не было видно, хотя мы провели довольно много времени, прочесывая местность. Я должен спросить, ты уверена, что он был мертв?

Я ахнула, услышав эти ошеломляющие новости.

– Несомненно, – ответила я. – Я трогала пульс у него на шее, стрела попала ему в горло, так что он вряд ли мог куда-то уйти.

– Но мы видели бычка, украденного браконьером из королевского стада, частично разделанного, – сказал он. – И вот еще две интересные вещи, которые, сказал граф, надо отдать тебе. – Он поднял с пола деревянный ящичек без крышки с прибитой к нему кожаной шейной лямкой. – Какой-то ящик бродячего торговца, мы забрали его, но внутри ничего не было – дождь смыл. Мы нашли в болоте две стрелы. Одну мы отдали графу, другую он послал тебе. – Он вытащил из‑за пояса стрелу с влажным древком и оперением и протянул мне. – Тогда доброго вечера вам обоим, – закончил он и ушел.

Когда я собиралась закрыть дверь, Ник взял у меня обе вещи. Он внимательно рассмотрел стрелу.

– Не думаю, что стóит идти к принцессе, чтобы удостовериться, тот ли это ящик, – сказал он. – Тот, кого мы ищем, непредсказуем, он уничтожает следы убийства, но оставляет измазанные кровью испорченные вещи в пещере, если это один и тот же человек. Давай пока спрячем это к тебе под кровать.

– Нет… нет, я не хочу держать их здесь. Забери с собой.

– Хорошо. Мы поговорим подробнее обо всем завтра, когда поедем в деревню к аптекарю. Дело прежде всего, но наше обручение…

– Наше притворное обручение, – перебила я. – Мы пока будем использовать его для нашей цели, но я не стану требовать с тебя выполнения обязательств.

– Но, возможно, я стану требовать с тебя выполнения этих обязательств. Пока я откладываю решение, а в будущем, может быть, мы решим это вместе, – сказал он. При этом выражение лица его оставалось мрачным, он крепко держал стрелу и ящичек торговца. Быстро поцеловав меня, он тихонько закрыл за собой дверь.

Колени у меня дрожали. Я заперла дверь на задвижку. Затем, чтобы прийти в себя, прислонилась к толстой деревянной двери, разрываемая ненавистью к нашему неизвестному врагу и все усиливающейся любовью к Нику.

Глава восемнадцатая

– Верайна, – сказал Ник, – я поместил тебя в похоронной процессии рядом с собой и вместе с другими охранниками. Мы поедем прямо за гробом. Ты должна будешь присматривать за тем, чтобы он не вымок, если дожди будут продолжаться.

– А ты таким образом сможешь присмотреть за ней, – произнес граф Суррей со смешком. – Если эта проклятая погода не прекратится, дороги будут даже глубже, чем болото, в котором я нашел ее.

Я не стала возражать и объяснять, что Суррей не находил меня в болоте. Ник нахмурился, но продолжал излагать свои планы. Не знаю, когда он успел, но он сделал наброски с подписями, иллюстрирующие порядок продвижения пеших и конных участников похоронной процессии принца. Он даже нарисовал несколько лошадей, развевающиеся флаги и задрапированный гроб на катафалке.

Ник разложил свои десять эскизов на угловом столе в большом холле, не обращая внимания на поток желающих отдать последний долг принцу. Слуга графа держал лампу, пока тот рассматривал каждый эскиз, а Ник объяснял их порядок в кортеже.

Время от времени Ник задавал мне вопросы:

– Если небо не прояснится, наверное, бессмысленно нести высокие свечи перед гробом, верно?

– Да, – отозвалась я, стоя по другую сторону стола, чем оба эти мужчины и графов приспешник. – Промокшие свечные фитили не будут гореть и в самом соборе. Но я понимаю, почему должна не упускать из вида гроб. После тряски по разбитым, грязным дорогам его, возможно, нужно будет заново обернуть. Мне понадобится, по крайней мере, еще одна вьючная лошадь для высоких свечей и остальных пропитанных воском холстин.

Внимательно глядя на меня, а не на Ника, Суррей перебил меня.

– Ты ведь найдешь еще одну лошадь для своей нареченной и всяких ее надобностей, правда, Саттон?

Я видела, как Ник, сжав челюсти, сумел удержаться от какого бы то ни было высказывания. Зачем графу поддразнивать Ника? Ему не нравится, когда кто-нибудь кроме него за что-то отвечает? Или ему не по себе получать распоряжения от человека ниже его рангом? Или даже, возможно, из‑за того, что Ник появился вовремя, чтобы вырвать меня из рук его светлости? Во всяком случае, сегодня я выглядела как женщина, потому что решила отказаться от своей насквозь промокшей одежды и от переодевания в мальчика. Надо смелее противостоять графу, сумела же я в конце концов справиться с Кристофером. Суррей продолжал бросать на меня похотливые взгляды, пока Ник показывал то или другое на своих эскизах, но я просто не обращала на него внимания, хотя он был официальным посланником короля.

Наконец все было согласовано, нас отпустили, и мы с Ником встретились в коридоре между нашими комнатами. Он сказал:

– Хотелось бы мне, чтобы ты могла завернуть нас обоих в эту непромокаемую ткань, если мы выберемся навестить аптекаря. Дождь не сильный, но неотвязный, вроде графа.

Я искренне согласилась. У меня не было никакого желания спорить. Нам еще нужно было поработать для Ее Величества.

– Нам будет нужен Райс, чтобы показать дорогу или ты знаешь, где аптека?

– Сомневаюсь, что в таком небольшом селении найдется больше одной аптеки, – раздраженно произнес Ник. Кроме того, что его злили проявления внимания ко мне со стороны Суррея, он, несомненно чувствовал, что мы зажаты в клещах времени – скоро пора уезжать, а мы еще так и не обнаружили необходимых доказательств.

* * *

Когда мы прискакали сквозь дождь и туман в серую каменную деревню Ладлоу, я в который раз поняла, что Уэльс – это место из другого мира, которое околдовывает приезжих. И сейчас в этой окутанной туманом деревне каменные стены, казалось, смотрят хмуро и плачут. Со времени нашего приезда странные вещи начали казаться обычными: героические призраки прошлого приходят и уходят, женщина в летах иногда выглядит молодой, человек появляется и исчезает по желанию. Прошлое мешалось с настоящим, и мне стало представляться, что все здесь идет так же, как когда Глендур сражался за свободу и когда йоркист Ричард Глостер, будущий король, жил в Ладлоу со своими сторонниками, а они до сих пор рыскают в этих мокрых лесах и топких болотах. Ник тоже нервничал, так как появление и исчезновение нашего врага напоминали ему его главного недруга, лорда Ловелла. Во всяком случае, если этот человек, как считают, скрывается на континенте, он вряд ли может быть зачинщиком всего этого беспорядка здесь. Несмотря на то что мы еще не могли ответить на вопросы королевы о смерти ее сына, я считала дни до нашего отъезда из Уэльса.

Вот и сейчас я столкнулась с другими вещами, которые, вопреки ожиданиям, оказались не такими, как в Англии. В этих отдаленных областях тюдоровского королевства не было такого заведения, которое в Лондоне называется аптекой. Когда мы спросили, где находится аптека Гарнока, женщина переспросила:

– Что? А, вы имеете в виду травяную лавку? Персиваль Гарнок трав-ник, – произнесла она по слогам, как если бы мы плохо соображали. – Это дальше, вон в том направлении.

Я не увидела ни знакомого феникса, собирающегося взлететь, ни высунутого языка с таблеткой на нем, обычно изображаемых на вывеске над дверью, – лишь грубо нарисованное растение, название которого я не определила.

Когда мы постучались и назвали себя, Персиваль Гарнок, лысеющий, худой и не такой разговорчивый, как сын, в ответ поклонился и жестом пригласил нас войти. Как только мы вошли в травяную лавку, меня охватила тоска по вещам, которые я так любила. На рабочем прилавке стояли весы и гири, как в моей свечной мастерской. На полках, среди флаконов, ступок с пестиками и пузырьков с сиропами, я увидела куски пчелиного воска, едва ли предназначенного для изготовления свечей.

– Чтобы делать грудной пластырь, миссис, – сказал господин Гарнок, проследив за моим взглядом.

– Вы держите пчел? – спросила я, рассматривая ряды маленьких выдвижных ящичков и полки с оплетенными бутылками для кислоты, воронками, колбами. Я пояснила: – Мы не можем заводить их в городе, приходится привозить воск из деревни, чтобы делать свечи.

– О да, там позади, у ручья, где мои сыновья любят ловить рыбу, да, да, – объяснил он, показывая рукой в окно, сплошь залитое дождем. Я понимала, что пора перестать предаваться тоске по сыну и по мастерской, потому что Ник нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

– Ваш сын Райс оказал нам большую помощь как проводник, – сказал Ник аптекарю.

– Для него было честью оказаться там, – отозвался Персиваль Гарнок со вздохом, – увидеть слова Глендура, начертанные на стене кромлеха – такая честь!

Ручаюсь, Ник был готов хорошенько стукнуть травника. Его выводило из себя то, что у Глендура и Ловелла один и тот же девиз, и что валлийцы трепещут перед своим «призраком», в то время как он ненавидел своего главного недруга. Резкость не помогла бы нам получить ответы или попросить об услугах Райса в будущем, поэтому я быстро заговорила.

– Мы пришли в надежде, что вы поделитесь с нами вашими знаниями о травах, господин Гарнок.

– Хорошо бы доктора принца подумали об этом до его смерти. Все, что они сделали, – это послали за травами для бальзамирования, когда он уже скончался.

– А что бы вы рекомендовали для его лечения? – задала я вопрос.

– У меня этого немного, но я бы мог быстро получить от старухи Фей, которая живет в лесу. Розмарин, да, для кашля и против легочных заболеваний. Я послал Райса принести от нее для других больных, но он пока не вернулся. А еще доктора принца спрашивали меня, мог ли единичный случай потливой горячки заразить принца, но Нарн Ромни даже не потел!

– Господин Гарнок, – включился в разговор Ник, – что вы знаете о диком чесноке в этих краях? Его уже можно собирать?

– Скоро будет можно. Через неделю или две, а сейчас если только на солнечных местах, но не уверен.

– Вы не знаете бродячего торговца, который мог бы продавать его?

– Вроде нет. Кроме того, вам нужен кто-нибудь со знанием трав, как у меня или у старухи Фей, чтобы быть уверенным, что в это время года получишь то, что надо. Могу поклясться, эта женщина живет здесь так долго, что знает все, да, да, знает.

Вспомнив о нашем разговоре с Фей, я вздрогнула и заставила себя вернуться к обсуждаемой теме.

– Что вы имеете в виду, когда говорите «получишь то, что надо»? Можно ли перепутать чеснок с диким луком? – Вчерашний разговор с Симом не выходил у меня из головы. Сим сказал, что его бабушка готовила ему тушеного кролика. Жива ли еще его мать, чтобы оплакать сына? Она, без сомнения, гордилась тем, что он служит Их Величествам. Должна ли я буду, вернувшись в Лондон, разыскать и утешить ее? Может быть, дать ей денег? Нужно ли говорить, как я раскаиваюсь, что взяла его с собой, как я понимаю, какую боль причиняет потеря сына?

Но мои раздумья мгновенно прервались при словах господина Гарнока:

– Иногда дикий чеснок путают с луговым шафраном, который появляется даже раньше, чем чеснок. Они похожи, да, действительно. Но шафран ядовит, поэтому обязательно нужно удостовериться, чеснок это или шафран. Лошади или коровы, когда пасутся, иногда наедаются шафрана, заболевают или быстро умирают.

Ник впился в меня взглядом. Ядовит? Заболевают и умирают? Бродячий торговец перепутал шафран с чесноком, и принц тоже. Или это был не торговец, а отравитель, знавший разницу и слышавший от Фей, от кого угодно, что принц хочет заполучить чеснок, любимую пряность и любовное зелье. Жуткое зрелище мертвого бычка в болоте мелькнуло у меня перед глазами. Может быть, этот торговец-отравитель убил его тоже с помощью лугового шафрана? Но зачем есть отравленное мясо? Или мясо было откуда-то еще, а по какой-то причине сердце этого большого животного было единственным, что нужно этому человеку? Господин Гарнок подошел к занимавшим всю стену маленьким ящичкам, открыл один, достал из него что-то деревянным пинцетом, висевшим на стене.

– Если коснуться его, вреда не будет, но я предпочитаю, чтобы во флору не попадали чешуйки кожи или грязь. Засушенный луговой шафран – последний, оставшийся с прошлого года, – сказал он. И показал нам сухое растение. Оно напоминало засохший крокус, но без цветка.

– А каковы характерные признаки отравления луговым шафраном? – спросил Ник.

– В малых дозах, отмеренных травником, он помогает при оспе. Но в больших количествах вызывает страшную боль в желудке, – объяснил он, кладя растение в небольшой бумажный пакет и вручая его мне. – Во рту все горит, затем жажда и трудности с глотанием. Рвота, непроизвольное мочеиспускание, затрудненное дыхание, затем смерть, в зависимости от размеров, сил и состояния здоровья жертвы. Но неужели вы предполагаете, что принц…

– Нет, нет, ничего подобного, – возразил Ник. – Мы просто спрашиваем и признательны вам за вашу мудрость и рассудительность. Он вытащил из кожаной сумки два золотых соверена и положил их рядом на прилавок, придерживая пальцами, – целое состояние для такой лавки, да и для такой, как моя лондонская.

– Плата за молчание? – прошептал господин Гарнок, широко раскрыв глаза.

– Вовсе нет, – ответил Ник. – Это вознаграждение за то, что мы возьмем вашего сына Райса с собой, чтобы он принял участие в похоронной процессии и затем поехал в Лондон. Я попробую найти ему место при королевском дворе, а если не получится, возьму его к себе. Он сказал, что у вас есть еще два младших сына, которые больше подходят для торговли травами, и что вы, возможно, будете так добры, что отпустите его на год-другой поискать удачи в Лондоне. Вы так помогли нам сегодня, и я знаю, ваш славный мальчик будет очень полезен тем из нас, кто служит королю. Райсу повезло иметь такого отца, который позволяет ему следовать своему разуму и сердцу.

И тут, к моему удивлению, господин Гарнок перевел взгляд с Ника на меня. Я подумала, он хочет спросить, женаты ли мы, или, скажем, зачем я вчера надевала мужское платье, но, возможно, Райс не рассказывал ему об этом. Если он сумел придержать язык на этот счет – хотя, вероятно, посещение кромлеха «призраком» Глендура вышибло все остальное из головы парня, – он действительно мог бы стать неплохим помощником Нику или королю. Я заметила, что Ник не сказал, что попробует пристроить парня графу Суррею.

Персиваль Гарнок сказал, что он подумает и посоветуется с женой. Когда мы снова оказались на улице под дождем, Ник сказал:

– Я собираюсь доставить тебя в замок, затем съезжу к старухе Фей. В такой дождь она никуда не пойдет.

– Я тоже поеду. Ты не должен ехать один.

– Тебе было плохо у нее в тот раз.

– Мне не было плохо! Она просто странная и все, но здесь большинство людей такие. Кроме того, я хочу послушать, что она скажет о луговом шафране – если она говорила кому-нибудь, что принц ищет дикий чеснок. Именно им могли быть отравлены Их Светлости. Но случайно или нарочно? Мы должны поработать вместе надо всем этим – ты так говорил, и королева тоже!

– Тогда поедем. Я буду как следует приглядывать за тобой – потому что мне приказали, но прежде всего – потому что я этого хочу.

С этими словами он ловко подсадил меня на коня, и мы поехали повидаться с женщиной, которая, на мой взгляд, несомненно, была ведьмой, или, по меньшей мере, обычной валлийской колдуньей.

Королева Елизавета Йоркская

Несмотря на то что мы с королем делили скорбь по поводу кончины Артура, траур в конце концов помог мне снова собрать вокруг себя своих дам. Сначала мне хотелось горевать одной, но их разговоры и их несомненная забота отвлекали меня. Никак не получалось вычеркнуть из памяти эту ужасную посылку с сердцем. Сердце принадлежало не человеку, сказал королевский врач, а корове или лошади. Тем не менее король написал послание Николасу Саттону с приказом выяснить, почему оно было послано и что ему об этом известно. Да, в послании содержалось еще и предупреждение: король узнал из источника, которому полностью доверял, что лорд Френсис Ловелл вернулся в Англию, но никто не знал, куда именно и зачем.

– Я хотела вас спросить, Ваше Величество, – сказала Сибил Винн, подняв глаза от пялец. В данную минуту мы оставались с ней наедине, остальные дамы повели левреток на прогулку во внутренний двор замка. – Я слышала, Ник Саттон срочно вернулся в Уэльс. Он скоро будет здесь?

– Мне казалось, ты имеешь виды на Найджела Вентворта.

– О да. Я спрашиваю о Нике просто по-дружески.

– Я решила так после того, как Найджел сделал тебе такие чудесные подарки, – я намереваясь отвлечь ее от разговора о том, почему Николас был послан назад в Уэльс. – Мне очевидно, кому принадлежит сердце Найджела и, надеюсь, его будущее. Даже Его Величество заметил, как твой поклонник в тебе души не чает.

– О, неужели и Его Величество? Надеюсь, он знает, какой Найджел прекрасный человек и как он всем сердцем предан и хочет служить.

– Именно об этом я говорила. Всем сердцем, которое, надеюсь, принадлежит тебе, Сибил. Но тебе следует хранить девственность, пока ты не будешь уверена, что ему нужна жена, а не просто любовная связь. До случившегося несчастья я все ждала, что Найджел попросит разрешения на вашу помолвку, и, ручаюсь, он сейчас просто ждет окончания траура – официального окончания, – добавила я со вздохом. – Для меня траур никогда не кончится.

О, я понимаю, – защебетала Сибил, держа иголку на весу над работой. – Просто мы с Ником вместе выполняли ваше задание, поэтому я поинтересовалась, чем он сейчас занят.

– Я признательна тебе и высоко ценю твою деликатность при сопровождении Верайны Весткотт во дворец, – попыталась я еще раз переменить тему.

– Я никогда не говорила Вам этого, но можно ли доверять этой торговке свечами? Конечно, она должна гордиться сделанной работой, этими изумительными скульптурами. Она и Ник нравились друг другу, я думаю, если иметь в виду ее положение здесь – и в жизни. Да, это все позади, она вернулась в свою лавку, и, надеюсь, она удержится от искушения похваляться тем, что она здесь делала.

Я немного помолчала, положив руки на колени. Я замечала дружеские отношения Верайны и Николаса. Он честолюбив, и я всегда считала, что он постарается вступить в престижный брак. Я не хотела, чтобы он просто играл чувствами моей восковой женщины, и сказала ему, что он может объявить в Уэльсе об их обручении только при необходимости защитить их репутацию или продолжать дальнейшие расследования. Не перешла ли я здесь какие-то границы? Не перешли ли границы сами Верайна и Николас по отношению друг к другу?

– Верайна Весткотт состоит у меня на службе. Она прекрасно режет по воску и прекрасно делает свечи. И не распространяй слухи, это неподобающее занятие. – Больше я ничего не сказала.

– Как скажете, Ваше Величество, – отозвалась она, нисколько не смутившись, и вернулась к своему рукоделию. Но затем, сдвинув брови, снова подняла взгляд от работы. – Как Вы считаете, это слухи, что сэра Джеймса Тиррелла, который был заключен в Тауэр, допрашивали относительно ужасных преступлений прошлого, а не только по поводу его недавнего неповиновения королю?

Я чуть не выронила книгу. Никто не должен был знать, о чем допрашивают Тиррелла! Неужели кто-то распускает слухи о том, что он замешан в убийстве моих дорогих братьев?

– Что это за слухи? – резко спросила я. – Что именно говорят? И кто говорит?

Казалось, ее испугала моя горячность.

– Не припомню, кто это говорил. Я как-то слышала, что Тиррелл в Тауэре и что его допрашивают не только по поводу того, что он отказался вернуться в Англию, когда ему было приказано. О Ваше Величество, я лишь хотела спросить про Ника, а теперь я совсем расстроилась, и вы тоже. Простите меня.

– Хорошо, но сейчас оставь меня. И не слушай и не передавай всякие сплетни о Николасе Саттоне, Верайне Весткотт, Джеймсе Тиррелле или о ком другом!

– Да, Ваше Величество. – Она воткнула иглу в работу, встала и резким движением расправила юбки. Мне вдруг показалось, что она довольна собой, несмотря на мой выговор. Сибил присела в быстром реверансе и вышла за дверь.

Я сожалела, что потеряла над собой контроль, но, по всей видимости, многое, слишком многое уже вышло из-под моего контроля. Если разошлись слухи о допросе Тиррелла, не станут ли его ответы тоже публичным достоянием? И, хотя до Сибил Винн дошли слухи об этом, неужели я буду последней, кому станет это известно?

Миссис Верайна Весткотт

После двух неудачных попыток мы нашли дорогу к поляне Фей. Дождь превратил лесную тропинку в болото, и это раздражало меня. Кроме того, мы слышали чье-то пение, которое приближалось к нам. Райс говорил, что Фей не рискует выходить в непогоду, быть может, это поет она?

– Оставайся сзади, – прошептал Ник, вытянув из ножен шпагу. Слава Богу, это оказался Райс. Он шел по высокой траве пешком, смотрел вниз и напевал странным фальцетом. Ноги его погружались в воду почти до краев сапог, и, несмотря на фетровую шляпу, с которой капало, ко лбу прилип клок мокрых волос.

– О, милорд – и миледи, – сказал он, а Ник в это время засовывал шпагу в ножны. – Если вы хотите увидеть Фей, то ее здесь нет. Я пришел взять у нее розмарин. И, – он понизил голос, так что я едва разбирала слова из‑за шума дождя, – похоже, она исчезла.

– Исчезла? – строгим тоном спросил Ник. – Что ты хочешь сказать?

– Ее следы видны на грязи, а потом – ха! – исчезают.

Я не понимала, о чем он говорит, и Ник, вероятно, тоже, потому что, нахмурившись, повернулся и кивнул мне, затем сказал пареньку:

– Мы были у твоего отца и спросили разрешения воспользоваться твоими услугами, что сейчас и сделаем. Вот, я подтяну тебя кверху, ты поедешь позади меня.

– Что он сказал, милорд? Я смогу поехать с вами в город Лондон?

– Он сказал, что должен подумать и посоветоваться с твоей матерью.

Ник посадил парня на своего коня, и мы поехали дальше. Боже, сердце билось так, что дождя не было слышно. Райс принялся благодарить Ника за разговор с отцом, затем тоже затих.

– Фей! – крикнул Ник, когда мы выехали на поляну. – Фей!

При звуках его голоса две хищные птицы, сидевшие на трубе, из которой не шел дым, поднялись и улетели. Райс показал место на земле, и мы медленно его объехали, нагибаясь, чтобы посмотреть. Здесь дождь был не так заметен, потому что мы оказались под большим дубом, листья которого уже развернулись.

– Видите? – спросил Райс. – Дождь все размыл здесь, но ее следы – она подволакивает одну ногу – идут от ее хижины ровно досюда, а потом ничего. Она дошла до этого места и исчезла.

– Я вижу отпечатки конских копыт на тропинке, идущей рядом, – заметил Ник. – Она, наверное, дошла до этого места, и тут ее подхватил всадник, как я тебя только что.

– Нет, – сказала я, прежде чем Райс успел отозваться. – Конские следы слишком далеко от нее, если она – если она не совершила прыжок.

– Или не полетела, – добавил Райс.

– Что-нибудь из хижины пропало? – спросил Ник.

– Я не заметил, милорд. Хотя… Валлийское знамя, которое ей подарил принц, исчезло, может быть, она спрятала его куда-нибудь для сохранности.

– Может быть, кто-то приходил сюда, чтобы его украсть, – предположила я, вздрогнув от струйки холодного дождя, побежавшей по моей спине, несмотря на плащ и капюшон. Неужели кто-то изрезал и осквернил это знамя, как те, что мы обнаружили в кромлехе?

– Вряд ли это вор, – сказал Райс. – Во всяком случае, не из наших мест. Никто не захочет причинить вред Фей – она особый человек здесь, вроде Глендура.

Мы сошли с коней и осмотрели хижину. Пепел в очаге был чуть теплым, но он мог остаться таким с вечера. На ее заваленном всякой всячиной рабочем столе Райс нашел пучок засушенного розмарина, без сомнения, предназначенного для травяной лавки Персиваля Гарнока, но боевого знамени нигде не было видно.

– Она не особо следила за порядком, но я вижу следы борьбы, – заметил Ник.

– Пожалуй, я соглашусь, – сказала я, показывая на опрокинутую корзину, из которой высыпались листья, напоминавшие сухой луговой шафран.

– Погоди, – велела я Нику, который заглядывал под кровать. Я вынула из пакета растение, которое дал мне травник, и мы сравнили его с рассыпавшимися листьями. – Похоже, это то же самое растение, – прошептала я. – Райс, ты не знаешь, что у нее хранится в этой маленькой корзинке?

Парень нагнулся, понюхал листья и попытался рассмотреть их в полутьме хижины.

– Похоже на дикий чеснок, но пахнет иначе. Мне очень жаль, но я не очень разбираюсь в корешках и листьях. Это одна из причин, по которым отец может отпустить меня.

Но мы с Ником почти не слушали его.

– Возможно, Фей была связана с бродячим торговцем, – предположила я. Она снабжала его, но знала ли она, для чего ему нужно это растение? Может быть, она убежала, потому что он вернулся предупредить ее, что мы подобрались слишком близко?

– Ну, она могла предположить это и в наш первый визит.

– Мы тогда еще не знали, какие вопросы нужно задавать.

– Давайте, несмотря на дождь, осмотрим все вокруг, – предложил Ник, и мы пошли за ним.

Хищные птицы, улетевшие при нашем приближении, вернулись на крышу с еще двумя своими сородичами.

– Что-то здесь нехорошо, – сказал Райс, хотя это было и без того понятно. Птицы сердито смотрели на нас и не собирались улетать.

Ник стал приглядываться к следам, которые дождь еще не размыл, потому что их частично защищал дуб. Я пошла следом за Ником, а Райс оставался чуть позади, держа лошадей. Какие-то странные вещи творятся здесь, подумала я, не могла она улететь. Мы неверно читаем эти следы. Ведьмы действительно летают, но это не решение задачи.

Я откинула капюшон и взглянула наверх, смаргивая дождевые капли. На дереве, прямо над нами, на суку, свисая на веревке, затянутой вокруг шеи, покачивалось насквозь промокшее мертвое тело Фей.

Глава девятнадцатая

Из моей груди вырвался крик. Ник шагнул ко мне, встал сзади и посмотрел вверх. И тут же схватил меня за плечи. Я слышала, как к нам подбежал Райс.

– Повесили? – воскликнул он. – Кто же посмел это сделать?

Я не могла отвести взгляда от Фей. Ее промокшее серое платье прилипло к худому телу. Частично скрытая листвой, со связанными за спиной руками, она, казалось, танцует под порывами ветра. Веревка, на которой она висела, была привязана к суку прямо над нашими головами.

– Райс, возьми коня миссис Весткотт и привези сюда шерифа Ладлоу, – приказал Ник. Больше никому ничего не говори. Привези его сюда. Быстрей!

Парень повиновался, а Ник обратился ко мне:

– Мы должны оставить ее там, пока не посмотрит шериф. Он может вызвать для этого графа или бейлифа из замка. Будь я проклят, если собираюсь снова дать себя допрашивать Суррею. Королева возложила свое бремя на нас, а не на него. В целях безопасности уйди в хижину.

– Я останусь с тобой.

– Мы оба войдем внутрь и будем охранять ее оттуда. Здесь мы можем послужить мишенью вешателю, который умеет обращаться с луком и стрелами. – Пошли, – настойчиво сказал он и повел меня назад в хижину Фей, потянув за собой коня, который перегородил открытую дверь, так что мы могли смотреть либо поверх крупа коня, либо из-под него.

– Ты думаешь, это сделал он, бродячий торговец? – спросила я дрожащим голосом.

– Не знаю, что и думать, но пытаюсь разобраться. Я посылал людей обыскать все окрестности замка с целью обнаружить тайный ход – ведь кто-то стоял на стене замка и наблюдал, как мы хороним сердце принца. Во многих замках и старинных домах есть древние тайные ходы – на случай осады. Но они не нашли ничего. Я задавал вопросы на соседних фермах и в деревне, показывая им набросок стрелы, извлеченной из болота, чтобы посмотреть, не сумеем ли мы найти кого-то, фанатично преданного делу йоркистов, человека, рискнувшего убить наследника Тюдоров.

– Но, как предполагается, мы с тобой должны работать вместе. А я ничего об этом не знала.

– Я говорю тебе сейчас. Чувствую себя беспомощным, способным только разогнать этих хищников – птиц, я имею в виду, – добавил он тихонько, держа коня за узду, чтобы не убежал, и крикнул на затаившихся птиц, которые теперь сидели на дубе. Они взлетели, покружили и вернулись.

– Ник, я понимаю, что не должна была идти исследовать болото без тебя. Мне жаль, что там оказался Суррей. Но это не значит, что я не доверяю тебе или…

– Это значит, что тебя могли убить, а ты под моим присмотром!

– О‑о! Ты беспокоился, что королева сочтет тебя виноватым. Теперь я поняла. Твой долг, твое будущее поставлено на карту, особенно с тех пор как ты оказался в неловком и прискорбном положении, сказав лорду-казначею, графу Суррею, что мы обручены.

– Не желаю слушать этот вздор. Если хочешь спорить, то давай отложим.

Он продолжал смотреть на дверь, ни разу не взглянув на меня, отчего я рассердилась еще сильнее.

– Это ведь правда? – настойчиво спрашивала я. – Ладно, я соглашусь с тобой, что наш долг перед Ее Величеством более важен, чем какое-то мнимое обручение.

Он хмуро посмотрел на меня и вновь отвел взгляд.

– Клянусь, я с ума схожу из‑за тебя. От разочарования, от желания. А теперь тише, чтобы мы могли слышать не только, как дождь стучит по крыше, но и как к нам кто-то подкрадывается.

Я продолжала, но уже шепотом. Он сумел прогнать мой гнев, и теперь мне было страшно от того, как разворачиваются события. Убиты Фиренце и Сим, а теперь вот это. Я легко могла стать еще одной жертвой.

– Ник, случилось две ужасных вещи, две смерти здесь, в Уэльсе. Я все понимаю, но неужели ты должен нападать на меня?

Он обернулся и схватил меня за плечи.

– Нападать на тебя? Я пытаюсь уберечь тебя. А этот девиз на стене пещеры … и то, как твой преследователь, которого искали люди Суррея, бесследно исчез… отравление принца… а теперь это… Верайна, если лорд Ловелл вернулся, намереваясь причинить зло, и я не сумею остановить его, не пытайся найти его, хорошо?

Эти слова потрясли меня, я поняла, что Ник, мой сильный, несгибаемый Ник, испытывает страх. Я кивнула в знак того, что поняла, и подняла руки, чтобы взять его за запястья, несмотря на то что он держал меня. Казалось, мы поддерживаем друг друга в центре все сметающего шторма, и я знала, что, по меньшей мере, мы служили утешением друг другу.

Какое-то время мы с Ником стояли молча, словно статуи, но потом он крикнул, чтобы отогнать хищных птиц. Когда сломя голову прискакали Райс с шерифом, Ник и шериф по имени Каргон Дилан, дородный человек с черной бородой, сняли старую Фей с дерева и опустили на землю. Я вышла из хижины, несмотря на предупреждения Ника.

– Никогда не думал, что увижу ее смерть, – шериф Дилан покачал головой и громко вздохнул. Оба мужчины – и Райс – время от времени бросали взгляды на поляну и деревья. – Клянусь, в ее духе было бы вскочить сейчас и броситься в лес. – Он стянул с головы шапку, и, несмотря на дождь, Ник и Райс последовали его примеру. Чтобы не отставать от них, я откинула капюшон. Дождь, хоть и холодный, был приятен. Он омыл мое лицо.

– Я немедленно пошлю за коронером, и мы посмотрим, кому было нужно заставить замолчать Фей или причинить ей вред, – пообещал шериф. – Поскольку дождь превратил дорогу местами в непроходимую, процессия отправится завтра, чтобы не опоздать ко времени похорон в Вустер.

Ник вскинул голову.

– Кто это сказал? – резко спросил он.

– Сказали из замка, передали от графа. Всей деревне приказали выстроиться вдоль дороги на заре. Мне надо присмотреть за этим, значит, разбираться с убийством Фей придется позже. Надеюсь, это не даст возможности тому, кто это сделал, скрыться.

Мы с Ником обменялись взглядами над плечом этого человека. Я просто слышала мысли Ника. Тот, кто это сделал, хочет сделать кое-что еще, а не только скрыться.

Но еще более поразительным, чем заявление шерифа, было то, что как раз перед тем как он прикрыл лицо Фей одним из мешочков для трав, я увидела не мокрые седые волосы, а золотистые пряди, лицо гладкое, а не морщинистое, а шею мягкую и белую, а не посиневшую от веревки вешателя.

* * *

Когда мы вернулись в замок, там царила суматоха. Несмотря на дождь, валлийские и английские приезжие вереницей двигались через подъемный мост в замок, чтобы пройти мимо стоящего в часовне гроба. Слуги упаковывали вещи, деловито сновали взад и вперед. Дождь продолжался, но багаж складывали во дворе. Ник проводил меня до моей комнаты, затем, очень встревоженный тем, что не присутствовал при том, когда граф назначил отбытие, пошел удостовериться, все ли знают порядок процессии.

У себя в комнате я застала Морган, которая складывала мои вещи и убирала их в седельные сумки. Я снова не дотронулась до еды и эля, ожидавших меня на подносе, и спустилась вниз, чтобы съесть что-нибудь с общей кухни, хотя едва сумела заставить себя что-то проглотить. Лицо Фей – ее судьба – мучили меня. На этот раз я удержалась и не рассказала Нику о ее юном лице, которое я увидела.

Я вошла в маленькую комнатку при часовне, в которой мы завертывали тело принца, чтобы убедиться, что высокие черные свечи и пропитанные воском холстины упакованы в такую же водоотталкивающую ткань. Все было сделано как должно, как я приказывала и уже дважды проверяла прежде. Я оставалась там, пока эти вещи не были вынесены и не распределены по седельным вьюкам и частично сложены в повозку. Несмотря на внезапность нашего неясно вырисовывавшегося отъезда и на жуткие погодные условия, я была довольна, что мы направляемся домой.

Я чувствовала себя измученной, но была в таком напряжении, что знала – мне не уснуть. Но отдохнуть было нужно. К сожалению, наш скорый отъезд означал, что принцесса останется здесь одна до тех пор, пока не будет в силах перенести путешествие в Лондон. Я так сочувствовала ей из‑за того, что ей нельзя было проститься с мужем ни прилюдно, ни частным образом. Я молилась, чтобы здесь с ней остался мощный отряд стражников, способных защитить ее.

Поблагодарив Морган за помощь, я дала ей несколько серебряных монет, чему она обрадовалась, и рано отпустила ее. Я легла одетой, в костюме для верховой езды, так что была бы мгновенно готова, услышав, как кричат в коридоре, чтобы разбудить участников похоронного шествия. Мне надо будет отнести свои седельные сумки вниз и найти Ника, который сказал, что, возможно, не будет спать всю ночь. Мне также нужно убедиться, что я не забыла тот луговой шафран, что мне дал Патрик Гарнок, и тот, который взяла из корзинки Фей.

Фей, висящая на дереве, и хищные птицы, подбирающиеся к ней, ко всем нам… в темноте комнаты, в которой я убегала от человека, гнавшегося за мной… гнавшегося по болоту и стреляющего в меня стрелами, так что я не могла вздохнуть… и бедный Сим с пронзенным горлом, и большая туша, у которой было вырезано сердце, совсем как у принца…

Теперь темнота, окружавшая меня, была такой же, как в крипте под собором. Я слышала, как в моей голове раздавался голос человека, который хотел убить меня, человека, который убил синьора Фиренце. Он хотел убить меня среди гробниц и памятников убитым. Его плащ развевается, он преследует меня на кладбище, где похоронен мой сын, а не сын королевы…

Я вдруг села на постели. Пытаясь бежать, я сбила к ногам простыни. Это был всего-навсего сон, кошмар! Но… но неужели я теперь, по крайней мере, знаю, кто был человек, который преследовал меня в крипте? Его голос…

Надо сказать Нику! Я подбежала босиком по холодному каменному полу к двери и обнаружила, что дверь заперта. Ложась, я оставила свечу зажженной, но она догорела. Темнота. Мне и снилась темнота, в которой я должна была оставаться до самой смерти. Если Ник у себя в комнате – который сейчас час? – мне надо рассказать ему, что мне удалось вспомнить.

Я все-таки сумела открыть дверь и шагнула в тускло освещенный коридор и тут же споткнулась о лежащее на полу тело.

Ахнув, я опустилась на колени. Ник! Это был Ник!

Королева Елизавета Йоркская

– Моя дорогая Элизабет, разумеется, люди, как вельможи, так и слуги, будут болтать. – Король пытался успокоить меня после того, как я пересказала ему то, что услышала от Сибил. – После того как я сделал этот шаг, приказал допросить Джеймса Тиррелла относительно того, виновен ли он или только замешан в смерти твоих братьев, я готов к тому, что об этом будут кричать во весь голос. Я был осторожен настолько, чтобы не касаться вновь этой темы, но передумал. Справедливость должна восторжествовать, и твои постоянные муки по поводу исчезновения королевских отпрысков должны быть облегчены. Я думаю, Тиррелл расскажет моим следователям все под принуждением.

– Под принуждением. Ты собираешься подвергнуть его пыткам, чтобы заставить говорить?

– Я сначала пригрожу ему пытками, затем прикажу применить их, если буду вынужден. Я ручаюсь, имея в виду то, что ты убеждала меня в течение недель, что ты вряд ли будешь недовольна.

Это была первая ночь, которую мы провели в постели вместе с тех пор, как узнали о смерти Артура, но ни у кого из нас не возникло иного желания, чем поделиться силами, которые у нас были. Это помогло нам поговорить об умершем сыне и только что появившихся надеждах на нашего наследника Генри. Мальчик не будет провозглашен принцем Уэльским, пока Екатерина не вернется к нам из Ладлоу, и мы не убедимся, что она не беременна, потому что потомок Артура сделает Генри вторым в очереди к трону. Но я не могла удержаться и не задать вопрос о Тиррелле, несмотря на то что король просил меня предоставить это дело ему.

Я проглотила стоявший в горле комок и сказала:

– Пытки расстраивают меня, Генрих, но я вижу их необходимость. Тиррелл бросил тебе вызов, отказавшись приехать из своей крепости, и его следует заставить рассказать, причинил ли он зло моим братьям.

Рука Генриха нашла мою под одеялом, пальцы его стали похожи на когти, он сильно потерял в весе.

– Ты должна перестать думать о своей вине в гибели братьев, прекратить эту… эту охоту на ведьм, не выискивать, кто мог иметь к этому отношение, или ты будешь огорчаться и болеть, Элизабет. Огромные события, сметающие все на своем пути, не принимают в расчет людские сердца, даже если ты относишься к самым могущественным людям королевства.

– Или даже, я думаю, если ты самый последний помощник конюха или поваренок и потерял того, кого любишь.

– Елизавета Добрая, так они зовут тебя за твое нежное сердце. Спи спокойно, моя любовь, впереди у нас трудные задачи сохранить корону и королевство. Послушай, разве это не звучит, словно я обращаюсь к своему личному советнику или ко всему парламенту?

– Для моего сердца и разума это звучит мудро. Во всяком случае, у нас есть дети и есть мы сами. И, что бы ни случилось, это у нас останется.

Но когда я тихо лежала, чтобы не побеспокоить Генриха, который скоро стал затрудненно дышать, страх снова охватил меня. Страх, что я никогда не узнаю, что случилось с моими дорогими братьями, поскольку придется обвинять кого-то еще, кроме себя. Страх, что, уже потеряв троих детей, я могу потерять юного Генри и его сестер. Страх, что кто-то таится в темноте – кто-то желающий нам зла, – дожидается момента, чтобы снова нанести удар.

Миссис Верайна Весткотт

Слава Богу, Ник сел на своем соломенном тюфяке, который, очевидно, разложил в коридоре. Он поймал меня, когда я начала падать на него. Он спал здесь! В последнее время мне приходилось видеть слишком много трупов.

– Что случилось? – резко спросил он. – Я здесь уже несколько часов.

Он охранял мою дверь! Спал на холодном, жестком полу, чтобы защитить меня. Как я могла не доверять ему, сердиться на него? Я обвила его шею руками, как ребенок, испугавшийся духов.

– Мне приснился кошмар… но, кажется, я знаю, кто преследовал меня! – выпалила я. Тогда он встал, все еще держа меня, быстро протащил в комнату и закрыл дверь.

– Кошмар о том, как ты была в болоте?

– И в крипте, там, дома. Не знаю, правда ли то, что он говорил мне, но я вспомнила, что именно он сказал.

– Кто что сказал? Не торопись и расскажи мне все.

– Это было на кладбище, где похоронена моя семья, и он был там – незнакомец, который заговорил со мной. Теперь я думаю, он следовал за мной нарочно. Может быть, это тот же человек, что стоял в плаще на стене замка, может быть, и тот же, что в крипте и на болоте, но почему? Зачем я ему?

– Верайна, это просто был кошмар. Ты сейчас плохо соображаешь. Просто потому, что человек на стене замка и человек на болоте были в плащах…

– Нет, речь идет о чем-то большем. Да, я видела сон, но сейчас я проснулась.

Ник втащил свой тощий тюфяк в комнату, закрыл дверь и запер ее на задвижку. Он сел на стул, но когда я шагнула к другому, посадил меня к себе на колени.

– Послушай меня минуточку, – сказал он. – Мы сейчас должны рассуждать логически, а не эмоционально. Что касается человека в болоте, я узнал, что оперение стрелы, которое они называют старинным, в этих местах несколько лет назад использовали йоркистские сторонники короля Ричарда, в число которых входил Френсис Ловелл.

– Так, и кто же из нас поддается эмоциям, говоря только, может быть, о своих самых глубоких страхах?

– Хорошо, признаю, что я помешан на том, чтобы найти этого предателя, этого подлеца. Расскажи о своем сне, о своем кошмаре.

– Возможно, когда я отдыхала, мой разум постигал логическую истину. Я помню… мне снился сон о неожиданной встрече, возможно, не случайной, на кладбище Сент-Мэри-Абчерч, неподалеку от моего дома и мастерской. – Я говорила тихонько, но при этом прижималась правым виском к его плечу, так что он хорошо меня слышал. Я ощущала себя защищенной в его руках, поэтому мне было легко говорить. Я не ощущала настоящего страха при той встрече на кладбище, но мое подсознание, мой полусонный мозг, должно быть, распознал опасность или зло, исходившие от этого человека.

– Это случилось в середине ноября, в тот день, когда я приносила свечи в собор Святого Павла для мессы в честь благополучного прибытия из Испании принцессы Екатерины. По пути я зашла взглянуть на могилу сына, и какой-то человек вошел в кладбищенские ворота вскоре за мной. Я не знала его и сначала о нем не думала. Он кивнул мне, затем ушел. Я вспомнила его черный плащ с капюшоном, развевавшийся по ветру и цеплявшийся за шпагу.

– Вряд ли похожие плащ и шпага могли навести тебя на след, – сказал Ник. – Может быть, у него был с собой колчан со стрелами, кроме шпаги?

– Нет, но когда я стояла у могилы Эдмунда, он приблизился ко мне, сказал, что, наверное, я знаю здешние места, и объяснил, что ищет могилу похороненного здесь кузена по фамилии Стоукер.

– Стоукер? – повторил Ник, и его руки крепче сжали меня. – Рассказывай дальше.

– Он назвался Аланом Бейнтоном из окрестностей Колчестера. И я сейчас припоминаю, что принцесса сказала, бродячий торговец говорил им, что он из Колчестера.

– Как он выглядел? – спросил Ник, в голосе его послышалась напряженность.

– Его капюшон был надвинут из‑за ветра, но я разглядела его седые волосы, бороду с проседью, мощный нос с горбинкой. Мне казалось, что волосы седые, хотя капюшон был поднят. День был ветреный, меня это не удивило. Не могу сказать ничего определенного о его возрасте, хотя цвет волос и бороды о чем-то говорит. Но его голос – необычный, с хрипотцой, совсем как у человека в крипте. Он говорил негромко, но его нельзя было не услышать. Я не видела коня, но на нем были шпоры, а сапоги блестели. Он сказал, что у него болен родственник и скоро его предстоит похоронить. Ник, мне больно, ты сжал меня так крепко. Ник!

– Говорил ли он что еще? – спросил Ник, слегка ослабив кольцо рук. Я выпрямилась, и тут мне пришла в голову другая страшная мысль.

– Нет, но… если ты думаешь, что это мог быть лорд Ловелл… ты когда-нибудь слышал его голос? Он хриплый?

– Я никогда не слышал его, но мне говорили, что хриплый. Что хотя он говорит негромко, его приказы всегда исполняются, у него какое-то врожденное умение вести за собой, даже в грохоте сражения. Упорно идущий к цели… и, разумеется, из тех, кто приходит и уходит по своему усмотрению. Можешь вспомнить что-то еще?

– Да, я… я думаю, он вроде бы поблагодарил меня за мое… мое будущее содействие, – с трудом произнесла я.

– Будущее?

– Я сказала ему о нашей мастерской, на случай если ему понадобятся свечи и саваны для похорон родственника. О, как я жалею, что сказала ему, где найти меня, хотя он, насколько мне известно, не появлялся в лавке.

– Конечно, нельзя быть уверенным в том, что это был Ловелл. Возможно, он умер или находится в Европе, но судя по тому, что мне известно, он бы в первую очередь появился здесь. Но если это был Ловелл, я готов спорить, что он знал, кто ты, еще до вашей якобы случайной встречи, знал, что ты бываешь во дворце и выполняешь работу для королевы. Возможно, он скрывался где-то поблизости, пытаясь повредить Артуру и Екатерине или желая добраться до королевы… принца Генри, самого короля… черт возьми, не знаю! Он очень опасен, если это был он. Он не сумел повредить Тюдорам в Лондоне, поэтому прибыл в Уэльс… не знаю.

– Но ведь так мало народу знало о моей службе королеве. Даже если он следовал за мной до Вестминстера, как он мог узнать, кому я служу и почему? Мог ли Джейми рассказать об этом кому-нибудь или его брат, который служит королю в Тауэре? Но почему этот неизвестный, лорд Ловелл или кто еще, пытался умертвить меня мне в крипте или на болоте?

– Не знаю, но если твой Алан Бейнтон из Колчестера сказал, что он ищет могилу какого-то Стоукера, возможно, это имеет отношение к тому, что он похваляется тем, что сумел избежать плена в сражении при Стоук-Филде. Подобные вещи могут быть случайны, но здесь кое-что сходится.

– Я… да, это кажется странным, вроде как верить в привидения. Как идти окольным путем. Как будто он ведет игру и получает от этого удовольствие.

– Я скажу тебе больше. Бейнтон – это название его любимого поместья в Йоркшире, которое было конфисковано несколько лет назад, как и все его владения, когда-то пожалованные ему королем. Когда он исчез после сражения при Босворт-Филде, пообещав сразиться с Тюдорами в другое время, ходили слухи, что Ловелл сначала скрывался в аббатстве Сент-Джон в Колчестере. Затем – опять же по слухам – он покинул аббатство, чтобы возглавить еще один мятеж против короля Генриха. Во всем этом я не уверен, я был тогда слишком мал, чтобы принимать в этом участие. Когда мятеж был подавлен, говорили, что он нашел убежище в Нидерландах, но сейчас я готов прозакладывать свою жизнь, что он наверняка вернулся и готов применить насилие против Тюдоров.

– Или уже совершил его по отношению к принцу. Возможно, поэтому он ненавидит тех, кто, как мы, служат им.

– Или ему нужно остановить нас, особенно потому что он, возможно, слышал, как я, в свою очередь, ненавижу его, или он боится, что мы вмешаемся в его игру. Но я готов спорить на все, чем владею, что он не заинтересовался бы людьми вроде нас с тобой, если бы это не могло послужить его конечной цели – повредить королю или убить его.

– Но даже если он каким-то образом узнал, что у меня был доступ к королеве, мог ли он обнаружить, по какой причине? Мог ли он разузнать о том, что я делала статуи – что королева глубоко переживает смерть своих братьев и своих детей? Как он мог узнать? Мне кажется, мы слишком много видим в этом. Возможно, мой сон просто полон глупых страхов.

– Я все же думаю, что совпадений слишком много. Но если Ловелл действительно вернулся в Англию, короля должны были предупредить.

Мы говорили и говорили, пока не охрипли от усталости. Мы сидели рядом, прислонясь друг к другу, оба погруженные в свои мысли и свои страхи, то засыпая, то просыпаясь снова. Мы очнулись даже не от легкого стука в дверь, а от крика в коридоре: «Вставайте и приготовьтесь! Вставайте и приготовьтесь!»

Когда глашатай прошел, Ник пробрался в свою комнату, и я, все еще подавленная и утомленная своим бегом по болоту и тем, что просидела на стуле почти всю ночь, надела плащ и взяла седельные сумки. Я слышала, как дождь барабанит по оконному стеклу, и мне было страшно отправляться в это долгое траурное путешествие, но еще страшнее выходить на открытое место, где наш таинственный убийца – то ли лорд Ловелл, то ли призрак Глендура – может пустить в меня стрелу. Во всяком случае, мы покидали Уэльс и наверняка оказывались в большей безопасности.

Часть третья

Часто ли угасает светильник у беззаконных и находит на них беда?

Иов. 21:17

Сетования, обращенные к даме

Любовию пылаю, как в огне,

И страсть мою никак не утолить,

Ибо ни жалости, ни ласки мне не достается.

Сердцу не избыть

Печали в сокровенной глубине.

Джефри Чосер[44]

Глава двадцатая

Мне было нетрудно найти свое место в готовой двинуться похоронной процессии – почти сразу за катафалком, затянутым черным бархатом, а теперь еще и покрытым пропитанными воском холстинами Весткоттов, чтобы защитить от дождя. Как мне хотелось, чтобы мой покойный муж, как и мои работающие не покладая рук сестра и зять, могли разделить со мной эту гордость. Я непременно расскажу моему дорогому мальчику, моему собственному Артуру, что свечная мастерская, которую ему когда-нибудь предстоит унаследовать, изготовила покрытие и свечи для принца Артура, мальчика, который должен был стать королем.

Поправляя ткань, чтобы быть уверенной, что она прилегает плотно, я заметила Райса Гарнока, верхом, в конце отряда охранников. Значит, его отец согласился на то, чтобы он поехал с нами. Интересно, Ник знал и забыл или не стал сообщать мне и об этом? А где же он сам?

И, как если бы я позвала его по имени, он появился рядом со мной и потянул меня назад, под сводчатый проход, защищавший от дождя.

– Как раз перед прибытием последнего курьера из Лондона мне передали письмо для нас от короля и королевы, – сказал он мне. Нику пришлось повысить голос, чтобы его можно было расслышать в этом шуме. Он похлопал по кожаной сумке, и я поняла, что послание в ней. Прочесть его в это серое, дождливое раннее утро было невозможно.

– Похоже, кто-то от нашего имени отправил посылку отсюда с тем же курьером, который ездит постоянно туда и обратно. В посылке было сердце.

Я ахнула и прижала руку ко рту, потом опустила ее и спросила:

– Человеческое?

– Сначала они подумали, что да. Но королевский врач определил, что это сердце зверя. И еще один зверь вернулся в Англию – Ловелл. Королевские осведомители имеют основания так считать.

Я крепко схватила его за руки, но он даже не вздрогнул. Он смотрел на меня, но как бы сквозь меня, возможно, он мысленно видел своего врага, хотя и говорил раньше, что даже не знает как следует, как тот выглядит. А я знаю?

– Тогда, – прошептала я, – это лорд Ловелл или кто-то из его приспешников стрелял в меня.

– Скорее всего, он сам, а не его сообщник, потому что Ловелл, судя по всему, в этот раз действует без чьей-либо помощи. После нескольких провалившихся мятежей он, наверное, превратился в одинокого волка, будь он проклят! Убил принца, пытался отравить принцессу. Но все же, зачем он пытался поймать или убить тебя – дважды, даже трижды?

– Да. Если человек на кладбище и человек в болоте – это тот же, что преследовал меня в крипте, могу поручиться: именно он убил и синьора Фиренце! Но почему он ополчился против него и против меня? Потому что мы служили королеве? И как он мог узнать о нашем священном, тайном задании – изготовлении восковых статуй? Мог ли он убить и Фей?

– Не знаю, и нам нужно не мешкать сейчас. – Он тяжело вздохнул и уставился в серый утренний туман. – Все, что я знаю, это то, что Ловелл вернулся, со всеми своими хитростями и коварством, и я собираюсь добраться до него во что бы то ни стало.

– Сердце зверя, – прошептала я, воображая ужасную посылку, которую получили Их Величества от нашего имени. Ник, который смотрел вдаль, обернулся ко мне. – Неужели они думают, что мы могли сделать такую вещь?

– Я послал короткое письмо, в котором объяснил, что мы ничего не знали об этом оскорблении. А если говорить о гонце, который доставил посылку, он ничего не помнит о том, кто вручил ее ему, кроме того, что высокий человек с загорелым лицом и седыми волосами и с глубокой ложбинкой на подбородке, напоминающей шрам, перехватил его на выходе из замка, когда он направлялся в Лондон, и отдал ему посылку от нас.

– Алан Бейнтон с кладбища! И возможно, бродячий торговец ядом с болота!

Ник с серьезным видом кивнул.

– В своем ответе Их Величествам я написал только, что у нас есть новости относительно того, что я назвал нашей личной подготовкой к похоронам. Я подписался от имени нас обоих, но не решился письменно сообщать ничего больше. Я не знаю, кому мы сейчас можем доверять.

– Кроме как друг другу, – добавила я. Я чувствовала, что он опять отдаляется от меня и вряд ли могла винить его в том, что он целиком погружен в свои неотложные обязанности, связанные с отъездом. И конечно, Их Величества должны знать, что мы не могли совершить ничего подобного. Неужели королева не понимает, что я, скорбя по своему умершему сыну, никогда не могла бы участвовать в таком ужасе?

– Это было сердце того бычка из болота! – догадалась я. – Да, так и было, а этот чертов бродячий торговец хотел, чтобы они подумали, что это сердце принца.

– Или это было в некотором роде сообщение для них – изощренная угроза. – «Вот вам сердце, какое из вас вырежут», что-то вроде этого. Верайна, что, если они следующие у Ловелла в его списке обреченных на смерть? Новости, конечно, плохие, но мне хотелось, чтобы ты их знала. Нам пора ехать. Я молю Бога, чтобы эти шесть лошадей в черном убранстве смогли тянуть катафалк по этим дорогам. На всякий случай я возьму с собой волов. Присматривай за гробом – и будь осторожна. Я рядом.

Подошел Райс и, помогая мне сесть на коня, так сильно подтолкнул меня вверх, что я чуть не перелетела на другую сторону.

– Извините, миледи, – сказал он, – еще не привык к лошадям.

– Райс, – отозвалась я, наклоняясь к нему, – ты должен обращаться ко мне как к миссис Весткотт, а Ника называть господином Саттоном, а не миледи и милордом. Тебе предстоит многому научиться, включая титулы. Слушай и смотри, а рот держи закрытым, пока немного не освоишься.

– Я благодарен вам, миссис Весткотт. Большое спасибо вам и господину Саттону за то, что вы меня взяли.

Я собиралась спросить, что Ник сказал, кому он должен служить, но вдруг все вокруг замолчали. Слышались только сдавленные вздохи и шепот, я выпрямилась в седле и оглянулась. Из тени, где мы с Ником только что стояли, появилась женщина, сначала показавшаяся мне монахиней. Это была принцесса Екатерина в черном парадном траурном одеянии, с кружевным покрывалом на голове, закрывающим почти все лицо. Наверное, она хотела проститься с гробом своего мужа.

Люди, узнавшие ее в этом тусклом свете, сняли шапки, затем спешились и помогли спешиться женщинам, и опустились на колени. Принцессу поддерживали – можно сказать, подпирали – две ее придворные дамы в плащах с капюшонами. Она что-то шепнула им, и они отступили назад, а она подняла взгляд на катафалк, смаргивая дождевые капли, которые вскоре потекли по ее бледному лицу. Или она плакала, не могу сказать.

Не дожидаясь Райса или Ника, я соскользнула с коня и подошла к повозке, на которой лежали запасные пропитанные воском холстины. Два рулона лежали отдельно, на случай, если в пути понадобится быстро поменять закрывающую гроб ткань. Ник снова появился, как только стало известно о появлении принцессы. Многие всадники спешивались и опускались на колени на мокрые булыжники. Граф Суррей, покинув свое место во главе процессии, приблизился, поклонился и взял за руку Ее Светлость.

Ник встал с колен, увидел, чем я занята, и послал Райса ко мне.

– Райс, – прошептала я, не дожидаясь приказа Ника, – подними высоко тот конец этой ткани над принцессой, а мы с Ником будем прикрывать ее спереди.

Освободившись от Суррея, молодая вдова стояла, положив руки на гроб, поглаживая его сквозь слои пропитанной воском ткани и черного бархата. Она прижалась к гробу лбом, затем губами – прощальный поцелуй. Слезы застилали мне глаза, когда мы втроем держали над ней водонепроницаемый покров.

«Adiós, adiós, mi esposo, mi amor», – донесся до меня ее шепот сквозь стук дождевых капель по ткани над нами. Потом она добавила: «Que te vayas con Dios»[45].

Когда она повернулась, чтобы идти к замку, ее взгляд упал на меня. Думаю, она только тут заметила, что мы укрывали ее от дождя. Она кивнула в знак благодарности, и мне показалось, она сейчас пройдет мимо, но она схватила меня за запястье с неожиданной силой и сказала:

– Я никогда не забуду твою доброту. Словно ангел, проводи его к месту упокоения.

Ее придворные дамы мгновенно возникли рядом с ней. Как она постарела, хотя, возможно, это черное плотно прилегающее покрывало придавало ей измученный и бледный вид. Мое сердце следовало за ней, сердце одной молодой вдовы за сердцем другой. Словно ангел, сказала она мне. Как резная свеча с ангелом, которую я ей подарила…

В этот момент, несмотря на все свои страхи, я поклялась: даже рискуя собой, помочь Нику найти и остановить лорда Ловелла.

* * *

Несмотря на душевный подъем в начале нашего путешествия, передавшийся нам от жителей Ладлоу, выстроившихся вдоль дороги, я видела семейство Райса, махавшее ему на прощание – путь оказался труден. Дороги, по которым мы двигались так быстро, направляясь на запад, превратились в грязь и болото, когда мы тащились на восток. Все это время мой взгляд обшаривал листву, с которой стекали капли дождя, и темнеющие леса. В открытых полях я чувствовала, что за нами наблюдают, хотя ни разу не видела никого, скачущего верхом, даже вдалеке. Высматривая высокого мужчину в плаще, я в течение всего пути изучала лица обитателей деревень и ферм, оплакивающих принца. Когда я видела кого-то похожего, раз или два на протяжении этих монотонных миль, то настораживалась, глаза мои искали Ника, если он не скакал рядом со мной, пока я не убеждалась в том, что там был обычный деревенский житель, а не этот дьявол во плоти.

Кожа у меня на затылке покрывалась мурашками при воспоминании о том, как бедный Сим упал с коня, когда в него попала стрела. Горло сжималось, когда я думала о перетянутой веревкой худой шее Фей. У синьора Фиренце шея была сломана. Все они были убиты разными способами, но каждый раз была повреждена шея. Что это, метка одного и того же убийцы, умеющего действовать сильными руками и луком?

Я сидела в седле выпрямившись, хотя мне страшно хотелось пригнуться, прильнуть к шее коня для защиты. Интересно, этот отравитель взял лошадь Сима и мою, чтобы иметь свежую перемену?

Даже поддержка, которую мы ощущали, когда ночевали в поместьях или в гостиницах и наконец прибыли в Бьюдли и снова остановились в собственном поместье принца, не поднимала нам настроения. На третий дождливый день, когда лошади больше не могли тащить тяжелый катафалк, Ник приказал заменить их четырьмя белыми волами, которых он держал все это время в тыльной части шествия. Они шли медленнее и выглядели не так красиво, но в противном случае мы бы все увязли в грязи.

Ник часто скакал рядом со мной, но иногда и где-то в другом месте этого длинного шествия, чтобы убедиться, что все в порядке. Каждый раз, как он исчезал, я, хотя ехала среди охранников и рядом с Райсом, начинала дрожать. Иногда казалось, что Ник просто пропадает в толпе или в пейзаже, а мне так хотелось прижаться к нему. Я смотрела, как движется конь принца – без всадника, с одним только его щитом и боевым топором. Казалось, будто принц тоже, как этот человек на стене замка, на кладбище, в крипте и на болоте, просто исчез в тумане.

Как только мы останавливались, я тщательно проверяла, хорошо ли завернут покрытый черным бархатом гроб, перевязывала или добавляла очередной слой, если дождь проникал сквозь трещины в ткани. Я молилась, чтобы этот ливень кончился до того, как мы достигнем Вустера, чтобы можно было зажечь и нести в процессии факелы и мои высокие черные траурные свечи. Потому что небо, подобно тем, кто выстраивался вдоль дороги, проливало слезы.

* * *

Когда оставался один день пути до аббатства, где предназначалось похоронить тело принца, Ник наклонился над своим конем и крепко сжал мою руку в перчатке.

– Мне нужно оставаться здесь, но, поскольку в твои обязанности входит подготовка похоронных свечей, не хотела бы ты поскакать вперед с охранниками и своими вьючными лошадьми? Я отправлю Райса в качестве твоего мальчика на посылках, а мы с тобой увидимся завтра около полудня.

– Да, так у меня будет больше времени проверить, как все устроилось, хотя я предпочла бы остаться рядом с тобой.

– Это большая любезность с твоей стороны, поскольку это значит, что ты провела бы лишний день под этим проклятым дождем. Верайна, я тоже не хочу расставаться, но я отдал приказ, и тебя будут хорошо охранять и в аббатстве и в гостинице, где ты будешь спать в эту ночь. И Суррей по необходимости должен оставаться с кортежем, поэтому ты… я… не должен буду беспокоиться, что он станет домогаться тебя.

Лицо Ника было сосредоточенным. Как все мы, он выглядел не лучше чуть не утонувшей кошки, которую вытащили из колодца.

– Нет, – сказал он вдруг, как бы сам себе. – Я снова передумал. Чем ты проведешь всю ночь там, я лучше пошлю вперед отряд вместе с тобой завтра, когда мы окажемся ближе к Вустеру.

– Ведь ты только что говорил…

– Я помню, что говорил. Но чтобы наш главный враг не наметил тебя для удара, при охранниках или без них, я лучше оставлю тебя здесь, и все.

Я почувствовала и облегчение, и досаду. Мы все были измучены до крайности. Не говоря больше ни слова, Ник пришпорил коня и поскакал назад, к ровным рядам вооруженных охранников. Такие колебания были ему не свойственны. Но я решила в этот момент, что это еще одна его любезность по отношению ко мне. Мне хотелось думать, что он заботится обо мне не только из‑за обязательств перед королевой, что я для него нечто большее.

* * *

После почти пяти изнурительных дней пути я опустилась на колени перед высоким алтарем аббатства Святого Вульфстана и поблагодарила за то, что оказалась целой и сохранной, несмотря на то что мне пришлось пережить с тех пор, как я оставила Лондон. Затем, так как похоронная процессия была в нескольких часах езды от меня и моих охранников, я дала им работу – развернуть восемь высоких черных траурных свечей, которые я разместила в подсвечниках с острыми шипами внутри, по четыре с каждой стороны алтаря. Их следовало зажечь в тот момент, когда процессия с гробом войдет в длинный центральный неф собора. Для этого печального случая из Лондона были присланы и другие свечи, поэтому я посмотрела, как они размещены в подсвечниках и канделябрах.

Когда внутри все было устроено, мы вышли наружу ждать прибытия похоронной процессии на улице перед аббатством. Причину решения короля относительно того, что Артур должен быть похоронен именно здесь, я не понимала, но возможно, она заключалась в том, что он всегда будет лежать в Уэльсе и в Англии, которыми должен был бы править. Собралась масса народа из города, деревень поблизости и с ферм. Толпа напоминала озеро, плещущееся вокруг аббатства, а вдоль главной улицы, насколько я могла заметить, люди стояли в шесть рядов.

Дождь немного затих, и я была рада видеть, что при входе в город процессия двигалась с зажженными факелами. Стоя неподалеку от епископа города Линкольна, приехавшего, чтобы вести службу, и небольшой группы священников из аббатства, я внимательно осматривала группу всадников, изучала, как покрыт гроб, искала глазами Ника. Суррей искоса глянул на меня, проезжая мимо, затем сошел с коня, чтобы принять приветствия высоких церковных сановников.

Я подошла к тому месту, где остановился катафалк, с помощью нескольких мужчин перерезала веревки, которыми была перехвачена пропитанная воском ткань, и убрала ее с черного бархатного покрова. Как только восемь человек внесли гроб внутрь, толпа ринулась вперед и разорвала на кусочки влажную, мятую ткань, лежавшую на земле. Сначала мне хотелось запротестовать против этого безумства, но это делалось в честь принца, все они хотели получить символ этого события, чтобы хранить его. Вскоре от нескольких ярдов ткани Весткоттов не осталось ничего.

Я поспешила внутрь, пройдя мимо процессии, ожидавшей возможности сопровождать гроб в церковь. Перед входом я застыла на месте и ахнула. Все восемь высоких черных траурных свечей, которые я, тщательно оберегая, перевозила из Лондона в Ричмондский замок, затем в Уэльс и сейчас снова назад, были переломаны или разрублены пополам. Бóльшая часть верхушек лежала на полу, но две свисали с неповрежденных фитилей. Я была ошеломлена этим разорением и тем, что оно значило. Я слышала, как на тылах аббатства участники процессии ходили взад и вперед. Вдруг около меня появился Ник, подобрал верхние части свечей с пола и обрезал шпагой фитили, на которых качались их остатки.

– Он здесь! – сказала я, с трудом переходя от одной свечи к другой. – Он внутри!

– Ручаюсь, он уже ушел. Он достаточно осторожен, чтобы нанести удар и исчезнуть, а затем ударить в другой раз, и не дать выследить себя или поймать. Он всегда уходит, чертов трус. Это Ловелл, клянусь, это он!

Не говоря больше ни слова, мы отчаянно работали, ставя верхние половинки свечей в подсвечники, где до того стояли целые свечи. Когда я увидела, что они разной высоты, то переместила более высокие в наружный ряд и они, казалось, склонялись к алтарю у катафалка, где должны были поставить гроб. Я была в таком гневе, что не ощущала страха.

Как будто ничего не произошло, похоронная процессия вступила в центральный неф под предводительством епископа с кадилом, в котором курился ладан, идущего перед гробом, за которым следовали священники, затем Суррей, хор мальчиков, затем остальные сановники. Возможно, они и не видели всего этого беспорядка и не представляли, что случилось. Я молилась, чтобы никто не рассказал об этом королеве.

Ник и я поспешно подобрали нижние части свечей, которые валялись на полу, и, запыхавшись, пробрались за алтарную перегородку на место для хора. И только тогда я поняла, что двух нижних частей свечей не хватает. Неужели мы оставили их у всех на виду перед входом в церковь? Сейчас идти за ними было поздно.

Тяжело дыша, таща на себе свечи, мы чуть не упали в отверстие, приготовленное для того, чтобы опустить гроб в крипту. Ник схватил меня за руку, и мы избежали падения с высоты в десять футов, туда, где были сняты плиты. И там, внизу, лежали две исчезнувшие нижние части свечей, которым при помощи грубых ударов ножа или шпаги была придана определенная форма.

От ужаса у меня по коже побежали мурашки, и меня чуть не стошнило, когда мы вместе смотрели вниз, в плохо освещенную крипту. Ник беззвучно вытащил шпагу, хотя по собору эхом отдавался гул панихиды, заглушая все остальное. Со шпагой, готовой для удара, он обыскал помещение за алтарем, слава Богу, невидимое для участников отпевания, и ничего не нашел.

– Нам надо спустить меня вниз, чтобы подобрать свечи, – сказал Ник. – Давай свяжем мой пояс и твой. – Мы сделали это, но связка оказалась коротка. Мы оторвали завязки от плащей и тоже их использовали.

– Беда в том, – прошептал Ник, в то время как голос епископа Линкольна раскатисто произносил латинские слова, – что мой вес может оборвать эти связки, к тому же у тебя не хватит сил вытащить меня наверх. Придется спускаться тебе.

Я не стала ни спорить, ни отказываться. Но что, если это ловушка? Что, если Ловелл затаился в крипте внизу, поджидая, пока кто-нибудь из нас спустится? Он изрубил мои свечи, может быть, он собирается сделать то же самое со мной? Однако выбора не было.

Упершись ногой в угол гробницы давно умершего настоятеля монастыря, Ник быстро опустил меня вниз. Королева и принцесса, обе они просили меня охранить и проводить их принца к месту последнего упокоения. И вот сейчас я стояла в нем.

Я не стала вглядываться в резкие тени. Несколько гробов или каменных саркофагов стояли на полках в пыли веков. Я начала чихать, но бросила вверх первый двухфутовый кусок черной свечи. Ник ловко поймал его и наклонился за другим. Я вздрогнула при мысли о том, что наш главный враг держал ее в руках, изрезал ее от ненависти.

Ник поймал вторую свечу и вытащил меня, я не успела даже поцарапаться о край отверстия. Держа каждый перед собой кусок свечи, мы поспешили назад, чтобы встать в нефе позади участников службы. И только тогда я разглядела в слабом свете факелов и свечей, что было вырезано на прежде гладкой, черной поверхности воска. Возможно, в насмешку над моими красивыми свечами с ангелами это было гротескное, отвратительное лицо демона или, может быть, даже самого сатаны. Нет, нет, сейчас мне было хорошо видно. Кто-то грубо вырезал коронованного мужчину – принца или короля, – лицо его перекошено от боли, вызванной ядом или, возможно, адскими муками.

Глава двадцать первая

Во время длительной похоронной церемонии я так устала, что еле держалась на ногах. После того как епископ Линкольна закончил молитвы и проповедь, ввели принадлежавшего принцу коня без седока, на котором было закреплено оружие принца. Животное фыркало, по глазам его было видно, как оно боится толпы и окружения. Это зрелище огорчило меня еще больше, потому что коня могло бы успокоить одно прикосновение его покойного хозяина.

Я разглядывала толпу, высматривая лицо, которое на самом деле не было мне знакомо и которое я могла не узнать, пока этот человек не заговорит своим хрипловатым повелительным голосом, человека высокого, но высоких было много, особенно среди охранников. К тому же у многих из присутствующих были волосы и борода с проседью. Из‑за плохой погоды многие были в черных плащах.

Был ли наш враг здесь? Наблюдал ли он и планировал ли еще отравление или он был убийцей, который устранял врагов одним способом? Веревка вешателя. Лук и стрелы. Сломанная шея в темноте крипты, похожей на ту, где вскоре упокоится принц? Или его основная цель – убийство другого принца Тюдоров или даже королевы или короля?

Наконец гроб Артура перенесли в южную часть алтаря, где должны были опустить в крипту. Все, кто уместился, столпились там позади всех сановников. Двенадцать человек опустили тяжелый гроб и вытащили веревки. Когда епископ брызнул святой водой и затем бросил ритуальную горсть земли сверху, я почувствовала, как рука Ника обвилась вокруг моей талии. Если бы мы оба не держали свечи с этой ужасной резьбой, я была бы довольна.

Главный распорядитель церемонии, граф Суррей, затем все придворные и члены совета преломили свои символы власти над головой и бросили их вниз. Сломанные жезлы со стуком упали в могилу, где до того лежали обезглавленные черные свечи мастерской Весткоттов. В воздухе стоял плач по усопшему. Как я надеялась, что смогу показать себя с лучшей стороны, когда буду рассказывать об этом королеве, я, главная представительница королевы здесь, хотя об этом никто не знает, кроме Ника и меня.

Но была ли печаль Ее Величества больше моей тогда, когда другие хоронили моего сына, а я наблюдала за этим издали? Или ее радость глубже моей, когда мы родили наших сыновей и впервые взглянули в их крошечные личики? Нисколько, клялась я самой себе. И поэтому, королева или горожанка, высокого или низкого рода, мы, женщины, сестры, мы одинаковы, что бы ни случилось.

* * *

После окончания службы большинство участников процессии разъехались, но некоторые, в том числе мы с Ником, остались на ночь в находившейся неподалеку гостинице «Две Розы», собираясь отправиться в Лондон на следующий день. Райс был рад набить живот, затем отправился спать в конюшню, где спали и другие охранявшие лошадей. Я была рада, что граф Суррей уехал, поцеловав мне руку и прошептав: «Никто из лондонских торговцев вам в подметки не годится, Верайна». Я почувствовала облегчение, когда он уехал, и не упомянула ни словом о нашем прощании Нику. Что граф доложит Его Величеству – скажет ли он что-нибудь про Ника или про меня? – я не знала да и слишком устала, чтобы волноваться об этом.

Я почти засыпала за столом в общей комнате, ужиная жестким ростбифом вместе с Ником и несколькими другими охранниками, с которыми он меня познакомил. Кроме того, каждый кусок мяса напоминал мне о мертвом бычке в болоте. Вскоре я извинилась и ушла в небольшую комнату на третьем этаже, которую делила с двумя другими женщинами, бывшими придворными дамами при дворе принца Артура, которые возвращались в Лондон. Обе они были англичанки, и было грустно видеть, как явно уменьшился двор принцессы Екатерины.

Я рухнула на большую кровать, отвернулась к стене, а они шептались у очага о том, как надеются найти место у какой-нибудь важной персоны при дворе. Я давно не делила ни с кем постель, но в этой свободно могли бы разместиться мы все трое. Если только, надеялась я, нам не придется делить ее с клопами или даже с мышами, возню которых я слышала в соломенной крыше над нами.

Я потихоньку уплывала в сон, радуясь, что меня ничего не связывало с Сурреем… и его любовницами… потому что я считала не монеты, а часы до того момента, как окажусь дома и снова увижу сына… Я не могла потерять моего дорогого мальчика, хотя королева потеряла своих и даже много больше…

Королева Елизавета Йоркская

Его Величество и я заставляли себя есть – аппетита у нас не было. Заснуть тоже было не легче. Могу поручиться, что он тоже страдал бессонницей. Я взбила свою пуховую подушку в просторной королевской постели и сказала:

– Мне стало чуть полегче с тех пор, как я знаю, что Артур упокоился с миром. Легче, то есть, пока мы не раскроем грязную игру, на которую указывает это ужасное присланное сердце. Мой отец любил говорить, что душа не обретает покоя, если человек был жестоко убит, пока его или ее убийца не будет найден и не понесет наказания.

– Другими словами, если кто-то погибает в сражении или казнен за какое-то преступление, то теряет больше, чем жизнь? Они терзаются или терзают других в вечности, пока их убийцы не понесут кару? Не хочу слушать подобную ересь, тем более от тебя. Это не цивилизованно, это не по-христиански.

– Дорогой мой король, – сказала я, нащупывая в темноте его руку, – давай не будем спорить или устраивать философский диспут среди ночи. – В последнее время он был вспыльчив, еле удерживался от того, чтобы взорваться. Я понимала, что люди скорбят по-разному. Король не может только плакать и рыдать либо цепляться за раскрашенные восковые статуи тех, кто умер, словно они были из плоти и крови.

– И не будем никого мучить в Тауэре. Элизабет, тебе плохо не только оттого, что мы потеряли нашего наследника, но и потому, что я запретил тебе расспрашивать меня о допросах Джеймса Тиррелла в Тауэре и сказал, что сам сообщу, когда будет что сообщить.

Сердце у меня забилось.

– А есть новости?

– Под пыткой Тиррелл сознался в нескольких вещах. В начале допроса он признал, что давал убежище и оказывал помощь нескольким йоркистам – врагам нашей короны, когда они оказывались во Франции, – предоставлял им еду, питье и ночлег. Несомненно, он поддерживал и, возможно, субсидировал их, – он повысил голос, – в моем замке, где он клялся быть моим сторонником! Одного этого достаточно, чтобы обвинить его в измене. А лорд Ловелл был одним из этих людей.

– Не надо снова о нем! Словно призрак, он возникает на фоне слухов о собственной смерти. Значит, они могли быть в тайном сговоре относительно других ужасных дел. Их имена и звучат в рифму, Тиррелл и Ловелл! Но ты сказал, Тиррелл признался в чем-то еще?

– Твоя интуиция тебя не обманула. Сначала он просто признал, что появлялся в Тауэре в то время, когда умерли твои братья, и настаивал, что там были и другие люди и что он ничего не знает по поводу исчезновения и гибели принцев Тауэра. А затем, я думаю, с тех пор как узнал, что во всяком случае будет обвинен в измене, то решил очистить свою мерзкую душу. Без дальнейших пыток он рассказал, что вместе с еще двумя людьми, которых уже нет в живых, действительно зашел в комнату в Белом Тауэре и они удушили принцев в постелях при помощи подушек и перин.

Я ахнула и села на постели. Он крепко держал меня за руку, но другой рукой я бессознательно сбросила одеяло и свою пуховую подушку на пол. Мне хотелось рыдать и биться головой о деревянную спинку кровати, но я только крепко держалась за руку Генриха и смотрела в темноту нашей спальни, живо видя все это, и их ужас и детскую беспомощность. Подумали ли они в последние моменты жизни о своей матери и обо мне? Подумал ли Артур обо мне?

– Это было сделано, как я понимаю, – наконец, сумела произнести я, – по приказу моего дяди Ричарда, чтобы упрочить его притязания на трон?

– Да. Мне очень жаль говорить это теперь, при нашей теперешней потере, но, мне казалось, так важно для тебя…

– Казалось? Конечно. Конечно! А тела моих братьев?

– Он клянется, что не знает. Что два других исполнителя…

– Назови мне их имена!

– Майлз Форест и Джон Дайтон, оба уже умерли. Я проверил.

– Теперь мы сможем сказать всему миру, что случилось!

Хотя я сидела, выпрямившись, довольно далеко от него, он тоже сел и обнял меня.

– Нет, Элизабет. Послушай меня. Я не хочу снова вытаскивать все это, снова ворошить слухи и лживые измышления. Для публики Тиррелл умрет из‑за своего предательства, совершенного во Франции, а не из‑за этого, но мы будем знать правду. Для страны сейчас пришло время скорбеть о нашем Артуре и вскоре чествовать Генри как нового принца Уэльского, когда я решу, что он готов для этого. Нам надо идти вперед, и, раз ты теперь знаешь, что случилось, прошлое должно умереть.

Я не стала спорить, хотя совершенно не была с ним согласна. Он сделал то, о чем я просила, узнал, кто убил моих братьев, которые должны были стать королем и следующим преемником. Но разве он не понял, что для меня прошлое не умерло? И, хотя у меня никогда не будет их тел – кто знает, где сейчас их кости и прах? – чтобы торжественно похоронить, как нашего Артура, у меня есть их подобия из воска и ткани, спрятанные, настолько похожие, что, кажется, вот-вот станут дышать.

Я тоже глубоко вздохнула. Я не возражала, чтобы он держал меня, а мыслями вернулась к тому, что он рассказал.

– Тиррелла казнят? – шепотом спросила я.

– Довольно скоро, но не поспешно, не в разгар похорон Артура. Он будет обезглавлен на Тауэр-Хилл, и это будет конец этой истории для него – и для тебя.

Я кивнула, но, клянусь Богородицей, хотелось бы мне знать: то, что Тиррелл лишится головы, удержит ли меня от того, чтобы лишиться разума?

Миссис Верайна Весткотт

Когда мы вернулись в Лондон на Кендлвик-стрит, я сошла с коня во дворе мастерской и, оставив Ника и Райса позади, влетела в дверь лавки. Было двадцать пятое апреля, я отсутствовала три недели, хотя поначалу думала, что уезжаю только на одну ночь.

В лавке никого не было. Конечно, Артур уже должен был вернуться из школы. Я побежала по коридору и вверх по лестнице, в наши жилые комнаты.

– Артур! Мама вернулась! – крикнула я и услышала в ответ его голос и шаги, он бежал мне навстречу.

Невзирая на то что он так вытянулся за это время, я схватила его в объятия и закружила, как кружила, когда он был маленьким, целуя его в обе щеки, и не сразу вспомнила, что не пригласила Ника и Райса войти.

– Драгоценный мой мальчик! – воскликнула я, опустила его на пол и взяла за руки, не сводя с него глаз. – Боже, как ты вырос! – В этот момент вбежали Джил и Мод, обняли меня и принялись рассказывать, что случилось в мое отсутствие. Верный Джейми, держа в руке шляпу, появился откуда-то и помахал мне рукой, прежде чем отправиться во двор поговорить с Ником.

Как хорошо было оказаться дома, но я знала, что не могу здесь оставаться даже сейчас, после того что произошло. У меня было полчаса на то, чтобы выкупаться и переменить одежду, потому что нам нужно было показаться королеве.

* * *

Весь путь на баркасе в Вестминстер, пока Ник хмурился, глядя на реку, а Райс таращил глаза на все вокруг и держал наших лошадей, я повторяла про себя то, что собиралась рассказать королеве. Я хотела сначала сообщить ей утешительные новости. Как валлийцы и англичане скорбели и как отдавали последние почести принцу Артуру. Как принцесса Екатерина глубоко скорбит и как она любит его. Возможно, потом я опишу ей похоронную службу – оставив, естественно, историю с двумя свечами с грубой резьбой напоследок. Ник вез их сейчас в седельной сумке, которую нес через плечо, чтобы показать ей. Как бы мне хотелось дать ей вместо них одну из моих ангельских резных свечей с ясными чертами Артура, но у меня не было ни времени, ни инструментов.

Мы оставили Райса с лошадьми, поскольку в данный момент он был оруженосцем Ника. Кивнув стражнику у двери, мы, как всегда, вошли черным ходом, поднялись по лестнице, прошли по узким коридорам и оказались в комнате, где я провела столько времени, вырезая четыре королевские статуи. Королева, которой доложили, что мы идем, ожидала нас там, расхаживая среди своей восковой родни. Я отлично разглядела новый большой кусок прекрасного пчелиного воска, стоявший в темном углу, но не стала ни о чем спрашивать.

Ник поклонился, я присела в реверансе. Ее Величество шагнула вперед и сделала нам знак подняться. Она была одета в усыпанный жемчугом черный атлас, шелестевший при каждом ее движении.

– Благодарю всех святых и Святую Деву за то, что вы целы. Я должна услышать все, что стало вам известно, но король собирается прийти в мою гостиную, так что вы расскажете нам обоим. Много ли вы можете рассказать о специальном задании, связанном со смертью принца, которое я дала вам?

– Много, – ответили Ник и я почти в унисон.

Я видела, как на ее лице надежда сменилась мстительностью, – клянусь, именно это я видела, когда она сжимала кулаки, а ноздри ее раздувались. Я заметила, что она похудела, побледнела, чуть заметные «птичьи лапки» в уголках голубых глаз стали виднее.

– Я так и знала, – произнесла она, скрипнув зубами. – И король должен знать тоже.

Меня ошеломила встреча с королевой полгода назад, но быть вызванной рассказывать все это королю! Колени у меня подкашивались, а Ник, казалось, был в нетерпении, пока мы следовали за Ее Величеством к ее покоям. Я попыталась успокоить себя, ведь после того, что я пережила в Уэльсе, мне нечего бояться. Бояться нужно только этого предателя и мстителя, человека, который убивает каждого, кто окажется у него на пути.

Когда мы вошли в приемную королевы, я была потрясена внешним видом короля, но и тут успокоила себя, потому что он казался искренним в своем горе. В шествиях и парадах, шел ли король или ехал верхом, он выглядел величественно и роскошно в прекрасных сияющих одеждах с широкими подкладными плечами. Сейчас он казался съежившимся, изможденным, кожа его была землистой, волосы поредели. Он должен был пережить потерю Артура не только как принца, но и как сына!

Сердцем я была с ними обоими, ведь я понимала их боль, несмотря на разницу в нашем положении. Да, если бы я узнала, что мой милый Эдмунд – или мой собственный Артур – был отравлен, я разыскала бы его убийцу хоть на краю света. Но я вздохну свободнее, когда они пошлют кого-нибудь другого преследовать отравителя их сына.

– Встаньте, – сказал Его Величество, когда мы склонились перед ним. – Королева говорила мне о вашей тайной миссии в Уэльсе, так что же можете сообщить вы? Ник?

Ник принялся рассказывать о том, что случилось в Ладлоу. Уверена, гораздо лучше, что говорил он; я бы рассказывала более эмоционально. Но он остановился, обрисовав наш первый визит к Фей и то, что мы обнаружили в кромлехе, обернулся ко мне и произнес:

– Верайна, может быть, ты расскажешь, что случилось, когда меня с тобой не было – о втором разговоре с принцессой и о том, что произошло на болоте?

Сначала мой голос дрожал, но потом я стала говорить быстрее и смелее. Я изложила все это, затем, повинуясь кивку Ника, сказала о встрече с таинственным человеком на кладбище Сент-Мэри-Абчерч в Лондоне почти полгода назад. Я поведала и о том, что случилось в крипте, не упоминая, что Фиренце и я создали статуи для королевы, заметив только, что нас с художником связывал герб гильдии свечных дел мастеров. Я присовокупила подробнейшее описание бродячего торговца, коснулась темы дикого чеснока и упомянула вскрытую тушу бычка около болота.

Король перебил меня:

– Так вот откуда этот предатель взял сердце, которое послал нам! Думаю, вся эта история становится только хуже! Артур был отравлен, разве не так? Наш принц Уэльский был отравлен, и кто-то должен ответить за это! – Он скрестил руки на груди, затем обхватил себя за плечи, словно хотел сам себя поддержать. – Почему, во имя Господа, Суррей ничего этого не подозревал? Но каков Артур – поехать из замка на поиски любовного напитка из чеснока только с двумя охранниками! Что он думал, зачем я послал с ним всю эту охрану?

– Ваше Величество, – вставила королева, – он был всего лишь молодым влюбленным человеком, который хотел, чтобы мы гордились его потомством. Во всяком случае, он был любим женой и нами тоже, он знал это, и это сделало его смелым, смелым, каким всегда были вы.

Король фыркнул и начал расхаживать по комнате. Мне чуть не стало дурно от этого. Ник продолжил повествование, изложив наш визит к травнику и объяснив, как мы установили связь между безвредным диким чесноком и смертельно опасным луговым шафраном.

– И, Ваше Величество, – добавил он, – этот бродячий торговец-отравитель знает местные обычаи и знает местность, что свидетельствует о том, что он жил в этих местах, около Ладлоу.

– Как и все эти крысы, сторонники йоркистов, которые когда-то служили Ричарду и были с ним перед сражением у Босворт-Филда, а кое-кто у Стоук-Филда! Продолжай. Еще что? Вас ждет наша благодарность и плата за ваши услуги, но есть ли что-нибудь еще?

Кивнув мне, чтобы я объяснила, Ник достал два куска черных свечей с вырезанными на них гротескными лицами. Я рассказала о том, как быстро и ловко они были унесены, грубо вырезаны и подброшены в крипту, и даже о том, как мы достали их.

– Из одной переделки в другую, да, миссис Весткотт? – сказал король. Клянусь, в голосе его был легкий оттенок восхищения.

Оба они взяли у нас по свече и принялись рассматривать. Король выругался и бросил свою в холодный пепел очага.

– Это… это хуже, чем то сердце, – прошептала королева и, словно ей жгло руку, вернула свечу мне и упала в кресло.

– Мы поймаем его! – поклялся король, стиснув кулаки. – Мы сталкивались с оппозицией прежде, но, так или иначе, не было никого настолько ловкого и так умеющего затаиться. Вместо того чтобы поднимать мятежи по поводу налогов или вести людей в сражение, этот трусливый негодяй ушел в подполье! Это Ловелл, клянусь, это он!

Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза, затем перевел взгляд на Ника. Я даже не успела осознать, что мне следует опустить глаза.

– Николас Саттон и миссис Весткотт, вы добросовестно послужили нам, – сказал король. – Ник, что ты думаешь об этом высоком человеке в плаще, седоволосом и бородатом, с хриплым, но повелительным голосом, который осмелился разгуливать по нашей столице и, возможно, уже тогда преследовал принца Артура? И по каким-то причинам заговорил с миссис Весткотт на городском кладбище и в крипте – в местах скорби и смерти? Кто-нибудь из вас или оба, отвечайте.

Словно торопясь извергнуть из себя это имя, пока оно его не отравило, Ник воскликнул:

– Да, я считаю, что это виконт Френсис Ловелл, Ваше Величество.

– Верайна? – спросил король.

– Я согласна. Но почему он заинтересовался мной, я не знаю.

Я встретилась взглядом с широко открытыми глазами Ее Величества. Я прочла ее мысли: если ты считаешь, что это потому, что Ловелл знает о статуях и надеется повредить им или мне, больше не говори ничего.

– Возможно, – продолжал король, – это потому, что ты вырезала несколько свечей для принцессы, и он думал, что он может подкупить или принудить тебя дать ему доступ во дворец. Какова паутина! Совсем недавно мы узнали, что Ловеллу давал убежище и скрывал его в нашем замке во Франции другой опасный – он поглядел на королеву – и кровавый преступник, сэр Джеймс Тиррелл, который уже давно обманывал нас, изображая свою истинную преданность. Тиррелла только что казнили за измену. Но Ловелла, этой увертливой змеи, там не было, когда мы недавно осадили и взяли замок. Возможно, он был в Уэльсе, верно?

Ник, я должен поручить тебе еще один опасный поиск. Я сообщал тебе в письме, посланном в Уэльс, что лорд Ловелл вернулся, и мои люди, возможно, сейчас уже обнаружили логово, где он отсиживается в перерывах между своими мерзкими делами. Наглый и хитрый, он скрывается в местах, которые любит и знает, но при этом местах настолько явных, что, как он убежден, мы никогда не станем искать его там: его собственный давно конфискованный Минстер-Ловелл, в котором он вырос. У меня есть там свои люди, поскольку я когда-то отдал это имение моему дорогому дяде – что, несомненно, еще больше раздражило Ловелла. Мои осведомители уловили отдаленные слухи, что человек, который, как они считают, мог быть Ловеллом, направляется в эти места, но затем он исчез, и они не могут обнаружить его.

– Как всегда, – заметил Ник, – призрак, который все разорит и исчезнет.

Мне было видно, что руки у него дрожат. Я тоже была потрясена тем, как складывались куски головоломки. Ник был прав относительно Ловелла, а не только одержим им. В то время как королева и я хранили молчание, Ник говорил королю, как Ловелл обманул, а затем бросил Стивена, любимого брата Ника, в битве при Стоук-Филде, и исчез в тумане. На какой-то момент мне показалось, что Ник совершает большую ошибку, напоминая королю, что Саттоны когда-то сражались против него, но я недооценила Генриха Тюдора.

Он взял Ника за плечи и сказал ему:

– Кроме твоей преданности своей стране, у нас есть общее дело. Прежде чем Ловелл еще раз причинит нам зло, мы должны найти и остановить его, и я клянусь, что Бог послал тебя мне как человека для этого праведного дела! И Верайна – миссис Весткотт, – произнес он, поворачиваясь ко мне и беря мою руку своей холодной рукой, – потому что Ловелл – это человек-маска, человек обмана, а ты, очевидно, видела его в последнее время не один раз. Я прошу тебя действовать вместе с Ником и не рисковать, а опознать Ловелла, когда его поймают. Обоим вам следует хорошенько выспаться, пока я обеспечу вас охраной и намечу планы. Возвращайтесь сюда послезавтра, чтобы отправиться в Минстер-Ловелл. И, разумеется, вы оба будете хорошо вознаграждены.

– Моим вознаграждением будет восстановление справедливости.

Сердце у меня билось так сильно при одной мысли о том, чтобы снова встретиться с Ловеллом, что я могла только молиться, чтобы мы легко поймали его и он бы больше никого не убил. И поскольку мне предстоял день благословенного отпуска, я собиралась провести его с моим собственным любимым Артуром.

Глава двадцать вторая

На следующий день из‑за сильного дождя, который напомнил мне Уэльс, я нервничала, пока мы с Ником не прискакали во внутренний двор свечного склада. Небо прояснилось, выглянуло клонившееся к закату солнце, и я понадеялась, что ясная погода предвещает хорошие события. Мне так хотелось увидеться с сыном! Я знала, что он еще не вернулся из школы, значит, мои раскрытые объятия станут для него сюрпризом.

Ник спешился и пошел посмотреть, где Джейми, а я здоровалась с Джилом.

– Не волнуйся, – сказал он, похлопав меня по плечу. – Мод вышла заранее, чтобы встретить Артура и вернуться с ним домой. Он очень скучал без тебя и будет прыгать от радости.

– Если бы я приехала немного раньше, я пошла бы вместо нее, вот бы он удивился! – сказала я, хлопая в ладоши, будто сама была ребенком. Конечно, после краткого путешествия в Минстер-Ловелл и страха перед этим дьяволом, который там вырос, я вернулась к семье, и все должно было быть хорошо. То есть, хорошо, если я сумею удержать Ника в своей жизни.

Джил снова принялся заниматься с учениками, а я вышла наружу и повела своего коня к конюшням, куда Ник пошел искать Джейми. Я как раз подходила к двери, когда Ник шагнул мне навстречу и показал жестом: тише! иди сюда!

Я бросила поводья и на цыпочках подошла к нему.

– Что случилось? – спросила я.

Ник приложил палец к губам и втянул меня внутрь. Я услышала голос Джейми и другой, узнаваемый, он принадлежал брату Джейми, Сайласу, стражнику в Тауэре, который рассказывал Артуру ужасные истории о том, что там происходит. Я выглянула из‑за перегородки первого стойла. Да, это был Сайлас Клоптон, мощный парень с неровно подстриженными волосами. У него были ярко-голубые глаза, но я всегда вздрагивала при мысли о том, что приходилось этим глазам видеть в глубинах камер и темниц. Джейми рассказывал Джилу, что Сайлас видел и пытки, и жуткую дыбу, и кто знает что еще.

– Да, действительно странно, – произнес Джейми. – Почему же Тирреллу не дали сказать слово, прежде чем обезглавить? Ведь это традиция.

– Никогда не видел ничего подобного. В Тауэре он болтал, не закрывая рта. Думаю, он выдержал дыбу только раз.

– Значит, ты слышал, что он говорил во время пыток?

– Да, и меня до сих пор это преследует, хотя обычно такие вещи меня не волнуют. Я привык, а узники в основном злодеи.

– А Тиррелл нет?

– Ох, хуже всех, – сказал Сайлас и понизил голос, так что мне пришлось напрячь слух. Ник затаил дыхание и крепко сжал мое запястье. – Королевский следователь спросил его, что он делал в ту ночь, когда юные принцы пропали из Тауэра. Я в этот первый день не закручивал тиски, но слышал все.

– Они считают, что эти королевские дети пострадали от его руки? Если так, возможно, его казнили из‑за этого и из‑за того, что он не повиновался приказу короля покинуть этот французский замок и вернуться в Лондон.

– Ох, этот негодяй признался, что причинил вред этим мальчикам, и больше не клялся всеми святыми, что невиновен, как клялся сначала. Он признался довольно легко в других вещах, вроде того, что прятал другого мерзавца, Ловелла. Он убил этих детей и вынужден был избавиться от их тел, но по чьему приказу? Почему его не спросили, кто послал его, а?

Ник нахмурился, а я прижала руку ко рту. Это Тиррелл убил принцев в Тауэре! Но почему об основной причине его казни не трубят направо и налево? Несомненно, злобный дядя принцев, король Ричард, убил их, чтобы расчистить себе путь к трону, но почему Тюдоры не хотят кричать о вине Ричарда на всех перекрестках?

Я прижалась к Нику, дрожа, представив себе восковые изображения юных принцев, которые я вырезала для королевы. Они выглядели настолько реальными, после того как синьор Фиренце расписал их, а она одела их и нашла для них парики, что даже я поручилась бы, что они просто спят. В конце концов, королева должна знать, кто убил ее братьев! В самом деле, это заговор против короны. Ловелл, следуя по стопам Тиррелла, разделываясь с наследниками, убил принца Артура. Теперь, когда Тиррелл мертв, если Ник поймает Ловелла и его казнят, будет ли Тюдорам спокойнее на их троне?

Со слезами на глазах я была готова отойти, тоже на цыпочках, когда снова раздался голос Джейми.

– Если Тиррелл убил этих мальчиков, он заслуживает того, чтобы его вздернули на дыбу и обезглавили! Двух мальчиков, какими мы когда-то были, Сайлас. Но почему это тебя так волнует, если он получил то, что заслуживал?

– Из‑за того, каким образом он признался, – сказал Сайлас. – На дыбе он говорил королевскому следователю, который пришел специально ради этого: «Скажи мне, что ты хочешь, что бы я сказал! Я скажу все, что ты хочешь, только перестань. Господь знает правду, Господь знает правду, и король тоже!» Знаешь, – добавил Сайлас, – когда он это сказал, этот человек короля велел прекратить пытку и больше не спрашивал у Тиррелла о подробностях, как они обычно делают. Не о том, как он это сделал, и не о том, где спрятал тела. А поскольку Тирреллу не разрешили произнести ни слова на эшафоте, «потому что он потерял разум», я стал думать…

– Послушай! – произнес Джейми напряженным голосом. – Ты лучше об этом больше не думай, лучше не рассказывай ни мне, ни кому другому. Оставь это. Он сознался, сейчас он мертв, вот и все. Если ты станешь говорить об этом, сам расстанешься с головой!

– Я должен был кому-нибудь рассказать. Я хорошо работаю там, у меня крепкие нервы, но в этот раз – что-то не так, и все тут.

Ноги у меня подкашивались, но я выскользнула из конюшни, Ник по пятам за мной. Когда мы подходили к задней двери дома, я сказала:

– Сайлас прав. Почему король держит это в тайне? Похоже, следователь пытался заставить Тиррелла сказать какую-то неправду.

– Не знаю, и у нас другая задача. Мы должны сосредоточиться на том, чтобы найти Ловелла, – и пусть он разделит судьбу Тиррелла. Джейми прав, лучше не подвергать это сомнению, во всяком случае, не сейчас и не вслух. Верайна, мне пора отправляться в Уайтхолл, но я дорожу каждой минутой, проведенной с тобой, к тому же я знаю, что твой мальчик скоро будет дома и я смогу получить объятие или поцелуй.

Он потянул меня в дом и закрыл за нами дверь. Мы поспешили наверх, где я надеялась удивить Артура, когда они с Мод вернутся, но они немного опаздывали.

– У тебя будет весь день и ночь с Артуром, а я хочу твоего внимания прямо сейчас, – прошептал он в мои растрепанные волосы. Казалось, он спешит, можно сказать, испуганный тем, что услышал в конюшне, и я тоже была в смятении. Мы прильнули друг к другу, пытаясь отгородиться от всего в эти наши последние перед расставанием минуты.

Он привлек меня к себе и завладел моими губами. Я обвила руками его шею и крепко прижалась к нему. Руки Ника проникали везде, лаская меня, трогая, обхватывая, сжимая, так что мне казалось, я схожу с ума. Мы не прерывали поцелуя, губы раскрыты, языки двигались. Если бы он взял меня сейчас, стоя, я была бы рада. Наши объятия были безумием – в середине дня, после всего, что нам пришлось пережить, и перед ожидающими впереди опасностями. Но это было прекрасное безумие.

Он уложил меня на пол и лег рядом со мной. Я выгнулась, когда он стал ласкать и целовать мои груди сквозь платье. Все внутри меня ожило, когда его рука прикоснулась к моей ноге, смяв юбку, выше колена. Губы скользнули по моей шее, ниже… Но если Артур и Мод сейчас войдут…

– Мы не можем… сейчас… – сказала я, тяжело дыша, словно пробежала несколько миль.

– Я знаю. Кроме того, я не могу задерживаться. Верайна, в последний момент король приказал мне ехать вперед без тебя, а ты последуешь за мной с охранниками завтра. Я не хотел говорить тебе раньше, чтобы ты беспокоилась или спорила. Он хочет, чтобы я обыскал Минстер-Ловелл, не откладывая ни на день. И это даст тебе возможность подольше побыть с Артуром, если не со мной.

Ник сел, помог сесть мне, потом встал и поставил меня на ноги. Взял меня за подбородок и посмотрел в глаза.

– Я клянусь тебе, Верайна Весткотт, мы найдем время, чтобы выяснить наши отношения. Ну что, ты говоришь «да»?

Я сказала бы «да» в ответ на все, чего бы он ни пожелал, потому что хотела его во что бы то ни стало. Наши разные жизненные ситуации, наше неоконченное расследование – все в сторону, в том числе и скрывающийся Ловелл, я готова была скакать вместе с Ником и сражаться с миром голыми руками, если бы только он попросил.

– Не могу ответить «нет» на этот вопрос, – прошептала я, – только «да». Да!

Он крепко поцеловал меня, отодвинул в сторону и вышел из комнаты.

Я, задыхаясь, прислонилась с внутренней стороны к двери знакомой комнаты. Мне было слышно, как удаляются быстрые шаги Ника. Слышно, как копыта его коней застучали по булыжникам, когда он поскакал по нашему небольшому внутреннему двору. Я подбежала к окну, выходившему на улицу, чтобы посмотреть, как он удаляется, но защелку заело, и, хотя его облик был искажен толстым стеклом, я провожала его взглядом, пока он не исчез.

Но чего Ник хочет от меня? – раздумывала я, а моя кожа еще горела от его прикосновений. Позволить ему обладать моим телом? Стать его любовницей или – осмелилась я мечтать – его женой? А где же Мод и Артур?

Королева Елизавета Йоркская

Я молилась, стоя на коленях перед куском воска, из которого Верайна Весткотт вырежет моего любимого умершего Артура, и вдруг услышала быстрые шаги в коридоре. Испуганная тем, что кто-то может войти, я повернулась и встала в тот момент, когда мой последний оставшийся в живых сын, принц Генри, влетел в дверь.

– Матушка! – крикнул он, прежде чем я успела произнести хоть слово. – Что это тут?

Он запыхался и разрумянился. Я была так ошеломлена тем, что он случайно обнаружил мою тайную комнату, так что не могла сказать ни слова, только покраснела.

– О, ты не должен заходить сюда, – глупо сказала я. – Это моя личная комната, и почему ты носишься туда-сюда, как будто кто-то гонится за тобой?

– Гонятся, Маргарет и Мэри, но они никогда не могут найти меня, если я соглашаюсь на их просьбу сыграть в прятки. Это просто дает мне возможность освободиться от них на несколько минут. Но это… я… не знаю …конечно… – произнес он, рассматривая фигуры.

Было слишком поздно выпроваживать его из комнаты или пытаться скрыть правду с помощью лжи, с умницей Генри это невозможно. Но как сделать, чтобы он не рассказал отцу? Или пришло время открыться королю, чтобы он понял всю глубину моего отчаяния из‑за потери детей, даже до смерти Артура? Мой сын не понимал этого, разумеется. Поймет ли мой муж?

Пока я сжимала руки, застыв, словно происходившее никак меня не касалось, Генри рассматривал восковые фигуры.

– Это мои умершие брат и сестра, а это? – спросил он, указывая на скульптуры моих братьев. – Ведь это принцы Тауэра, мои умершие дяди?

– Да. Да, это они. Все они дороги сердцу твоей матери не меньше, чем ты.

– Особенно сейчас, когда Артур тоже умер, – сказал он, и меня задело то, как это было четко и обдуманно выражено. – Король не знает, правда? – спросил Генри, продолжая глядеть на статуи, а не на меня.

Он казался старше своих одиннадцати лет. И даже сейчас, когда он не двигался, в нем чувствовалась некая важность.

– Ах, нет, – ответила я, – но, конечно, я собираюсь рассказать ему, когда придет время.

– То есть сейчас, поскольку доказано, что их убил этот жуткий Тиррелл, хотя, могу поручиться, это все еще государственная тайна.

Я нахмурилась. Что, он догадался сам или отец сказал ему? Я до сих пор не могла понять, почему король хочет сохранить в тайне личность убийцы, разве что, как он утверждал, чтобы это не стало снова предметом всеобщего обсуждения. Ведь те, кто ненавидел Тюдоров, пытались доказать, что Генрих сам хотел убрать мальчиков со своего пути.

– Кстати, отличная работа, – сказал Генри, – прямо статуи Фидия, честное слово. Ручаюсь, это сделала та восковая женщина, что делает свечи.

Я не имела представления о том, кто такой Фидий, а отличное образование моего сына и его быстрый ум в данном случае не могли послужить утешением.

– Да, она.

Я понимала, что он почти не слушает меня. Он не мог отвести глаз от статуй. Он наклонялся, изучая их со всех сторон, рассматривая под каждым углом. Сердце мое билось, когда он разглядывал мои тщательно хранимые сокровища. Придется ли мне торговаться с моим мальчиком за его молчание, даже если я сказала, что собираюсь сообщить об этом отцу?

Генри наконец выпрямился во весь рост, высокий, крепкий, красивый, старше своих лет телом и духом. Его шок теперь прошел, и уголок полных губ изогнулся, но это не была улыбка.

– Знаете, матушка, – сказал Генри, – наверное, сейчас лучше не обрушивать это на отца. Я сохраню вашу тайну, если вы пожелаете, особенно если мы заключим соглашение.

– Соглашение?

– Вы же знаете, отец полагает, что утверждение меня как принца Уэльского должно быть на время отложено из‑за траура по нашему дорогому Артуру. И поэтому я здесь, несмотря на свои уроки и время, проводимое с королем, я убегаю от девочек и наталкиваюсь на ваши тайны. Но если бы короля поддержать в намерении официально назвать меня его наследником… У меня не будет времени даже упомянуть об этом, а вы сможете рассказать ему, когда сочтете нужным.

Я громко ахнула и уставилась на сына. Подкуп. Угроза. И все-таки, клянусь небом, у меня было сильное искушение принять эту дерзкую сделку.

– Лучше, чтобы никто из нас не вмешивался в дела короля, но я могу понять твою точку зрения, – сказала я. Я была ошеломлена, и говорить мне было трудно. Даже принц Артур не мог бы обратиться ко мне с так ясно выраженным требованием.

На лице Генри вдруг проступила неуверенность, поскольку я разгадала его маневр.

– Значит, я буду надеяться, – сделал он вывод, словно мы договорились. Он поклонился, попятился, затем сказал: – Клянусь всем святым, вам не придется делать мою посмертную скульптуру! Я должен жить для других, матушка. Жить для вас и быть сильным принцем, а когда-нибудь – великим королем!

Он быстро повернулся и исчез.

Миссис Верайна Весткотт

Я услышала мальчишеский голос внизу и выбежала в коридор. Почему я собираюсь встретить Артура здесь, наверху? Я ведь могу обнять его в тот самый момент, как он войдет в дверь лавки.

Я сбежала по ступенькам, но где он? Где Мод? Я увидела только неизвестного паренька, топтавшегося у двери. Это приятель Артура? Может быть, он упал, ушибся, и Мод послала мальчика за нами? Я обошла Джила и стремительно вышла из двери.

– Я хозяйка этой лавки. Чем тебе помочь, мальчик? – спросила я.

Он ничего не сказал, только сунул мне в руку сложенную, незапечатанную записку и исчез, будто его ветром сдуло. Кто-то хочет сделать заказ, за которым зайдет позже, подумала я. Или, может быть, это записка из дворца?

Пока Джил бормотал себе под нос, что Мод с Артуром слоняется по лавкам, когда она нужна здесь, я встала у окна, развернула записку и прочла:

БУДЕМ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО ДРУГОЙ АРТУР НЕ ИСЧЕЗНЕТ С ЛИЦА ЗЕМЛИ. ЭТО СЛУЧИТСЯ, ЕСЛИ ТЫ ЧЕРЕЗ ЧАС НЕ ВСТРЕТИШЬСЯ СО МНОЙ ТАМ, ГДЕ МЫ ВИДЕЛИСЬ РАНЬШЕ, У МОГИЛЫ ТВОЕГО ДРУГОГО СЫНА. НИКОМУ НЕ ГОВОРИ, КРОМЕ ДЖИЛА И МОД, ОСОБЕННО ЭТОМУ ОХРАННИКУ, И ПРИХОДИ СОВЕРШЕННО ОДНА.

Записка не была подписана, но это и не было нужно. Я была настолько сбита с толку, что не сразу смогла понять смысл слов. Затем он дошел до меня – ясный и холодный. Кто-то – ручаюсь, это Ловелл – собирается убить моего сына, если я не встречусь с ним в течение часа. Нет, нет, это просто кошмар, вызванный воспоминаниями о смерти принца Артура. Надо проснуться. Мод пошла привести моего мальчика из школы. Если бы я последовала этим указаниям, то встретилась бы только с призраком. Разве это может быть правдой?

Руки мои тряслись так сильно, что бумага трепетала, и я сжала руки, чтобы Джил ничего не заметил.

– Какие-то неприятности? – спросил он из двери, направляясь в мастерскую и во внутренний двор.

Я была не в силах сказать ему сейчас. Мне нужно было все обдумать.

– Просто недовольный заказчик. Я выйду ненадолго и все улажу.

Как быстро я это придумала. Почему я не падаю на пол, плача, стуча о доски кулаками? Значит, я так изменилась, то ли благодаря собственным приключениям, то ли наблюдая за Ником? Выучилась ли я любой ценой делать то, что должно? Я могла только молиться, чтобы это оказалась какая-то ужасная шутка, просто, чтобы добиться моего повиновения, и я боялась, что это правда. Но если Артура похитили, то где Мод?

Моя отчаянная надежда на то, что это розыгрыш, рассыпалась в прах, когда в дверь лавки вошла Мод, заплаканная и испуганная. Джейми вышел в конюшню, Джила тоже не было. И не было Ника, не было и возможности найти его сейчас. Я должна позаботиться обо всем сама, прежде всего, спасти моего мальчика. Я уже знала все самое худшее еще до того, как Мод открыла рот.

– Артур! – воскликнула она. – Он пропал! Верайна, мы шли домой, но со мной заговорила женщина о большом заказе свечей, а когда я обернулась, его не было. Мне нужно было держать его за руку, но он говорит, что уже вырос. И женщина тоже исчезла. Я … я не могла найти его, но не думаю, что он убежал с товарищами. Он не мог, не мог так поступить, и я пошла домой, думая, что он уже здесь, что он просто хотел доказать мне, как умеет сам добраться до дому.

– Он не пришел. Запри дверь, нам нужно пойти сказать Джилу, что случилось.

– Но… Но что случилось? Надо идти искать Артура.

– Запри дверь, я сказала, а затем ты и Джил поможете мне тем, что не будете ничего делать.

* * *

Мы сели все втроем и стали совещаться по поводу записки. Мод раскачивалась взад-вперед, стонала, винила во всем себя. Мне было так больно от того, что Ловелл перехитрил и короля, и Ника: он находился в Лондоне, а не в Минстер-Ловелле, и похитил моего мальчика. Чего он хочет от меня? Чего он явно хотел с самого начала? Я понимала, что должна делать то, что сказано в записке, вспоминая свою встречу с ним, когда я была одна, совершенно одна.

– Могу поклясться, что видела эту женщину прежде, но не могу вспомнить, где, – повторяла Мод в десятый раз, вытирая сжатыми кулачками покрасневшие глаза.

– Успокойся и постарайся вспомнить, – посоветовала я ей. Голос мой был мертвенно спокоен, хотя внутри я кипела. Мы столкнулись не с тем, кто хочет получить выкуп за моего мальчика, а с тем, кому нужны сведения или моя помощь в каком-то дурном деле, Боже сохрани, потому что я решусь на все, чтобы спасти сына.

– Могла она быть случайной покупательницей? – спросил Джил. – Может быть, из церкви?

Мод, хмурясь, покачала головой.

– Как она была одета? – задала я вопрос.

– Коричневая одежда, не богатая, не бедная. Хорошенькая, рыжеватые волосы скрыты под капюшоном и вуалью. Она была нарумянена, у нее довольно длинный нос и, кажется, голубые глаза, нет, я уверена, голубые. Плащ был запахнут, несмотря на теплый день. Она сказала, что хочет сделать большой заказ, – повторила Мод еще раз, словно причитала. – Я отвернулась на минутку – вокруг было не так много народу, – а он исчез.

Я не сказала никому из них, что в записке требовалось, чтобы я встретилась с похитителем Артура одна – теперь уже через каких-нибудь четверть часа. У меня не было выбора, нужно было идти на кладбище Сент-Мэри-Абчерч, где похоронен мой второй сын. Как ужасно, как хитро Ловелл, который приставал ко мне там несколько месяцев назад, сумел заставить меня встретиться с ним там еще раз. Я ни минуты не думала, что он может украсть Артура. Если я буду противиться похитителю – этому дьяволу, который без колебаний убивает мальчиков, даже королевской крови, – боюсь, мне никогда больше не увидеть Артура. Как он, наверное, испуган, но, дай Бог, не так сильно, как я.

Теперь я вполне понимала страсть королевы сохранять у себя любое напоминание об умерших детях, понимала, как ее ошеломила и разбила смерть сына Артура. Я представила себе своего Артура в Рождество, когда он хохочет, набивая рот засахаренными сливами. Он был так горд, когда демонстрировал мне, как научился пользоваться счетами. Я каждый день слышала его голосок, слышала рассказы о том, что он делал в школе. Я страдала от того, что не могла его обнять, жалела, что иногда просила его помолчать или не вертеться у обеденного стола. Да, я была ужасной матерью, ведь я оставила его, уезжая в Уэльс, хотя мне было приказано ехать, хотя я любила Ника.

Слова записки я прочитала одна, не показывая ее ни Мод, ни Джилу, а особенно Джейми, который находился на конюшне, – прочла: Будем надеяться, что другой Артур не исчезнет с лица земли. Исчезнет с лица земли, то есть будет похоронен… как принц, которого лорд Ловелл отравил… мертв и похоронен, как мой маленький Эдмунд. Если я потеряю Артура, это будет все равно, что самой исчезнуть с лица земли!

Глава двадцать третья

Я солгала Мод и Джилу, сказав, что собираюсь посоветоваться с Кристофером и пойду без Джейми, потому что Джейми побил его. Велела им ждать в лавке на случай, если принесут записку с требованием выкупа. Я даже удивилась, как легко они поверили, что я пойду к Кристоферу, но они видели, что я в отчаянии. Во всяком случае, мой давний поклонник никак не мог появиться в лавке, потому что с самого Рождества избегал меня, как чумы. Я заставила Джила и Мод поклясться, что они ничего не скажут Джейми, и пообещала скоро вернуться.

Но прежде чем я вышла из дома, чтобы отправиться на кладбище, Мод схватила меня за руки своими холодными руками.

– Сестра, дорогая, Верайна, прости меня! Ты всегда была доброй и хорошей. А я все эти годы ревновала и обижалась. Ты так умело обращаешься с воском, совсем как отец, и делаешь такие красивые вещи. И с детьми, которых я так давно жду. Но я тоже люблю Артура. Я никогда не причинила бы ему вреда и сейчас благодарна тебе, что ты не винишь меня, хотя на самом деле это только моя вина…

– Нет, моя тоже. Я не осознавала всю глубину зла, не понимала, что оно может задеть моего сына.

Я крепко обняла ее. Нас обеих била дрожь. Мне было жаль, что наше драгоценное примирение было связано с этой трагедией.

– Клянусь, я верну его, Мод. Ну, мне пора. Укрепись душой ради меня и ради Артура и ни под каким видом не говори Джейми, куда я пошла, даже если он будет рвать и метать.

Я выскользнула из дверей, спрятав в рукаве нож для резьбы по воску. Делая вид, что иду к Кристоферу, я направилась на кладбище, где в прошлый раз встретила, надо полагать, не случайно, этого дьявола Ловелла.

Стоял теплый и солнечный июньский день, но соседние лавки и дома, казалось, хмурились, отбрасывая тени. У проходивших мимо людей, даже знакомых, были неясные очертания. Быстро бежавшие по небу облака создавали впечатление, что церковь собирается рухнуть на меня. Страх перед маленькими замкнутыми пространствами снова поселился в моем сердце.

Когда я входила, ворота скрипнули. Кладбищенская трава и листья на деревьях шелестели под ветром. Я осмотрелась и никого не увидела. Пришла раньше времени? Или он наблюдает за мной, чтобы удостовериться, что я одна? Он может прятаться за каким-нибудь из высоких, толстых тисов, клонившихся к земле, словно охраняя поросшие мхом камни. Я быстро прошла к могиле Эдмунда, надеясь, что у меня есть несколько минут, чтобы помолиться и успокоиться, и прошептала:

– Господь наш Иисус и ты, Святая Дева, защитите моего мальчика и научите меня, как вернуть его. О, Господь наш Иисус и ты, Святая…

Из‑за высокого каменного памятника появился, словно восстал из могилы, человек в плаще. Я ахнула, когда он стал приближаться. Да, это был тот человек, что говорил со мной прежде, но в этот раз капюшон был откинут. Но я не была уверена, он ли гнался за мной по болоту в Ладлоу, потому что сейчас он казался старше, он даже немного сутулился и чуть-чуть прихрамывал. Прикидывался или был ранен? Его седые брови ровными углами поднимались над темными глазами, которые, казалось, жгли. Седоватая широкая борода охватывала его вытянутое лицо, но она могла быть фальшивой. Да, это был человек со многими личинами, призрак, который появлялся и исчезал, когда хотел.

– Я жду от тебя помощи, – заявил он, не здороваясь. Да, тот же хрипловатый голос, уверенный, повелительный. Человек в крипте. И покатость плеч, поворот головы – да, человек из болота! Убийца Фиренце. И Сима. Я не должна обвинять его в этих убийствах или даже в том, что он преследовал меня в болоте. Я должна играть дальше. Ведь у него мой Артур!

Он продолжал:

– Я сожалею, что пришлось прибегнуть к таким крайним мерам, чтобы быть уверенным, что ты посодействуешь мне, но дело крайне важное.

– Для меня, безусловно. Я хочу сначала получить назад своего сына, а потом мы можем договариваться.

– Я знал, что ты сильная. Твой парень тоже, во всяком случае, пока, поэтому ты будешь делать то, что я скажу.

Несмотря на вкрадчивые, спокойные речи и манеры, этот человек был сам дьявол из пекла, враг Тюдоров, жаждущий извести их наследника и разрушить их будущее.

– Ты помнишь, – сказал он, – что когда мы встретились здесь в прошлый раз, я поблагодарил тебя за будущее содействие? Будущее настало, поэтому дай мне объяснить тебе, в чем дело. Я узнал, что ты вхожа к нашей королеве, в ее покои, по черному ходу. И, думаю, мало кто во дворце, возможно, и сам король, а? – знает о твоем долгом свободном доступе к ней.

Не опасайся за ее безопасность, – продолжал он, словно прочитав мои мысли. – Я хочу помочь ей, но она откажет мне, если я попрошу об аудиенции, и, мало того, это может угрожать моей безопасности.

– Я могу отнести ей записку в обмен на то, что вы вернете моего сына. Больше я не могу ничего сделать, – настаивала я. Неужели он думает, я поверю в то, что он не причинит королеве вреда?

– Ты что, настолько глупа, что отказываешься или приказываешь мне? Бог свидетель, я только хочу сообщить королеве самолично, кто убил ее братьев в Тауэре.

Я ахнула.

– Но Тиррелл…

Он издал короткий смешок, от которого у меня мороз пошел по коже.

– Слушай меня внимательно, миссис Верайна Весткотт, потому что я спрятал твоего сына в одном отдаленном месте, только мне хорошо известном, живого и здорового – пока.

Мысли мои стремительно сменяли одна другую. Знает ли он, что мы с Ником открыли, что он отравил принца Артура? И что Ник скоро станет искать его в Минстер-Ловелле? Хотя этот негодяй стоял передо мной, мог ли он отправить Артура в Минстер-Ловелл? Отдаленное, безопасное и спокойное место, лишь ему хорошо известное, как он только что сказал. Что, если именно в замке, в котором Ловелл провел детство, который должен знать вдоль и поперек, который кажется ему безопасным, он прячет моего мальчика и может заставить его там исчезнуть?

– Да, у меня есть доступ в покои королевы, – сказала я ему, – но я прохожу мимо стражников. Они никогда не позволят мне взять с собой кого-то неизвестного.

– Ты должна сказать им, что я новый художник, вместо синьора Роберто Фиренце, которого она выбрала расписать твои хорошенькие восковые статуи. К сожалению, она, как и ты, болезненно переживает его утрату.

Он знал о моих восковых статуях и о том, что Фиренце расписывал их! Он злорадствовал по поводу смерти Фиренце! Мой голос срывался, и я пыталась справиться с этим.

– Вы знали этого художника? – осмелилась я спросить.

– Ну да, он когда-то делал для меня портрет короля – короля, который должен был быть в Англии на троне по сей день.

Синьор Фиренце рисовал короля Ричарда для этого одержимого лоялиста? В таком случае, конечно, мой друг художник не боялся и не ожидал опасности, когда Ловелл подошел к нему в крипте. Или, возможно, Фиренце отказался помочь ему добраться до королевы и потому был убит. По двум причинам – безопасность моего сына и моя собственная – я должна, во всяком случае, притвориться, что помогаю этому подлецу.

Вдобавок ко всему, во дворце должен был существовать осведомитель, который сообщил ему о том, что именно Фиренце и я делали для королевы, как и о том, что я имею к ней доступ. Разумеется, Фиренце не мог разболтать об этом. Ник тоже. Тогда Сибил?

Я чуть не упала при этой мысли: женщина, которую описывала Мод, которая отвлекла мою сестру, чтобы кто-то другой похитил Артура, могла быть Сибил! Человек, по которому Сибил с ума сходила, как сказал Ник, какой-то Найджел, был когда-то врагом Тюдоров, а может быть, и остался, и Сибил с ним? И в союзе с Ловеллом?

Я прижала руки к животу и ощутила спрятанный нож, но не осмелилась пустить его в ход. Я не могла не повиноваться этому человеку или предать его. Я только сказала:

– Да, я могу провести вас как нового художника. Но я должна пойти к королеве и устроить это, чтобы не было никаких препятствий, когда мы будем входить во дворец. Если я повидаюсь с ней сегодня, вы можете быть уверены, я ничего не расскажу ей.

– Тогда устрой это, и я скоро свяжусь с тобой, чтобы узнать о назначенном времени.

– Мы можем снова встретиться здесь и обсудить это.

– Нет. О следующем месте и времени встречи ты узнаешь от меня. Утешайся тем, что не только получишь назад своего мальчишку, но поможешь делу справедливости – Божьей справедливости, а не ее версии, установленной этим выскочкой королем Тюдором. Тиррелл не убивал братьев королевы, принцев. А я знаю, кто это сделал, и, что еще важнее, по чьему приказу, и Елизавета Йоркская должна это знать тоже. И убери своего охранника или я разделаюсь с ним, как с тем бедным ублюдком, который должен был защищать тебя на болоте.

Я была поражена тем, что он признался даже в этом, но он был закоренелым негодяем.

– А бедная старая Фей? – выпалила я.

– Бедная старая Фей? Кроме меня, никого не должно было быть в Уэльсе, кто владеет волшебством, меняет внешность, никого, кто говорил бы мне, что я должен делать.

Этот человек безумен. Я имею дело не только с дьяволом, но и с безумцем. Я могла бы вонзить нож ему в грудь, если бы не была полна решимости защитить моего Артура.

– Почему вы не убили меня на болоте? – отважилась я.

Он насмешливо фыркнул.

– Если бы я хотел пронзить стрелой твою шейку, я бы так и сделал. Стрелы, которые я посылал, были предупреждением, чтобы ты остановилась, но ты не обратила на них внимания. Я хотел тогда просто поговорить, как до этого хотел поговорить в крипте, но ты ускользнула от меня и исчезла. Молодчина, должно быть, сообразила, что такое подражание похоже на лесть, ведь все знают, что это я могу исчезать по желанию. Ну, мы и так задержались здесь довольно долго, – добавил он угрюмо и посмотрел на ворота.

– Вы не назовете свое имя? – спросила я для того, чтобы он подумал, что я его не опознаю.

Он согнулся в пародийном поклоне.

– Поборник справедливости и права, он же кошмарный сон, который посещает Генриха Тюдора чаще всех других.

Он стал удаляться, затем обернулся, полы плаща разлетелись.

– Найди способ сделать все это побыстрее, – сказал он, наставив на меня палец, – или, клянусь, другого паренька по имени Артур тоже придется хоронить в совершенно особенной могиле.

* * *

Мне с трудом давался каждый шаг ко дворцу, куда я отправилась прямо с кладбища, сев на наемный речной баркас. Ах, я вспоминала счастливые времена, когда Ник и я – и Сибил, которая, возможно, оказалась соглядатаем и предателем, – плыли на королевском баркасе в Вестминстер.

Глядя на мрачную Темзу, я с болью думала о том, что сказать королеве. Правду? Надо ли мне просить ее помощи, чтобы поймать человека, судя по всему, лорда Ловелла, но тогда как я могу быть уверена в том, что мой сын останется цел? У меня не было сомнения насчет того, что выбора нет, что я должна содействовать его планам – разве нет? Или, возможно, они смогут отправить этого безумца на дыбу, как Тиррелла, и заставят Сайласа пытать его, пока он не скажет, где искать моего мальчика. Может быть, Артур сейчас в Минстер-Ловелле и Ник найдет его. Если бы только я могла послать за Ником, если бы он мог вернуться, я бы рассказала ему, что человек, которого он ищет, здесь, в Лондоне, и должен снова связаться со мной.

И. прежде всего, действительно ли Ловелл хочет просто поговорить с королевой, или, человек, убивший многих, не собирается ли он убить и ее? Если Ловелл причинит ей вред, виновата буду я. Теперь я стояла перед самой большой дилеммой в своей жизни, большей, чем когда я отвергла предложение Кристофера: рисковать жизнью королевы или жизнью Артура и моей собственной?

Охранники впустили меня. Как легко будет Ловеллу получить доступ к ней! Я недолго подождала Ее Величество в гостиной. Руки у меня задрожали, когда я услышала знакомые быстрые шаги, шелест ее одежды.

Внутри у меня все сжалось, на глаза выступили слезы, я обернулась, ожидая увидеть ее стоическое печальное лицо. Но Ее Величество, Елизавета Йоркская, сияла и улыбалась, была такой, какой я не видела ее давно. Я сморгнула слезы и присела в реверансе.

– Мои радостные новости опередили бы меня, если бы ты успела поговорить с кем-нибудь во дворце, – сказала мне королева, быстро увлекая меня вперед. Она хлопнула в ладоши, потом прижала руки к груди, сложив их, как для молитвы. – Я беременна! – объявила она. – Пресвятая Дева благословила Его Величество и меня великим даром для династии Тюдоров! Конечно, эта радость не может исцелить моего сердца от других потерь, но вот я с надеждой на нового ребенка, который родится в следующем феврале, почти в мой тридцать восьмой день рождения!

– Ваше Величество, я так счастлива за вас и за Его Величество тоже.

Она схватила меня за руки. Я не сказала ничего из того, что хотела сказать. Рисковать жизнью королевы было ужасно, но теперь, когда она носила во чреве ребенка, – две жизни и столько всего на весах, возможно, наследник, который поддержит принца Генри, я не могу рисковать их будущим, самим будущим королевства. В таком случае я должна рискнуть своей жизнью и жизнью Артура. Я молча молила Пресвятую Деву помочь мне найти другой способ спасти моего Артура и перехитрить лорда Ловелла.

– Но почему ты здесь, Верайна? – спросила она, садясь на мягкую скамейку у окна и похлопывая по скамейке рядом с собой. Колени мои подгибались. Я осмелилась сесть, как будто мы были равны. – Разве ты не едешь в Минстер-Ловелл завтра рано утром?

– Я… я пришла предупредить вас, чтобы вы были настороже, общаясь с Сибил Винн, Ваше Величество. Я думаю, она может быть связана с йоркистами, которые вовсе не желают вам добра. И она могла рассказать кому-нибудь из них о наших статуях – потому что, клянусь, я никому ничего не говорила!

Она схватила меня за руки.

– Я не думала, что это ты, и у меня были подозрения насчет этой девушки. Но если враги короля знают о твоих скульптурах, они могут попытаться использовать их, чтобы поссорить меня с королем. Мне надо будет рассказать ему раньше, чем это сделает кто-нибудь еще, пусть и близкий мне человек.

– Близкий вам? Вы хотите сказать, что Сибил может осмелиться?

– Принц Генри открыл нашу тайну, он любовался твоей работой, дорогая, он очень способный мальчик.

Наши взгляды встретились. Теперь было самое время исполнить приказ Ловелла и каким-то образом обеспечить ему доступ к королеве, но я уже решила. Завтра, еще до рассвета, мы с Джейми должны выехать из нашей конюшни и отправиться в Минстер-Ловелл, даже без королевской охраны, потому что Ловелл, если он наблюдает за моим домом, заметит это. Во всяком случае, Ник будет в Минстер-Ловелле и поможет мне, к тому же ему нужно сообщить о последней хитрости, к которой прибегнул Ловелл, чтобы повредить Тюдорам.

У меня теплилась надежда, что там может оказаться не только Ник, но и Артур. Может быть, я хваталась за соломинку, но ничего другого мне не оставалось: Ловелл совершил ошибку, сказав, что мой сын спрятан где-то далеко, в месте, которое Ловелл считает безопасным и хорошо знает. А если я не буду повиноваться его приказам – что я и сделала – мой Артур, как и отравленный принц, будет похоронен в совершенно особенной могиле.

* * *

Заставив Джила и Мод хранить тайну относительно того, куда я направилась, и предупредив их, чтобы они остерегались незнакомцев, я оделась в мужскую одежду и вместе с Джейми еще до рассвета отправилась в Минстер-Ловелл. Я предупредила Джила, что, когда королевские охранники прибудут сопровождать нас, надо сказать им, будто я нездорова и поеду позже. Я надеялась, это собьет Ловелла с толку. Однако содрогалась при мысли о том, что этот человек непредсказуем. Не один раз мне казалось, что он читает мои мысли.

Во всяком случае, я поставила в известность Джейми, и он подтвердил, что знает дорогу. Мы двинулись по Великой Северной дороге в ту часть Англии, где я никогда не была. Я молилась, чтобы Ник еще был там, а если Артур тоже там, чтобы Ник помог мне найти его. Женская интуиция? Это большой риск. Если Ловелл поймет, что я веду с ним двойную игру, вернется ли он в свое родовое имение? Куда еще кинуться алчному зверю, как не в свое логово, когда он поймет, что жертва обманула его?

* * *

Хотя мы спешили, я не могла не заметить, что область, называемая Котсуолдс, имеет настолько мирный и приветливый вид, насколько Уэльс был дик и груб. Несомненно, ничего ужасного не могло произойти в таких мирных и красивых местах. Но ближе к вечеру на второй день пути мы свернули не туда и заблудились. Поэтому Джейми нанял местного паренька по имени Хал, чтобы он проводил нас через деревню Уитни с соломенными крышами и последние три мили до еще меньшей деревни Минстер-Ловелл. Паренек напомнил мне Райса, такой же словоохотливый и так же преданный своим родным местам.

За домиками и рыночной площадью я разглядела раскинувшееся белевшее каменное имение Минстер-Ловелл-Холл над рекой Уиндраш. Как мог такой преступник, как Френсис Ловелл, вырасти среди этой красоты – перемежающихся рощицами пологих холмов и полей, на которых точками виднелись пасущиеся овцы? Как он, должно быть, любит этот дом своих предков и как он еще больше ожесточился, когда теперешний король отдал имение своему дяде Джасперу Тюдору, который помог ему выиграть битву с королем Ричардом за корону.

Я попросила Хала рассказать нам об имении, чтобы мы представляли себе его план. Он сказал, что когда-то двое его дядей работали на кухне Минстер-Ловелл-Холла. По словам парня, род Ловеллов построил главный дом по меньшей мере два века назад, и он переходил от владельца к владельцу, а нынешний виконт, лорд Ловелл, девятый по счету.

– Родовое гнездо, – пробормотала я, думая о том, как дороги мне мой дом и лавка, а я ведь не прожила там и двух десятилетий. Да, я вполне могла поверить в то, что даже такой гнусный негодяй, как Ловелл, может любить свой дом.

– Вон там главный дом Минстер-Ловелла, прямо на берегу реки Уиндраш, в которой мы с приятелями купаемся, – сказал Хал. Интересно, подумала я, дышат ли они под водой через полую камышину, чтобы подобраться поближе к уткам, но мне нужно было добыть другие сведения.

– Но ты не питаешь привязанности к Ловеллам, никаких нежных чувств? – спросила я, потому что вспомнила сторонников йоркистского дела в Уэльсе.

Широкоплечий парень выпрямился в седле позади Джейми.

– Я предан моему господину, королю Генриху, – объявил он. – Ловеллы поступили неправильно, встали на ложный путь. Мои дяди работали на кухне и тогда, когда имением владел Джаспер Тюдор, и ничего, он тоже был хорошим хозяином.

Но тут, несмотря на спокойствие этих мест, клянусь, когда мы подъехали к полям, окружающим имение, я почувствовала порыв ветра и ощутила озноб. Я остановила коня, а рядом остановился Джейми с Халом, сидевшим сзади него.

– Что теперь, миссис? – спросил Джейми.

– Несмотря на то что Ник Саттон и еще один человек, преданный королю, должны быть здесь, мы не можем прямо так поехать. Если тот, кого мы преследуем, покинул Лондон, он, возможно, обвел нас вокруг пальца и теперь может заметить хотя бы как незнакомцев. Видишь человека, который пасет овец? – спросила я, указывая на него. Думаю, мы можем попросить, чтобы он разрешил нам двоим помочь ему привести овец поближе к входу, чтобы мы могли войти внутрь, а Хал покараулит наших лошадей здесь и войдет с ними через главный вход, когда стемнеет. И вот для тебя неплохая денежка, парень.

– Здорово, – откликнулся Хал. – Только говорят, что это не лорд Ловелл бывает здесь, если это его вы ищете. Это только его призрак, который то появляется, то исчезает.

Вздрогнув, чувствуя, что попала в водоворот времени и снова как бы очутилась в Уэльсе, я слезла с коня. Но нет, это не призрак заговаривал со мной несколько раз, и не призрак убил сына королевы Артура и похитил моего.

Глава двадцать четвертая

Я никогда раньше не пасла овец, и меня удивил их запах, потому что шерстяная одежда не пахнет. Они не казались сообразительными и не твердо знали, куда идти, но им прежде не приходилось проходить так близко от будки привратника большого имения. Лем, пастух, сказал, что они нервничают из‑за резких теней, которые отбрасывают стены и здания, ведь они привыкли к солнцу и открытым пространствам. И я чувствовала себя как одно из этих животных, не уверенная в том, что делаю, не очень соображая, тыкаясь вслепую, ища Артура и Ника.

На глазах у меня выступили слезы благодарности, когда на пути к входу в имение я вдруг увидела священника, который оттуда выходил. Я помолилась, чтобы это оказалось хорошим знаком.

– Мы можем войти туда, отец? – спросила я, прежде чем отдала себе отчет в том, что не должна верить здесь никому, кроме Ника и Джейми. Но низенький коренастый, к тому же слишком молодой человек не мог быть переодетым Ловеллом, а, значит, не мог находиться здесь, когда подрастал Ловелл. К сожалению, от усталости я забыла о том, что одета как мальчик и должна говорить соответствующим образом.

– Правда ли, что я вижу женщину в одежде мальчика? – ответил он, задирая голову, чтобы заглянуть мне под шапку. – В высшей степени неприлично. Это твои друзья, Лем?

– Нет, отец. Приезжие.

– Друзья не Лема, – быстро вставила я, – а Николаса Саттона, человека короля. Он здесь?

– А, да, кружил здесь по округе два дня назад. Я только что благословил большой дом имения – неисповедимые пути господни много лучше, чем человеческие. По-моему, там внутри стражник Финн, вы не сможете его не увидеть. Если Финн вас пропустит, вы сможете войти. Но быть переодетым, когда ищут переодетого человека, безрассудно, миссис.

– Они не обнаружили лорда Ловелла?

Он нахмурился, и я почти читала его мысли во взгляде водянистых серых глаз: как эта женщина осмеливается одеваться как мужчина и уверенно, тоже как мужчина, говорить?

– Вам лучше спросить об этом Финна и господина Саттона и не втягивать Лема в свои замыслы. Лем, мальчик мой, я уверен, что ты не был в имении с тех пор, как мы перекрыли этот узкий проход, правда?

– Да, отец Марк.

– Видите ли, миссис и – и ваш муж тоже, – сказал священник, переводя хмурый взгляд на Джейми, – здесь в былые дни существовал узкий проход, чтобы можно было отступить через задние ворота, но со времен, когда дом подвергся осаде, проход заложен. В прошлом году я собрал почти всю деревню и читал проповедь об узких воротах, потому что широкие – это путь, который ведет к разрушению, и многие идут этим путем. А потому остерегайтесь, – заключил он, осенив меня крестом, словно я была проклята.

У меня не было времени ни спорить, ни объяснять, я поспешила сквозь эти широкие ворота, не говоря ни слова. И увидела там, как и говорил священник, стражника с надеждой, что это товарищ Ника, потому то это был самый высокий и на вид самый сильный человек, какого мне только доводилось видеть. Он уже собирался закрыть дверь, когда я сняла шляпу, позволив волосам свободно упасть, и сказала ему:

– Мы посланы королем и ищем Ника Саттона. И, как и вы, ищем лорда Ловелла.

Только я произнесла эти слова, как появились двое других мужчин, а за ними, на другом конце мощеного двора, – Ник!

Королева Елизавета Йоркская

Я уже готовилась ложиться спать и очень удивилась, увидев, что в мои покои без объявления входит король. Он кивнул нам, затем попросил меня отослать моих дам, что я, разумеется, сделала. К этому времени я уже рассталась с Сибил Винн, она больше не служила мне. Ее допрашивали люди короля, но я заставила их обещать, что они не причинят ей физической боли. Что бы бедная девочка, очарованная бывшим сторонником йоркистов, ни сделала для него, я испытывала добрые чувства ко всем, кроме лорда Ловелла, в котором видела воплощение сатаны.

– Вам сообщили, что поймали Ловелла? – спросила я у Генриха.

– Нет еще. Мне надо спросить у вас об одной вещи, о которой сказала Сибил Винн во время допроса.

– Вы клялись мне, что ее не будут пытать!

– Ей только пригрозили разорением и тюрьмой – и пытками ее возлюбленного, Найджела Вентворта. Но она сказала очень странную вещь, как мне передали, в истерике. Она утверждает, что Верайна Весткотт не только делала свечи, на которых вырезаны ангелы, но создала для вас погребальные статуи в натуральную величину наших умерших детей… и ваших братьев. И что они находятся здесь, в тайной комнате, рядом с вашими покоями.

Сердце у меня упало. Попалась! Но можно было догадаться, что он узнает; надо было набраться храбрости и рассказать ему самой. По крайней мере, принц Генри не предал меня, возможно, потому что я попросила короля объявить его принцем Уэльским скорее, чем тот собирался. И теперь – вот это.

– Я собиралась рассказать вам, – сбивчиво заговорила я, – показать… но у вас было столько дел и столько забот.

– Значит, это правда? Дорогая моя, почему? – спросил он, но в голосе его слышалось раздражение.

Я смотрела на него, но какое-то время не видела. Руки были сложены на плоском животе, и казалось сном, что я ношу ребенка. Может быть, месячные отсутствовали по какой-то иной причине? Нет, я заметила и другие признаки. Ошеломленная случившимися событиями, я все же сумела мысленно вернуться к его вопросу.

– Они были нужны мне рядом, – произнесла я спокойно и тихо, голос был не похож на мой и тон тоже. – Чтобы говорить им, как мне жаль, что я не сумела позаботиться о них.

Я видела, как Генрих сдерживается, видела, что ему хотелось выбранить меня.

– Но так нельзя, – убеждал он меня. – Эти жестокие, несправедливые вещи случились в этом скорбном мире. – Он обхватил мои теплые руки своими холодными ладонями. – Вы должны оставить прошлое, всю эту боль, иначе это может повредить ребенку, которого вы носите… может повредить нам.

– Вы не станете приказывать уничтожить их? Они такие красивые, спокойные.

– Разве можно так привязываться к смерти… особенно к смерти ваших братьев? Я думал, что с казнью Тиррелла мы выяснили все это, оставили в покое.

– В покое? Если мой собственный дядя Ричард приказал убить их, я надеюсь, он горит в аду, но я никогда не успокоюсь!

– Я хочу посмотреть на эти статуи. Вы покажете их мне или мне нужно пойти одному?

Я судорожно кивнула и разжала руки. И пошла впереди него по узкому коридору к закрытой двери.

– Нам понадобится факел, – сказала я ему, вытаскивая один из крепления на стене. – Там темно.

Я чуть было не сказала, я не зажигаю там света, чтобы они могли спать. Я и вправду иногда думала о них как о живых. Если он попытается забрать их у меня, я потеряю контроль над собой, и наш следующий – наш последний – ребенок родится у страдающей от своей вины, безумной женщины.

– Удивительно, – услышала я его шепот, подняв факел и глядя вместе с ним на восковые фигуры. – Как настоящие. Когда тени движутся, я могу себе представить…

– Да. Да!

– Но если вы хотите поместить погребальные статуи на их могилы, мы могли бы это сделать.

– Вряд ли на могилы моих братьев, потому что у них нет могил. Один Бог знает, где лежат их кости. – Я так тряхнула факелом, что он, взяв у меня факел, поместил его в крепление. – Я хотела, чтобы они были около меня… рядом со мной, – прошептала я. – И хочу статую Артура – вы видите кусок воска вон там – и…

– Нет, я запрещаю, запрещаю это. Это нездорово для вас и для ребенка, которого вы носите. Я не хочу, чтобы вы вспоминали все это! Особенно потерю ваших братьев, это было давно и теперь все кончилось.

– Кончилось? Я же сказала, для меня это никогда не кончится, никогда не пройдет!

Он пришел в ярость от того, что я противоречу ему. Да, я умела читать его мысли и знала, что он будет пробовать отвлечь меня от этого серьезного предмета спора.

– Она просто гений, правда, ваша восковая женщина? – спросил он. – Элизабет, если вы будете держать здесь статуи наших детей, я соглашусь, а статуи ваших братьев, умерших так давно, разве это хорошо?

– Это помогает мне искупить мой грех, мою вину перед ними. Я должна была сказать матери: «Не пускай их. Попроси, чтобы их лучше охраняли в Тауэре!» Разве вы не понимаете, как глубоко это у меня в сердце, потому что я была рождена и воспитана как йоркистка, хотя теперь я по-настоящему принадлежу к Тюдорам!

Я разрыдалась, закрыв лицо ладонями. Он привлек меня к себе, его дрожащие руки обняли мои плечи.

– Да, поверьте мне, моя дорогая, – прошептал он. – Я в самом деле понимаю ваше горе и вину. Клянусь всеми святыми, это так!

Миссис Верайна Весткотт

На глазах у всех я оказалась в объятиях Ника, рассказывая о похищении Артура, о возможном предательстве Сибил, о приказах, отданных мне Ловеллом. Я сказала, что убежала из Лондона под покровом тьмы, так что Ловелл или его соглядатаи не знают, что я здесь.

– Черт побери Ловелла! Да и Сибил, – пробормотал Ник, ведя меня в большой дом. Следуя сзади, Финн и Джейми слегка отстали, когда мы пересекали широкий коридор и поднимались по лестнице. – Но почему ты думаешь, что Ловелл мог спрятать Артура здесь? – спросил он.

– По нескольким словам, которые у него вырвались. Даже если когда-то этим имением владел дядя короля, Ловелл хотел быть здесь – разве не так? Он вырос здесь. Это был его родовой дом в течение веков. Ловелл должен отлично знать его, это прекрасное место для него, чтобы спрятать мальчика.

– Последние два дня Финн, я и еще двое – все люди короля – обыскали здесь каждый дюйм. Но мы теперь снова поищем и мальчика, и самого Ловелла. Он мог быть в Лондоне в последнее время, но не сомневаюсь, он может снова появиться здесь – вернуться, я хочу сказать, особенно если понял, что ты убежала. Но послушай, здесь очень мало слуг, поскольку король еще не передал это имение после смерти своего дяди кому-то другому. Отдохни здесь в моей комнате, и я пришлю тебе кого-нибудь с едой, – он открыл дверь в просторную комнату, которая, вероятно, была хозяйской, возможно, когда-то принадлежала Ловеллу. Если так, я бы охотнее пошла спать на конюшню, но просто кивнула и повиновалась, а Ник, выходя в коридор, крикнул: – Люди, ко мне!

– Я тоже хочу помогать искать! – крикнула я вслед ему. – А ты знаешь, – продолжила я, когда он обернулся, – здесь были когда-то небольшие ворота, узкий проход для того, чтобы можно было убежать во время осады, так сказал священник.

– Я знаю, где ворота, но они заложены. Красный кирпич выделяется на фоне белого камня на той стороне, что обращена к реке.

– И Ловелл упоминал о какой-то гробнице. Мог ли он спрятаться или спрятать Артура в церкви на кладбище?

– Мы обыскали и то, и другое – абсолютно все, но я посмотрю еще раз.

– Я помогу! Я хочу помочь!

Он кивнул, затем собрал людей. Двое из них были со шпагами. Меня порадовало, как быстро они действовали. Нужно найти кого-то, чтобы послать за Халом, караулившим наших лошадей на опушке леса, он тоже может участвовать в поисках. Я молилась: если у этого человека, как у кошки, девять жизней, пусть он держит Артура в заложниках здесь, рядом со своим домом.

* * *

Разбившись по двое, мы искали до наступления темноты, а потом продолжили при свете факела и фонаря. Мы все встречались на короткое время каждый раз, как церковные колокола отбивали очередной час. Даже в этом лабиринте комнат звон раздавался ясно, ведь церковь стояла тут же за стеной, окружавшей имение. Каждую пустую спальню, кладовую, буфетную, каждый шкаф и гардероб мы обыскивали, но тщетно, что приводило меня в бешенство.

Я слышала биение собственного сердца, открывая очередную дверь темной, пыльной комнаты или заглядывая в покрытую пылью каморку в старой церкви. У гробниц не обнаружилось ни дверей, ни входов. Я чувствовала постоянную боль внутри. Неужели я так и не узнаю, что случилось с моим мальчиком? Возможно ли, чтобы это оказалось еще хуже, чем закрыть крышку его гроба, как я закрыла гроб милого маленького Эдмунда? Потерять одного сына, а потом другого – я чувствовала близость королевы, словно она была здесь со мной.

– Завтра с первым светом мы снова обыщем деревню и соседние фермы, – пообещал Ник, когда пробило десять и я собралась лечь отдохнуть. – Мне кажется, Ловелл действует один, но мы не можем быть в этом уверены, и кто-то из его лакеев мог спрятать Артура.

Незадолго перед тем, как полуночный колокол должен был возвестить начало нового дня, я, взяв с собой Джейми, пошла искать Ника и Финна. Они снова отправилась на поиски в сводчатых подвалах, где было полно пыльных бочек и пустых полок для вина. В свете факелов наши тени прыгали перед нами, а голоса отдавались эхом, когда мы окликали их.

– Что-нибудь обнаружили? – спросил Ник, когда мы подошли к ним.

– Не могли бы мы еще раз обыскать церковь? – спросила я. – Она уже стояла здесь, когда Ловелл рос, даже если отца Марка здесь не было. Если Ловелл сказал, что Артур может быть похоронен в совершенно особенной могиле, значит, там должен быть незаметный подвал или какой-то подземный проход!

– Верайна, ты знаешь, мы обыскали церковь всю насквозь, но поищем снова в склепе. Небольшая крипта запечатана. Однако зная, как тот, кого мы преследуем, действовал раньше, стоит попробовать, даже в такой час открыть ее. Пойди поспи немного. Возвращайся в свою комнату, и пусть Джейми караулит твою дверь. Мы с Финном поднимем с постели отца Марка и заглянем в крипту, без сомнения, полную мертвых Ловеллов.

– Как и этот окажется там, – пробормотал Финн.

Обрадовавшись этому проблеску надежды – новое место, еще не осмотренное, – в полном изнеможении я вернулась в хозяйскую комнату, которую занял Ник. Я зажгла четыре свечи, чтобы прогнать темноту. Я не хотела ложиться, пока он не вернется и не расскажет, что обнаружил, – о, если бы только он нашел там Артура!

Я сидела за столом, положив голову на скрещенные руки, стараясь не горевать, пытаясь не заснуть, думая о дне, когда мы опустили крышку гроба моего сына и о том, как я с тех пор боюсь закрытых пространств. Мысль о темной крипте, меньшей, чем просторная черная крипта собора Святого Павла, угнетала меня. Но я бы с радостью пошла в нее искать своего сына… Неважно, сколько я не спала, нужно было идти вместе с ними… Господи, не дай Артуру быть запертым в темном месте, где ему было бы страшно… Прошу тебя, пошли ему мою любовь, спаси его…

Должно быть, я заснула. Мне показалось, я слышу шум в коридоре. Шаги? Наверное, Ник вернулся. Я бросилась к двери и распахнула ее. Факел в коридоре догорел, поэтому я вернулась за двумя свечами, хотя дальний факел давал тусклый свет. Джейми не было видно, только скамейка, которую он притащил, чтобы сидеть рядом с комнатой.

– Джейми! – окликнула я, трепеща при воспоминании о гибели моего охранника Сима на дальнем конце болота. – Джейми! Ник!

Сначала я подумала, что слышу какой-то писк или эхо собственного пронзительного крика. Или мне снится сон? Потому что в конце тускло освещенного коридора мальчик в белой рубашонке протягивал ко мне руки и звал: «Мама… мама…»

Я ахнула и прищурилась, чтобы получше рассмотреть. Что это, призрак или обман зрения и слуха? Возможно, я все еще не проснулась. Несомненно, фигура и лицо мальчика, но моего мальчика или нет? Он манил к себе, и я снова услышала: «Мама… мама…» – и стало ясно, что это Артур.

Была ли эта полуосвещенная фигура моего сына созданием ангела или дьявола – или Ловелла – в этот слепящий момент я не знала, да и не хотела знать. Я бросила оба подсвечника и со свечой в каждой руке побежала по длинному темному коридору так быстро, что стекавший растопленный воск обжигал мне запястья и капал на деревянный пол. Когда вернется Ник, может быть, он увидит капли и поймет, в какую сторону я ушла. Но куда же делся Джейми?

Я бежала, и одна свеча горела ярко, а другая мигала. Как раз перед тем, как я добежала до конца коридора – он выглядел как Артур, да он и есть мой Артур! – мальчика кто-то схватил, и он исчез. Значит, это не конец коридора, там есть угол.

Я сложила свечи вместе, чтобы было светлее и чтобы больше воска капало на пол. Да, высокая темная фигура и мелькнувшая белая рубашка мальчика, когда я заглянула за угол темного коридора. Артур! Это на самом деле должен быть мой Артур!

– Артур? Артур!

Это был высокий человек. Он поднял молчавшего мальчика и перекинул через плечо, так что его ноги и голова болтались. Человек повернулся и стал уходить.

– Стойте, лорд Ловелл! – закричала я. – Я готова заключить сделку ради него! Я знала, что вы вернетесь сюда. Я бы сделала то же самое. Отпустите его, и я помогу вам убежать.

– Я уже убежал, опять. Я научился плавать в этой реке много лет назад, научился двигаться под водой, задерживать дыхание. Люди короля искали меня после Стоук-Филда, но я убежал, и путь мой частично лежал под водой. А в Минстер-Ловелл-Холле – в моем доме – я знаю каждый уголок и каждую трещину. И задуй эти чертовы свечи!

Я поступила, как он велел, постаравшись, чтобы на пол попало как можно больше воска. Было не так темно, как я ждала. Мне показалось, я вижу полоску света – дверь позади Ловелла, где, казалось бы, не было никакой двери.

– Мама, ма…

– Тихо, мальчишка, – сказал Ловелл и так крепко стукнул Артура, что я слышала, как свистнул воздух.

– Не тронь его! Все будет хорошо, Артур, – утешала я, приближаясь к нему. – Этот человек сейчас тебя отпустит.

– Идем со мной, – приказал Ловелл. – Я должен кое-что узнать, прежде чем отпущу вас обоих.

Я не верила ему, но не видела другого выхода. Возможно, я сумею пойти на какую-нибудь хитрость, чтобы остановить его, чтобы, во всяком случае, освободить Артура.

– Да, конечно, – согласилась я. – Все, что скажете.

Я понимала, что жизнь Артура для него ничего не значит, особенно после того, как он убил принца Артура. Не он ли умертвил и принцев – братьев королевы? Как я ни старалась оставить восковой след, теперь мои свечи не горели, и я могла только царапать их ногтями и при каждом шаге бросать кусочки холодного воска на пол.

– Идем, – повторил он и нажал на деревянную стенную панель, которая скользнула внутрь слабо освещенного узкого прохода. Он опустил мальчика на пол. Тот прижался ко мне, обхватил мою талию, уткнулся лицом в мой живот. Я уцепилась за него.

Ловелл потянул меня вперед. У меня упала одна свеча, но другую я удержала, удержала и Артура. Прежде чем я сумела выпрямиться или попытаться сопротивляться, Ловелл выхватил мальчика из моих объятий и потащил меня за ворот моей мужской рубашки к двери, затем толкнул туда Артура.

Я опасалась, что, если закричу, он может причинить вред Артуру. К моему удивлению, Артур молчал тоже. Если я потяну его за собой, сумеем ли мы выскочить назад в коридор? Ник или кто-нибудь еще должен скоро появиться.

Я не сопротивлялась Ловеллу, но бешено отщипывала кусочки от единственной оставшейся у меня свечи и бросала их, когда он втаскивал меня в проход и показывал мне на идущую вниз пыльную узкую лестницу. Я слышала, как он закрыл за собой дверь. Я шла первой. Ловелл тащил Артура позади себя.

Раз и другой я провела основанием свечи по грубой деревянной стене. У меня в мозгу мелькнуло воспоминание о том, как я спускалась по лестнице в часовню Гильдии Святого имени Иисуса. Я ожидала найти там синьора Фиренце, продолжавшего писать, но его уже утащил в крипту и убил там этот человек.

У подножия лестницы Ловелл толкнул меня к покрытой плесенью каменной стене, а Артура ко мне. Мы обнялись. Ловелл продемонстрировал нам большой кинжал и сказал.

– Ни звука, или все будет кончено. Тебе понятно, миссис Весткотт?

– С каждым разом все лучше. Показывайте дорогу.

– Ты первая, вон туда, – он показал направление кинжалом. Впереди я увидела далекий тусклый свет. Что было там, только паутина или тайные проходы? Вся тяжесть замка, вся тяжесть мира, казалось, обрушилась на меня, и все, что я могла, это удержаться от крика.

Крепко держа Артура за руку, я шла вперед. Несмотря на то что я вспотела и с трудом дышала, я почувствовала, что воздух становится прохладнее, влажнее. Было похоже, что мы спускаемся в узкую, черную гробницу, и мой страх замкнутых пространств был ничуть не меньше страха перед этим человеком. Мне хотелось знать, вернулся ли уже Ник, осмотрев запечатанную крипту, и заметил ли он мое и Джейми отсутствие. Решит ли он, что мы ушли снова искать в каком-нибудь месте, или пойдет по следам воска, оставленным мной для него?

– Стойте здесь! – прошептал Ловелл, затем, зажав Артура между нами, потянулся вперед, стукнул по другой панели, на этот раз открывавшейся наружу. Она была тяжелой, толстой и шероховатой – кирпич? Ногтем свободной руки я попыталась отковырять воск от моей единственной, сильно уменьшившейся свечи, а потом просто провела ее восковым основанием по шершавому кирпичу, чтобы оставить метку.

Когда Ловелл протолкнул меня сквозь отверстие, я глотнула свежего воздуха. Каким-то образом мы оказались снаружи! Я видела вверху облака и звезды. Действительно ли я слышала шум реки? Если бы только мы с Артуром могли сейчас освободиться!

– Сюда, – скомандовал Ловелл и, словно услышав мои мысли, приставил кинжал к горлу Артура. Я ахнула, но мой мальчик только моргнул. Ловелл как-то толкнул кирпичную стену, и она повернулась внутрь – еще одна потайная дверь. Неужели мы только что вышли из так называемого узкого прохода, который упоминал священник, старого туннеля, предназначенного для бегства? Ник сказал, что осматривал его, но вряд ли толкал каждую часть этого казавшегося крепким сооружения.

– Где мы находимся? – спросила я Ловелла, когда он закрывал за нами кирпичную дверь. Это была маленькая комнатка, освещенная единственным фонарем, стены грубо вытесаны из камня, а одна стена из кирпича.

Я прикинула, в ней было примерно шесть на шесть футов, а потолок чуть-чуть выше головы Ловелла. Здесь было тихо и затхло. Небольшой стол с бумагой и письменными принадлежностями, стул, скамейка и горшок – вот все, что было в ней. Несколько маленьких бочонков свалены в углу. Я увидела на полу соломенный тюфяк.

– Мое милое, простое святилище, часто служившее мне по несколько дней кряду, – сказал он. – Сядь и слушай меня внимательно. Мальчишка, на свою койку.

Меня ужаснуло, как быстро Артур повиновался ему. Что он делал с моим мальчиком? Или, может быть, просто сказал ему, что убьет меня – убьет нас обоих, – если тот не будет послушен? Теперь я была уверена, что, показав нам свое логово, он намеревался сделать именно это. Если бы я сумела добраться до ножа и ударить его… но я не обольщалась, что смогу с ним справиться.

– Я слушаю, – сказала я, когда он прислонился спиной к стене, через которую мы прошли, хотя я не видела, где была дверь или ручка, которую нужно было бы повернуть в ту или другую сторону.

Человек, захвативший нас, выпрямился во весь рост, крепко держа свой нож.

– Я благородный человек, – сказал он мне, – вынужденный жить в неблагородные времена, потому что тайно действовавший трус, не имевший прав на трон, мошенническим образом захватил его. Генрих Тюдор, в сущности, убил моего сеньора, Ричарда Йоркского, истинного короля и других.

– Убил в сражении, вы хотите сказать? Как при Босворт-Филде или Стоук-Филде?

– Тихо, я сказал. Я только хочу, чтобы ты знала: то, что я сделал, я должен был сделать, чтобы остановить распространение тюдоровского яда. И поэтому самым подобающим для его отродья, принца Артура, было оказаться убитым именно таким образом.

Неужели нет никакого способа остановить этого убийцу, прежде чем он доберется до нас? Единственной моей надеждой было то, что он рассказывает мне все это, чтобы я могла оправдать его перед королем или королевой. Но у меня было мрачное предчувствие, что он собирается пустить в ход кинжал. Шеи – он все время убивал людей, ломая или простреливая им шеи, и он уже приставлял свое оружие к шее Артура.

Несмотря на то что он велел мне сидеть тихо, я выпалила:

– Я сделаю все, что вы скажете, чтобы помочь вам и потом…

– Я так и знал, что ты женщина, которая не умеет следовать приказам. Но как бы я оценил кого-нибудь вроде тебя, действующего на моей стороне, совсем как бедняжка Сибил Винн! Я однажды в виде исключения пожалел, что мне пришлось сделать то, что я должен был. Но каждый просто средство для моей цели, будь то принц или старая знахарка … все, что попадается мне на пути и ранит ненавистных Тюдоров, лишает их родни и сторонников.

– Вам лучше было бы прямо бежать во Францию. На вас уже устраивают облаву, к тому же ходят разные слухи, поэтому…

– Тихо, женщина! Меня нельзя обвинить ни в чем! Я не убивал принцев в Тауэре, а те, кто сделал это, следовали приказам дьявола. Ты упустила возможность помочь примириться, но у меня есть другой путь добраться до королевы и ее детей – возможно, и до самого выскочки-короля. Прежде чем я покинул Лондон, я слышал, она снова беременна, еще один наследник для убийства, а? Поэтому я нашел женщину, которая вполне напоминает тебя, и рано или поздно это будет совершено.

Прежде чем я поняла смысл его слов или стала возражать, он задул фонарь. Темнота окружила меня. Я ощутила поток свежего воздуха, увидела силуэт Ловелла на фоне звезд – затем кирпичная стена захлопнулась наглухо.

Я вскочила на ноги и почувствовала, как руки Артура обвились в этой темноте вокруг моих ног. Ловелл оставил нас в этой гробнице умирать, в совершенно особенной гробнице, в какой, как он говорил, мой Артур может быть погребен.

Глава двадцать пятая

Сначала я просто держала Артура на коленях, качая его, словно маленького, рассказывая, как я люблю его, как я каким-то образом сумею доставить его домой. В этом маленьком темном помещении я пыталась утешить и саму себя.

– Это злой человек, – не один раз шептал Артур, но у меня не было времени выяснять, как обращались с моим мальчиком. Воздух становился все более затхлым.

– Нам нужно найти выход отсюда, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нормально, хотя мне хотелось плакать. Все так замкнуто, кругом темно, эти стены, тяжелый потолок давят, черная ненависть этого человека удушает меня. Время было драгоценно: Ловелл собирался использовать кого-то, кто мог изобразить меня и обеспечить ему доступ к королевской семье. И, помоги мне Господь, я почти верила, что он может тайно попасть в Лондон, прежде чем Ник и я сумеем поймать его.

– Артур, – сказала я, – ведь ты видел, как он входит и выходит, ты не можешь сказать, как он управлялся с дверью?

– Он просто толкал ее, но я пробовал и пробовал все время, когда человек, который привез меня сюда, не связывал меня. Но ничего не получалось. Думаю, это волшебство.

– Чепуха. Тебе просто не удалось. Мы должны попробовать еще. Ник Саттон здесь, в имении, и с ним несколько людей короля. Они найдут нас или поймают Ловелла и заставят его сказать, где мы.

– Он приходит и уходит, исчезает, как будто может спрятаться в любом месте.

Мы встали, и я нащупала путь к кирпичной стене, в которой был дверной проем, пошарила руками, сначала нажимая, потом неистово колотя по ней кулаками. Я покрылась холодным потом, по лицу у меня текли слезы, но хотя бы Артур не видел этого. Мне нужно сохранять контроль над собой ради него, ради возможного побега.

– Как давно ты здесь? – спросила я. – Тебя сразу привезли сюда, когда утащили от тети Мод?

– Долго ехали верхом, но прямо сюда. Со мной оставался один человек, но когда Злой пришел, я другого больше не видел.

– Здесь должен быть источник воздуха, или кто-то время от времени открывал дверь, чтобы впустить свежего воздуха?

– Нет, здесь всегда пахло плохо, но мне кажется, воздух проходит откуда-то из‑за этих бочонков.

Я нащупала путь по грубо вырубленным стенам, пока не дошла до угла, где раньше видела несколько небольших бочонков. Во всяком случае, у нас есть что-то попить, чтобы дожить до момента, когда Ник найдет нас – или пока мы не умрем от голода или я не сойду с ума. Попробовав сдвинуть их – без труда – я убедилась, что все они пусты.

Но благодаря свежему воздуху забрезжила надежда! Трещина, поуже моей руки. Нам было нечем расширить ее, ведь это был камень. Вместе со свежим воздухом до нас, как мне показалось, донеслись звуки. Если эта трещина выходит наружу или даже на заднюю лестницу и в узкие коридоры, по которым Ловелл вел нас, услышит ли кто-нибудь наши крики? Даже при том, что в коридорах было темно, может быть, они увидят следы воска, которые я оставляла? Они должны прочесать все здание, ища нас, возможно даже, они будут искать снаружи. Я снова услышала звуки, вздохи ветра или шум реки. Как мне хотелось, чтобы это были голоса, но, боюсь, мы были одни. Найдет ли здесь кто-нибудь годы спустя наши кости – возможно, так же случайно, как кто-нибудь может наткнуться на кости маленьких умерших принцев Тауэра?

Теперь я не слышала никаких звуков, только движение воздуха. Может быть, все остальное я вообразила. Мои надежды рухнули. Если даже Ник и его люди найдут следы воска, эти поворотные панели дверей Ловелла, очевидно, открываются с помощью определенных приемов. Я всем сердцем желала, чтобы Артур освободился, но, во всяком случае, его пребывание здесь, со мной, сохраняло мой разум, заставляло меня думать. По сравнению с огромной криптой собора Святого Павла это пространство можно было изучить Неважно, что оно было замкнутым, словно гроб. Да, даже с этой струйкой свежего, прохладного воздуха, которым можно было дышать, я чувствовала удушье.

Артур сказал:

– Злой человек сказал, что, если я буду кричать и плакать здесь, никто не услышит, потому что все это из камня. А биться в кирпичную стену не имеет смысла, сказал он. Конечно, кто хочет, может ему верить, но, раз ты хочешь попробовать кричать, кричи, если на это не нужно слишком много воздуха.

Неужели он заметил, что я теряю над собой контроль? Он пытался взять на себя руководство, побудить меня действовать. Какой он храбрый и милый. Как я люблю его. Что бы ни ждало нас, он будет со мной.

– Хорошая мысль, – отозвалась я, вытирая с лица слезы, пока он не поцеловал меня или не коснулся моих щек. – Давай попытаемся крикнуть. Я начну.

Я кричала и вопила в щель, пока не пришлось заткнуть собственные уши. При этом я потеряла голос, но какое это имело значение, если я могла потерять жизнь? Мне было дурно, я чувствовала себя больной. Меня тошнило.

Артур потянул меня за рукав.

– Мама, перестань! Все! Разве ты не слышишь?

– Что именно?

– Не думаю, что это эхо, – сказал он, прижимаясь лицом к моей щеке. – Мне показалось, что я слышу мужской голос, и надеюсь, что это не Злой Человек!

Мы оба стали кричать в щель. И услышали ответ. Голос Ника? Я не была уверена.

– Тише! – одернула я Артура, когда он снова собирался закричать.

Собрав все оставшиеся силы, я крикнула еще и еще раз:

– Мы в узком проходе. Кирпичная стена! Мы в узком проходе. Кирпичная стена!

– Замурованы! – завопил Артур в щель, когда я закашлялась, наглотавшись пыли.

– Продолжай кричать! – сказала я. – Я попробую бросить стол в эту кирпичную стену! Продолжай кричать!

Я думала, у меня руки отвалятся к тому времени, когда стол, наконец, раскололся, и в затхлый воздух поднялась известковая пыль. Время медленно ползло по направлению к вечности. Затем послышался грохот с другой стороны стены, которую я пыталась разбить. Я отступила. Артур, благослови его Бог, продолжал кричать. И Ник, и мощный Финн, человек короля, пробили небольшую дыру в этой кирпичной стене, и мы с Артуром закричали от радости и обнялись.

Думаю, они не меньше получаса расширяли дыру до таких размеров, чтобы мы могли вылезти. Я сказала Нику о том, что собирался сделать Ловелл, чтобы добраться до королевы – и кто знает, кому еще он мог причинить вред. Когда мы появились в этой звездной ночи, полной свежего воздуха, я увидела только Ника с распростертыми объятиями и огромного Финна, державшего в руке молот. Благодарение всем святым, там сидел и Джейми с окровавленной повязкой на голове, очевидно, Ловелл крепко его стукнул.

Они дали нам воды, и, крепко обняв Артура, я перепоручила его Финну и Джейми, которые поклялись защищать моего мальчика, не щадя собственной жизни, и доставить его домой, чтобы он дожидался меня.

– Ловелл намного опередил нас? – спросила я Ника. – Мы должны поймать его, прежде чем он попытается проникнуть во дворец, потому что я опасаюсь самого худшего.

– Не могу сказать, потому что никто не видел, как он уезжал – опять никто не видел. Возможно, на час, возможно, больше.

– Или, – вставил Артур, – возможно, он уже там. Он сказал мне, что он призрак и очень напугал меня. Призраки летают?

– Он не призрак, мальчик мой, – объяснил Ник и взъерошил ему волосы, – и мы собираемся доказать это раз и навсегда.

Джейми неуверенно поднялся на ноги и встал рядом с Артуром. Они помахали нам на прощание, после того как Ник в темноте подсадил меня на коня, вскочил на другого, а два охранника последовали за нами.

– Артур, все будет хорошо! – крикнула я ему. – Мы увидимся дома, и все будет хорошо…

Мой конь тут же перешел в галоп. Один раз я оглянулась, потом смотрела только вперед, в темноту ночи. Со скоростью, против которой наше поспешное путешествие в Уэльс казалось медленным, мы скакали в Лондон предупредить королеву.

Королева Елизавета Йоркская

Николас Саттон уехал в Минстер-Ловелл пять дней назад, а Верайна Весткотт почти три, и я беспокоилась, потому что от них не было известий. Я не могла отдыхать. Не могла спать и потому не могла быть хороша для ребенка, которого носила в утробе – еще одного принца, я была в этом уверена. Я была также уверена, что, если бы я не была беременна, король более явно проявил бы свой гнев по поводу статуй моих братьев. Он просто кипел, и я жила в страхе, что он велит мне или кому-нибудь еще уничтожить их изображения.

– Ваше величество. – Голос прервал мои тяжелые думы. Я увидела, что это моя придворная дама, Эмили Миддлтон, которой теперь приходилось дежурить чаще, потому что Сибил Винн была арестована. – Я знаю, что сейчас уже вечер, но охранник говорит, что вас хочет видеть Верайна Весткотт.

– Да! Да, конечно, пошлите ее ко мне сейчас же. – Она со своим зятем, свечным мастером Джилбертом Пенном, который раньше здесь не был. Речь идет о том, что он умеет окрашивать восковые свечи так, как умел ваш прежний художник.

– Но не с Николасом Саттоном? Хотя он мог послать ее вперед. Да, пусть они немедленно поднимутся!

Я принялась ходить по комнате. Наконец-то я получу какие-то ответы, я надеялась, что хорошие. О, если только они нашли и поймали Френсиса Ловелла, это подняло бы настроение короля и спасло бы нас. Тиррелл мертв, теперь Ловелл… Господи, наконец-то расплата за смерть моего дорогого Артура!

Верайна была в плаще и под вуалью. Ее зять оказался намного старше. Я приказала леди Миддлтон оставить нас, и, как только за ней закрылась дверь, я разглядела, что пришла вовсе не Верайна. Женщина того же роста, светловолосая и хорошенькая, но…

– Не зовите никого, потому что я собираюсь сказать вам всего одну вещь, затем мы уйдем, – произнес человек – без сомнения, никакой не свечной мастер Пенн – и вытащил из-под плаща кинжал.

Я не была уверена, но испугалась, предположив, кто это мог быть. Я слышала, как король расспрашивал Верайну и Ника о внешнем виде этого человека, его облик был неопределенным, но этот хрипловатый повелительный голос выдавал его с головой.

Вся кровь во мне похолодела. Я боялась не за себя, а за свое нерожденное дитя и за принца Генри – этот человек ненавидел тюдоровских принцев – и за короля.

– Назови свою цену и уходи, – сказала я. Я была на своей территории, но голос у меня дрожал.

Женщина присела в реверансе, но мужчина только пристально смотрел на меня. У него были глаза, как у гадюки, готовой напасть.

– Я думаю, – произнес он, – вы хотели бы знать правду о том, кто приказал убить ваших братьев в Тауэре – удушить, если быть точным, затем их тела были спрятаны по особому приказу.

Я ахнула и, пошатнувшись, упала в кресло, затем с трудом выпрямилась на нем, тяжело дыша, словно пробежала несколько миль. Сердце чуть не выпрыгивало из груди.

– Я… я уже знаю и сожалею об этом… – сумела я выговорить. – Это был мой дядя, который тогда был королем, на что у него не было права.

– Не было права? – человек – я знала, что это лорд Ловелл, – взорвался, шагнул ближе, зажав в руке кинжал. – Человек, приказавший убить их, не имел права, – это верно, но это был теперешний король, ваш муж, потому что мальчики стояли и на его пути!

– Ложь! Йоркистская ложь!

– А вы, – прошипел он совсем тихо, сейчас он стоял, наклонившись надо мной, – родились и выросли йоркисткой. Это был заранее условленный брак, но вы вышли замуж за убийцу ваших братьев и теперь вынашиваете его детей.

– А ты убиваешь их!

Он фыркнул и даже имел наглость улыбнуться.

– Артур. Этот молокосос. Теперь принц Генри, – сказал он, и я видела, как побелели его пальцы, сжимавшие рукоять кинжала, – это достойный парень, но мне придется разделаться с ним в свое время.

Господи Боже, думала я, что, если он причинит вред Генри? Или узнает, что я жду ребенка. Я ни минуты не сомневалась, что он убил бы меня, чтобы убить ребенка, вот, значит, таков его план с ждущим наготове кинжалом. Знает ли он, что я беременна? И потом ужасная мысль: возможно ли, что этот человек сказал правду об убийцах моих братьев? Какие-то части головоломки сходились. Быстрая казнь Тиррелла, сознавшегося под пытками. Распоряжение короля, чтобы Тирреллу не было разрешено очистить душу на эшафоте публичным покаянием. Король всегда волновался, когда я начинала говорить о смерти братьев. Нет-нет, должно быть, это приказы Ричарда обрекли их на смерть! Но король знал имена двух подручных, совершивших это злодеяние, и знал, что они вовремя умерли.

Нет. Нет, я люблю своего мужа, отца моих детей, живых и умерших. Моя судьба – быть связанной с ним. Ведь это Ловелл, дьявол во плоти, и он лжет.

– Ты сказал, что хотел, – ответила я ему самым твердым голосом, на какой была способна. – Теперь оставь меня, прежде чем раздастся крик и шум и тебя станут искать.

– Джейн, давай пояс, – приказал он, не отводя взгляда от моего лица. Он приставил острие лезвия к моему горлу. Я почувствовала там струйку крови. Верайна говорила, что у Фиренце была сломана шея, а ее охранник получил в болоте стрелу в шею.

Ловелл близко заглядывал в мои глаза, в то время как его спутница связывала мне руки сзади и привязывала к креслу.

– Шарф, – сказал он, и женщина затянула узел у меня на затылке, засунув кусок шарфа мне в рот. Из‑за этого я сразу же начала давиться. А Ловелл продолжал держать свой кинжал в руке, и мне было очень страшно. Мне хотелось освободиться, прикрыть живот, закричать, убежать. Беспомощна. Так же беспомощна, как те, кого бросают на дыбу в Тауэре и вытягивают на ней.

– Видите ли, – обратился он ко мне, – Сибил – да, Сибил и ее Найджела вы держите под арестом – несколько недель назад говорила мне, где найти комнату принца Генри. Как только я закончу здесь, мы нанесем небольшой визит вашему принцу. На этот раз никакого яда, а добрый старый кинжал, а?

Я стала вырываться, а он встал передо мной на колени и поднял свой нож, направив его на мой живот. О да, он знал, что я ношу еще одного принца. Он собирался уничтожить династию Тюдоров, убивая всех наших наследников и ту, что вынашивала их, и тогда Генрих Тюдор окажется один – пока Ловелл не найдет способа убить и его.

Я вскрикнула сквозь свой кляп и как следует стукнула его по голени. В этот момент распахнулась дверь. Первым был Николас Саттон, за ним я увидела еще людей. Бревно, которым выбили дверь, упало на пол и покатилось дальше. Сообщница Ловелла вскрикнула и попыталась убежать, но какой-то парнишка схватил ее сзади за волосы. Да нет, не парнишка, а сама Верайна! Ловелл снова поднял руку, чтобы ударить меня в живот, но Николас нанес ему сильнейший удар, и кинжал отлетел в сторону.

Король с охраной толпой вбежали в комнату, а Николас схватил Ловелла за плащ и ударом сбил с ног. Муж подбежал ко мне, вытащил кляп и стал возиться с моими путами, в то время как Николас ударил Ловелла в лицо, еще и еще раз, затем стукнул кулаком в живот. Я расплакалась от облегчения, всхлипывала, ловила ртом воздух.

Король обнял меня, Николас вытащил Ловелла в коридор. Охранники расступились перед ними, как Красное море перед Моисеем. Женщину – ее звали Джейн – тоже увели охранники. Верайна смело шагнула ко мне и, все еще в объятиях короля, я протянула руку, чтобы пожать ее руки.

Верайна сказала:

– Ловелл похитил моего сына Артура, чтобы добиться моего сотрудничества, но я не стала этого делать. Мой мальчик в безопасности, а теперь и ваш тоже. Мы мчались из Минстер-Ловелла так быстро, как только могли.

– Слава Богу, – только и сказала я, задыхаясь. Затем, королева или нет – в конце концов, беременная королева – я расплакалась, пока охранники выходили из комнаты. Я еще слышала, как Ловелл выкрикивал проклятия, когда его уводили.

– Что он тебе сказал? – требовательно спросил король. – Ловелл – что тебе говорил?

– Что он пришел попытаться убить других наших наследников, – вот все, что он от меня услышал. Я не могла ни повторить сообщения этого ужасного человека, ни поверить ему, и я умру, не произнеся этого. Это не может быть правдой. Он наш враг. Он солгал, чтобы я возненавидела моего мужа. Вот и все, это должно быть все.

Когда Николас снова пришел, взъерошенный, но абсолютно не окровавленный, король сказал ему.

– Мы заполучили своего главного врага, Ник. И я не хочу устраивать процесс или даже допрашивать его, чтобы он не изрыгал своего… своего яда. Я хочу для него медленной смерти – чтобы он понимал, что погиб.

– Я знаю место, куда можно заключить его в Минстер-Ловелле, – ответил Николас. Я видела, что он взял Верайну за руку. – Место, где он собирался заживо похоронить Верайну и ее сына.

– Это воля Божья, – сказал король, глубоко втянув воздух. – Ник и Верайна, мы благодарны вам обоим и в долгу перед вами. Этот долг будет оплачен. Ник, я знаю, через что ты прошел, и я думаю, мне не нужно искать более подходящего человека, к которому может перейти имущество Ловелла. И удостоверься, чтобы его охраняли хорошо, чтобы он не возродился снова. Никакой ангел не придет отвалить камень от его погребального склепа, клянусь.

И словно мы были равны, мы все четверо стояли, образовав небольшой круг. Я видела, что Верайна потрясена тем, что король обратился к ней по имени. Ах, эта резчица по воску и я, эта продавщица свечей… У нас было много общего – умершие сыновья, общие опасности и враги, несмотря на социальную пропасть, разделявшую нас. И существовала еще одна пропасть – сомнение в моем сердце относительно того, не убийца ли мой муж. Разумеется, ему приходилось убивать в сражениях и борьбе за трон, но я имею в виду не это. Тем не менее, я не говорю ничего.

Одной рукой защищая живот, я тихонько освободилась из объятий короля и протянула руки Верайне, моей сестре в скорби, моей королеве печали. И мы крепко обнялись.

Глава двадцать шестая

Миссис Верайна Весткотт

Смерть Ловелла была, как я понимаю, так же ужасна, как его жизнь. Спустя несколько дней Ник, вернувшись в Лондон, рассказал, что Ловелл осыпáл короля проклятиями, пока последний кирпич и известковый раствор не сделали его голос неслышимым.

Во всяком случае, наше спасение из заключения разрушило хитрым образом устроенную дверь тайника. Ник говорил, что нужно было не только стукнуть по нужному кирпичу на уровне пояса, но одновременно толкнуть ногой еще один кирпич внизу, и тогда срабатывал пружинный механизм. Как-никак, то, что я разбрасывала воск по пути, дало им возможность дойти по коридору до первой двери с секретом, хотя ее пришлось сломать, чтобы добраться до того места, откуда стали слышны наши крики сквозь щель, выходившую в туннель. Я расспросила Артура, и выяснилось, что Ловелл и его приспешники запугали мальчика тем, что если он не будет повиноваться им, они убьют меня.

Но, по счастью, все это – да и сам Ловелл – ушло в прошлое. Я молюсь, чтобы утраты и трагедии тоже.

– Я всегда был привязан к твоему сыну, – сказал мне Ник, когда мы оказались одни в комнате на втором этаже у меня дома, – а зная, сколько он пережил из‑за Ловелла, – я ощущаю еще бóльшую к нему близость. И к его матери.

– Думаю, король захочет еще раз расспросить нас.

– По-моему, он хочет, чтобы все было забыто и похоронено. Джейми слышал, что двор переезжает в Виндзор и что посылают только за мной. Лучше всего будет, если ты останешься здесь с Артуром и своей семьей и дождешься моего возвращения. А тогда я собираюсь просить тебя стать моей женой и молюсь, чтобы ты ответила мне сердечным «да».

– О Ник! – воскликнула я, так стремительно бросившись ему на шею, что он чуть не упал. – Но как же ты так? Я думала, это помешает тебе продвинуться при дворе, как тебе хотелось бы.

– Тебе лучше беспокоиться, не замедлит ли свадьба со мной твое возвышение у Их Величеств, – сказал он, улыбаясь. – Но оставим это. Все, чего я хочу, – это ты. Я уверен, они разрешат и поддержат наш союз, так что считай это предложением супружества.

– Супружество… Какое печальное слово для такого благословенного состояния, мой Ник.

– Мне не нравится заговаривать об этом после всего, что нам пришлось пережить, но скажи, эта комната запирается изнутри?

– Да, – ответила я. – И дверь в коридор, и дверь на черный ход, и я не думаю, чтобы кто-нибудь сумел открыть их.

Каждый из нас задвинул задвижку на одной двери и, встретившись в центре комнаты, мы осыпали друг друга поцелуями и ласками. Он сбросил на пол четыре пухлые подушки с кресел, и мы легли на них, обнявшись, не помня себя от восторга.

Все зло, все страхи отлетели от нас в ту ночь нашей веры друг в друга и любви. Артур уснул, Мод и Джил не тревожили нас, но остаток ночи показался нам слишком коротким. Сильное тело Ника простиралось над моим, словно защищая от всех ужасов прошлого. Не только я вернулась домой, а мой дорогой возлюбленный, Ник Саттон, тоже.

* * *

Король произвел Ника в рыцари – сэр Ник, поддразнивала я его. Не было ничего неслыханного в том, чтобы джентльмен или рыцарь женился на жене или дочери торговца, сделав ее таким образом благородной дамой. На самом деле, все это мало значило для меня, назови меня хоть судомойкой, потому что Ник и Артур были в безопасности. К тому же Джил получил приглашение на бумаге с золотым обрезом стать членом Почтенной гильдии Свечных дел мастеров, а Мод, наконец-то, ждала ребенка. Единственно, что омрачало мое счастье, это то, что меня не позвали сделать восковую статую принца Артура, но позже я узнала, почему.

Мы с Ником совершили еще одну поездку из Лондона, взяв с собою Артура. Мы получили документ с печатью и патент от короля – и толстый кошелек, который Их Величества вручили нам обоим, – так что родовой дом Ника вернулся его семье. Мы встретились с его старой, но наблюдательной и остроумной бабушкой и увидели, что она снова поселилась в доме, по которому так скучала. Она сразу же понравилась мне, несмотря на то что когда она поглядывала на меня особым образом, а косой свет падал на нас в ее подновленной комнате на втором этаже, клянусь, она напоминала старую Фей.

Мы вернулись к городской жизни, Ник уезжал, когда двор находился в Виндзоре или Гринвиче, но возвращался домой каждый вечер, когда они были в Вестминстере, что меня вполне устраивало. К тому времени, как мои посещения королевы, начавшиеся около трех лет назад, стали казаться давним сном, Ник принес мне королевское приглашение, сразу после того как королева в феврале 1503 года родила слабенькую девочку.

– Как ты думаешь, она боится, что девочка умрет, и хочет, чтобы я сделала еще одну статую? – спрашивала я Ника, когда он сопровождал меня – не через знакомый черный ход – к покоям королевы в Вестминстерском дворце. Как и моя дорогая Мод, я была беременна, на четвертом месяце, но я потуже запахнула плащ на своей слегка округлившейся фигуре. Если Ее Величество боится потерять еще одного ребенка, не стоит демонстрировать ей свое состояние.

Меня удивило, что у ее кровати сидел король, а больше никого не было. Он жестом показал, чтобы мы проходили, и поднялся. Мы поздоровались, кланяясь и делая реверанс.

– Миссис Саттон, – сказал король и кивнул в знак приветствия – удивительно скромный жест. – И Ник. Пойдем со мной, – обратился он к Нику, – потому что королева хочет поговорить с Верайной наедине об одной вещи, которую я полностью одобряю.

Или я должна буду наконец начать статую принца Артура, подумала я, или – упаси Господь – вырезать новую, ее болезненного младенца. А когда королева открыла глаза, я увидела, какая она бледная, и затаила дыхание.

– Верайна, еще никто не знает… но ты хорошо умеешь… хранить тайны.

Я едва могла расслышать ее слова, так слаб был произносивший их голос.

– Я больна, – продолжала она, – родильной горячкой. Я чувствую… мне сказали, я могу не поправиться.

– Но вы сильны сердцем, разумом и душой, Ваше Вели… – протестовала я, пока не увидела, что она качает головой и жестом просит наклониться над ней. Слегка опершись одной рукой на постель – простыня была влажной от пота, – я выполнила ее просьбу.

– Можно сказать, я дала тебе Николаса, – прошептала она, с трудом дыша. – А ты дала мне какой-то покой. Теперь – король согласился – ты должна будешь вырезать мою статую для похорон. Приходи каждый день, она должна быть готова скоро. И сделай меня – наконец – довольной.

Я открыла рот, чтобы возразить, затем снова закрыла. Я кивнула и продолжала кивать, пока не поняла этого, и тогда прекратила.

– А потом сделай статую моего Артура. Король – он их видел, он знает – теперь принимает их. Он заплатит тебе.

– Я сделаю это, Ваша Светлость, но бескорыстно, в знак любви.

Бледное подобие улыбки подняло уголки ее рта.

– Ах, да – любовь. Наши судьбы так различны… но мы так похожи, – сказала она и затем мгновенно уснула.

В тот момент, как я выпрямилась, король вернулся к ее постели.

– Я так и думал, что это утомит ее, но все, о чем она просит – все, что я мог сделать для нее, почти все, – я сделал. Ник, я освобождаю тебя на это время от других твоих обязанностей и прошу привозить твою жену в ее прежнее убежище, чтобы она вырезала новую восковую статую. Сделай ее прекрасной, Верайна.

– Она прекрасна, и всегда останется прекрасной, Ваше Величество, – пробормотала я, пока он провожал нас до двери.

– И вырежи ее быстро, – сказал он. – А сейчас я должен снова собрать ее врачей и придворных дам.

Я была ошеломлена, но полна решимости сделать так, чтобы моя дорогая подруга выглядела такой же красивой, как в тот день, когда сообщила мне, что снова беременна. И, когда Ник вел меня к выходу, я легонько погладила собственный живот.

Королева Елизавета Йоркская

Пока Генрих ходил вокруг, а королевские врачи занимались со мной, я то взлетала, то проваливалась, летела то вверх, то вниз. Пришел принц Генри, и я дала ему свое благословение. Его холодные губы скользнули по моей щеке, прежде чем он ушел. Генри теперь был нашей единственной надеждой на трон. Будь добрым и любящим королем, хотела я сказать ему, но не нашла сил, чтобы облечь мысль в слова. Мои милые, дорогие дочери приходили и уходили в слезах. Моя свекровь, которая теперь в действительности заправляла всем королевским курятником, пробормотала что-то вроде того, что я была хорошей женой ее сыну.

А затем, когда я закрыла глаза и снова поплыла, покрываясь потом, горя в лихорадке, архиепископ Кентерберийский – как же его зовут? – совершил последние обряды. Затем я увидела всех их снова, тех, кого так долго искала.

Моя мать плакала, но говорила, что прощает меня. Мои братья, худенькие и бледные, парили над моей кроватью на крыльях, словно ангелы. Кто убил их? Я все еще не знала этого и больше не хотела узнать. Я просто хотела быть вместе с ними. Мой отец, король Эдуард, сильный и белокурый, поднял меня, поднял, чтобы посадить перед собой на коня и поехать по улицам Лондона. Да, мы собирались купить книгу, и я была так горда быть его дочерью, принцессой. А затем… затем человек по имени Генрих Тюдор, который был нашим врагом, взял меня в свою постель, а затем была корона…

Человек, которого я не знала, держал меня за руку и плакал. Я ощутила запах ладана, а может быть, это пахли пряности или розы, белые и алые розы. Яркий свет вспыхнул у меня в мозгу, прекрасная свеча с ангелом. Я двинулась к нему и затем полетела.

Миссис Верайна Весткотт

Ее Величество, Елизавета Йоркская, умерла в свой тридцать восьмой день рождения, и весь Лондон был в трауре. Ее новорожденная дочь, Кэтрин, пережила ее на несколько дней. Король, по словам Ника, был безутешен.

Меня вызвали в Вестминстерский дворец в воскресенье, двенадцатого февраля, чтобы присмотреть за бальзамированием тела Ее Величества – другое последнее желание королевы. Королевские доктора сделали эту работу, а я, в слезах, осторожно завернула ее в пропитанную воском ткань свечной мастерской Весткоттов. Вместе с ее придворными дамами мы стояли, наблюдая, как доктора уносят тело с кровати. После того как сменили постельное белье, на кровать положили гибкое тело с восковым лицом и руками, сделанными мною. Потом оно не будет помещено на крышку затянутого черным атласом гроба, а потом рядом с ее могилой в Вестминстерском аббатстве.

Увидев, что статую положили на кровать, расправили складки бархатного платья, поправили изысканно украшенный чепчик на парике из длинных светлых волос – король нашел художника, раскрасившего щеки, губы и глаза, – я пошла по узкому коридору попрощаться с вырезанными мною статуями. Казалось, я впервые появилась здесь только вчера. Ник должен был вскоре встретиться со мною, но я выбрала момент зайти сюда и коснуться каждого лица, как я видела, касалась Елизавета Добрая, выражая свою любовь к этим своим умершим детям. Затем я повернулась и, поскольку больше не пользовалась черным ходом, ведущим к этой комнате, пошла назад к опустевшей теперь спальне королевы.

Погрузившись в воспоминания, я вздрогнула, услышав рыдания. Должно быть, кто-то пришел скорбеть у статуи королевы, значит, нужно потихоньку уйти.

Но у двери спальни я замерла. Сам король лежал, простершись на кровати рядом со статуей королевы, уткнувшись лицом в ее шею, обняв ее за талию. Мне понадобилось несколько минут, чтобы уловить смысл его несвязных слов, а когда я поняла их, то неслышно отступила к узкому коридору, откуда только что пришла.

– Прости, прости меня, дорогая, но я не мог сказать тебе – не мог, а ты была таким верным другом. Я боялся, что если ты узнаешь, то отвернешься от меня. Так было… так было, – он судорожно вздохнул, а я стояла в тени коридора, – так уж случилось.

О чем он говорит? Я боялась, что знаю, о чем.

– Я был причиной этого, но здесь нет моей вины, – рыдал он. – Я … Я однажды сказал вслух в присутствии некоторых верных мне людей, что мой путь к трону был бы чище и быстрее, если бы принцы исчезли из Тауэра. Я не имел в виду того, что случилось. Это было… это было как когда король Генрих II сказал своим рыцарям: «Кто избавит меня от этого буйного священника?» – и они пошли и убили архиепископа Бекета! Я уничтожил убийц твоих братьев по сфабрикованным обвинениям, поэтому я один знал… знал все эти годы!

Ноги у меня подкашивались. Король исповедовался в том, что он – пусть косвенно – послужил причиной убийства братьев королевы! Но публично он утверждал, что в этом виноват ее жестокий дядя, Ричард Йоркский, который хотел убрать эту помеху и приказал убить мальчиков. Тиррелл был обвинен, а Ловелл, должно быть, узнал или угадал правду и хотел рассказать ее королеве, чтобы она возненавидела своего мужа, отвернулась от него.

Я слышала, как Генрих VII, король всей Англии, рыдал, слышала его бессвязное бормотание. На цыпочках я вернулась в ту маленькую комнату, где иногда мне бывало так тяжко, когда я работала. Хотя мне помогало присутствие Ника. Ник всегда помогал мне. Следует ли рассказать ему то, что я услышала, или это уничтожит его преданность королю? И сможет ли признание Его Величества холодной восковой статуе его умершей королевы облегчить его горе и вину?

Когда я спустя время вышла в коридор, кругом все было тихо, и я молилась, чтобы путь оказался свободен, и я прошла бы в гостиную встретиться с Ником. Да, статуя лежала одна на кровати. На минуту я представила себе: а если бы я придала ей хмурый вид? Как отреагировал бы король на перемену в ее лице? Но я была, при всем своем своенравии, только женщиной, которая владела собственной свечной лавкой и, благодарение Богу, отвергла предложение одного из самых влиятельных торговцев свечами в Лондоне. Женщиной, которая осмелилась так многое разделить с королевой, которая отважилась скакать верхом в мужской одежде в Уэльс и в Минстер-Ловелл-Холл и…

Я ахнула, увидев как из‑за портьер, но все еще в тени, появился человек. Значит, король все еще был здесь? Или Ник вошел потихоньку, не желая, чтобы его кто-нибудь видел?

Нет – это был принц Генри, такой рослый для своих лет. Я присела в реверансе. Как давно он здесь находится?

И, словно услышав мои мысли, он спросил:

– Миссис Саттон, как давно ты здесь?

– Я была одна в дальней комнате, прощалась со своей работой, – объяснила я ему.

– Твоя лучшая работа здесь, – сказал он, указывая на кровать, где лежала статуя его матери, – для лучшей из женщин. Я никогда не забуду ее.

– Я тоже, Ваша Светлость.

Он подошел ближе.

– Мне может понадобиться твоя работа для полного набора особых свечей во время моего провозглашения принцем Уэльским, – сказал он, удивив меня тем, что переменил тему. – Король отложил эту церемонию на время, но думаю, теперь она произойдет скоро. Очень скоро, я уверен.

Я смотрела на него, и мысли мои обгоняли одна другую. Слышал ли он признание своего отца? И может ли использовать его для… Нет, конечно, сыновья, даже королевские, не таковы. И сын этой королевы тоже, хотя он и сын своего отца.

Я снова сделала реверанс, и он жестом отпустил меня. Спустя всего неделю после того, как королеву со всей торжественностью похоронили – когда ее статую провозили по улицам, она трепетала, как живая, – принц Генри Тюдор сделался принцем Уэльским, наследником трона Тюдоров.

Я тогда решила, что, хотя мой дорогой Артур был назван в честь принца Уэльского, ребенка Ника, которого я носила, если это будет сын, я ни за что не назову Генри. Резные свечи для провозглашения королем Генриха VIII, свечи для его свадьбы с Екатериной Арагонской, свечи для его коронации шесть лет спустя – да, наша свечная мастерская поставляла все по требованию юного, красивого короля. Но знакомство с лордом Ловеллом дало мне возможность понять, что некоторым людям – будь то сапожник, король или кто-то стоящий по положению между ними – не следует доверять. И потому все долгие годы правления короля Генриха VIII я еще больше дорожила моим дорогим Ником.

От автора

Две тайны, которые затрагивает этот роман, по сей день остаются нераскрытыми и с течением веков становятся все более захватывающими.

Первая: был ли Артур Тюдор, принц Уэльский, убит или умер естественной смертью? Кристофер Гай, археолог, проводивший раскопки в Вустерском соборе, говорит, что в связи со смертью Артура возникают вопросы, вызывающие недоумение. Почему, спрашивает он, принц, о котором было известно, что он слабого здоровья, был послан в холодный, отдаленный Ладлоу?

Питер Воган из Вустерского Комитета принца Артура, который занимался исследованием похорон Артура для их реконструкции в 2002 году, полагает, что это одно из проявлений грязной игры. По словам Вогана, «Артур, в отличие от своего младшего брата, не обладал сильным характером. Могло ли так случиться, что его отец решил, что интересам Тюдоров лучше послужит Генри, герцог Йоркский, а не Артур?» (Из статей Дэвида Дербишира, научного корреспондента газеты «Дейли телеграф», 20 мая 2002[David Derbyshire, The Daily Telegraph, 20 May 2002)].)

Я никогда не выдвигала предположения, что король Генрих VII намеренно отослал своего собственного сына, но у «выскочек» Тюдоров было столько врагов, что весьма возможно, кто-то другой убил Артура. А Френсис, одиннадцатый виконт Ловелл, всегда был для них бельмом на глазу.

Ряд ученых исследовали место погребения Артура. Для точного определения места последнего упокоения принца под известняковым полом Вустерского собора использовалось радиолокационное устройство. Профессор Джон Хантер из Бирмингемского университета довел это исследование до конца, хотя правящая королева до сих пор не дала разрешения на эксгумацию тела Артура для проведения токсикологических тестов. Профессор Хантер говорит: «Разумеется, если бы Артур не умер, его брат, Генрих VIII, не стал бы королем и, соответственно, у нас не было бы англиканской церкви». (См. выше ссылку на Дэвида Дербишира.) Таким образом, небольшой камешек, брошенный в пруд истории, вызвал множество волн и ряби.

Что касается трагической судьбы принцев Тауэра, относительно их исчезновения и смерти обсуждалось и обсуждается множество теорий. Удивительно, что после их исчезновения не проводилось поисков их тел.

Однако в царствование короля Карла II, в июле 1674 года, во время частичной перестройки Белого Тауэра в сундуке из вяза, замурованном булыжником на глубине около десяти футов, были обнаружены кости двух детей. Это место находилось под лестницей, ведущей в покои короля. По распоряжению короля Карла эти кости положили в белую мраморную урну, сделанную по проекту сэра Кристофера Рена[46], и поместили ее в часовню Генриха VII в Вестминстерском аббатстве, неподалеку от могилы их сестры, королевы Елизаветы Йоркской. В 1933 году эти кости были исследованы с медицинской точки зрения профессором Уильямом Райтом, который пришел к выводу, что они принадлежат двум мальчикам в возрасте примерно двенадцати и десяти лет. Были ли это бедные убитые мальчики, из‑за которых так мучилась их сестра?

И действительно ли король Генрих VII приказал казнить этих мальчиков? Я оказала ему благодеяние, усомнившись в том, что он отдал прямой приказ, но ведь их гибель освобождала ему путь к трону в той же степени, что укрепляла претензии на трон короля Ричарда III. Пропагандисты Тюдоров (в том числе Шекспир) обвиняли «горбуна-Ричарда» и пытались очистить имя Генриха. Но почему Тирреллу не разрешили произнести на эшафоте обычную в таких случаях предсмертную речь?

Не один раз по Лондону ходили слухи, что король Генрих стоит как за смертью принцев, так и за смертью Артура. Возможно, это были лишь злобные грязные кампании, потому что короля ненавидели многие сторонники йоркистов. Так продолжалось, пока Англия не полюбила красивого, сильного, юного короля Генриха VIII, тогда царство Тюдоров упрочилось, но даже тогда Генрих и его дети с параноидальной подозрительностью относились к притязаниям других лиц на их королевство.

Если убийц мальчиков подослал король Ричард, возможно, в какой-то мере было справедливо, что во время Реформации его кости были выброшены в реку Стаур, а надгробный камень использовался как кормушка для лошадей, пока не раскололся. Если не говорить о старшем из принцев Тауэра, Ричард III – единственный английский король, не имеющий роскошной гробницы.

Несомненно, те, кто побывал в Вестминстерском аббатстве, видели прекрасные статуи и могилы короля Генриха VII и его жены, Елизаветы Йоркской, которые находятся за алтарем в часовне Генриха VII. Тюдоры всегда действовали с большой пышностью, потому что их мучил «комплекс неполноценности», то есть сознание, что они завладели троном силой, а не по праву, как утверждали многие. Великолепные золоченые статуи Их Величеств окружены красивейшими херувимами, что послужило источником для «свечей с ангелами», которые в этом романе делает Верайна.

Должна заметить, что, когда я смотрела по телевизору церемонию бракосочетания Уильяма Виндзора, будущего принца Уэльского, с его невестой, Кейт Миддлтон, теперь принцессой Кэтрин, я думала о свадьбе тюдоровского принца Уэльского и его принцессы Екатерины Арагонской много лет назад в Лондоне.

Как и в других моих исторических романах, я пыталась, насколько возможно, придерживаться фактов, даже удержалась от искушения назвать длительную гражданскую войну, которая привела Тюдоров на трон, «Войной Алой и Белой роз». Множество романов об этом времени используют это запоминающееся, красочное название, но на самом деле оно впервые было употреблено Дэвидом Юмом в его «Истории Англии» в 1762 году, так что люди того времени не знали такого выражения и не пользовались им.

Разночтений в исторических документах много, это часто ставит современного писателя перед выбором. Я читала, что тело Артура в замке Ладлоу было выставлено в Большом Доме и в «его часовне». В сообщениях утверждается, что Генрих VII и его королева были в Ричмонде или в Гринвиче, когда узнали о смерти Артура, и я выбрала Ричмонд. Единственно, что я изменила в целях развития сюжета, – это место смерти королевы, у меня она умирает в Вестминстерском дворце, а не в Лондонском Тауэре, где на самом деле скончалась от родов.

При изучении материалов для этого романа я узнала многое из жизни торговцев и гильдий средневекового Лондона. По сей день существует Почтенная компания Свечных дел мастеров, холл которой расположен в доме № 6 по Грешам‑стрит (первоначальное название Мейден-лейн) в Лондоне с 1501 года. Теперешний превосходно отремонтированный холл – шестой по счету, построенный на этом месте, его помещение можно снимать для проведения банкетов, приемов и церемоний. Герб гильдии похож на тот, какой я описала, и девиз действительно был изменен с принадлежавшего Ричарду III «Верность связывает меня» на теперешний «Истина – это Свет».

Захватывающая история работы по воску восходит к временам Рима, и меня заинтересовала роль свечных дел мастеров в средневековом бальзамировании. Что же касается восковых погребальных статуй, то статуя Елизаветы Йоркской в течение многих лет входила в коллекцию восковых и деревянных фигур в Вестминстерском аббатстве (в Подземном музее). Я посетила этот музей несколько лет назад. На оригинальной восковой статуе Елизаветы была богатая корона, золотое атласное с алой бархатной отделкой платье с квадратным вырезом, великолепная мантия, украшенный драгоценными камнями парик, перстни на пальцах и в правой руке скипетр. Очевидно, затем голова и руки были заменены деревянными. Когда-то у нее было кожаное тело, набитое сеном. Теперь осталась только голова.

Еще одна интересная деталь тюдоровских времен. Существует легенда, что карточная королева, даже в современной колоде, срисована с прекрасного лица этой женщины, которую иногда называли Елизаветой Доброй.

Минстер-Ловелл-Холл, как большинство значимых мест, упомянутых в этой книге, сейчас можно посетить, хотя сам большой дом лежит в руинах. Он находится в красивейшей местности Котсуолдс, несколько в стороне от проторенных дорог. Захватывающее описание дома можно найти на вебсайте www.historic-uk.com/DestinationsUK/minsterlovell.htm. «Говорят, что в начале восемнадцатого века [1708] во время строительных работ в Холле была обнаружена подземная комната, или крипта. В этой комнате нашли скелет, сидевший прямо за столом в окружении книг, бумаг и перьев. [Когда в комнату проник воздух, скелет и бумаги рассыпались в прах.] Был ли это девятый лорд Ловелл? Возможно, мы никогда не узнаем этого, как никогда больше не обнаружим подземных комнат».

Гильдия Святого имени Иисуса была тесно связана с Почтенной гильдией Свечных дел мастеров, у нее была своя часовня в крипте собора Святого Павла. Остатки часовни уцелели под мощеным покрытием вокруг апсиды теперешнего собора. Крипта собора Святого Павла, которая считается самой большой в Европе, оказалась одним из самых захватывающих мест, не входящих в обычные маршруты. Она изобилует памятниками выдающихся людей, таких как лорд Нельсон, герцог Веллингтон и создатель теперешнего собора, сэр Кристофер Рен, и старинными могилами многих других, более старых, неизвестных.

Я хочу поблагодарить доктора Барбару Хенауолт, профессора истории в Университете штата Огайо и автора захватывающей книги «Богатство Жен: Женщины, Закон и Экономика в Лондоне в конце Средних веков» [Barbara Hanawalt The Wealth of Wives: Women, Law and Economy in Late Medieval London, (Oxford University Press, NY, 2007)], поделившуюся со мной информацией о вдовах торговцев в средневековом Лондоне. Несколько реально существовавших женщин из ее исследования послужили основой для создания лавки Верайны, ее дома и окружения. Также представляет интерес книга «Вдовы в Лондоне в Средневековье, 1300–1500» [Medieval London Widows, 1300–1500 (ed. Caroline M. Barron and Anne F. Sutton, Hambledon & London, 1994)] и «Гильдии и Компании Лондона» [The Gilds [sic] and Companies of London, 4th ed. (George Unwin, Frank Cass & Co., Ltd., London, 1963.)]

Лучшая биография королевы Елизаветы, какую мне удалось найти, – это «Елизавета Йоркская, Мать Генриха VIII», Нэнси Ленз Харви [Elizabeth of York, Mother of Henry VIII, Nancy Lenz Harvey (MacMillan, New York, 1973.)] На страницах 190–195 книги содержится подробное описание скорби королевских подданных по поводу ее смерти и похорон. Биограф короля, Бернард Эндре, писал о королеве: «Она проявляла … преданность Богу, своим родителям… своим братьям…» Основываясь на этом одобрительном отзыве, я развила тему ее вины и ее скорби по поводу смерти братьев.

Благодарю своего чудесного редактора, Эллен Эдвардс, и дружно поддерживавшую меня издательскую команду. Как обычно, я высоко ценю советы агентов Мег Рали и Аннелиз Роби. Моя подруга и коллега, писательница Кэти Линн Эмерсон, подробно отвечала на вопросы и делилась своими знаниями о женщинах эпохи Тюдоров. И, как всегда, благодарю Дона, моего корректора и товарища в путешествиях.

Карен Харпер

Важные события, случившиеся до начала этой истории

Август 1483 – Исчезновение из Тауэра принцев, Эдварда IV и его младшего брата, Ричарда Йоркского.

Август 22, 1485 – Сражение при Босворт-Филде. Генрих Тюдор разбил короля Ричарда III после долгой гражданской войны. Виконт Френсис Ловелл исчезает с поля битвы и направляется в убежище в аббатстве Сент-Джона в Колчестере. Его земли конфискованы.

Октябрь 20, 1485 – Коронация Генриха VII.

Январь 18, 1486 – Король Генрих женится на Елизавете Йоркской.

Сентябрь 19, 1486 – Рождение принца Артура.

1486 – лорд Ловелл в возрасте 32 лет покидает Колчестерское аббатство и возглавляет мятеж против Генриха VII. Ловелл бежит в Европу.

1487 – Ловелл едет в Ирландию, чтобы встретиться с единомышленниками в надежде свалить короля Генриха с помощью заговора с участием Ламберта Симнела. Июнь, 16, разбит в сражении при Стоук-Филде и исчезает.

Ноябрь 29, 1489 – Рождение принцессы Маргариты Тюдор.

Июнь 28, 1491 – Рождение принца Генри Тюдора (впоследствии король Генрих VIII).

1492 – Рождение принцессы Элизабет.

1495 – Смерть принцессы Элизабет.

Март 1496 – Рождение принцессы Мэри Тюдор.

Февраль 2, 1499 – Рождение принца Эдмунда Тюдора.

Июнь 19, 1500 – Смерть принца Эдмунда Тюдора.

Сноски

1

Перевод Г. Шульги.

2

Речь идет о прибытии Екатерины Арагонской (1485–1536) – дочери основателей испанского государства Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской. Екатерина с трехлетнего возраста была помолвлена с Артуром, принцем Уэльским, наследником английского престола. После смерти Артура стала первой женой короля Англии Генриха VIII Тюдора. (Здесь и далее примеч. пер.)

3

Артур, принц Уэльский (1486–1502) – старший сын короля Генриха VII и Елизаветы Йоркской, наследник трона Англии.

4

Английский пот, или английская потливая горячка, – инфекционная болезнь неясного генеза с очень высоким уровнем смертности, несколько раз посещавшая Европу (прежде всего тюдоровскую Англию) между 1485 и 1551 годами.

5

Вотивные предметы, вотивные дары – различные вещи, приносимые в дар божеству по обету, ради исцеления или исполнения какого-либо желания. Обычай приношения вотивных предметов – смягченная форма жертвоприношения. Традиция известна начиная со времен пещерного человека до наших дней.

6

Генрих VII (1457–1509) – король Англии и государь Ирландии (1485–1509), первый монарх из династии Тюдоров.

7

Ричард III (1452–1485) – король Англии с 1483 года, из династии Йорков, последний представитель мужской линии Плантагенетов на английском престоле.

8

«Зеленоглазая» – распространенное определение зависти или ревности. (Ср. у Шекспира – «чудовище с зелеными глазами» («Отелло»).)

9

Елизавета Йоркская (1466–1503) – старшая дочь короля Англии Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл, супруга Генриха VII. Единственная королева, которая была дочерью, сестрой, племянницей, женой, матерью и бабушкой английских королей.

10

Война Алой и Белой розы – серия вооруженных династических конфликтов между группировками английской знати в 1455–1485 годах в борьбе за власть между сторонниками двух ветвей династии Плантагенетов – Ланкастеров и Йорков. Война завершилась победой Генриха Тюдора из дома Ланкастеров, основавшего династию, правившую Англией и Уэльсом в течение 117 лет.

11

Эдуард V (1470–1483) – король Англии с 9 апреля по 25 июня 1483 года, сын Эдуарда IV; не коронован.

12

Вестминстерские суды, Королевский Суд Вестминстера (лат. Curia Regis) – общее название высших судов в средневековой Англии.

13

Принцы в Тауэре – Эдуард V (1470–1483) и его брат Ричард Йоркский (1473–1483), сыновья английского короля Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл. В 1483 г. английский парламент объявил обоих принцев незаконнорожденными. Ставший королем Англии дядя принцев, Ричард III, поместил их в лондонский Тауэр, в то время бывший королевской резиденцией. После лета 1483 г. о принцах не было никаких сведений, их дальнейшая судьба неизвестна; считается, что они умерли или были убиты в Тауэре.

14

Киноварь – минерал, сульфид ртути. Имеет алую окраску, на свежем сколе напоминает пятна крови.

15

Отбеленный воск (лат.).

16

Время бежит (лат.).

17

Терпентин (масло терпентинное, скипидар) – жидкая смесь углеводородов, получаемых из смол хвойных деревьев.

18

Плантагенеты – королевская династия французского происхождения, одна из ветвей дома Гатине-Анжу, основные владения которой (графство Анжу) изначально находились во Франции, но впоследствии значительно расширились. Последним королем из династии по прямой линии был Ричард II.

19

Помандер, как правило, употреблялся как емкость (зачастую в виде шара) для ароматических веществ. Елизавета, очевидно, имеет в виду какого-то вида сумочку, в дальнейшем она говорит «шелковый помандер».

20

Фердинанд Арагонский (1452–1516) и Изабелла Кастильская (1451–1504) монархи, чей брак привел к объединению Арагона и Кастилии и образованию Испанского королевства, родители Екатерины Арагонской.

21

Генри, герцог Йоркский, впоследствии Генрих VIII Тюдор (1491–1547) – король Англии с 22 апреля 1509, сын и наследник короля Англии Генриха VII, второй английский монарх из династии Тюдоров. Образованный и одаренный, Генрих правил как представитель европейского абсолютизма, к концу царствования он жестко преследовал своих действительных и мнимых политических оппонентов.

22

Прекрасно, прекрасно, синьора! (Итал.)

23

Церковь Орсанмикеле во Флоренции.

24

Козимо Медичи Старый (1389–1464) – сын Джованни ди Биччи (1360–1429), основателя династии Медичи, активный флорентийский политический деятель, один из выдающихся государственных людей своего времени. Купец и банкир, владелец крупнейшего в Европе состояния.

25

Гай Юлий Цезарь (100 или 102 до н. э. – 44 до н. э.) – древнеримский государственный и политический деятель, диктатор, полководец, писатель. Цезарь был убит 15 марта 44 г. до н. э. на заседании сената.

26

ВКОТТ (Весткотт).

27

ВКСМН (Ваксман).

28

Лк., 1:28.

29

Трансепт – поперечный неф (корабль) в крестообразных по плану храмах, пересекающий основной (продольный) неф под прямым углом.

30

Римл.: 12,19.

31

Моя красавица (итал.).

32

Двенадцать дней Рождества – это 12 дней от рождения Христа (Рождество, 25 декабря) до прибытия волхвов (Богоявление, 6 января). В богатых семействах было принято дарить друг другу подарки на каждый из двенадцати дней.

33

Валлийская марка – традиционное название областей на границе Уэльса и Англии. В разное время в состав Валлийской марки входили разные территории. Крупными городами Валлийской марки были Глостер, Херефорд, Честер, Шрусбери, Рексем, Ладлоу.

34

Перевод Г. Шульги.

35

Мф. 18:21–22.

36

Перевод Г. Шульги.

37

Sub rosa – латинское крылатое выражение. Дословно переводится «под розой». Соответствует русским «тайно», «в тайне», «по секрету». Розу как символ молчания древние римляне часто вешали над столом во время пиршеств в знак того, что о сказанном под розой, во время застолья, следует молчать.

38

ER – Elizabeth Regina, Елизавета, царствующая королева.

39

Потливая горячка, см. сноску 3 на с. 4.

40

Оуэн Глендур (1349 – ок. 1416) был последним валлийцем, носившим титул принца Уэльского. Он был инициатором ожесточенного и длительного, но неудачного восстания против английского господства в Уэльсе. В последний раз Глендур был замечен в 1412 г. Его так и не смогли поймать. Согласно легенде, он, подобно королю Артуру, спит под холмом, чтобы вернуться в час испытаний. Его последние годы жизни остаются загадкой.

41

Термин произошел от кельтского (Уэльс): crom – «сводчатый» и llech – «каменное перекрытие». В Уэльсе, а также частично по всей Британии, кромлехами называли то, что мы в русской (постсоветской) археологической традиции называем дольменами. Это древние погребальные и культовые сооружения, одним из видов которых является коридорная гробница. Обычно она состоит из прямоугольной, круглой или крестообразной камеры с плоской или выступающей по краям крышей, к которой ведет длинный прямой проход.

42

Тайно, без огласки (лат.).

43

См.: Исход, 22, 18.

44

Перевод Г. Шульги.

45

Прощай, прощай, мой супруг, моя любовь. Да пребудет с тобой Господь. (Исп.)

46

Сэр Кристофер Рен (1632–1723) – английский архитектор и математик, который перестроил центр Лондона после великого пожара 1666 г. Создатель национального стиля английской архитектуры – т. н. реновского классицизма. Колоссальный храм, собор Святого Павла, заложенный в 1675 и законченный в 1710 г., – главное произведение Рена, увековечившее его имя.

Content

Карен Харпер
Мастерица Ее Величества

«Восковая женщина» из плоти и крови

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть третья

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

От автора

Важные события, случившиеся до начала этой истории

Сноски