Макс Max

Кондотьер

Глава 1

Чужой в чужом городе

Петроград встретил Генриха мелким холодным дождем, то и дело переходившим в снег. Было пасмурно, знобко, и время от времени задувал порывами ледяной ветер с залива. Ничего другого, впрочем, Генрих и не ожидал.

«Петроград!» – Он спустился по мокрым железным ступенькам на перрон и огляделся в поисках встречавших. Народу на платформе, защищенной от дождя и снега застекленной аркой крыши, оказалось гораздо больше, чем предполагало место и время.

«Содом и Гоморра… Хотя по нынешним временам, не так уж и плохо. Если не злобствовать. Но кто же мне судья?»

– Иван Иванович! – Паренек, ловко протершийся к Генриху сквозь толпу, выглядел, как гимназист старших классов или студент на вакациях, но, скорее всего, был служилым.

«Прапорщик или корнет».

Одним словом, офицер.

– Здравствуй, Дима! – кивнул Генрих «со значением». – Возмужал, вырос! Я бы тебя, пожалуй, теперь и не узнал!

– Так ведь сколько лет!

– И то правда! – согласился Генрих. – Ну, что, пойдем, что ли, или мы еще кого ждем?

– Нет, что вы! Что вы! Непременно, пойдем! Давайте мне ваш саквояж, Иван Иванович, и пойдемте!

«Конспираторы хреновы! Оперетка!»

– Ну, пойдем! – Генрих бросил взгляд на часы в витраже фасада – дело шло к полудню, а казалось вечер, – выдохнул туманное облачко в пахнущий дымом и железом воздух и пошел вперед, увлекая за собой «Диму», которому так и не отдал свою невеликую ручную кладь.

– Транспорт имеешь? – спросил Генрих, когда, пройдя через здание вокзала, вышли на набережную Обводного канала.

– Извозчика возьмем.

– Как скажешь, – пожал плечами Генрих и, шагнув к обрезу тротуара, остановил резкой отмашкой блекло-серый «сааб», украшенный извозчицкой подковой.

– Езжай, дядя, на Измайловский проспект, я тебе там укажу… – «Дима» сел рядом с извозчиком и кивнул вперед, за лобовое стекло, где дождь окончательно превратился в снегопад.

– Наше дело служивое, – «равнодушно» забубнил в ответ немолодой, но крепкого сложения извозчик. – Нам чево-с? Как прикажете, так и сделаем.

«Клоуны… И куда все подевалось?» – Но два переворота и семь пограничных войн вгоняли в гроб и не такие цветущие империи. За примерами далеко ходить не приходилось. Все тут, под рукой.

Он бросил взгляд на фасад здания и непроизвольно отметил, что Ревельский вокзал действительно напоминает Восточный вокзал в Париже. Не копия, но да – сходство имеется.

– Я закурю? – На самом деле вопрос особого смысла не имел, Генрих достал уже пачку египетских сигарет и даже успел вытряхнуть одну из них себе прямо в губы. Всего лишь фигура вежливости, но, как говорится, привычка – вторая натура.

– Дымите, если приспичило, – извозчик переигрывал. В салоне «сааба» явственно пахло табаком, и получалось – или автомобиль напрокат взяли, или легенду на коленке сверстывали.

Генрих в подробности вдаваться не стал и молча закурил. Табак отдавал восточными пряностями и имел сладковатый запах, не слишком гармонируя с сумрачным величием Северной Пальмиры. Турецкие папиросы представлялись куда уместней, но их в Кенигсберге не оказалось. Пришлось довольствоваться тем, что есть.

Ехали медленно – из-за непогоды тут и там возникали пробки, все-таки Петроград большой город с оживленным движением, особенно в центре. Свою лепту вносили, разумеется, и длинные, погромыхивающие на стыках трамваи, и огромные, как грузовые барки, двухэтажные автобусы. Так что до Измайловского проспекта добирались добрых полчаса. Ногами и то быстрее вышло бы.

– Город знаете? – тихо спросил «Дима», когда, выгрузившись из «сааба», они свернули в подворотню проходного двора.

– Сориентируюсь, – Генриху не нравилось излишнее любопытство «корнета».

«Или все-таки прапорщик?»

– Ну, тогда идите к Польскому саду и через него в Тарасов проезд… – «Дима» остановился и протянул Генриху ключ со сложно вырезанной бородкой. – Дом сто шестнадцать Аз. Второй этаж, дверь обита черным дерматином. Остальное, как договаривались. Отдыхайте, присматривайтесь. С вами свяжутся. – И, не поклонившись, пошел обратно к Измайловскому проспекту.

«Еще и хам, – решил Генрих, шагая через анфиладу проходных дворов в противоположную сторону. – Но оно и к лучшему. Он просто не знает, кто я такой и зачем прибыл в Петроград».

Через десять минут он стоял перед дверью, и вправду обитой черным потрескавшимся дерматином. Подъезд и лестница, и «вообще» несли следы былой роскоши: поотбитый кое-где мрамор, дубовые – с облезшим тут и там лаком – перила, потемневшая лепнина бордюров.

«Н-да, не отель «Риц»… – Генрих отпер дверь и вошел в квартиру, – но и не трущобы».

Темноватый коридор, широко открытая двустворчатая дверь в гостиную, откуда просачивался слабый серовато-грязный дневной свет, спальня, кабинет, кухня, туалет и ванная комната. Солидная обстановка – в гостиной и кабинете из красного дерева, в спальне из карельской березы, – бухарские ковры, бронза, голландский кафель, метлахская плитка, дубовый паркет…

«Недурственно», – в холодильнике нашлась еда, немного, но на первый случай хватит. В высоком резном буфете – несколько случайным образом подобранных бутылок и ключ от сейфа, скрытого, как и следовало ожидать, за морским пейзажем в стиле адмирала Айвазовского.

«Ну, не Айвазовский же, в самом деле?»

Скорее всего, просто мастеровитый художник-маринист, но Генриха, в первую очередь, интересовало содержимое сейфа. «Прапорщик» сказал «как договаривались», однако две недели назад в Каире этот пункт в подробностях не обговаривался. Генрих лишь бросил «горсть вшей» и теперь любопытствовал, насколько «чесалось» у тех, кто пригласил его в Петроград. Проверка на вшивость, так сказать. Мелкая, как пакость, придуманная блондинкой, но именно такие мелочи, как показывает опыт, решают в отношениях многое, если не все.

За толстой, но не слишком надежной стальной дверцей лежали девятимиллиметровый «вальтер Эйч Пи» и тяжелый «стечкин», запасные магазины, портупеи, конверт с десятью ассигнациями государственного казначейства номиналом в тысячу рублей каждая и еще один конверт побольше – с паспортом, шоферским удостоверением, двумя раздельными разрешениями на ношение оружия, щедро выписанными на «подателя сего», и десятью сотенными купюрами.

«Что ж, слушать они умеют, посмотрим теперь, как они разговаривают на своем поле».

Проголодаться Генрих, завтракавший еще в поезде, не успел, пить было рано, и особливых дел, намеченных к немедленному исполнению, пока не предвиделось. Он поменял паспорт, наполнил походную фляжку многообещающе пахнущим шустовским коньяком и, подавив острое желание взять из сейфа один из пистолетов, вышел на улицу.

Как ни странно, снег перестал, не было и дождя. Правда, заметно похолодало, но демисезонное пальто, приобретенное в Берлине, грело не хуже шинели, хотя и не лучше.

«Что ж, бывало и хуже!» – Генрих натянул перчатки, поправил шляпу, чуть надвинув ее на лоб, и пошел по направлению к набережной. Что сказать, за прошедшие годы город почти не изменился, разве что постарел, поблек несколько, но это могло быть и аберрацией памяти. Мало ли что он запомнил! На самом деле, все могло тогда выглядеть иначе: или так же, как сейчас, или даже хуже. Слишком много прошло времени, слишком много утекло воды.

«Целая жизнь прошла, если подумать…» – Генрих вышел к Фонтанке и остановился в некоторой растерянности, соображая, как лучше пройти на Невский. Получалось, что город он помнит лишь «в целом», без подробностей. Но, возможно, не все еще потеряно, и он все-таки вспомнит, особенно, если погуляет по этим улицам пешком, вспоминая Петроград не только глазами, но и ногами.

В результате Генрих свернул налево, перешел реку по мосту Витовта Великого, увидев справа вдалеке роскошный речной фасад Казареевского подворья, и пошел по Вознесенскому проспекту в сторону Исаакиевской площади. Он никуда не спешил, но шел быстрым шагом, просто, чтобы не замерзнуть. Однако вскоре дали о себе знать последствия последней контузии, и он вынужден был сменить модус операнди[1], включив в свой «стремительный рейд» по местам былой славы частые, но необременительные «биваки»: тут чашка чая с горячим бубликом, там рюмка коньяка с сигареткой или кофе с пахлавой в турецкой кофейне. Нашлась даже стопка водки под соленый огурчик в рюмочной на углу Вознесенского и Беловежской улицы. И все-таки ближе к вечеру Генрих добрался до Исаакиевской площади, посмотрел на знакомую с детства громаду собора, закурил, обошел, не торопясь, храм вокруг, бросив по пути взгляд на монумент нелюбимому императору, и решил, что на сегодня достаточно.

«В самом деле, не все сразу», – он пообедал в ресторане гостиницы «Англетер», то и дело бросая взгляд сквозь высокое окно на бронзового Михаила, и, дав отдых ногам, решил, что возвращение в родной город следует отметить как-то по-особому. Напиться, скажем, до безобразия или пойти в театр.

Желания пить, однако, не обнаружилось, тем более, не хотелось ни с кем «махаться», что и является обычно кульминацией пьянки. Оставались владения Мельпомены, но и за этим дело не стало. В фойе гостиницы Генрих купил билет в музыкальный театр на Английской набережной близ Благовещенского моста, но туда уже добирался на извозчике, решив пощадить занывшую к вечеру и непогоде левую ногу, которой, по правде говоря, никогда особенно не везло.

Выбор оказался безупречным: в театре давали «Прекрасную Елену» Оффенбаха. Парижская музыка была легка и иронична, юмор переведенных на русский язык реприз непритязателен, а голоса певцов просто великолепны. Особенно понравилось Генриху сопрано жены царя Менелая Елены, да и сама актриса, что называется, выглядела «на ять». Не хуже, если честно, был и тенор, певший партию Париса, но мужские голоса лежали вне зоны интересов Генриха, во всяком случае, в том, что касалось музыки.

* * *

Выйдя из театра, он неожиданно ощутил потребность прогуляться. Не ехать в Тарасов проезд, чтобы выпить стакан водки и забыться на три-четыре часа мутным сном, а снова пойти куда-нибудь пешком, в Северную Коломну, например, через Новую Голландию или еще куда. Вечерний моцион, так сказать.

«Ночной променад… Почему бы и нет?»

Он поднял воротник, закурил папиросу – в театральном буфете нашлись-таки хаджибейские, то есть, попросту говоря, турецкие папиросы, – и пошел переулком к Конногвардейскому бульвару, потом через площадь перед дворцом великого князя Бориса, к Казачьему стану, к Новой Голландии и Коломне, но не дошел. За Крюковым каналом – Генрих едва перешел через Тюремный мост – его окликнули.

– Генрих! – позвал хрипловатый женский голос.

Он обернулся. На мосту стояла женщина. Темный силуэт в длиннополом приталенном пальто. На голове вязаная шапочка. В руках… Ну, что там было в руках у этой суки, Генрих не разобрал – освещение подвело, но явно какой-то короткоствол.

– Полковник Генрих Кейн, Ревтрибуналом Центрального округа вы приговорены к смертной казни через расстреляние! – сказано четко, быстро, но без спешки и истерики.

«Хладнокровная дамочка», – успел он подумать, и в этот момент женщина выстрелила.

Выстрел. Вспышка. Пуля ударила в грудь, и Генрих сделал шаг назад, отступая перед неодолимой силой…

Он оступился, еще не чувствуя боли, и умер раньше, чем смог ее ощутить. Это был на редкость точный выстрел, хотя и расстояние, по правде сказать, ерундовое. Пятнадцать метров, и крепкая уверенная рука. Вернее, две, потому что женщина стреляла, удерживая пистолет двумя руками. Восьмиграммовая пуля, выпущенная из «люгера» номер восемь, пробила грудь Генриха навылет, разорвав по пути сердце и задев позвоночник. Впрочем, последнее было уже несущественно, учитывая «сердечную рану», несовместимую с жизнью.

Неожиданным образом Генрих видел все это как бы со стороны. Видел себя, делающего рефлекторный шаг назад, женщину – темный силуэт на мосту, пустынную набережную, безлюдный переулок…

«Что ж, вот как это происходит…»

Выстрел. Вспышка. Пуля ударила в грудь, и Генрих сделал шаг назад, отступая перед неодолимой силой…

«Сука!»

Боль пронзила грудь, и ему пришлось отступить еще на шаг, чтобы сохранить равновесие.

«Вот же, сука!» – ощущение такое, что в сердце ударили кузнечным молотом, выбив заодно и дух, так что «ни дыхнуть, ни пернуть».

«Ох!» – его качнуло, но на этот раз он устоял.

«Контрольный в голову, или как?» – пауза затягивалась. Женщина по-прежнему стояла на мосту, подсвеченная сзади и спереди желтым светом фонарей. Руки вскинуты, оружие направлено Генриху в грудь, и кажется, что он видит дымок, курящийся над стволом пистолета, и чувствует запах сгоревшего пороха.

Тишина, покой полного безветрия, безлюдная улица и двое на ней: мужчина и женщина – все намекает на мелодраму, в крайнем случае, на драму. Но жертва и убийца – настоящая трагедия.

Генрих смотрел на женщину, силясь вздохнуть и «оценить ущерб», потом рефлекторно поднял руку к груди. Туда, куда ударила пуля. Провел пальцами в коже по шероховатой ткани в «елочку».

«Шутка случая… Ну, надо же! Однако отчего она не стреляет?»

* * *

Пауза затягивалась. Проклятый Кейн стоял как вкопанный и ощупывал грудь. Под затянутой в перчаточную кожу рукой ткань пальто быстро намокала, и темное пятно растекалось книзу.

«Отчего он не падает?»

Но на самом деле, главный вопрос формулировался иначе – отчего она не стреляет? Натали словно бы очутилась во сне. В тягостном медленном бреду, когда все понимаешь, но ничего не можешь с этим поделать. Стояла в верхней точке подъема моста, ощущая под ногами неровности булыжной мостовой, дышала холодным ночным воздухом, вдыхая мороз и выдыхая пар, смотрела на полковника Кейна, на его освещенное светом фонаря лицо, и не стреляла.

– Контрольный в голову, или как? – натужно прохрипел мужчина. По-русски он говорил чисто, как если бы не был бельгийцем, а природным русаком.

– Вы… Почему вы не падаете? – она слышала в своем, враз просевшем на октаву или две голосе истерические нотки, но, как и водится во сне, была бессильна что-нибудь изменить.

– А должен? – Дыхание, судя по всему, давалось Кейну с трудом, речь – лишь героическим усилием.

– У вас все пальто в крови…

– В самом деле?

Где-то за домами раздался свисток городового. В переулке за спиной застучали о булыжник подковки сапог.

– Выбросьте! – предложил, поморщившись, Кейн. – Живее! Замордуют…

Как ни странно, она его поняла. И, разумеется, Кейн был прав. Даже в лучшие времена, как рассказывали ветераны, с террористами не церемонились. Заломить руки – пусть и даме из общества, бросить лицом на камни мостовой, пройтись для острастки сапогами по ребрам – все это цветочки по сравнению с тем, что творилось теперь, после Славной Революции. По нынешним временам, если взяли на горячем, тем более с дымящимся стволом в руках, измордуют так, что враз потеряешь вместе с человеческим обликом все свои принципы, и достоинство тоже. О том, что изнасилуют между делом и не раз, даже упоминать не стоит.

– Ну! – перхнул мужчина, начиная крениться набок. – Вы как? И… Помогите мне, черт вас дери!

Совет показался разумным и уместным, словно бы это и не она стреляла только что в Генриха Кейна, известного половине Европы как Эль Карницеро.

«Мясник…» – Натали выбросила «люгер» в канал и успела добраться до полковника раньше, чем набежали городовые с соседних улиц и жандармы от Литовского замка.

– Обопритесь на меня, – предложила она, подхватывая его слева. – Что это?

Запах был недвусмысленный, но поверить в такой абсурд она не могла.

– Вы видели, кто в меня стрелял? – мужчина тяжело оперся на ее руку, но продолжал оставаться на удивление спокойным.

– Это спирт? Да, – опомнилась она, услышав гулкий топот в переулке и трели полицейских свистков. – Высокий, сутулый, лица я не разглядела.

– Я тоже, – мужчина по-прежнему говорил с трудом, дышал с хрипом, – а жаль, удавил бы гада!

– Есть за что, – согласилась Натали. – Вы в своем праве.

– То-то же! – полковник закашлялся.

– Кто стрелял? – крикнул, подбегая, крепкого сложения городовой со старорежимной шашкой на поясе. Сабля то и дело била его на бегу по ногам, но ловкий парень умудрялся придерживать ее, не снижая темпа. – Вы ранены, сударь? Вам нужна помощь?

Слова прозвучали, и волшебство момента исчезло, спугнутое появлением посторонних людей. Или это время, выбитое из колеи ее выстрелом, вернулось на пути своя? Ночь уже не казалась волшебной, а город – покинутым. Небо заволокли тучи, отрезав землю от колдовского сияния луны. Стало холодно и знобко. От черной студеной воды начал подниматься пар. И тишину разбили вдребезги тысячи разнообразных звуков: рокот мотора, охающие вопли сирены кареты скорой помощи, крики, оклики, стук каблуков, свитки, ругань и приказы, одышливое дыхание…

– Вы ранены? – сунулся к Кейну городовой.

– Никак нет.

– Но это же кровь! У вас все пальто в крови!

– Это коньяк!

– Какой коньяк?

И Натали увидела округлившиеся глаза деревенского увальня, превратившегося волею судеб в столичного стража закона.

* * *

«Шустовский…» – Генрих продолжал находиться в двух местах одновременно. Один он в легком замешательстве наблюдал за всем происходившим здесь и вокруг как бы со стороны. Другой – говорил и действовал, но как-то не по-людски. Слишком спокойно, почти равнодушно.

Генрих покачнулся, перебитая в двух местах нога давала к вечеру о себе знать, но не упал. Кто-то поддержал под руку, приняв на себя его вес.

«Террористка… Вот же история!»

– Я…

– Вы…

– Кто стрелял?! Вы ранены? – голос грубый, низкий, но сфокусировать взгляд и рассмотреть говорившего Генрих не мог.

– Я?

– Да, да! – прямо над ухом хриплым срывающимся голосом. – Он ранен! Вы же видите, у него все пальто в крови!

– Я не ранен! – возразил «спокойный» уверенный в себе Генрих. – Вы что, запаха не чувствуете?

Он выпрямился, по-прежнему ощущая резкую боль в груди, и уперся глазами в чьи-то чужие, маленькие и переполненные удивлением и недопониманием гляделки.

– Но это же кровь! У вас все пальто в крови!

– Это коньяк! – возразил Генрих, и сам плохо понимавший, что и зачем сейчас делает.

– Какой коньяк? – опешил городовой, Генрих его наконец рассмотрел и остался увиденным не доволен.

– Шустовский, – объяснил он, и в этот момент все встало на свои места. Он снова был самим собой, и да – он стоял на набережной канала, опираясь на руку женщины, которая несколько минут назад стреляла в него, но отчего-то не довела дело до конца. Ей оставалось совсем немного – всего один выстрел. Однако она этого не сделала. Впрочем, и Генрих поступал сейчас вопреки логике и привычному образу действий. Хотя, как посмотреть. Это выглядело бы до мерзости тривиально – сдать бабу жандармам. Азбучная истина, так сказать, а Генрих не любил элементарной арифметики, ему нравилась дифференциальная геометрия и высшая алгебра.

– Да! – ответил он на очередной вопрос. – Нет! Не думаю, что мне понадобится медицинская помощь.

– Увы, – покачал он головой. – Сожалею, но не запомнил. Кажется, он был высок и сутул.

– Высокий, сутулый, – подтвердила женщина, по-прежнему подпиравшая его слева. – В шляпе и длиннополом пальто.

– Меня? – переспросила она этим странным ее хриплым голосом, от которого у Генриха совершенно не к месту и не ко времени зашевелилось в штанах. – Наташа… То есть, простите, Наталья Викторовна Цельге.

– Нет, извините, – все тем же возбуждающим ненужные порывы голосом, – я не ношу с собой документов. Да и с чего бы?

«Наташа? Натали… Что ж, имя как имя. На первый случай сгодится, а там… А там жизнь покажет. Поглядим…»

– Нет! – поставил он точку в полицейской суете. – Теперь, господа, вы знаете все, что требуется. Ищите злодея и оставьте нас с Натальей Викторовной в покое.

– Разумеется! – сказал, как отрезал, выслушав жалкие возражения жандармского вахмистра. – Я свои права знаю. Да, и в любом случае, я иностранный подданный и жертва нападения, а не подозреваемый. Компреву[2]? Хотите быть полезным, господин офицер, вызовите извозчика!

* * *

Ехать оказалось недалеко.

– Остановите здесь! – приказал полковник, едва таксомотор свернул в Тарасов переулок. – Вот, держите! – протянул он извозчику сложенную вчетверо ассигнацию и вслед за Натали покинул салон старенькой «волжанки».

– Надеюсь, у вас нет еще одного ствола? – В свете уличного фонаря черты его лица казались нарочито резкими, взгляд – темным, усмешка – опасной.

– Увы! – ей не хотелось сдавать позиции, но, к несчастью, полковник переигрывал ее по всем пунктам. Однако за вовремя брошенное – равнодушным или, во всяком случае, ленивым голосом – двусмысленное словцо полагалось, как минимум, одно выигрышное очко.

– Что ж, мелкий скот тоже дает навоз, – то ли он читал ее словно открытую книгу, то ли Натали пропустила что-то существенное в контексте или подтексте.

«Сукин сын!»

Полковник отвернулся от нее и смотрел теперь на будку уличного телефона.

– Я, пожалуй, позвоню кое-кому, не возражаете?

– В час ночи?

– И в самом деле! Но знаете что, Наталия Викторовна, я все-таки попробую. – Он открыл дверь будки, изучил скептически обшарпанный аппарат, вздохнул и, достав из кармана пальто гривенник, протолкнул его в щель монетоприемника.

– Не спишь? – спросил полковник, набрав номер. Дверь будки он оставил открытой, но взглянуть на наборный диск не позволил, прикрыв спиной. – Вот и славно! Видел?.. Молодец!.. Часам к шести… Спасибо! – И полковник повесил трубку.

– Вот, собственно, и все, – кивнул он и тут же поморщился, непроизвольно тронув рукой грудь. – Болит, клятая. Ладно, не смертельно! Идемте!

– Куда? – вопрос напрашивался.

– Рассматриваете варианты?

– Я не… – честно говоря, она не знала, что именно собиралась сказать, и оттого разозлилась на себя едва ли не больше, чем за то, что не выстрелила во второй раз.

– Ну, я и не настаиваю.

«Сукин сын!»

– Шутка удалась, – выдохнула она с паром и почувствовала, что ее начинает трясти. От холода или нервов, но, скорее всего, от того и другого вместе. Нервный озноб. Холодная истерика. Что-то такое.

– Спасибо, – кивнул полковник. – Я польщен. Идемте!

И она пошла. Кроме как с Кейном, идти ей, и в самом деле, оказалось некуда.

Улица была пустынна, что не диво во втором часу ночи. И в темных громадах домов светились лишь отдельные окна.

«Ночь, улица, фонарь… Где живет мясник Кейн? Где может он жить в Петрограде?»

– Нам сюда.

Ушли недалеко, сотня шагов, никак не более.

«Надо же, дом как дом! Все как у людей… Но человек ли полковник Кейн?» – Вопрос вполне экзистенциальный.

На лестнице его снова повело, хотя уже некоторое время полковник шел самостоятельно, отказавшись от помощи Натали, как только они вышли из таксомотора. Она и не настаивала. С чего бы? Но, когда увидела, как его качнуло и понесло на стену, подхватила сразу же, не раздумывая. Удержала от падения, подставила плечо, почувствовала, как грузно – явно, не от хорошей жизни – опирается Кейн на ее руку. Так и дошли до двери, обитой черным, местами полопавшимся дерматином. Черная матовая «кожа», пошедшая трещинами, сероватая вылезшая клочьями набивка, медные фигурные шляпки обойных гвоздей.

«Аллегория империи, разве нет?»

Между тем, немного отдышавшись, полковник отпер дверь и, пропустив Натали вперед, в смутную мглу пустой квартиры, вошел вслед за ней и включил свет.

– Проходите, Наталья Викторовна, устраивайтесь, чувствуйте себя как дома. Квартира съемная, или у вас это как-то иначе называется?

– Меблированные комнаты.

Чем дальше, тем больше она сомневалась, что имеет дело с Генрихом Кейном. Этот «Кейн» слишком хорошо знал русский язык, да и вообще…

«Но если не Кейн, то кто?»

– Меблированные комнаты. Что ж, звучит не хуже. Располагайтесь. В холодильнике есть еда, в шкафу в спальне – постельное белье и полотенца. Нет, – покачал он головой, встретив ее взгляд, – спать с вами я пока не предполагаю. Не сейчас, не сегодня и не силой. Пить будете?

– Буду.

– Водка, коньяк, вино?

Полковник, представившийся полиции подданным королевства Вюртемберг и назвавшийся при этом Генрихом Воиновым, прошел, явственно подволакивая левую ногу, в гостиную и звенел теперь стеклом около огромного буфета красного дерева.

– Налейте водки.

– Правильный выбор. – Голос у полковника низкий, глубокий, предполагающий наличие силы и характера. – После боестолкновений лучше водки – только самогон. Приходилось пробовать? – и он обернулся к Натали, протягивая граненый стаканчик.

– Спасибо. Пробовала. Гадость. – Натали не стала дожидаться, пока полковник возьмет свою рюмку. Тем более, не стала бы пить под тост. Она поднесла холодное стекло к губам и выпила водку в три глотка, стараясь не дрогнуть лицом и не подавиться.

– Ну, дело вкуса, – полковник свои восемьдесят граммов выпил залпом и немедленно налил еще. – Еще будете?

– Я… Я так опьянею.

– Ну, а нам что требуется?

– Кому нам?

– Вам! – криво усмехнулся полковник. – Мне ни к чему, я на пьяных баб не дрочу. А вам стресс надо снять, выспаться. Я не прав?

– То есть даже если я совсем пьяная стану, – нахмурилась Натали, чувствуя, как расходится по телу приятное тепло и начинает легонько кружиться голова, – и буду… Ну, не знаю, голая разденусь, или еще что?

– В этом случае, тем более. Я, Наталья Викторовна, вышел из того счастливого возраста, когда «лишь бы случай представился», и, смею надеяться, не вошел еще в тот, когда «лишь бы дали». Можете пить без опаски. И спальней распоряжайтесь, чего уж там. Мне все равно сегодня не до сна будет.

– Болит?

– Болит! – полковник хмыкнул и опрокинул в рот следующую порцию водки. – Надо бы поесть, что ли… А как вам меня описали?

– Да, так вот и описали, – пожала плечами Натали, протягивая ему пустой стаканчик. – Налейте еще, пожалуйста. Невысокий, подволакивает левую ногу. Спасибо. Не всегда, но часто, особенно в плохую погоду или после длительной пешей прогулки. Лицо продолговатое, черты правильные. Лоб высокий с залысинами…

– И место назвали?

– Да. Музыкальный театр на Галерной… А иначе, как бы я вас…

– И в самом деле! – полковник выпил третью рюмку и пошел на кухню. – Есть будете?

– Буду.

– Тогда, берите бутылку и айда за мной!

– Уже! – она подхватила бутылку, шагнула вслед за полковником и едва не врезалась в косяк двери.

«Вот черт!»

– Вы колбасу едите?

– Какую? – спросила она, переводя дыхание и возвращая себе контроль над телом.

– Сейчас… Написано, «Краковская», пахнет костром и чесноком, что скажете? – полковник стоял у открытого холодильника и нюхал упаковку с колбасой.

– Давайте есть колбасу, – Натали вдруг вспомнила, что ничего не ела с раннего утра, то есть со вчерашнего утра. Сегодняшнее должно было наступить всего через несколько часов.

– Кейн – высокий мужик, – полковник бросил колбасу на стол и достал из недр холодильника еще одну упаковку. – Студень… Это холодец, не так ли?

– Так вы не Кейн.

– Нет, но мы знакомы. Что скажете насчет холодца? Под водку, должно быть…

– Да, уж дайте хоть что-нибудь, а то я с голоду умираю.

– Берите вилку и приступайте… – пожал плечами полковник и снова поморщился. – Так вот, – он поставил упаковку со студнем на стол и подхватил оставленную Натали бутылку, – Генрих Кейн – высокий, под два аршина и десять вершков[3] приблизительно, лысый, как яблоко, тучный. Такие дела. Будете?

– Да. А вы?

– А что со мной не так? – полковник отсалютовал ей стаканчиком и выпил. Про себя Натали все еще предпочитала называть его полковником, хотя уже поняла, что «ошибочка вышла» и мужчина этот не Кейн.

– Значит, вы действительно Генрих Воинов? – спросила, выцедив третью по счету рюмку водки.

– Нет, разумеется.

– А кто?

– А оно вам надо?

– Но как-то же я должна вас называть!

– Зовите Генрихом, – предложил мужчина и, протянув руку, плеснул водки в стаканчик Натали. – Еще можете называть меня полковником. Все это соответствует действительности, так что…

«Генрих Воинов… Полковник… – Натали нашла в кухонном шкафу столовые приборы и тарелки, заодно обнаружив и батон белого хлеба. – Русский, а не бельгиец… Живет в Вюртемберге… Я что-то пропустила?»

– А вы какой, полковник, Генрих… э…?

– Ох уж мне эти русские! – вздохнул мужчина, накладывая студень на тарелку. – Отчество обязательно?

– Мне кажется, да. Мы ведь едва знакомы, – она вооружилась ножом-хлеборезом и взялась за батон.

– И это вы называете «едва знакомы»? – указал он небрежно вилкой на свою грудь. Пальто полковник снял, пробитую пулей фляжку выбросил, но пиджак в любом случае был испорчен, что называется «целиком и полностью».

– Предлагаете перейти на «ты»?

– Нет, не думаю, – полковник вернулся к холодильнику. – Ага! Вы ведь не будете возражать против горчицы? Дижонская… Вполне. Да, на «вы», я полагаю, но по имени. Как вам такой вариант?

– Передайте мне, пожалуйста, горчицу, Генрих!

– Вот, пожалуйста!

– Вы очень любезны.

– А вы нет, Натали! Испортили мне хорошее пальто и пиджак заодно. Теперь стыда не оберешься, пока новые покупать буду. Мало что выглядит ужасно, так еще и алкоголем за версту несет. Вы из чего стреляли?

– Из «люгера».

– Из «восьмерки»?

– Да, восьмой номер.

– С пятнадцати метров… А ничего так, – полковник прожевал кусок студня и потянулся за булкой. – Это ничего, что я разговариваю за едой? Не интеллигентно, я знаю, но учитывая обстоятельства… Из «люгера» с пятнадцати метров. Не иначе как все мученики и святые угодники за меня хором просили. Восемь граммов – не шутка.

– Вам повезло, – Натали старалась контролировать речь – содержание и произношение, – но не знала насколько успешно с этим справляется. Мало того, что захмелела, выпив уже граммов триста водки, натощак и с морозу, так еще и «отходняк» начался, и трясло ее совсем не по-детски. Не по-девичьи, одним словом, трясло. Не от страха. От осознания последствий.

– Вот и я о том же. А хват двумя руками вам кто ставил?

– Генрих, вы не обижайтесь, пожалуйста, но я своих не сдаю, даже если сейчас пью с вами водку.

– Это если по почкам не бить и голову в ведро с водой не окунать. – Он смотрел ей прямо в глаза, а глаза у полковника были серые, внимательные, и от них веяло стужей. – Но это не ко мне. Я вас из интереса спрашиваю, так что – не хотите, не отвечайте. Но мне казалось, что в пределах разумного вы мне кое-что могли бы и рассказать. Все-таки я не Кейн, и, следовательно…

– Получается, меня подставили.

– Возможно, – согласился полковник, – но, скорее всего, вы уж не обижайтесь, Наташа, им до вас и дела нет. Вы, как и любой исполнитель вашего уровня, пешка, расходный материал.

«Пешка…» – забавно, но с такой точки зрения она ни на себя, ни на кого другого из боевки никогда не смотрела. Просто не видела такой возможности. Но вот слова прозвучали. И, разумеется, они вызвали протест. Однако протест – всего лишь первая реакция, за которой обычно и приходит понимание. Или не приходит.

– Налейте мне еще.

– Правильное решение. Так что? Можно полюбопытствовать или никак нельзя?

– Любопытствуйте, – она откусила слишком большой кусок бутерброда с колбасой и на некоторое время замолкла, но и полковник не спешил. Ел свой холодец с горчицей, жевал, смотрел в темное окно, выходившее на двор-колодец.

– Ревтрибунал Центрального района, это что? – спросил, даже не обернувшись.

– Эвфемизм, – проглотив последний кусок, ответила Натали. – Решение руководства, как всегда. Или инициатива снизу. Так тоже случается, но не в вашем случае.

– Любопытно. Ну, а партийная принадлежность? Или вы, Наташа, вольный стрелок?

– Наемница?! – вскинулась Натали. От оскорбления даже в виски ударило, и перед глазами закачалась кровавая марь.

– Полагаете, быть наемником оскорбительно? – все-таки обернулся, лицо серьезное, глаза чуть прищурены.

«Он так целится, – поняла она, несмотря даже на алкогольный туман, начавший заволакивать сознание. – Он близорук. Но не серьезно. Видит прилично, но, когда стреляет из винтовки…»

– Я своих партийных взглядов не скрываю! – Откуда взялся гнев? С чего вдруг, и куда ушел? Отчего?

– «Набат»! – буркнула раздраженно и оперлась рукой о стол. Комната плыла, вращалась и нагревалась от вращения. Становилось жарко. Струйка пота скатывалась с виска, еще одна – торила дорожку вдоль позвоночника, где-то в районе застежки бюстгальтера.

– Разъясните, если не затруднит, – полковник пыхнул только что закуренной папироской, выпустил облачко сизого дыма. – Я, видите ли, с российскими реалиями знаком весьма поверхностно, так что…

– Что такое ФАР знаете?

– Федерация анархистов России?

– А говорите, не разбираетесь! – Натали вдруг ужасно захотелось курить. Иные дни и не вспоминала о табаке, а сейчас, как приспичило. – Дайте папиросу!

– А мне показалось, вы не курите! – Оказывается, он уже протягивал ей открытую коробку с изображением танцующей турецкой девушки. – Держите, Наташа. Вы позволите мне вас так называть?

– Называйте, – пожала она плечами.

– Так что там с ФАР и «Набатом»?

– «Набат», – вспыхнула с треском и шипением серная спичка, огонь лизнул край папиросы, и рот наполнился сухим горьким дымом, – «Набат» – это газета анархо-синдикалистских профсоюзов.

– Значит, вы анархо-синдикалистка?

– Во всяком случае, была. – Сейчас Натали не была уже в этом уверена, но не рассказывать же об этом полковнику! Или рассказать? – Вы спрашивали о хвате двумя руками…

– Да, – холодно усмехнулся полковник. – Техника налицо.

– Я прошла полный курс «Тамбовских волков», – похвасталась Натали, отдышавшись после новой порции водки.

– Впечатляет! – полковник смотрел на нее с каким-то новым выражением.

«Сейчас он подойдет… Он… Он подойдет и… Поцелует или сразу завалит на стол? Он…»

– Я…

– Вы готовы, – кивнул он. – До кровати доберетесь сами, или помочь?

Глава 2

Медленный фокстрот

– Завтракать, конечно, не будете? – положительного ответа Генрих не ожидал. Спросил из вежливости и получил в ответ кислую мину.

– Не буду.

«Интересное дело, – подумал он мельком, стараясь не смотреть Наталье в лицо, – отчего красивые женщины остаются самими собой даже с похмелья, а мужчины – никогда?»

– Ладно, уговорили! – кивнул Генрих. – Пейте кофе, и вот вам еще в терапевтических целях… – плеснул он ей «на чуть» шустовского коньяка.

– Я не люблю кофе!

«Что характерно, рюмку с коньяком прибрала без разговоров, а кофе, видите ли, не нравится».

– А зря! – Генрих налил коньяка и себе, «чтобы запить аспирин», и снова подумал о том, как переживают похмелье хорошенькие женщины. – Пейте, Наташа! Кофе в вашем состоянии – самый подходящий напиток, вы уж поверьте моему опыту!

На самом деле он лукавил. Наташу трудно было назвать красавицей. Слишком жесткое лицо, опасный взгляд, резкие черты. Молодая, это да, но все-таки не красавица. Впрочем, молодость дорогого стоит, особенно, если речь о женщине, а говорящему – шестой десяток пошел.

«Не красавица, но…»

Какой эпитет подобрать? Симпатичная? Нет, пожалуй. Симпатичная – это о ком-то другом. Привлекательная?

«Такая привлечет. Догонит, и привлечет еще раз!»

Однако едва он успел мысленно пошутить, как двойной смысл шутки заставил его остро почувствовать свою неправоту.

«Интересная!»

В точку! Узкое бледное лицо. Правильные, хоть и резковато выведенные черты. Черные, коротко – едва ли не под мальчика – подстриженные волосы. Синие глаза.

«Н-да… И все, как всегда, упирается в половой вопрос!»

Скорее всего, нынешние «неудобства» определялись лишь тем, что у него давно не было женщины. Как-то он этот вопрос запустил, а теперь, вишь, как проняло.

«Безобразие!»

– Вы, Наташа, авто водить умеете? – спросил вслух, выпив коньяк и закуривая.

– Что? – поперхнулась женщина, брызнув с губы мелкими каплями кофе. – Какое авто? Вы о чем?

– У меня, видите ли, грудь очень болит… – Грудь действительно болела. Особенно левая половина. Она вся была один сплошной синяк, за ночь сползший вниз, на бок и на живот. – И левая рука. В таком состоянии за баранку не сядешь, сами должны понимать.

– Так вы что, – нахмурилась Наталья, – хотите, чтобы я у вас шофером служила?

– Отчего бы и нет? – Генрих решил, что идея дорого стоит, да и не врал он почти. Даже наоборот: он ведь не стал ей рассказывать, что у него еще и мигрень на фоне вчерашних переживаний случилась. А хорошая мигрень стоит, если кто не знает, нормального осколочно-пулевого в мягкие ткани.

– Отчего бы да? – адаптировалась женщина к меняющейся ситуации почти мгновенно. Сейчас она была уже спокойна, собрана, хмуро-иронична.

«Не шавка… Настоящая сука! Посмотрим…»

– Вы мне задолжали, разве нет?

– Да, пожалуй.

– Так вы умеете управлять автомобилем?

– Умею… но у меня нет прав.

– Вообще нет или только с собой?

– С собой, – нехотя признала Наталья.

– Мы могли бы заехать…

– Заехать? – нахмурилась она.

– Вот что, – предложил тогда Генрих, – давайте перестанем плести кружева и назовем вещи своими именами. Я кому-то нужен. Вернее, я нужен им мертвым и не нужен живым. Кому и отчего, не знаю. Возможностей – тьма, а материала для размышлений – ноль. И это все обо мне. Во всяком случае, пока. Согласны?

– Допустим.

– Что ж, считаем, что допустили. Теперь о вас. Тот, кто вас послал, сыграл вас, Наташа, втемную. Полагаю, в ваших кругах такое поведение не приветствуется.

– Вы сказали.

– Отсюда следует, что возвращаться вам пока некуда. Убьют.

– Возможно.

– Можно, конечно, попробовать объясниться… – это был камень в кусты. Бросок наобум.

– Не обсуждается.

– Вообще или только со мной?

– С вами, полковник!

– Хорошо, – спорить с очевидным бессмысленно. – Мое предложение таково: оставайтесь со мной. Дня на три-четыре. А потом уедете, я вам и билет куплю, куда скажете. Или к своим вернетесь, если объясниться получится. Или еще как…

– Небезупречно, но приемлемо… – Наталья взяла со стола пачку папирос, покрутила в длинных крепких пальцах – «Пианистка или лучница!» – взяла одну, оббила о не по-дамски остриженный ноготь большого пальца, взбросила в угол рта. – Однако если я появлюсь подле вас…

– Я не Кейн, – напомнил Генрих, знавший по опыту, что такое моральные императивы.

– Вы не Кейн. Однако, может статься, вы ничем не лучше. Я-то вас не знаю.

– Я вас тоже не знаю.

– Резонно, – согласилась Наталья и протянула руку за спичками. – А теперь скажите честно, Генрих, зачем я вам понадобилась? Ну, не авто же, в самом деле, водить!

Получалось, что он не ошибся. Покушение и, тем более, его странный исход ставили Наталью в достаточно сложное положение.

«Между молотом и наковальней!»

Между своими и чужими. Между полицией и боевиками. Между хитрованом, играющим свою, особую игру, и руководством анархистской боевой организации.

«Непросто…»

И все-таки всей правды о том, что и как заварится теперь вокруг вчерашнего инцидента, Генрих знать не мог. А женщина, как он ее теперь понимал, была не дура и не из новичков. У нее могли быть и совершенно неизвестные и даже непонятные Генриху резоны. Иди знай, что у такой стервы на уме!

– Видите ли, – кое-что он ей сказать все-таки обязан, иначе никак. – Видите ли, Наташа, я прибыл в Петроград, чтобы обсудить с некоторыми людьми некоторые вопросы.

– Звучит многообещающе, – мрачно усмехнулась женщина. – И ключевое слово здесь – «некоторые».

– Вы правы, – не стал спорить Генрих. – Но есть еще одно важное слово. «Кое-что».

– Это два слова, а не одно.

– Вообще-то, одно, но суть от этого не меняется.

– Да, скорее всего, – согласилась Наталья и затянулась, прищурившись.

– Они знают обо мне кое-что, но хотят знать больше.

– То есть им вас убивать не резон.

– Этим – нет, но есть и другие.

– И вы хотите всех их заинтриговать.

«Умна!»

– Хочу попробовать.

– И как вы это видите?

– Я вижу рядом с собой элегантную молодую женщину с мрачным выражением лица, опасным взглядом и повадками наемного убийцы.

– Звучит заманчиво, – выдохнула дым Наталья, – шофер, телохранитель…

– Возможно, любовница.

– За нами станут следить.

– Уже начали, – уточнил Генрих. Ему нравилось, как женщина вела разговор. И сама женщина нравилась тоже, и это следовало признать и осмыслить, чтобы не наломать дров. – Но учтите, Наташа, чем больше станут нас опекать эти люди, тем труднее будет другим людям приблизиться на расстояние выстрела. Ко мне или к вам.

– Мне понадобится ствол, – похоже, Наталья уже раздумывала над практическими вопросами. Над тем, например, где и как добыть по-быстрому оружие.

– Выбирайте! – Генрих, не таясь, открыл сейф и вынул оба пистолета. – Один – ваш, другой – мой.

– «Стечкин», с вашего позволения!

– А не крупноват?

– Мне в самый раз, а что касается размеров, то вам ведь и нужно, чтобы его увидели. Я не ошибаюсь?

– Нет.

– А еще мне понадобятся деньги.

– Много? – поднял бровь Генрих.

– Не в этом смысле, полковник, – отмахнулась она, гася окурок в пепельнице. – Мне одеться надо. Ну не так же идти?

– А справитесь?

– Э… Что вы имеете в виду? – еще больше нахмурилась женщина.

– Вам нужен помощник, или сами знаете, что и как?

Вопрос не праздный. Революционерки левого толка одеваются обычно с удручающим безвкусием, и, хотя про Наталью этого не скажешь, ее одежда была всего лишь практична и не бросалась в глаза. И это все о ней.

– Справлюсь.

– Отлично! – Генрих вынул бумажник и отсчитал пять сотенных билетов. – Вот пятьсот рублей золотом, как считаете?

– Вполне! – кивнула Наталья и протянула руку за деньгами.

– Да, нет! – сообразил вдруг Генрих. – Экий я простак! Вам же разные наряды нужны, а не один! Три-четыре перемены, как минимум, а еще белье, обувь, какие-нибудь украшения. Не драгоценности, допустим, но все-таки… И потом, у вас даже зубной щетки нет, не говоря уже…

– Давайте не будем уточнять! – остановила его Наталья. – Каков наш бюджет? Если пять сотен, то…

– В пять тысяч уложитесь?

– Все так серьезно? – глаза женщины словно бы выцвели от холода.

– А вы что думали, я в бирюльки сюда играть приехал?

* * *

«Полковник Генрих Воинов из Вюртемберга…»

Слова, казалось бы, понятные, русские, но смысла в них нет. Бессмыслица. Нелепость.

«Абсурд и нонсенс!»

Тем притягательней тайна личности этого странного мужчины. Почему Эльф указал на него? Был кем-то введен в заблуждение или, напротив, именно Воинова имел в виду, когда называл его Кейном? Все может быть, но может и не быть. Однако вот еще непростой вопрос – отчего Воинов не сдал ее полиции. Не хочет светиться или предпочитает наводить тень на плетень? Не выдал, не свернул шею, даже не… Впрочем, у него, наверное, сломаны несколько ребер…

«А может быть, он, и вовсе, не по этой части, или я не в его вкусе, или еще что!»

Одно ясно – человек он не простой и в Петроград прибыл неспроста. Неслучайным представлялось и покушение. Однако верно и другое: из-за этого гребаного полковника – кем бы Генрих Воинов ни оказался на самом деле – Натали попала в историю, которую так с ходу никому не расскажешь и не объяснишь, а уж разрулить все проистекающие из нее большие и малые проблемы, потом изойдешь и кровью умоешься. Оставалось лишь «ждать и догонять», чего Натали делать не любила, хотя и умела.

– А где, к слову, ваш автомобиль? – спросила она, рассматривая с мрачным интересом выстроившиеся вдоль тротуара машины. Отчасти было даже любопытно, которая из них принадлежит Генриху.

– Полагаю, вот тот синий «Кокер»[4], – небрежно кивнул полковник.

– Полагаете?

«Он что, собственного автомобиля не помнит?»

– А вы подергайте за ручку дверцы! – предложил Генрих, невозмутимо попыхивая на холодном ветру папироской. – Если открыта, значит, машина моя, а если нет, будем искать дальше.

– Похоже, что она ваша… А ключ?

– Посмотрите, пожалуйста, в бардачке. Там же и документы должны быть.

Вот так просто. Как само собой разумеющееся. Почти естественно, но, разумеется, не без умысла. Наверняка хотел посмотреть на ее реакцию.

«Что ж, пусть смотрит!»

– Сначала заедем на Лиговский за моими вещами, – сказала, садясь за руль, – потом…

– Потом на Итальянскую к Пассажу, я полагаю, – Генрих сунул окурок в пепельницу и захлопнул дверцу. – Там, я слышал, магазины лучше и все в одном месте. Опять же парикмахеры, маникюрши… Часа за два управитесь?

– В котором часу у вас встреча?

– В три пополудни в галерее «Артис» на Колокольной улице.

«Надо же, не в меблированных комнатах, не на чердаке или в подвале! Полковник встречается в галерее современного искусства. Шемякин, Овчинников, Арефьев… Кто бы подумал!»

– Успеем, – она выжала сцепление и плавно отпустила педаль газа. Погода стояла холодная, так что приходилось иметь в виду еще и температуру воздуха.

* * *

Людвиг подошел к нему в магазине верхней одежды, когда Генрих примерял темно-серое драповое пальто. Возник из ниоткуда, вежливо кивнул отражению в зеркале, осторожно коснулся кончиками пальцев рукава.

– Хорошая ткань, сударь. Теплая. Как раз для нашей погоды. Я бы рекомендовал приобрести заодно и шарф. Зима все-таки…

– Женщину видел?

– Так точно.

– Водительское удостоверение на имя Натальи Викторовны Цельге, – Генрих застегнул пальто на все пуговицы и отметил мысленно, что шарф действительно не помешает. – Имя, разумеется, неродное. Возраст – двадцать четыре года. Плюс минус один-два. Речь правильная. По-видимому, знает немецкий и французский языки. Скорее всего, закончила, как минимум, гимназию. Анархо-синдикалистка. Близка к группе «Набат» и, скорее всего, состоит в боевой организации ФАР. Прошла курс городских партизан Нефедова – «Тамбовские волки». Узнай, что сможешь, и, как можно, быстрее.

– Сделаем. Я бы сменил заодно и туфли. Легковаты для Петрограда, мне кажется.

– Разумно, – согласился Генрих. – Что Карл?

– Через сорок минут в чайной «Зефир». Выходите на Невский проспект и идете налево до следующей улицы. Заведение находится почти сразу за углом. Второй этаж. Господин с журналом «Нева». Пенсне. Волосы светлые с сединой, пробор посередине.

– Хорошо, – кивнул Генрих. – Кто сегодня ходит за мной?

– В первую половину дня – Ульрих и Вальтер, после обеда – Гюнтер и Рихард. Надо было и вчера вас подстраховать.

– Все не учтешь! Свободен.

– Честь имею! – Людвиг чуть склонил голову в поклоне и растворился среди вешалок с пиджачными парами.

Генрих встречей остался доволен. Пока – если не считать вчерашнего покушения, едва не стоившего ему жизни – все шло неплохо. Во всяком случае, не хуже чем планировалось. Возможно, что и лучше. Однако участие в деле Натальи Викторовны Цельге пока не просчитывалось. Оно лишь угадывалось, никак не более. Впрочем, интуиция, которой Генрих привык доверять, не молчала. Она нашептывала на ухо крайне любопытные перспективы.

«Что ж, поживем – увидим!»

Распрощавшись с Людвигом, Генрих купил себе темный костюм-тройку из натурального английского твида, белую рубашку Бурылинской мануфактуры, венецианский шелковый галстук, пальто варшавского пошива и шерстяное кашне. Подобрал в обувном магазине на первом этаже галереи зимние ботинки на толстой каучуковой подошве и, окончательно переодевшись во все новое, вышел на улицу.

Питерская погода не разочаровала. Снаружи снова шел снег с дождем, и видимость не превышала двух-трех метров. По-хорошему, следовало бы озаботиться приобретением большого зонта из тех, что в собранном виде похожи на трости – в качестве трости могли и служить, но Генриху, привыкшему к другому образу жизни, переучиваться было поздно, да и незачем. Идти оказалось недалеко, и промокнуть он не успел.

– Здравствуйте, Федор Иванович! – Карл сидел за столиком у окна, пил чай и просматривал свежий журнал.

– Рад вас видеть, Генрих Николаевич! – контакт вел себя естественно, из легенды не выбивался, внимания к себе не привлекал. – Составите компанию?

– Всенепременно! – Генрих повесил пальто и шляпу на деревянную полированную вешалку, стоявшую в простенке между двумя высокими окнами, и присел к столу. – Черный чай, – кивнул он половому, одетому, впрочем, скорее как ресторанный официант, чем как обслуга из русского трактира. – Что можете предложить? Дарджилинг? Ассам? Хунань?

– Практически все, что пожелаете, – чуть склонил голову средних лет по-европейски ухоженный половой, – но я рекомендовал бы красный кимун фирмы Высоцкого. Великолепный чай с легким привкусом вина, фруктов и сосны…

– Уговорили! – усмехнулся Генрих. – Без сахара, но что-нибудь сладкое я бы съел.

– Смоква из груш на меду, смоква из рябины, лепные и печатные пряники, архангельские козули, пирожки с клюквой, европейские пирожные…

– Два пирожка с клюквой, – решил Генрих. – Благодарю вас.

– Итак? – спросил Карл, когда половой отошел, чтобы выполнить заказ.

– На первый случай, я хотел бы получить краткую – времени у нас не более часа – справку о внутриполитическом положении империи. Это возможно?

– Разумеется! Иначе за что вы мне платите?

«И немало!»

– Тогда приступим.

– Что ж… – Федор Иванович Комаровский служил в Первом промышленном кредитном банке, занимаясь анализом рынков. Специалист он был не из дешевых, но в определенных кругах имел репутацию человека не просто умного и знающего, но и осторожного, осмотрительного и основательного. И, что не менее важно, не болтливого. – Что ж… – поправил он пенсне. – Начнем, пожалуй, с того, что империя находится в состоянии шаткого равновесия. Проблематичность ситуации, однако, заключена в том, что наличествует более одной силы, способной данное равновесие нарушить.

– Вы имеете в виду мартовский кризис?

– И да, и нет, – Комаровский промокнул губы салфеткой и откинулся на спинку стула. – Видите ли, Генрих Николаевич, конституционный кризис семнадцатого марта был ожидаем с момента подсчета голосов на последних выборах в декабре прошлого года, но спровоцировали его люди недалекие и недальновидные, относящиеся к политической периферии, тогда как главные игроки в крушении системы заинтересованы не были. Не хотят они этого и сейчас. Однако, если в марте они с кризисом справились быстро и относительно безболезненно, отнюдь не очевидно, что это получится у них во второй раз.

– Вот как! – кивнул Генрих. – Что ж, тогда, давайте перейдем к конкретике.

– Как прикажете! А конкретика, как ни странно, относительно проста. Империю удерживают от саморазрушения инерция привычки и усилия тех самых политических игроков, о которых я упоминал ранее. Усилия несогласованные, но все-таки – и это самое важное – идущие в одном направлении и оттого приносящие приемлемый результат. Во всяком случае, до времени.

– Хорошо сформулировано! – вежливо улыбнулся Генрих. – Хоть сейчас ставь в передовицу «Глашатая» или «Ведомостей»! Однако мне нужны конкретные факты, имена, подробности.

– Не торопитесь! – мягко остановил его Комаровский. – Вы сказали час? Значит, у меня по-прежнему времени в достатке. Будут вам и подробности, будут имена и цифры. А вот, к слову, и ваш заказ.

– Благодарю вас! – кивнул Генрих половому и, отодвинув тарелочку с пирожками, полез за папиросами. – Итак!

– Империя живет историей и традициями, Генрих Николаевич. Любая империя. И Российская, в этом смысле, не исключение. Ее удерживает на плаву привычка. В сознании обывателей все еще не сформировался образ нового времени. Они живут воспоминаниями. Ходят в церковь, хотя все опросы показывают неуклонное падение как интенсивности верований, так и уважения к институтам Церкви. Это особенно характерно для двух христианских конфессий – православных и протестантов – и всех трех иудейских. В меньшей степени это касается мусульманской общины, но общие тенденции верны и для нее. Формальное исполнение ритуалов заменяет глубину веры. Очень много смешанных браков. Падают доходы духовенства. Резко упало влияние Церкви – в широком смысле этого слова – на формирование моральных ценностей населения и его поведение.

Все то же самое можно сказать и о соблюдении законов и общепринятых норм поведения. От впадения в анархию нас удерживает всего лишь сила привычки. Законодательная база устарела и частью отменена. Судебные органы работают скорее по инерции, чем из понимания своей истинной роли в качестве независимой составляющей структуры власти. Народ безмолвствует… – усмехнулся вдруг Комаровский, но усмешка вышла невеселая. – Он просто не разобрался пока с тем, как это работает, не увидел, что система обветшала и потеряла устойчивость. Толкни, и рухнет. Но дурацкое дело не хитрое, ему объяснят. Я имею в виду, народу. Желающих достаточно, просто они и сами еще не сообразили, что и как происходит.

– Разберутся, – согласился Генрих, – и другим объяснят.

– Не без этого. – Комаровский достал трубку и стал ее неспешно набивать. – Полицию никто не любит и не уважает, но страх перед неограниченной вооруженной силой все еще жив. Вопрос, сколько должно пройти времени до тех пор, пока чернь не сообразит, что городовых можно безнаказанно вешать на фонарных столбах? Правда, остается еще жандармерия. Ее боятся не напрасно, в последний переворот она это доказала весьма красноречиво. Но одной жандармерии с серьезным мятежом не справиться. Это апропо, так сказать. Замечание на полях к нашей дальнейшей дискуссии. Пока же, что там у нас осталось?

– Армия и власть, – предложил Генрих. Сейчас он не жалел ни одного рубля, потраченного на Комаровского. Похоже, Федор Иванович был именно тем, кто ему нужен здесь и сейчас, в эту осень в Петрограде.

– Армия… Она в значительной степени утратила и героический образ, сформировавшийся в ходе мировой войны, и свою, так сказать, профессиональную привлекательность, не говоря уже о боеспособности. Умные люди служить не стремятся и больших надежд на армию не возлагают – что не удивительно, имея в виду результаты последних региональных конфликтов. Тем не менее, даже испытывая страх перед призывом, – знаете ведь эти наши народные стоны про «заберут, забреют», – простые люди продолжают свою армию любить и уважать. Скорее, по привычке, чем из каких-либо иных соображений. Но надолго ли? Боюсь, что и этой вере скоро придет конец. И, наконец, власть. Тут все обстоит еще хуже. Вот вы подумайте, Генрих Николаевич, если – не дай бог – случится война с германцем? Пруссия нападет или австрияки… С каким кличем пойдут в атаку наши солдатики? «Ура»? «Даешь»? Или «За Веру, Царя и Отечество»? Про веру мы уже говорили. Поговорим теперь о царе.

Комаровский замолчал, раскуривая трубку. Молчал и Генрих. Он отпивал понемногу чай из тонкостенного стакана в серебряном подстаканнике и попыхивал папироской. Ждал продолжения. Думал. И было о чем. Нынешняя Россия в большой степени представлялась ему как терра инкогнита. Неизвестная земля, в которой он, Генрих, несмотря ни на что, обыкновенный иностранец. Ну, только что язык знает в достаточной мере. Но страну, нынешние ее быт и нравы…

«Чужак в чужой стране… Так, кажется?»

– Итак, царь, государь наш Петр Константинович – император Старой и Новой Руси, Литвы, Польши и так далее, и так далее. Каган наш и великий князь, Генрих Николаевич, если по правде сказать, пьяница и обалдуй. Сидит в Новогрудке, в Черемном замке, пьет горькую, портит фрейлин ее величества и… И, собственно, все. Формально его полномочия ограничены законом от пятого февраля «Об учреждении Думы и о выборах в оную» и законом Парамонова-Левьятана «О порядке формирования правительства». Однако Конституция ни прошлым, ни нынешним составом Думы не принята, а значит, остается в силе Основной закон в формулировке 1769 года. Понимаете, что получается? С одной стороны, в глазах народа Петр законный преемник Константина, Михаила и Федора, но они все были абсолютными монархами, а он – нет. Ошибочное это мнение, однако, идет стране на пользу, поддерживая видимость преемственности и стабильности. То есть удерживает конструкцию империи от разрушения. Но на самом-то деле это не так. Это иллюзия, Генрих Николаевич, поскольку Петр – монарх конституционный. Царствует, но не правит.

– Но Конституция не принята…

– А это другая сторона медали, милостивый государь. С точки зрения господина Лаговского – премьер-министра правительства, политический строй России уже четвертый год подряд характеризуется как конституционная монархия. Однако в отсутствие нормальной законодательной базы это не так. Абсолютная монархия никем пока не отменена, а следовательно, Дума – незаконна, и принятые ею решения имеют силу постольку, поскольку они подписаны императором. Понимаете теперь, какой политический казус мы получили?

– Расскажите мне о Лаговском! – попросил Генрих и закурил новую папиросу.

– Лаговский, что ж…

* * *

Разговор с Комаровским оказался чертовски увлекательным. Настолько интересным, что Генрих забыл на время и о мигрени, и о болях в груди. Так бы и сидел в чайной, попивая крепко заваренный душистый кимун, и слушал профессора. Час, другой, может быть, третий… Однако «Ни в чём нет совершенства в этом мире», как выразился поэт Гейне, и это так. Генрих, увы, не располагал необходимым временем, да и место для долгой беседы не подходящее. Слишком людное, слишком на виду. Впрочем, грех жаловаться, на первый раз и так получилось неплохо. Во всяком случае, задел оказался куда лучше, чем можно было ожидать. Весьма содержательная лекция получилась. Познавательная и не лишенная практической ценности.

«Весьма…»

Генрих увидел Наталью издалека. Не узнал, но обратил внимание и вслед за тем угадал, сам себе, впрочем, сперва не поверив. Высокая, она стала теперь еще выше, встав на двухвершковые каблуки. Бегать в таких сапогах, наверное, трудно, зато двигаться элегантно, – если умеете, разумеется, – в самый раз. Наталья умела. Шла уверенно, но мягко, чуть покачивала бедрами, обозначая женственность, но не выставляя напоказ. Все и так было понятно про нее. Вернее, все, что она хотела сказать.

Короткое пальто, длинная юбка, шелковый платок, напрочь скрывающий волосы, и фетровая шляпа с широкими полями и характерным надломом. Как бы Североамериканские Соединенные Штаты, как бы сицилийская Коза Ностра, как бы Чикаго из фильмы про мафию. Стильно, опасно, притягательно… И очки в тонкой металлической оправе с круглыми темными стеклами.

– Здравствуйте, Генрих! Рада вас видеть! Как поживаете?

Гляди, старый хрыч, какая я молодая и красивая! Смотри только, слюной не захлебнись!

– Здравствуйте, Наташа! Душевно рад вас видеть, хотя, видит бог, соскучиться не успел! Отобедаете со мной?

– Всенепременно! – Улыбнулась, словно оскалилась. Тонкие чувственные губы коротко разошлись, обнажив на мгновение белые ровные зубы. – Я вам нравлюсь?

– До неприличия, – усмехнулся в ответ Генрих. – Как понравились вчера вечером, так все нравитесь с тех пор и нравитесь. Даже голова немного кружится.

– Только не говорите, что я красавица. Терпеть не могу, когда врут в глаза.

– Но, с другой стороны, и не уродина ведь!

Они встретились недалеко от входа в ресторан «Петрополь», логично было в нем и пообедать.

– Прошу вас! – Генрих пропустил Натали вперед, в гостеприимно распахнутые швейцаром двери, и прошел следом. – Не могу не отметить со вкусом подобранный гардероб.

– Образу результата соответствует?

– Учились на философском факультете?

– Нет, на курсах кройки и шитья. Так как образ?

– Я удовлетворен, – кивнул Генрих, помогая Наталье снять пальто. – Если остальные ваши приобретения…

– Я оставила их в вашей машине.

– Мадемуазель?! – в глазах гардеробщика плескался ужас.

– Все в порядке, любезный! – остановил бедолагу Генрих и сунул ему в нагрудный карман рубль ассигнацией. – Моя дама никогда не расстается с маузером, и у нее, разумеется, есть на это разрешение полиции. Идемте, дорогая, рукоять «стечкина» очень украшает ваш жакет. Это кашемир, не так ли?

– Так! – почти равнодушно ответила Наталья, поправляя под жакетом плечевую кобуру открытого типа.

Оделась Наталья со вкусом и умно. Вроде бы и не броско, но всякий внимание обратит, как те двое, например, за столиком справа. Гвардейские офицеры интеллигентно скосили взгляд, не более, но и этого достаточно. Впрочем, рукоять пистолета Наталья им не показала. Она, как оказалось, умела не только выбрать для гардероба правильные вещи, но и носить их. Вот и сейчас, гвардейцы – а судя по знакам различия, оба блондина служили в полку трокайских[5] караимов – увидели только то, что хотела им показать Наталья Викторовна.

«Наверняка ведь уверены, что красавица… И про то, что шлюха, подумали, а вот ствола не заметили». – Наталья Генриха не разочаровала, скорее заинтриговала. Для террористки она оказалась несколько более ироничной, чем можно было ожидать от этих жестких угрюмых людей, и еще этот шарм, неизвестно откуда вдруг возникший, и элегантность незаемная, и свобода в поведении…

– Прошу вас!

– Благодарю!

– Вас не затруднит снять очки, или это слишком личная просьба?

– Наслаждайтесь, Генрих! – Она сняла очки и, сложив, сунула в боковой карман жакета. Синие глаза казались сейчас более темными. Смотрели спокойно, но скорее отражали чужой взгляд, чем являлись зеркалом души.

«Нет, не красавица. И сама об этом знает, но ее это не волнует. Вот в чем секрет. Она самодостаточна».

– Вы плохо выглядите, – голос Натальи звучал ровно, но легкую нотку тревоги Генрих все-таки уловил.

«Или захотел услышать… Как там у поэта? Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман… Так, кажется?»

– Возраст, – кисло усмехнулся Генрих, – немочи и утомление, да еще вы постарались.

– Так, может быть, отмените встречу в галерее?

– Нельзя, – почти искренне вздохнул Генрих. – Знаете, как говорится, болезнь – не повод, смерть – не причина.

– Так вы, полковник, служили в Первом шляхетском полку? – Удивление – слишком сильная эмоция. Вопреки желанию Натальи отзвук чувства проник и в ее низкий с хрипотцой голос и во взгляд сапфирово-синих глаз. – Как же вас занесло в Вюртемберг?

– Превратности судьбы, – сухо ответил Генрих, отметив между делом, что не ошибся в своих предположениях, и начал обстоятельно допрашивать подошедшего официанта по поводу закусок, супов и основных блюд, не забыв, разумеется, спросить сомелье про рекомендуемые вина и десерт.

* * *

Встречу в Колокольном переулке организовывали люди опытные и осторожные. На улице под мокрым дождем – никого: ни городового, ни праздношатающихся половозрелых граждан призывного возраста. Несколько припаркованных вдоль тротуара автомобилей, редкие проезжающие через переулок авто. Тихо, сумрачно. Горят, растрачивая впустую электрическую энергию, уличные фонари, клубится голубая неоновая дымка в широких окнах кофейни «Полпути», отсвечивает алым витрина галереи. Внутри – гулкое фойе и одинокий мужчина, читающий газету на банкетке у противоположной от входа стены. Прямо около двери на черную лестницу.

– Вам сюда. Оружие?

– Мне уйти? – Голос у полковника холодный, от его звука бросает в дрожь даже пообвыкшую уже Натали. Охранника же пробил пот.

– Извините! – по-видимому, приглашающая сторона встречей дорожила никак не менее Генриха, пришедшего в Колокольный переулок, несмотря даже на нездоровье, а как бы и более. Во всяком случае, распоряжения охране, как и полагается, сделаны на все случаи жизни и, скорее всего, недвусмысленные. – Вас ждут. Третий этаж, большой выставочный зал.

– Спасибо.

На третьем этаже дверь с лестницы, охраняемая еще одним молчаливым господином в неприметном сером плаще, открылась прямо в просторный зал, плохо освещенный дневным светом, проникающим через усиливающийся снегопад и остекление потолочного «фонаря». По углам клубились тени, на высоких стенах темными пятнами – полотна коллекции. В противоположном конце зала, у другой плотно затворенной двери, их ждал высокий полноватый господин в длинном пальто с меховым воротником и в велюровой шляпе. Он пошел навстречу, едва Генрих переступил порог.

– Мы договаривались о встрече тет-а-тет, – голос у мужчины красивый, завораживающий. Бархатный баритон. Глаза темные, внимательные.

– Наташа, – повернулся к ней Генрих, – будь любезна…

– Разумеется, – она улыбнулась полковнику, бесстрастно кивнула «Кошмарскому», повернулась и пошла, гулко постукивая высокими каблуками, к дальней стене.

«Твою …!» – Оказывается, полковник, прибыл не просто на конспиративную встречу. Его визави – не к ночи помянутый товарищ министра внутренних дел Леопольд Игнатьевич Карварский. И взгляд его опасных глаз Натали ощущала у себя между лопаток всю дорогу до стены, до средних размеров полотна Михаила Шемякина. Посмотрела, не видя, оглянулась через плечо – мужчины, не торопясь прогуливались в центре зала – и снова уперлась взглядом в цветные блики шемякинских видений.

«А полковник-то у нас непростой! Второй день в городе, а уже встречается с Карварским. Может быть, грохнуть обоих и идти на прорыв?»

Шансов уйти отсюда живой у нее, разумеется, не будет, но и случай редкий. За то, чтобы всадить пулю в эту поганую рожу, многие отдали бы все, что имеют. И жизнь – не самая высокая цена. Однако вот что любопытно: мысль – вполне ожидаемая, следует заметить, и своевременная – мысль эта мелькнула, осветив сознание Натали вспышкой метеора, и исчезла, словно не было. И как только «погас свет», сразу же выяснилось, что ни в кого она стрелять не станет. И не потому, что стыдно или слово дала. Став революционеркой, Натали отреклась не только от бога, но и от всей той надстроечной шелухи, что именуется буржуазно-помещичьей моралью. Впрочем, Генрих клятв никаких с нее и не брал. На доверии пригласил идти за собой, с собой, одним словом, вместе. И вот это доверие…

«С этого поводка не сорваться даже мне…»

Получалось, что, начни она теперь палить из «стечкина», разрушит нечто странное, но важное, что возникло между ней и Генрихом в момент покушения на Тюремном мосту. А то, что там, прошлой ночью на Крюковом канале произошло нечто невероятное, Натали уже не сомневалась.

«Как вышло, что я целилась в грудь, а не в голову? С пятнадцати метров его лицо прекрасная мишень!»

Перед глазами на фоне шемякинской сказочно-гротесковой фантазии возникло лицо полковника. Простые черты, непростой рисунок. Глаза. Ум, воля, жесткость, способная перейти в жестокость, и еще что-то, неуловимое, почти эфемерное, но самое важное. Значительность? Пожалуй, что так.

«Но ведь я ничего этого не видела? Он был просто целью. И я выстрелила… Ну, пусть не в лицо, не в лоб, но все-таки выстрелила. Так почему же не стала стрелять во второй раз? И, Господи, прости, что я делаю здесь, в этой сраной галерее, со снаряженным «стечкиным» под мышкой и лучшей в городе мишенью, вальяжно расхаживающей в центре зала, в десяти-пятнадцати метрах от меня?»

Замечательный вопрос, однако ответа на него у Натали не оказалось. Она лишь знала, что, если однажды все-таки убьет Кошмарского, случится это не здесь, не сейчас и не при Генрихе.

* * *

Вечер оказался насыщенным. Прежде всего, Генриха ожидали две запланированные встречи – легальная, то есть такая, которую он готов был показать и Наталье, и «всем остальным», и еще одна – не для посторонних глаз. Однако, чтобы попасть в нужное время в нужное место, пришлось немало поколесить по городу, появившись между делом в трех-четырех совершенно не относящихся к делу местах. И вот в одном из таких мест, в серебряной лавке на Зверинской улице – близ Татарской слободы – случилась еще одна, третья, никоим образом не запланированная встреча, неоднозначная сама по себе и имевшая к тому же весьма неожиданное продолжение.

В шестом часу вечера Генрих и Наталья вошли в серебряную лавку Ройзмана. Несколько посетителей рассматривали выставленные в витринах часы и украшения, столовое серебро, подсвечники и портсигары, но Генриха заинтересовали фляжки, великое разнообразие которых обнаружилось в пирамидальной витрине слева от входа. Там были представлены практически все основные размеры, принятые в мире для подобного рода вещиц, и все основные производители. Впрочем, Генриху достаточно оказалось и одной. Он сразу заметил голландской работы фляжку на одиннадцать с половиной унций, обшитую мягкой коричневой кожей и имеющую удобную крышечку – колпачок на один глоток.

– Покажите, пожалуйста, вон ту фляжку! – попросил он приказчика.

– Сию минуту! Между прочим, весьма удачный выбор, сударь! Весьма! Фирма «Ди Хессе и сыновья», девятьсот шестидесятая проба, вместимость – триста пятьдесят граммов…

– Генрих?!

– Мне сказать, что ты обозналась? – спросил он, увидев перед собой Елизавету. Время всегда возьмет свое, взяло и на этот раз. Уже не девочка, разумеется, но узнать все еще можно.

– Зачем? – грустно улыбнулась Елизавета. – Ты же знаешь, я на тебя доносить не стану.

– Та Елизавета, которую я помню, не стала бы.

– Нынешняя – тем более. Но ты не один, представишь?

– Прошу прощения! Познакомься, Лиза, это Наташа, моя… – Он не успел закончить фразу, его опередила Наталья.

– Подруга, – уточнила она, отметив интонацией подтекст.

– Вот именно! Наталья Викторовна Цельге – моя подруга. – Генрих решил не реагировать на «мелкие безобразия» и продолжал говорить как ни в чем не бывало. – Наташа, разреши представить тебе мою кузину Елизавету Дмитриевну…

– Ростовцева, – улыбнулась Елизавета. – Теперь я Ростовцева.

Глава 3

Танго

Дом Ростовцевых был когда-то загородной усадьбой, таким, собственно, и остался. Крестовский остров, угол Вязовой и Петроградской. Вокруг скверы да парки, и двухэтажный массивный дом с двумя крыльями в ограде чугунного литья, с просторной подъездной аллеей и собственным парком, небольшим, но устроенным, засаженным в основном вязами, дубами и липами.

– Извините, Генрих, – спросила Натали, останавливая «Кокер» на импровизированной парковке у западного крыла, – вы вполне уверены в том, что делаете? Я к тому, что не совсем понимаю ваши мотивы. То вы в анонима изволите играть, а-ля таинственный незнакомец. То в гости к родственникам едете, в неизвестное вам и незнакомое общество. Каково!

– Не понимаете? – Генрих был задумчив, если не сказать хмур. – Вот и славно! Те, кто за мной наблюдают, они ведь тоже ничего не понимают, и это их нервирует.

– А не боитесь осложнений?

– Волков бояться, в лес не ходить.

– Стало быть, лес? – Натали приняла руку Генриха, хотя по-настоящему на нее не опиралась, памятуя о сломанных ребрах полковника.

– Самое подходящее место для тамбовских волков, нет?

– А вы памятливый, даже когда пьяный.

– Вы не поверите, Наташа, но, когда пьяный, я много лучше все понимаю и запоминаю тоже. Таковы особенности моей физиологии.

– А как вы себя чувствуете рядом с женщиной, которая выше вас на целую голову?

Зачем она об этом спросила?

«Вот дура!»

– Вопрос неверный, – усмехнулся в ответ Генрих. – Правильный вопрос: как чувствует себя женщина рядом с мужчиной, который на тридцать лет ее старше?

«Сукин сын!» – Но не устраивать же сцену!

– Комфортно! – ответила она спокойно, почти легкомысленно, но, к своему удивлению, обнаружила, что все не так просто. И даже еще хуже.

– Взаимно.

Они как раз вошли в дом, где, по словам Елизаветы, предполагалась этим вечером скромная вечеринка. Было около девяти, и основная масса гостей уже собралась. Судя по их количеству, вечеринка, и в самом деле, планировалась скромная. Для определенных кругов, разумеется. Для тех самых людей, которые живут в собственных особняках, загородных домах и дворцах, то есть там, где полторы сотни гостей не выглядят забившей все свободное от мебели пространство толпой.

– Добрый вечер, Лиза!

Их никто никому не представлял. И, разумеется, новые времена – новые порядки. Частная вечеринка – по, бог весть, какому поводу – не предполагала присутствия мажордома, выкликающего имена и титулы вновь прибывших. Вошли никем не замеченные, подхватили по бокалу шампанского с подноса лавировавшего среди гостей официанта, прошлись между распавшимися на пары и группы хорошо одетыми мужчинами и женщинами и встретили хозяйку дома, спускавшуюся как раз со второго этажа.

– Рада, что пришли! Генрих! Натали! Пойдемте, я познакомлю вас с мужем!

– А стоит ли? – Генрих не отказывался, он сомневался.

– Генрих, моему Ивану интересны только тяжелые аэропланы, биржевые котировки и призовые кобылы, – двусмысленная усмешка не без иронии к самой себе и своим словам. – Ты просто мой родственник. Сомневаюсь, что он помнит в лицо хотя бы одного из них. Ну, кроме, маменьки и дядюшки Николая Никифоровича. Пойдемте!

– Что ж…

– У вас отменный вкус, – шепнула женщина Натали, когда они проходили мимо бильярдной.

– Вы имеете в виду… – но Елизавета не дала ей даже вопроса задать.

– О, да, милая! Вы одеты с большим вкусом, но я не о тряпках. Я о мужчине!

Натали непроизвольно обернулась на отставшего на несколько шагов Генриха, и их взгляды встретились.

«Черт!» – она отвернулась, но только за тем, чтобы увидеть в зеркале свое отражение.

Этот наряд она подобрала почти мгновенно, ухватив взглядом замечательное сочетание цветов, едва войдя в бутик Карлотты Бьяджи на втором этаже галереи Большого пассажа. Просто игра света, гармония цвета и тона, мозаика, сложившаяся в заполненном золотистым сиянием пространстве магазина. Рыжие сапоги из иберийской замши, шерстяная юбка в цветах поздней осени, длинный лайковый жакет в тон сапогам, салатного цвета шелковая блузка, пестрый – очень осенний по впечатлению – жилет с темно-бронзовыми пуговицами, золотой с оранжевым шейный платок и червонного золота с темно-коричневым шитьем головной платок, полностью скрывающий волосы и меняющий почти до неузнаваемости черты лица. И, наконец, очки и шляпа. Образ получился ровно таким, какой пригрезился накануне, когда Генрих рассуждал под водочку о красивых и опасных женщинах.

Что ж, красавицей ее не сделает никакая одежда. Такой уж родилась. Но выглядела она во всем этом давным-давно забытом великолепии на удивление стильно. Сама не ожидала, что так хорошо получится. Однако получилось.

– Иван, разреши представить тебе моего кузена.

– Генрих Шершнев.

«Шершнев? Не Воинов, а Шершнев?!»

– Иван, – полное лицо, рассеянная улыбка, усталые глаза. – Постойте-ка! – встрепенулся, словно ледяной водой окатили, и лицо сразу подобралось, и улыбку стерло «мановением картечи», и в глазах вспыхнул нешуточный интерес. – Шершнев? Я не ослышался? Полковник Шершнев? Это же получается…

– Иван! – Елизавета никак, похоже, не ожидала такой бурной реакции. – Остановись, Иван! Это мой кузен Генрих. А это его подруга Натали! Генрих и Натали!

– И в самом деле! – улыбнулся Генрих, подступая к Ивану. – Что в имени моем[6]? А? Просто кузен, Иван. Седьмая вода на киселе. Иван да Марья, Генрих да Натали…

– Генрих и Натали, – прищурился подобравшийся, как для драки, Иван. – И в самом деле! Извините, господа! Затмение нашло. Пригрезилось что-то про гвардейские мундиры, аксельбанты, ордена… Рад знакомству, Генрих. Спасибо, что зашли, сударыня!

Но в глазах Ивана Ростовцева выражение холодной опаски боролось с чувством жгучего интереса.

«Темная история, – решила Натали, наблюдая эту сцену как бы со стороны. – Что-то у них было, у всех троих, там – в неведомом прошлом. Что-то непростое, кажется. Способное тряхнуть воспоминанием, как ударом тока и по прошествии времени».

– Очень приятно! – она позволила Ивану поцеловать кончики своих пальцев и, благожелательно улыбнувшись, увела Генриха гулять.

– Спасибо! – буркнул он через минуту, когда они уже в достаточной мере удалились от хозяев дома. – Ваше вмешательство, Наталья, оказалось как нельзя к месту.

– Что, не ожидали такого накала страстей?

– Да, пожалуй…

– О подробностях не спрашиваю, – усмехнулась Натали, заметив тень смущения на уверенном в обычное время лице. – Девушка, видать, была несовершеннолетняя, я права?

– Мы были молоды, – дипломатично ответил Генрих, успевший за мгновение до того снова надеть личину непоколебимого спокойствия.

– Тем не менее, Иван и Елизавета были обручены… – тут и угадывать нечего, обычное дело в этой среде.

– Дело давнее, – брошено едва ли не равнодушно, но Натали видела, продолжение разговора Генриху неприятно.

«Ладно, живите, полковник Шершнев! Или и не полковник вовсе? Но тогда, кто?»

И тут Натали увидела Ольгу и даже расстроилась. Слишком много совпадений, не жизнь, а сплошные случайные встречи. И как такое получается?! Годами не встречаешь не то что знакомых, каких-нибудь случайных попутчиков или «первых встречных». И это отнюдь не удивительно. Иди найди в пятимиллионном городе родственника или приятеля, если не знаешь, где искать. Но бывает и по-другому. Вдруг, без какой-либо особой причины начинаешь встречать всех подряд. Сначала вот Генрих – не поймешь, к добру или к худу – встретил эту свою невнятную родственницу, теперь – очередь Натали.

Ольга смотрела на нее, удивленно вздернув светлые брови, отчего ее чудные васильковые глазки казались большими и круглыми, словно блюдца. Бедная глупая блондинка. Несчастная кукла Ляша, как звали ее подруги в гимназии.

– Извините, Генрих! – вздохнула она. – Теперь моя очередь. Не тревожьтесь, всего лишь гимназическая подруга.

– Здравствуй, Оля! – шагнула навстречу, едва не раскинув руки для объятия, но все-таки лишь обозначила движение, не более. – Сколько лет, сколько зим! Это Генрих! Он мой… Ну, ты понимаешь! – улыбка, смешок и удовлетворенная мысль, что очки скрывают выражение глаз. – Генрих, это Ольга. Мы учились в одном классе.

– Очень приятно, Шершнев!

– Ольга Берг.

– Берг? – переспросил Генрих. – Федор Берг вам не родственник случайно? Как же его по батюшке? Александрович?

– Да, да! – заторопилась вдруг Ольга, вполне, по-видимому, пришедшая в себя после неожиданной встречи. – Да, конечно! Вы знаете моего папеньку?

«Вот ведь, Господи, прости! Девке двадцать три года. Вдова уже, а все ведет себя, как дебютантка на выданье!»

– Федора Александровича Берга? – Генрих снова стал задумчив. – Знавал когда-то. Барон все еще служит или вышел в отставку?

– Папенька генерал, он в Белой Веже, служит… А мы разве не знакомы, Генрих?

– Я бы запомнил, – усмехнулся полковник.

– Да, нет же! – Ольга умела быть настырной, как банный лист. О таком ее упорстве, достойном лучшего применения, сложно было догадаться, глядя на это эфемерное создание. – Я точно-точно знаю! Только не помню, откуда. Но ваше лицо мне знакомо.

– Может быть, на одной из фотографий вашего батюшки? – предположил явно не слишком довольный поворотом разговора Генрих. – Не уверен… Даже, скорее, напротив, уверен, что вряд ли. Однако чем черт не шутит!

– Нет, нет! – заспешила Ольга. – Не то, не то! Но да, конечно! Изображение! Я же говорила, что видела вас раньше! Вы на портрете!

«На каком еще портрете?!»

– На портрете? – поднял бровь Генрих. – То есть, вы утверждаете, что видели мой портрет?

– Ну, да, конечно! – разулыбалась в ответ Ольга. – Портрет маслом. Вы там в статском. Фрак, манишка, галстук бабочкой, и в руке трость с костяным набалдашником! – Ольга была счастлива, она вспомнила.

«Вот как? С набалдашником?»

– Где вы его видели?

«Значит, такой портрет действительно существует!»

– У маменьки! Он у нее в гардеробной хранится. За платьями…

– Как зовут вашу мать?

Что сказать, Натали была заинтригована. Она тоже хотела знать, как зовут мать Ольги, поскольку напрочь этого не помнила. Однако в тот самый момент, как Генрих задал этот свой животрепещущий вопрос, Натали уловила краем глаза движение, выбивающееся из общего ритма вечеринки, и ей сразу стало не до глупостей.

Плавный разворот на три четверти, естественный, как дыхание или танец, и ни разу не привлекающий к себе внимание. Быстрый взгляд, выхватывающий из броуновского движения «праздно шатающихся» гостей двух мужчин, целенаправленно движущихся с двух сторон к Генриху и к ней. Мгновенная оценка ситуации – очень много слепых пятен – и степени опасности. Но тут и оценивать, собственно, нечего: оба уже обнажили оружие, но до времени держали пистолеты опущенными вдоль тела, оттого их никто и не замечал. Никто, не считая Натали, ее правая рука уже выдергивала из-под жакета «стечкин», а левая – летела вверх, чтобы лечь на затвор.

Раз! Натали довернула тело, выставив левую ногу чуть в сторону. Два! Подалась вперед, создавая прочную базу для стрельбы. Три! Сдвоенный выстрел. Так, так! Очередь. Так, так, так! Разворот вправо. Выстрел, выстрел, выстрел! Одиночными, но в высоком темпе, как учил ее Селиверстов. Так, так! Выстрел, выстрел…

Первый из мужчин дергается на ходу, его разворачивает назад от мощного удара в плечо, а вторая пуля бьет в грудь, разрывая галстук и манишку. Очередь в того, что слева, но он уходит с линии огня и вскидывает руку со стволом. Быстро, очень быстро, но все-таки медленно. Натали успевает первой. Выстрел, выстрел. Две пули, – одна за другой, как на стрельбище, – бьют в десятку, в переносицу и в лоб, а «стечкин» уже летит вместе с телом вправо… а там… Там все уже кончено. Незнакомый высокий парень, которого вроде бы и не было здесь еще мгновение назад, застрелил третьего боевика, и Натали доворачивает еще чуть-чуть вправо, чтобы перекрыть последний оставшийся незащищенным сектор.

«Поздно…»

Ствол смотрит ей прямо в глаза. Один жалкий удар сердца, и не успевающая за событиями рука со «стечкиным»…

Выстрел прозвучал над самым ухом, вломив в висок с такой силой, что ее качнуло в сторону. Но зато никто уже не целился в лоб. Пуля попала боевику прямо между глаз.

«Хороший выстрел!» – Она оглянулась и встретила понимающий взгляд Генриха, ствол вскинутого в правой руке «вальтера Эйч Пи» еще дымился.

– Все! Все! – остановил он Натали, когда та попробовала отвернуться. – Все кончено. Их было четверо. Больше нет…

* * *

Стрельба утихла, началась истерика. Была б его воля, Генрих ушел, не задумываясь. Но приходилось думать о многом сразу, и он остался. Сидел в уголке на кожаном диване вместе с Натальей, курил, пил водку прямо из горлышка и наблюдал за охватившим дом Ростовцевых безумием. Генрих молчал, что тут скажешь? Молчала и Наталья. Сидела, чуть отодвинувшись – насколько позволял диванчик – сохраняла дистанцию, но была настолько рядом, насколько это вообще возможно в данной ситуации. Во всяком случае, Генрих не только вдыхал запах ее духов и пота, но ощущал, кажется, даже тепло ее тела, что было странно, если учесть, сколько на них было надето разной одежды.

– Вы очень хорошо стреляете, Наташа, – сказал он, наконец, передавая ей бутылку.

– Да, и вы не промах! – выдохнула папиросный дым женщина. – Честно говоря, я едва не описалась. Оборачиваюсь, а он, сука, мне в лоб целится. С семи метров – верная смерть.

– Да, уж! – он посмотрел, как она пьет, и перевел взгляд на полицейских, собиравших показания. – Интересно, они хоть понимают, что тут произошло?

– Это вряд ли!

И в самом деле. Факты, как они открылись всем присутствующим уже через несколько минут после инцидента, были просты и очевидны. Четверо нападавших. Молодые мужчины без документов и других идентифицирующих предметов. Вооружены пистолетами и револьверами. Стреляли. Целились в Генриха и, возможно, но не обязательно, в Наталью. Все убиты Натальей и Генрихом в целях самообороны из зарегистрированного оружия, на ношение которого имеются разрешения, выданные Спецотделом МВД. Вроде бы – так показывают некоторые очевидцы – участвовал в инциденте еще один стрелок, защищавший, как кажется, Генриха, но про этого высокого молодого господина ничего более известно не было. Последнее, что выяснилось во время опроса свидетелей, это то, что нападавшие приехали к дому Ростовцевых на двух машинах, но автомобилей этих к моменту прибытия полиции и след простыл.

– Вы свободны, госпожа Цельге, – поклонился молодой жандармский офицер. – И вы тоже, господин Воинов. Если у нас возникнут вопросы, мы с вами обязательно свяжемся.

– Будем рады помочь следствию! – Генрих встал, вздохнул коротко, переживая волну боли, прокатившейся через грудь, подал руку Наталье. – Пойдемте, Наталья Викторовна. Ночь на дворе, а мы с раннего утра на ногах.

Наталья руку приняла и молча последовала за ним. Короткое и яростное боестолкновение истерики у нее не вызвало, но ввергло в некое подобие философского настроения. Мрачного русского фатализма, если говорить правду. Но и то верно, что, памятуя о событиях на Тюремном мосту, Генрих от нее такой прыти не ожидал. Впрочем, факты упрямая вещь: Наталья действовала на равных с Конрадом, если не лучше.

«Пожалуй, что и лучше! А ведь Конрад…»

Конрад – действующий оперативник контрразведки. Вот и думай теперь, кто же она такая, Наталья Викторовна Цельге, и отчего не добила его позавчера вечером на мосту. Одно ясно, сегодня она его, похоже, уберегла от пули во второй раз. Он ее, правда, тоже.

Между тем, вот он – двор, машина, выезд на улицу.

– Езжайте по Петроградской на Большую Зелейнину, затем налево на Барочную и сразу направо на Петрозаводскую, налево на Лодейнопольскую и снова направо на Пудожскую. Запомнили?

– Не ошибусь!

– Тогда вперед!

И они поехали. Маршрут Генрих проложил по памяти, предполагая, что Людвиг его маневр поймет и подключится так быстро, как только сможет. Игра в «левый поворот, правый поворот» известна с тех пор, как автомобилей стало больше двух. Так он думал и не ошибся. На Пудожской было пустынно – три часа ночи все-таки, и машину, мигнувшую габаритными огнями справа у тротуара, Генрих заметил сразу.

– Притормозите, когда будем проезжать! – попросил он, не вдаваясь в объяснения, но Наталья ничего и не спрашивала. Поравнялась с тяжелым крестьянским «Кочем», притормозила, и Генрих увидел за баранкой Людвига.

– Паркуйтесь, где получится. Это за нами!

– Как прикажете! – пожала она плечами.

Притерла «Кокер» к тротуару, заглушила мотор.

– Идемте!

– Ведите, сударь! – в голосе ирония, но не спорит и вопросов не задает.

«И то хорошо!»

Вышли из «Кокера», перешли в «Коч», закурили, пока Людвиг выруливал через улицы и переулки Петроградской стороны к Большому проспекту.

– Вроде бы чисто, – машина вывернула на проспект и понеслась к Васильевскому острову.

– Куда мы едем? – поинтересовалась молчавшая до сих пор Наталья.

– На прежнюю квартиру вам возвращаться не резон.

– Понятно.

– У Натальи Викторовны в Тарасовом проезде вещи остались, – Генрих достал из кармана фляжку и стал отвинчивать колпачок. – Кофр и наплечная сумка. Будете? – протянул он Наталье флягу.

– Давайте!

– Ваши вещи забирает с квартиры один мой коллега, – объяснил Людвиг. – Вернее, забрал, когда вы еще у Ростовцевых с жандармами общались. Я тогда сразу понял, что вам не стоит возвращаться в Тарасов проезд. Утром жандармские дознаватели сопоставят данные и сразу же сообразят, что это уже второй случай за два дня с одними и теми же участниками.

– Ну да, бывает! – коротко и сухо-иронично бросил Генрих, забирая у Натальи значительно полегчавшую фляжку.

– Ну, если бы у вас были настоящие бумаги, можно было бы и не волноваться, – продолжал между тем Людвиг. – Но у вас, Генрих, уж извините, липа хоть и качественная, но все-таки липа. Для того чтобы выяснить, что никакого Генриха Воинова в королевстве Вюртемберг сроду не бывало, много времени не потребуется. А у вас, госпожа Цельге, документы и вовсе стремные. В городе нет ни одной Натальи Цельге. Тут уж, как говорится, только в адресное бюро заглянешь, как вся правда и откроется.

– А если я из Новгорода или Новогрудка?

– Ну, да! – кивнул Генрих. – Империя большая, и городов в ней пруд пруди. И это еще, не считая деревень.

– Проехали! – повела плечом Наталья. – Так мы на другую квартиру перебираемся?

– Угол Малого проспекта и Пятнадцатой линии. Дом старый, но квартира хорошая. Лифт, кухня, то да се.

– Звучит соблазнительно, – усмехнулась Наталья.

– Людвиг плохого не предложит, – вздохнул Генрих. – Мне лишь бы где жить по чину не полагается, так что не бойтесь, Наталья Викторовна, будет вам, где душ принять и голову приклонить.

* * *

Квартира на Васильевском острове оказалась огромной. Семь больших комнат, длинный коридор и еще один – покороче, кухня, две уборные и две ванные комнаты, не считая кладовок, стенных шкафов и встроенной гардеробной. И все это, как ни странно, обжитое. Посуда, мебель, постельное белье, полотенца и бутылка коньяка на тумбе трюмо. Не забыли и про ее вещи. Людвиг не соврал, их забрали из квартиры в Тарасовом проезде и аккуратно разложили в ящиках комода. Не сказать, чтобы ей нравилось, когда трогают ее белье, но, с другой стороны, имелось некое извращенное очарование в том, как дотошно выполняли люди Генриха его распоряжения.

«Весьма профессиональная команда, – отметила она, открывая шкаф. – Предусмотрительные и хорошо обученные люди».

Ее платья, юбки, брюки и жакеты были развешаны на плечиках и в зажимах. Все. И самым тщательным образом.

– Наталья! – позвал из коридора Генрих. – Вы есть будете или сразу на боковую?

– Еще не решила! – ответила она и вдруг поняла, что, и в самом деле, еще не решила. Вот только думала она сейчас отнюдь не о еде. И не о сне. – Выпьете со мной?

– С удовольствием! – дверь отворилась, и он вошел.

– Без стука…

– Это что-то меняет?

– Я могла оказаться неодетой…

– На самом деле, я на это и рассчитывал.

– Разочарованы? – она стояла перед ним, смотрела в глаза, а руки сами собой расстегивали пуговицы и молнии.

– Напротив, полон предвкушения, – он подошел ближе. – Вам помочь?

– А как же ваши ребра? – дыхание сбилось, словно пробежала версту, и все по оврагам да буеракам.

– Мои ребра? – его руки оказались сильными и теплыми, почти горячими. Впрочем, чего-то в этом роде она и ожидала. – Да, бог с вами, Наташа! Разве же могу я думать о ребрах…

Еще мгновение или два Генрих балансировал на самом краю, а потом его «смыло волной», как говорил один петроградский поэт. И тут выяснилось, что она совсем не знала этого человека, потому что не ожидала от него ни такой силы, ни такого натиска. На мгновение ей показалось, что он хочет ее убить. Изломать, сокрушить, свернуть шею, чтобы услышать хруст ее позвонков. Но потом она поняла, что это не убийство, а нечто совсем-совсем другое, но додумать мысль до конца не смогла. Ее захватил ураган такой мощи, о какой она даже не мечтала, не подозревая, что так может быть. Страсть Генриха была сродни ярости и гневу, ненависти и безумию.

«Так не любят. Так убивают, но… Не останавливайся! Нет!»

И все. Остались только она и он. Все остальное смело кровавой волной, жаркой, терпкой, невыносимо сладостной, когда боль дарит наслаждение, и желание не горит, а полыхает, обращая в пепел все прочие чувства. Ненасытное и неистощимое, как жизнь и смерть…

* * *

«Вот уж, воистину! Седина в бороду, бес в ребро!» – Генрих лежал на спине и старался не шевелиться. Болела грудь, ныло, словно в предвкушении дождя, правое плечо, болезненные спазмы коротко прокатывались по бедрам и икрам. Ничего выдающегося, но и на нирвану не похоже. И, тем не менее, он был счастлив. Опустошен, выпотрошен, выжат, как лимон, и одновременно полон света, счастья и ожидания, чего не случалось с ним так давно, что он успел забыть, как это бывает и на что похоже. А еще – где-то на краю сознания, за болью и довольством – пряталось, как если бы стыдилось самого себя, чувство удивления. На самом деле Генрих был не просто удивлен. Он был изумлен, ошеломлен, обескуражен. Ему все еще не верилось, что случившееся с ним не сон, не пьяный бред, а правда, какая она есть. И дело было не в Наталье, хотя и в ней тоже, наверное, а в силе чувства, что испытал Генрих, едва его руки коснулись ее тела. Такой страсти он от себя, признаться, не ожидал. И более того, безумное вожделение, вспыхнувшее в нем, – как пожар или мятеж – охватившее его, захватившее, словно поток, испугало Генриха. Его жажда была лютой как боевое безумие. Страсть походила на ярость, желание – на гнев. Оставалось надеяться, что Наталья, которую и саму, как ни странно, «накрыло с головой», не вспомнит утром некоторых наиболее впечатляющих подробностей их ночной «битвы». Во всяком случае, вспоминая теперь, как и что он делал с ее телом, Генрих испытывал не столько гордость, сколько оторопь, и опасался, что женщина ему этого не простит. И вот это – последнее – было, пожалуй, самым странным в мешанине переживаемых им чувств. Генрих не мог понять, отчего так дорожит мнением Натальи. Вернее, не хотел этого знать.

– Шершнев…

Он повернул голову. Наталья смотрела на него, подняв глаза над краем шелковой простыни.

– Генрих Шершнев… – ее дыхание колебало тонкий шелк цвета слоновой кости.

– Я… – он колебался. Что можно сказать в подобной ситуации? Что должно говорить?

– Шершень, с ударением на второе «е».

– Так точно! – он не отвел глаза. Смотрел в бездонную синь и пытался поймать нить беседы.

– По-немецки шершень – Хорниссе, с ударением на «и», переходящим на последнее «е».

– Все-таки университет, – кивнул Генрих.

– Романо-германская филология.

– От твоего голоса…

– Что, в самом деле? – это была первая улыбка Натальи на его памяти.

– В самом деле.

– Ты меня удивил, полковник Хорн.

– По-хорошему или по-плохому?

– Об этом я сейчас и думала. Решала, обидеться или наоборот.

– Что решила?

– Решила, что если повторишь такое еще раз, я или прибью тебя на месте, или буду целовать руки.

– Странный выбор… Не могли бы мы остановиться где-нибудь посередине?

– Нет, Генрих, – она отпустила простыню, и он увидел ее припухшие губы. – Это не для нас, не так ли?

– Пожалуй, так. Наташа – твое настоящее имя?

– Почти.

– Значит?

– Натали, но, если хочешь, называй меня Татой.

– Тата… – повторил он за ней. – Мне нравится.

– Я… Я думала, мне это приснилось. – Она взяла его руку и повернула перед глазами, совершенно не стесняясь того, что окончательно сползшая вниз простыня открыла Генриху ее наготу. – Как же тебя…

Что ж, что есть, то есть – шрамы покрывали все его тело. Жизнь на войне и вообще-то не сахар, а уж долгая жизнь… Удивительно другое. Как он умудрился выжить и сохранить лицо? В прямом и переносном смысле. Вот это действительно вопрос.

– Девятый час, – констатировал он с сожалением. – День, почитай, уж три часа как начался, а мы все еще в постели.

– С кем мы встречаемся сегодня? – она соскользнула с кровати, ловкая, стройная, но отнюдь не худая.

«Женщина, как женщина. Молодая, вот в чем, наверное, дело. А я старый…»

– Желающих много, – он тоже встал. Получилось не так естественно, да и внешностью гордиться не приходилось. Желания красоваться «в чем мать родила» Генрих не испытывал, скорее, наоборот. – Но кое с кем встретиться просто необходимо.

– Возьмешь с собой? – Она одевалась без спешки, методично отыскивая детали своего туалета, разбросанные по всей комнате, и заменяя – по ходу дела – то или это на вещи из шкафа.

– Всенепременно. А скажи, Тата, ты разве не собиралась увидеться со своей подругой? Как же ее? Ольга Берг, кажется, или я что-то путаю?

– Не путаешь, – повернула голову, посмотрела из-за плеча. Внимательный взгляд, тонкая кость обнаженного плеча. – Она Станиславская по мужу, – слова медленные, с подтекстом, как капли, падающие в воду с большой высоты. – Дмитрий был военным. Служил в охотничьем полку. Поручик – парашютист…

– Кабул? – спросил Генрих, прикидывая, где мог служить офицер-разведчик, погибший, судя по подтексту, в недавнее относительно время.

– Восточный Туркестан.

– Вот как, значит, Сянцзан, – кивнул Генрих. – Восстание уйгуров…

– Там, – подтвердила Наталья, отворачиваясь.

– Не хочешь с ней повидаться?

– А ты?

– И я бы не отказался. Разговор у нас вчера занятный получился, но, как ты помнишь, завершить его мы не успели.

«Берг… – вспомнил он. Кто бы мог подумать! Но портрет Серебряковой, вот главная интрига! Как же зовут ее мать?»

– Что ж, – пожала плечами, – девятый час, говоришь? Давай позавтракаем, и я ей позвоню. Здесь есть телефон?

– Обязательно есть. Как же в наше время и без телефона?

– Я могу им воспользоваться?

– Ни в чем себе не отказывай! – он прошел на кухню и стал варить кофе. Ему было любопытно, кому сейчас звонит Наталья, но не настолько, чтобы подслушивать. В конце концов, об этом и о многом другом ему чуть позже доложит Людвиг. А пока…

«Кофе и бутерброд с ветчиной! Могу я позволить себе съесть наконец что-нибудь человеческое?»

Под «человеческим», как и всегда, понималась простая сытная пища. Не то чтобы Генрих не понимал гурманов. Понимал. И под настроение мог составить им вполне компетентную компанию. И все-таки, если речь заходила о еде, которая ему по-настоящему не надоедала, то это совсем о другом. Отварной картофель, печеная кукуруза, тушенная с перцем и томатами фасоль. Макароны по-флотски, гороховый суп на копченых свиных ребрах, холодец…

* * *

Все-таки, хочешь или нет, но положение обязывает, и по счетам попробуй не заплати. Натали прошлась по квартире, нашла телефонный аппарат, закурила папироску и начала накручивать диск. Первым делом – а начинать всегда следует с самого паскудного – набрала номер телефона конспиративной квартиры Годуна. Юрий Львович Павловский, известный в леворадикальном подполье под псевдо Годун, жил, практически не скрываясь. Он являлся – и не по легенде, а на самом деле – успешным и состоятельным частным поверенным, вполне официально вел в императорских уголовных судах дела анархистов, коммунистов и социалистов, со всеми был знаком и встречался открыто даже с теми из «этих всех», кто находился на нелегальном положении. Такое сложное существование между двумя отрицающими друг друга мирами позволяло, среди прочего, эффективно маскировать активное участие в работе боевой группы. Но вот уже об этом знали совсем немногие, и Натали – как раз по случаю – была одной тех, кто знал это наверняка. Павловский являлся ее непосредственным командиром, насколько это вообще возможно в анархистской среде. Ну, а на конспиративной квартире – во всяком случае, той, о которой знала Натали – Годун содержал любовницу, что было, ужас, как практично. Во всех смыслах, если быть искренним. Ну, а в случае провала всегда можно покаяться в меньшем грехе. Перед женой, вот в чем соль, а не перед жандармскими дознавателями.

Итак, она позвонила Годуну и сухо – то есть без эмоций – доложила, что операцию пришлось отменить, так как «буквально в последний момент» стало известно, что «мы ошиблись» и это не Кейн.

Павловский не удивился и не осерчал. Похоже, он знал в подробностях, как именно она «отменяла операцию». Выслушал, хмыкнул в трубку, сказал, молодец, конечно, но – напомнил отеческим тоном – дисциплину никто не отменял. И далее в том же роде, типа, если вышел приказ «стрелять», то сначала выстрели, а потом уже уточняй.

– Ну, да! – сказал он почти весело. – Не Генрих Кейн, а Генрих Шершнев. Не Мясник, а Шершень. Оба полковники. Оба наемники. В чем разница?

– Наверное, в том, – осторожно возразила Натали, – что, когда Кейн рвался к Саламанке, защищал ее Шершнев.

– Ну, это философский вопрос, кто, зачем и от кого защищал Саламанку, да и не телефонный разговор. Увидимся, поговорим!

– Хорошо, – согласилась Натали, но не задала вполне ожидаемый вопрос на тему, где и когда. – Увидимся.

«Будет интересно… но только одному из нас».

Следующей в ее списке значилась Альта.

– Это я, – сказала Натали.

– А это я, – ответила, словно бы потягиваясь, Альта, – белолица, весновата и черемна. Не хочешь упасть в мои объятия?

– Не хочу.

– А жаль! – вздохнула на другом конце провода Альта. – Тогда переходим к фигурам вежливости. Чем могу быть полезна?

– Мне нужен номер телефона Ольги Станиславской.

– Вот оно как! А ты знаешь, где служит Оленька Берг?

Альта к делам боевки отношения не имела. Она писала стихи, играла на флейте, рискуя сесть за совращение несовершеннолетних, клеила сопливых девчонок – едва ли не гимназисток младших классов – и устраивала всевозможные «перформансы», заканчивающиеся традиционным скандалом и мордобоем. Однако, как и положено «фурии авангарда», Лера Михеева придерживалась левых взглядов и гордилась своей «прикосновенностью» к делам подполья.

– И где же служит Оля Станиславская?

– Оля служит в контрразведке флота, – драматическим шепотом и наверняка не без закатывания глаз ответила Альта.

– Ужас какой! – подыграла, было, Наталья, но тут выяснилось, что после разговора с Годуном настроения дурачиться у нее нет и в помине. – Лера, она же филолог, как и я. Наверняка работает делопроизводителем. Жить-то ей на что?

– Ну, не знаю, – возразила Альта. – Берги, вообще-то, богатые.

– Берги богатые, – согласилась Натали, – но мы с тобой, девушка, всех Олиных обстоятельств не знаем. Телефон дашь?

– Дам, дам! – хохотнула в ответ Лера. – И вам дам, и вам. А вам – нет!

Но телефон все-таки продиктовала и ушла «играть на флейте» заумь Пендерецкого.

Повесив трубку, Натали задумалась, было, над тем, а не поменять ли ей планы, однако искушению не поддалась и Ольге звонить не стала. Позвонила Свирскому. Но это был короткий, чисто деловой разговор.

– Олег Борисович, – попросила она, – сделайте одолжение: мне срочно нужна информация на одного человека! Нет, – ответила она на вполне ожидаемые возражения. – Он не из этих. Генрих Шершнев, – назвала имя. – Полковник Хорн. Но меня интересует не его карьера наемника, а молодость, служба в Первом шляхетском, семья… И как, вообще, он заделался кондотьером?

* * *

Второй «рабочий» день в Петрограде начался со встречи с начальником штаба Отдельного корпуса жандармов Генерального штаба генерал-майором Бекмуратовым. Впрочем, по такому случаю Айдар Расимович облачился в партикулярное платье, носить которое, как выяснилось, умел не хуже формы. Одним словом, не сапог, и вел себя соответственно.

– Рад знакомству! – он энергично, но без ажитации пожал Генриху руку, вежливо кивнул Наталье и жестом указал на столик в углу ресторанного зала. – Прошу вас!

Ни одного лишнего слова, но Генрих заметил, столик накрыт на троих. Следовательно, Бекмуратов решил говорить при свидетеле.

«Любопытный поворот, – отметил Генрих, предлагая Наташе руку. – Посмотрим!»

– Должен отметить, вам удалось меня удивить! – начал генерал, едва они расселись вокруг стола. Больше в зале никого не было, даже охраны. А ресторан, судя по всему, еще даже не открывался.

«Простенько, но со вкусом. И вполне в духе нашей родной жандармерии».

– Имеете в виду вчерашний инцидент?

– И его тоже! К слову, примите мое искреннее восхищение, мадемуазель, стреляете вы безупречно. Да, и вообще… – Бекмуратов улыбнулся и изобразил рукой нечто замысловатое, словно бы вязью арабской расписался в воздухе. Однако Генриха заинтересовало не это, а та интонация, с которой генерал произнес слово «мадемуазель».

– Спасибо, генерал! – Наталья снова надела маску сумрачной жестокости. Холодное, оставляющее неприятное чувство лицо, взгляд, не выражающий ровным счетом никаких эмоций. – Ведь вы, господин Бекмуратов, не так ли?

Друг другу они представлены не были – одно из условий игры, но у Генриха возникла сейчас стойкая уверенность, что не только Наталья знает, кто таков их визави, но и Айдар Расимович знает о Тате кое-что из того, отчего не отказался бы и сам Генрих. Оставалось держать лицо. Пусть оба думают, что он умнее, чем есть.

– Так точно, Наталья Викторовна! Честь имею, Генерального штаба генерал-майор князь Бекмуратов!

– Рада знакомству! – хриплый неторопливый выдох, то ли ветер ставней скрипит, то ли повешенный на веревке раскачивается.

«Ну, просто Комиссаржевская, ей-богу! – мысленно покачал головой Генрих. – Но что если это не актерство?»

– Знаете анекдот про Петра Константиновича и королеву Голландии? – неожиданно спросил Бекмуратов и потянулся к графинчику. – Позволите? Арманьяк Шабо… Четверть века в строю…

– Наливайте, – согласился Генрих. – Наташа, ты будешь?

– Да, спасибо.

– Так вот, – разливая арманьяк, начал рассказывать Бекмуратов. – Приезжает как-то к нашему императору в гости тетка. То есть правящая монархиня королевства Нидерланды Беатрикс. Ну, как водится, приемы, балы, верховые прогулки. Охота в Пуще, балет в Ковно. И вот как-то предлагает Петр Константинович тетушке Беатрикс проехаться на его новом автомобиле. Вы, верно, читали в газетах об этом чуде технического прогресса? Говорят, инженеры господина Захарченко создали для императора нечто невероятное. Лучше роллс-ройса, ей-богу! Ваше здоровье!

Генрих предпочел промолчать. Выпил, молча, слушал с рассеянным интересом. Слушала ли генерала Наташа, сказать было сложно, но выпила она вместе с остальными.

– Так вот-с, император наш, надо отдать ему должное, известный спортсмен. И автомобили водит виртуозно, а главное – любит это дело, даже больше, чем… Ну, вы понимаете, – усмешка в седые усы. – Вот он, стало быть, за руль и сел. Выехали из замка, едут по Новогрудку. И с ветерком, как вы понимаете. А в это время выходят из корчмы два литвина, стоят, покачиваясь, закуривают. И вдруг мимо них проносится со свистом огромный черный автомобиль. «Это кто?» – оторопело спрашивает один. «Кто не знаю, – с ужасом отвечает другой, – но водилой у него сам государь-император!»

– Можно смеяться? – Наталья взяла со стола серебряный портсигар Бекмуратова, щелкнула, открывая, вынула папиросу и выжидающе посмотрела на Генриха.

– Вот и мне, представьте, стало не до смеху, – генерал говорил ровным голосом, смотрел на Генриха, прямо ему в глаза. – Разбудили в час ночи, докладывают. Так, мол, и так. Ввечеру на приеме в доме Ростовцевых появился сам… ну, скажем… полковник Шершнев, а телохранителем у него баронесса Наталья Викторовна Цеге фон Мантейфель…

– Смешно, – кивнул Генрих и, чиркнув спичкой, поднес огонек к папиросе Наташи. – Кто смеялся больше, вы или Варламов?

– Больше всех смеялся один профессор консерватории…

– Вот как! – похоже, планы менялись на ходу, но Генриху такой поворот событий нравился куда больше всех прежних затей.

– Он умеет смеяться заразительно, – мягко добавил Бекмуратов.

– Заразились?

– Да, пожалуй.

– А Варламов об этом знает? – уточнил Генрих.

– Нет, и думаю, пусть пока остается в неведении. Как считаете?

– Вы нуждаетесь в моем благословении?

– Вообще-то, нет, но не в этом конкретном случае. Варламов представляет в Петрограде Лаговского. Он, собственно говоря, вас сюда пригласил, Генрих Романович, он с вами и переговоры ведет. Опосредованно пока, на дистанции, так сказать. Через Карварского и меня, но потенциальный ваш наниматель все-таки он, а не я или Леопольд Игнатьевич.

– Так-то оно так, – согласился Генрих, закуривая, – но у нас только что произошла смена караула, ведь так?

– Не совсем так, – возразил Бекмуратов.

– А как?

– Давайте сделаем по-другому, – Бекмуратов вернул себе портсигар и щелкнул крышкой. – Организуем вам встречу с профессором, поговорите, обсудите варианты, подумайте, а завтра встретимся снова и обговорим детали, если будет, что обговаривать. Как вам такой план?

– Что случится, если Карварский или Варламов спросят меня об этом деле напрямик?

– Откуда им знать? – прищурился Бекмуратов и поводил перед лицом ладонью, рассеивая табачный дым.

– По-разному бывает, – Генрих стряхнул пепел и снова затянулся. – Допустим, узнали. Что тогда?

– Зависит, – усмехнулся в усы Бекмуратов. – Если сегодня, то скажете все, как есть. А завтра, может быть, и не захотите их ни в чем просвещать.

– Тогда у меня есть к вам только три вопроса.

– Постараюсь ответить.

– Первое, кто это был?

– Честно, не знаю, – вздохнул генерал. – Желающих больше трех, но кто это был конкретно, пока не знаю. Ищем.

– Ладно, – кивнул Генрих. – Тогда, второй вопрос. У вас только Корпус или есть и другие «доводы»?

– Есть, и крайне серьезные, – лицо Бекмуратова стало жестким, он больше не улыбался. – Помните, как говорили в старое время, и среди чижиков, и среди петушков. Но пока, разумеется, без подробностей. Поговорите с профессором, возможно, он вам скажет. Но я не он.

– Принято. Третий вопрос. А оно мне надо?

– Надо, – твердо ответил Бекмуратов.

– Всех денег не заработаешь.

– Верно. Но Лаговский нанимает полковника Шершнева, обещая закрыть глаза на некоторые странности вашей биографии, Генрих Романович, а профессор желает говорить с вами на равных. Ему понравился ваш выбор телохранителя, себе же он хочет кого-нибудь вроде вас и не за деньги, а за честь.

– Но что мы будем делать со «странностями»?

– Забудем.

– Совсем? – прищурился Генрих.

– Напрочь! – легонько хлопнул ладонью о стол Бекмуратов и посмотрел на Наталью. – Вас это тоже касается, мадемуазель! Так что держитесь Генриха Романовича, и будет вам счастье!

Глава 4

Сарабанда, или танец соблазнения

– Мне показалось, или ты действительно не удивлен?

Он смотрел на нее без усмешки, но словно бы с укоризной.

– Не удивлен. – Слова произносил осторожно, как будто боялся испугать ее или обидеть. – Знал, догадывался, какая разница? Цеге фон Мантейфель? Нет, конечно! И откуда бы? Но все сходится. Тебе знакомы речевки и девизы Первого шляхетского, значит, училась в женской гимназии Вагнера. Что из этого следует, знаешь? Из хорошей семьи. Скорее всего, дворянка из балтийских или новгородских немцев. Возможно, ингерманландка или датчанка… Но почти наверняка из протестантов. Гимназия, университет… ФАР и «Набат»… Внешность опять же. Так что, не из крестьян и очень сомнительно, что из работниц. Ну, и пальцы… Рояль с четырех лет?

– С трех, – сердце трепыхалось, как пойманное животное. Хорошо, что он этого не мог видеть. Или мог?

– С трех… – согласился с мягкой необидной иронией. – И из лука стреляла?

– Да.

– Диана-воительница… Клуб «Амазонки»?

– «Валькирии».

– Значит, с амазонками дрались на стрельбах в Кавголово?

– В Стрельне… после соревнований…

– Традиция, – кивнул он. – Я видел пару раз, как дерутся девчонки. Страшное дело! Хуже мальчишек, ей-богу!

– О чем говорил Бекмуратов? Не скажешь? Тайна?

– Тайна? Нет, пожалуй! – Как ни странно, Генрих был серьезен, но нечто вроде улыбки блуждало по его губам. – Секрет. Так, наверное, будет правильно. Ты ведь не бросишься сообщать об этом товарищам по партии? Дашь мне день-два, чтобы разобраться с моими обязательствами?

– День-два?

«Так мало? – удивилась Натали. – Всего два дня? Но что именно я узнала из разговора с господином жандармом? Да, ничего конкретного! И сообщать не о чем… Да, и некому, похоже…»

– Три дня… – сказала она, чтобы не молчать. – Хватит?

– С головой!

– А этот профессор… Я не поняла, он кто? – Вопрос не праздный. Возможно, ключевой во всей этой истории.

– Давай, пока не будем о нем, хорошо?

– Значит, на встречу с ним я не иду, – не вопрос, констатация очевидного.

– Извини.

– Да, не за что, я думаю. Твое право. Когда освободишься?

– Думаю, часам к семи. Как смотришь на ужин в «Европе», на Крыше?

– Намекаешь, что мне надо одеться соответственно?

– И это тоже, поскольку, как мне кажется, после «Европейской» нас ожидает нескучное продолжение вечера.

– Опять со стрельбой?

– Не думаю, но всегда следует готовиться к худшему. Так что, не забудь про дополнительную обойму.

– Хорошо, как скажешь, – не стала спорить Натали. – Куда мы идем?

– Пока не знаю, но уверен, приглашения не заставят себя ждать.

– Не возражаешь, если я пока встречусь с Ольгой? – Пробный шар, но отчего бы не попробовать?

– Да, разумеется, – кивнул он. – И знаешь, спроси ее, если не трудно, как зовут ее мать? Это возможно?

– Ее мать? Тебя беспокоит портрет, о котором упомянула Ольга? – сказано, как бы мимоходом, но Натали эту подробность не забыла. Помнила. – Ты знаешь, что это за портрет?

– Нет, пожалуй… – Смущен, но неизвестно, чем или отчего. – Дело давнее, как я понимаю. Мог и забыть. Но не против – вспомнить, – мягкая улыбка, впрочем, на лице Генриха даже такие улыбки полны опасного подтекста.

«Ты меня предупреждаешь? А сказать прямо, в чем дело, не хочешь? Надеешься, что пронесет?»

– В семь, – неожиданно закончил он разговор. – В «Европейской». Можешь опоздать, но не более десяти минут. Идет?

– Попробую!

На этом и расстались.

* * *

На этот раз связным оказался не юноша. В книжном магазине Сытина на Садовой улице к Генриху приблизилась средних лет женщина. Подняла со стола томик поэта Пастернака, перелистнула задумчиво и, коротко, но явно внимательно, оглядев торговый зал из-под полуопущенных ресниц, шепнула, не разжимая губ:

– В пятнадцать ноль-ноль ровно. Набережная реки Мойки сорок восемь, на углу улицы Гороховой. Вход со двора. Второй этаж. Частный поверенный Поливанов.

Шепнула, отошла. Тронула еще одну книгу, другую. Перешла к полкам с журналами, взяла в руки одну из тетрадей «Искр». Генрих проводил ее взглядом, посмотрел по сторонам – несколько мужчин и женщин у полок с книгами, девушка кассир, занятая с покупателем, средних лет приказчик у поискового каталога – и вышел на улицу. Вдоль Садовой холодный ветер нес водяную взвесь, мало чем – по ощущениям – отличающуюся от ледяной пыли.

«А ведь это еще не зима, – подумал Генрих, поднимая воротник пальто и еще ниже надвигая на лоб шляпу. – Впрочем, это Петроград, и этим все сказано».

Он прошел мимо лавки Алферова и конторы завода Новицкого, перешел улицу, переждав, пока не прогромыхает мимо оранжево-синий трамвай, и вошел под крышу торговой галереи. Здесь было спокойнее и, как будто, даже теплее: не так задувал ветер, и ледяная морось не летела в лицо.

«Профессор консерватории… Выходит, Иван помнит старые шутки и предполагает, что я их не забыл тоже. Вопрос, что с этим делать?»

Он прошел немного вперед, рассеянно рассматривая торговые витрины, и неожиданно заметил табачную лавку.

«Весьма кстати… – Генрих постоял перед лавкой еще мгновение, переводя заинтересованный взгляд с трубок на сигары и с папирос на зажигалки и винтажные коробки спичек. – Почему бы и нет? – подумал он, поймав короткую, но неслучайную мысль. – Разве это не удачная деталь? Да, – решил Генрих, толкая стеклянную дверь, – в этом определенно есть смысл, да и на вкус… Особенно в нашем климате».

Дверь поддалась, тренькнул колокольчик, и Генрих оказался в мире чудесных запахов. За высоким витринным окном властвовала холодная сырая зима, практически лишенная собственного запаха, в отличие от осени, то благоухающей созревшими плодами, то пахнущей кострами и опавшей листвой. Запахи же разговаривали с сердцем Генриха напрямую, без переводчиков и посредников, часто определяя его настроение и образ действий. И это оказалось немалой удачей для него, очутиться здесь и сейчас, на Садовой улице в доме 19, в заведении Якуба Дивеева, предлагающего «широкий выбор табачных и сопутствующих изделий». Насколько не нравились Генриху парфюмерные «ароматы», настолько же приятны и понятны были чайные дома, кофейные и табачные лавки, магазины ориентальных товаров. Но табак и чай… За этими словами скрывались великие миры, непознанные, загадочные, сулящие удачу, манящие новизной.

– Доброго дня, сударь! – поздоровался с Генрихом приказчик. – Чем могу быть полезен? Что-то определенное, или желаете рассмотреть варианты?

– И то, и другое, – усмехнулся Генрих. – Папиросы «Триумф», зажигалку… ну, скажем, вот ту, серебряную с чернением, карманную гильотинку – на ваш выбор – и… Что бы вы предложили человеку, желающему снова начать курить сигары?

– Так, так! – покивал приказчик. – Хороший вопрос, но начнем мы с очевидного. «Триумф». Не желаете взять сразу две коробки, вторая – за полцены?

– Да, нет, наверное, – покачал головой Генрих. – Не люблю, знаете ли, когда карманы пальто оттопыриваются.

– Хорошо-с! – не стал спорить приказчик. Это был симпатичный, чтобы не сказать, смешной, практически клишированный представитель своей профессии: низенький, плотный до полноты, сильно лысеющий и толстогубый. – Вот вам ваш «Триумф», – выложил он на прилавок коробку папирос, – а вот и зажигалка. Великий Устюг, ручная гравировка. Отличный выбор! Гильотинку я вам могу предложить из той же коллекции. Вот-с!

– Беру, – согласился Генрих, взглянув на ценник. – Что с сигарами?

– А что вы курили раньше? – последовал быстрый вопрос. – Отчего прекратили? И как долго не курили с тех пор?

– Курил «Ла Глориа Кубана» или «Ла Флор де Кано». Бросил под настроение, года три назад, и с тех пор никакого желания вернуть прежние привычки не испытывал. А сейчас вот, посмотрел на вашу витрину и вдруг захотелось. Так что скажете?

– Могу предложить доминиканские «Артуро Фуенте» или кубинские. Ту же «Ла Глория Кубана». Однако если хотите получить нечто оригинальное, но в вашем вкусе, возьмите «Панч». Чуть дороже, но не пожалеете.

– Ручной работы?

– Разумеется! Как можно-с! Я же вижу, с кем имею дело. Самые настоящие “Totalmente a mano”…

* * *

«Генрих, Генрих, где ты был? – Натали шла на встречу с Ольгой, но что очевидно, думала не о своей гимназической подруге, не о Годуне, Белуге или Косте, а о таинственном и притягательном, как бездна, полковнике Шершневе. – На Фонтанке водку пил. Выпил рюмку, выпил две… Да, полноте! Кружится ли когда-нибудь у Генриха голова? Болит, это точно. Но кружится?»

Что она знала о Генрихе? Очень много и до жалости мало. Она знала, что полковник Хорн – один из самых известных наемников в мире. Он воевал в Китае – кажется, во всех китайских кампаниях за последние двадцать лет; в Испании и Квебеке, в Африке и в Британской Колумбии, то есть практически везде, где власть или повстанцы, мятежники или регулярные войска нуждались в помощи наемников и могли себе это позволить. И репутация у полковника была неплохая: хороший, а возможно, и отличный военный, жесткий и волевой, блестящий тактик, крепкий профессионал. Как будто не садист и не насильник. Не вешатель. Однако не без его же ведома – пусть и не по его приказу – творились все те злодеяния, что сопровождают военные действия в густонаселенной местности, тем более, если война – гражданская?

«Несет ответственность? Не без этого…»

Погода снова испортилась. Было пасмурно, сыро, холодно, и поминутно начинался мелкий ледяной дождь. Когда это случалось, Натали открывала зонт на длинной полированного дерева ручке и приступала к неравной борьбе с поднимающимся ветром. Однако вот что странно. Ей не было холодно. Напротив, ее то и дело – стоило только набрести мыслью на какой-нибудь случайный отблеск прошедшей ночи – бросало в жар. И жар этот был такого свойства, что Натали не уставала удивляться своей предусмотрительности. Когда покупала очки с темными стеклами, ни о чем подобном не думала, даже не предполагала, но, по-видимому, интуицию не обманешь, и предвкушение соблазна уже тогда было растворено в воздухе, которым она дышала, бродило в ее крови.

«И кто же я тогда после этого? – спросила она себя, переходя Невский проспект по сигналу регулировщика. – Подстилка офицерская или сознательная революционерка?»

Впрочем, вопрос глупый. Революционеры, а Натали по жизни знала их немало, с кем только не спали. И революционерки тоже. О некоторых случаях в приличном обществе и не намекнешь, не то, что обсуждать. А полковник Шершнев ее не обманом в постель увлек и не силой взял, хотя и пустил – не без этого – силу в ход. Не без ее, однако, на то согласия, пусть это согласие и выражалось всего лишь в нечленораздельных воплях.

«Н-да, орала я, полагаю, знатно… Впрочем, кто мне судья?»

Натали вошла в кондитерскую «Вольфа и Беранже» и огляделась в поисках Ольги. Та сидела в глубине зала и, заметив Натали, сразу же замахала рукой. Легкая, белокурая, светлая… Не женщина, а нимфа, лесная фея или еще кто.

«Типичный оперативник контрразведки!» – усмехнулась Натали, сунув зонт в корзину и передавая гардеробщику влажное пальто.

– Здравствуй, Ляша! – поздоровалась Натали, припомнив гимназическое прозвище подруги. – Надеюсь, ты вчера не пострадала?

– Здравствуй, Тата! – Ольга тоже помнила, «кто есть кто в гимназии Вагнера». – Честно говоря, я чуть не описалась, но, слава богу, пронесло!

– Да, удачный выдался вечерок! – усмехнулась Натали и повернулась к официанту. – Ромовую бабу и жасминовый чай.

– А ты всегда носишь с собой револьвер? – спросила Ольга, делая свои знаменитые «круглые» глаза, едва официант отошел от их столика.

– Это не револьвер, а пистолет, но, по сути, неважно. Да, ношу.

– А где ты так научилась стрелять? Ты же лучница, а не эта, как их? Ну, эти, которые из винтовок…

– Да, само как-то вышло, – пожала плечами Натали. – Научилась.

– Здорово! А кто это был? Ну, те, которые на твоего приятеля?..

– Не знаю, – снова пожала плечами Натали.

– Как это не знаешь? А он? А полиция что говорит? А он ничего, кстати! Ты с ним спишь или как?

– Я… Что? – опешила от такого напора Натали. – Ах, да! Да, Ляша, сплю и получаю удовольствие! Полиция молчит, тоже, по-видимому, ни хрена не знает. А мой любовник, если и знает, мне не расскажет. Козел!

Теперь настала очередь Ольги. Тирада Натали – не сказать, чтоб спонтанная, то есть выданная не без умысла – произвела на нее весьма сильное впечатление. Особенно некоторые слова. Во всяком случае, упоминание слова «хрен», имея в виду отнюдь не овощ, заставило молодую женщину вздрогнуть и покраснеть.

– Ой! – пискнула она. – Я…

– Ляша! Ну, не будь «блондинкой»! Можно подумать, ты не знаешь, о чем речь, и этих слов никогда не слышала.

– Да, нет, – краснея, пролепетала Ольга. – Мы это как-то по-другому…

– И как, если не секрет?

– Вещь в себе…

– В смысле Ding an sich? – не поверила своим ушам Натали. – Вы чем с Дмитрием в постели занимались? Кантианством?

– Мы не только в постели! – вскинулась Ольга, но смутилась от этого еще больше. – А «вещь в себе» – это когда не во мне… А когда во мне, это уже по-другому назы…

– О, господи! Ляша! Угомонись! Проехали!

– Ваш чай, сударыня!

«Интересно, он слышал? Хотя шел бы он лесом! Мне-то что!»

Она кивнула половому и попробовала чай. Заварен он был на славу и не только пах замечательно – буквально, благоухая жасмином, но и на вкус оказался безупречным.

– А этот твой Генрих, он кто?

– Ляша, – удивилась Натали, совсем уже собравшаяся уколоть вилочкой ромовую бабу, – что за вопросы? Это же ты его с детства знаешь, а не я!

– Я его совсем не знаю! Я его вчера вообще первый раз в жизни видела! – от переполнявших ее чувств Ольга забыла и про свой чай с молоком, и про пирожное безе.

– Но ты же сказала, что у вас дома хранится его портрет!

– Портрет есть, – согласилась Ольга. – У мамы в гардеробной. Так он кто?

– Полковник Шершнев.

– Полковник? Так он с папенькой служит? Или он в отставке?

– Господи, Ляша! Да, он не в нашей армии полковник! Ты что никогда не слышала про полковника Хорна?

– Хорн? – нахмурила лоб Ольга. – Этот тот, с которым папенька воевал в Хэйлунцзяне?

– Бои за Харбин? – попыталась вспомнить Натали. – Порт-артурское сидение? Да, пожалуй.

– Ничего себе! Откуда же тогда у маменьки его портрет?

– Ну, может быть, он был с твоей маменькой еще до твоего папеньки?

– Тридцать лет назад, что ли?

– Почему же тридцать? Тебе двадцать три. Прибавь еще год…

– Маргарите двадцать семь!

– Точно! – вспомнила Натали. – У тебя же старшая сестра есть!

– Вот именно!

– Подожди, подожди! Портрет маслом писан?

– Да, а что?

– Так он подписан, верно! – предположила Натали. – С обратной стороны!

* * *

Этот топтун надоел Генриху хуже горькой редьки. Унылый, монотонный – неимоверно раздражающий своим хамским поведением – хвост.

«Кто-то решил выяснить пределы моего терпения, а зря! – Генрих бросил мимолетный взгляд в зеркальную витрину, поправил шарф и вытер влагу, собравшуюся под носом. – Что за мерзость!»

Он прошел мимо собора, перешел проспект и вошел под застекленные своды Андреевского торгового двора. Народу здесь, учитывая дневное время и плохую погоду, было много, что радовало. Чем плотнее толпа, тем легче в ней раствориться. Особенно, если тебя подстраховывают. Курт чуть поддал плечом тюк с плетеными ковриками, который перетаскивал куда-то огромных размеров мужик. Лямочника повело, и, воспользовавшись моментом, Генрих скользнул вперед. А там уже Вальтер организовал за его спиной сутолоку, столкнув лоб в лоб двух теток, приценивающихся к валенкам с калошами, и никем не замеченный Генрих шагнул влево между тряпичными рядами, следуя за уходившим «в правильном направлении» Рихардом. Ну, а Людвиг, как и следовало ожидать, объявился только тогда, когда никто их встречи увидеть не мог. Зашли за колонну позади грибных рядов, закурили, посмотрели один другому в глаза.

– Топтуну ломать ноги будем? – спросил Людвиг.

– Обязательно, но прежде выясните, кто, откуда, кем послан.

– Обижаете, командир! – усмехнулся Людвиг. – Так и так допросили бы.

– У меня важная встреча в три часа на набережной реки Мойки, сорок восемь. Нужна машина и прикрытие.

– Через двадцать минут в Бугском переулке. Серый «Тавриец» с грязными номерами. Парень за рулем помнит ваши китайские позывные. Он там в роте связи служил. Кличка Пауль.

– Хорошо бы заодно саквояжик мой получить. Это возможно?

– Вы же знаете, командир, для нас нет ничего невозможного! Саквояж в машине Рихарда. Переместим. Еще что-то?

– Да, нет, все, пожалуй, – выдохнул Генрих вместе с табачным дымом. – Рассказывай, не томи!

– Ну, что сказать, командир! Знатную вы себе подружку надыбали. По-хорошему завидую, но, как говорится, все лучшее вышестоящим начальникам.

– Что, так крута?

– Аж завидки берут! Честное фельдфебельское! Человек один из штаба боевой организации эсеров Наталью Викторовну вашу по фотографии опознал. Он ее знает, как Дарью Конецкую и как Татьяну Жлобину, но дело не в этом. Кличка Бес, девять успешных покушений… Ломов, Карпухин, графиня Половцева, Акимов… Семь эксов. Хазарский промышленный, Донской крестьянский, Кредитный, Георгиевский… И это только то, про что этот «товарищ» знает наверняка. Хладнокровна, умна, соображает быстро, действует стремительно, стреляет метко. Ходят слухи, что излишне жестока, но это ничем не подтверждено. Есть мнение, что из образованных и чуть ли не княжна или еще кто. Но и это тоже чек без покрытия. О ней мало кто знает что-нибудь наверняка. Скрытная дамочка и конспирирует так, что мало не покажется. Это все.

– Ведете ее?

– Обязательно, но на длинном поводке. Раз опытная, значит, топтунов мигом срисует.

– Это да, – кивнул Генрих. – Увидимся завтра. Связь по обычной схеме. Бывай!

* * *

– Ну, ты только никому не рассказывай, хорошо?

Но Натали было не до комментариев. С портрета, выдержанного в коричневых тонах, словно бы сквозь тонкую золотистую дымку на нее смотрел Генрих. Его глаза, его улыбка. Высокий лоб, знакомый прищур. Молод, победителен, полон невероятной энергии и харизмы, одет…

«Бриллиантовые запонки стоимостью в целое состояние… И кто бы это мог быть?»

Она перевернула картину. Как и следовало ожидать, подпись оказалась в правом нижнем углу. З. Серебрякова, седьмое сентября 1938 года…

«Двадцать семь лет тому назад. Марго уже родилась, значит, мать Ольги была замужем. Внебрачная связь? Любовник, портрет которого пишет Зинаида Серебрякова… Генрих Шершнев? Генрих Николаевич или Генрих Романович?»

– Ну, что ты, Ляша! Никому. Честное слово! А как, кстати, зовут твою маму?

– Мою маму, Тата, зовут Ларисой, девичья фамилия Ланская. Еще вопросы?

Ей бы обратить внимание на интонацию, на понизившийся тембр голоса, на синтаксис, наконец, но куда там! Слишком сильные впечатления, слишком много дури в тупой голове. А удар оказался резким и сильным и нанесен был правильно, то есть квалифицированно и точно. В солнечное сплетение. Но главное – неожиданно.

От мгновенной боли выбило дыхание, и перед глазами поплыли кровавые круги.

– Еще добавить или хватит пока? – Голос Ольги звучал незнакомо, долетал издалека. – Ну?

«Мне же не ответить! Сука! Я же дышать не могу!»

Пока пыталась продохнуть, получила еще пару ударов по ребрам и между ног. Не смертельно, да и боль несопоставима с тем, что испытываешь, получив под вздох, но Ольга отработала по ней, как по груше и, судя по виду, едва не кончила от удовлетворения.

– Хорошо тебе, милая? – Ну, чистый ангел, а не вдовица. – Тепло, уютно?

– Б…дь, п…

– Подзаборная? – милая улыбка дриады, ясный взгляд, солнечное сияние в волосах.

– Ох!

– Поговорим или начнем с ноготков?

– Ты в св…

– В своем ли я уме, Тата? – очаровательная особа, нимфа или вила, нежна, добра безмерно, но пуглива и наивна. – В своем. И не надо изображать святую невинность! Я знаю, Тата, про тебя такое, что легко могу упаковать в крепость или на каторгу. Пожизненно. Ты меня понимаешь, Бес? В твоем досье девятнадцать эпизодов… Пожалуй, и под повешенье подвести – без проблем.

– Сука!

– Капитан-лейтенант Станиславская, но чести, извини, не имею: отдала Дмитрию-покойнику на брачном ложе. Подробности рассказать, ну, типа, куда он и что я? Нет? Сама знаешь? Вот и ладно. Говорить можешь?

– Да пошла ты!

– Можешь, – в голосе удовлетворение, в глазах – смех. – Хочешь подраться?

– А вдруг захочу? – говорить было тяжело и больно, но и пасовать не хотелось.

– Что такое «китайская рука»[7], знаешь?

– Допустим.

– Дзесинмон, черный пояс. Хочешь попробовать? – Но вопрос такой возможности не подразумевал.

– Не хочу.

– И правильно, – кивок, улыбка. – Сядь, кукла! Слушай! Не перебивай. Пока… пока я не сломала тебе пару костей, ты можешь выйти отсюда целой и свободной. Потом только боль, Шлиссельбург и виселица. Но не сразу. Будь уверена, я получу тебя в свою собственность на столько, на сколько захочу. Подробности объяснять?

– Чего ты добиваешься?

– Правды, как ни странно. Помнишь у латинян? Правда и ничего кроме правды. Хорошо сказано. Лаконично и по существу. Кто такой Генрих?

– Ты же знаешь, полковник Шершнев.

– А это что? – кивок на портрет.

– Ты же видела, я сама об этом портрете ничего не знала! Ни вчера, ни сегодня.

– Допустим. Второй вопрос, зачем он здесь?

«Ну, вот мы и дома! Не надо было мне с ним идти! Ох, не надо было!»

* * *

Вход со двора оказался вполне цивилизованным. Не черная лестница, одним словом. Вернее, черная-то черная, но только по происхождению, а по нынешнему статусу давно уже обычная – для клиентов, не желающих мелькать перед фасадом. У каждого ведь своя история, и не все любят рассказывать о себе любимых в полный голос.

Генрих поднялся по лестнице, осмотрел не без любопытства тяжелую дубовую дверь с бронзовой пластинкой – «Частный поверенный, доктор права Поливанов В. Г.» – и нажал на кнопку звонка. Ни во дворе, ни на лестнице никого не оказалось: ни охраны, ни самого ничтожного наблюдателя. Оставалось гадать: или у них здесь все по высшему разряду устроено, с телекамерами и группами огневой поддержки, спрятанными за темными окнами чужих квартир, или, в самом деле, предполагается приватная встреча на нейтральной территории. Могло случиться и так, особенно если игра только начинается и главные действующие лица не решили пока, когда и как им выходить из тени.

Дверь открыл сам Иван. Показался в проеме, медведеподобный, сутулящий широкие покатые плечи, иронично-дружественный.

– Ага! Это ты, стало быть! Ну, здравствуй, Генрих! Обнимемся?

– А без этого никак нельзя? – вопросом на вопрос ответил Генрих. – Здравствуй, Иван!

– Входи.

– За тобой.

– А дверь закрыть? – усмехнулся Иван.

– У тебя замок с собачкой, – улыбнулся в ответ Генрих, – сам захлопнется.

– Умный ты, Генрих, и при оружии. И вообще чужой стал, неискренний…

– Тебе напомнить, где я свою искренность оставил?

– Мне жаль.

– Мне тоже.

Между тем, они прошли через просторную приемную, но в кабинет частного поверенного входить не стали, хотя контора была абсолютно пуста – ни одного свидетеля, а вышли через боковую дверь в коридор и прошли по нему до глухого закутка, где располагался небольшой конференц-зал. Просторная комната с плотно занавешенными окнами, длинный матовой полировки стол, обставленный стульями с высокими спинками, буфетная стойка в углу.

– Кофе, чай? Немного коньяку?

– Спасибо, я возьму сам, – Генрих уверенно прошел к стойке и стал изучать этикетки.

– Ну, я тебя обслуживать и не собирался, – Иван тоже подошел к буфету, двумя пальцами «выдернул из строя» высокую узкую бутылку с блеклой этикеткой, взвесил на ладони. – Вкус у Поливанова дерьмовый, честно сказать. Парвеню[8]. Но вот этот вроде бы неплох. Сорок седьмой год, как полагаешь?

– Плесни, узнаем, – пожал плечами Генрих.

– Тебя позвал Варламов. Что предложил?

– Скажи, Иван, ты все еще играешь на виолончели? Выступаешь?

– Играю. Хочешь послушать?

– Не сегодня, – Генрих взял со стойки бокал, чуть взболтнул, понюхал. – Так ты выступаешь?

– Только в частных домах. Не люблю, знаешь ли, публичности.

– Тогда и начинать не стоит, – Генрих отпил немного. Вкус ему понравился, но сказать определенно, хорош ли коньяк, он не мог. Когда-то умел, но все позабыл. Время и обстоятельства не способствовали.

– Я готов изменить жизненные принципы, – Иван тоже выпил и находился теперь в некоторой задумчивости. Словно бы оценивал свои ощущения. – Так зачем ты понадобился Лаговскому?

– Спроси Бекмуратова, он и сам должен знать, и поболее моего.

– Конспиратор!

– Иван, я к тебе в гости не напрашивался. Есть что сказать, говори.

– Все еще обижен!

– Полагаешь, не за что?

– Я ничем не мог тебе помочь!

– Спорное утверждение.

– Бесспорное, поскольку я могу свои слова подтвердить фактами. Завтра, максимум послезавтра получишь это дело со всеми потрохами. Мне сказали, там две картонные коробки гадостей и подлостей, и все они твои. Договоримся или нет, делай с этим хламом все, что заблагорассудится. Сожги, и следов не останется. Но прежде почитай, я за свои слова отвечаю!

– Серьезный ход, – согласился Генрих и сделал еще один глоток.

«И ведь, похоже, не врет».

– Каков твой официальный статус? – Это был важный вопрос, но только первый из трех.

– Частное лицо. – Иван смотрел на него поверх бокала, пить не торопился. – Несколько титулов, землицы сколько-то, пай в татарской нефти, счета банковские…

– Чем станешь мотивировать, если все-таки «да»?

– Бекмуратов нашел один любопытный документ.

– Бесспорное свидетельство?

– Неоспоримое свидетельство! – жестко поправил Иван.

– Даже так… – Генрих допил коньяк и вернулся к буфетной стойке. Похоже, на свой второй вопрос он получил исчерпывающий ответ. Что ж, оставался третий вопрос.

– Каковы твои планы?

– Они самого решительного свойства, Генрих. – Иван допил коньяк и тоже подошел к стойке. – Решительней некуда. Но ты не спросил меня о своих обстоятельствах.

– Ладно, считай, что спросил.

– Полковник Хорн должен будет исчезнуть.

– Совсем? – прищурился Генрих.

– Как не было.

– А как же быть с теми, кто все еще помнит?

– Они забудут! – махнул огромной ладонью Иван. – Все!

* * *

Несмотря на непогоду, на площади перед Константиновским дворцом, на Ивановской улице[9] и Невском проспекте в седьмом часу вечера было оживленно. В начале восьмого традиционно начинались представления в Опере[10] и в варьете на Флорентийской[11] улице, в семь тридцать открывался Большой зал филармонии, и это не считая Александринского театра, Нового балета, Театра Буфф и Комической оперы, находившихся чуть в стороне. К тому же по соседству – в доме купца Елисеева – располагалось кабаре «Ампир», а на Екатерининском канале в доме Зингера – «Энигма»[12] – самое стильное казино на севере России.

Памятуя о том, что свято место пусто не бывает, особенно в час пик, Генрих зарезервировал столик в ресторане «Крыша» Гранд-отеля «Европа» заранее и в семь часов ровно был на месте. Сидел, рассеянно слушая Чайковского – попурри из композиторов второй половины девятнадцатого века исполнял струнный квартет, – пил кахетинскую чачу, заказанную в качестве аперитива, и попыхивал кубинской сигарой, оказавшейся, и в самом деле, хорошей. Во всяком случае, по мнению Генриха, она стоила затраченных на ее покупку денег. А раз так, он мог позволить себе расслабиться и не думать пока о том, куда катится мир, как и том, отчего все империи заканчивают на один и тот же манер. Хаос пожирает лучшее, на что способны люди. Энтропия торжествует, порядок – посрамлен.

«Но можно ли верить Ивану?» – вопрос без ответа, практически из разряда риторических, поскольку у Генриха просто нет достоверных сведений, чтобы осмыслить его и попытаться дать вразумительный ответ.

Каким Иван был четверть века назад, Генрих вроде бы помнил. Но не было уверенности, что память не подводит, да и привходящих обстоятельств хватало. Иди знай, что было у Ивана в голове тогда и, тем более, о чем он думает теперь.

«А Лаговский? Так ли прост этот хитрован?»

Могло случиться и так, что Лаговский играет свою хитрую игру, причем совсем не ту, в которую пригласил играть Генриха.

«Будет смешно, если меня попросту обведут вокруг пальца, но ведь и знать наперед нельзя! Однако…» – он увидел в дверях Наталью и непроизвольно отметил, что прошедшая ночь пошла, похоже, женщине на пользу. Чуть меньше ненастья на челе, чуть больше шика в поведении… И да, тело не молчит! Надо только уметь увидеть, как оно поет.

– Рад тебя видеть! – встал он ей навстречу. – Чудесно выглядишь!

– Тебе нравится? – морщинка между темных стрелок бровей, сомнение, возможно, тень удивления.

– Это не комплимент!

«Отчего бы и не сказать правду? Не все же актерствовать, ей-богу!»

– Генрих, ты не забыл? Позавчера я выстрелила в тебя из «люгера». В грудь! Ты жив чудом!

– Но я жив, – усмехнулся он. – Садись, Тата, я расскажу тебе страшную сказку.

– Серьезно? Что пьешь?

– Кахетинскую виноградную водку. Куда лучше узо или ракии. Попробуешь?

– Ну, если ты рекомендуешь…

– Повторите! – бросил он официанту. – И даме то же самое.

– С каких пор ты куришь сигары?

– Мы просто недавно знакомы, ты не успела этого узнать.

– А мне порой кажется, мы знакомы вечность.

– Значит, хорошее знакомство! – улыбнулся Генрих. – И вот, к слову, о страхе и сигарах. Дело было в Квебеке. Французы выбили нас из Альмы, но мы закрепились в горах у озера и сожгли лягушатникам на дороге с дюжину танков. И тогда генерал де Голь – он командовал французским экспедиционным корпусом – вызвал штурмовики. Теперь представь, стою я около командного пункта, попыхиваю сигарой, под локтем стек, в другой руке бутылка местного виски, и вдруг налет. Вой, свист и взрывы чередой, словно мальчишка кинул в озеро пригоршню камешков. Мгновение, не больше, я вижу эту дикую сцену, а в следующую секунду встаю с земли, машинально отряхиваю с куртки грязь и снег и вдруг понимаю, что бутылка разбита, стек сломан, а вокруг меня лежат искалеченные тела, и ни одного выжившего. Твое здоровье! – он аккуратно отсалютовал ей рюмкой и сделал осторожный глоток. Время было еще раннее, и планы на вечер не определились, так что напиваться никак не резон. – Стою, – продолжил он, отставляя рюмку, – пускаю дым, и никак не возьму в толк, что же это такое происходит и отчего в ушах такой звон. Потом решил осмотреть зенитную батарею. Прошел по позициям метров сто пятьдесят, вышел к орудиям, и тут нас накрыло минометным залпом. Ты этого, наверное, не знаешь, но реактивные минометы визжат, как черти в аду. Я этот визг даже сквозь звон в ушах услышал. А потом они упали. Залп – двенадцать мин калибра сто десять миллиметров. Кучность у французов не ахти какая, но на открытой местности в паре вершков от земли осколки выкашивают все подряд. Понимаешь, к чему клоню?

– Ты остался невредим.

– Верно, – кивнул Генрих. – Как заговоренный. Стоял посреди этого ада, дышал вонищей от сгоревшей химии и даже не додумался упасть на землю. Впрочем, в оправдание себе замечу, что, судя по всему, был контужен. Вечером, попозже, меня и тошнило, и голова кружилась, но в тот момент… Де Голль не знал – он просто не мог знать – как плохо обстоят наши дела, а потому, спустя четверть часа, повторил минометный налет.

– Дай, угадаю! Ты провел это время, стоя посередине чистого поля?

– Так точно! – кивнул Генрих. – Опять в чистом поле и снова ни царапины. Вот тогда я и понял, что у судьбы – или у Господа, если угодно – свои резоны, и не мне их знать. Волков бояться – в лес не ходить, а я в лесу давно живу. Что же делать?

– Ну, для начала, давай поужинаем. Ты ведь пригласил меня на ужин, а я страсть какая голодная!

– Что ж, давай уже закажем что-нибудь, а то они тут наверняка марку выдерживают – подавать не спешат!

Судя по всему, Наталья действительно сильно проголодалась и, пока Генрих неторопливо расправлялся с салатом из камчатского краба, съела под пару бокалов Лорент-Перье[13] заливное из щуки, судака и лососины под хреном и несколько пшеничных и гречневых блинов с икрой осетра. От горячих закусок Генрих благоразумно воздержался, но Наталью попросил, «ни в чем себе не отказывать». И она, надо отдать ей должное, не посрамила ни своего титула, ни анархистского подполья, откушав в преддверии императорской ухи с расстегаями и имбирной водкой порцию фуа-гра,[14] жареной в меду и сопровождаемой еще одним бокалом шампанского. Ела она быстро и, как бы сказать, методично. Но и о приличиях не забывала, не нарушив – даже по случаю великой спешки – ни одного из многочисленных правил политеса. Однако внимание к себе привлекла. Эта женщина умела быть невидимой, но когда хотела обратного, получала желаемое без ограничений. Вернее, добивалась этого сама, и так эффективно, как только можно вообразить.

Генриху, впрочем, представление понравилось, но здоровый аппетит молодой женщины в очередной раз напомнил о его собственном возрасте, и это было уже лишнее.

«Ну, ну! – подбодрил он себя. – Не возрастом меряют!»

Что именно не меряют возрастом, Генрих, однако, не уточнил. Возможно, что и неспроста, а по подсказке подсознания. Его интуиция бывала иногда до противного предусмотрительной.

– Просили передать, – уведомил тихим голосом, едва ли не шепотом, официант и положил рядом с тарелкой куриного бульона с лапшой сложенный вчетверо листок розовой бумаги.

– Ты становишься популярен! – от съеденного и выпитого Наталья чуть порозовела, и даже выражение угрюмой упертости, как будто, исчезло из ее глаз. Новая жизнь явно шла ей на пользу, хотя Генрих замечал уже первые признаки кризиса. Шарахнуть могло когда угодно, а о силе истерики пока можно было только гадать. – Мне начинать ревновать? Кто она?

– Кстати, любопытно! – Генрих промокнул губы салфеткой, вытер кончики пальцев и взялся за листок. – Как ты будешь ревновать? Скрытно или открыто? А скандал ты мне закатишь? Драться полезешь? Посуду побьешь?

Говоря это, он разворачивал записку, но и Наталью – скорее по привычке, чем по необходимости – из внимания не выпускал, посматривал краем глаза. Оттого и заметил странную реакцию женщины на его «драться полезешь». Как-то неадекватно она отреагировала на шутку. Вздрогнула взглядом, чуть напряглась. Мгновение, не более, но факт налицо.

«И что это было? Отголоски прошлой ночи, или у нас возникли непредвиденные проблемы, о которых я пока не осведомлен?»

– Тэкс! – сказал он вслух, пробежав незамысловатый текст записки глазами. – Как я и предполагал, мы приглашены на прием. В девять вечера, в доме Нелидова.

– У Софьи Викентьевны и Павла Георгиевича? – Натали даже есть перестала, оставив императорскую уху и так понравившуюся ей имбирную водку.

– То есть с семьей графа ты знакома?

– Мы дальние родственники.

– Хороший выбор, – отметил Генрих, складывая послание и убирая в карман. – И наверняка не без задней мысли…

Интерес его касался именно «задней мысли». Кого первого имел в виду Бекмуратов: Генриха или Натали? Ну, и еще нелишне было бы узнать, кого черт принесет на встречу этим вечером! Ведь явно кого-то принесет, а иначе – зачем весь этот паноптикум?

– Да, чуть не забыл, – он взял со стола ложку и приготовился «дохлебать супчик», – чем окончилась твоя встреча с Ольгой… Постой, как ее по мужу? Станиславская?

– Да, – подтвердила Наталья, глядя на него несколько необычно, из-под ресниц, – Ольга Станиславская.

Глава 5

Хора[15]

Пока ехали на извозчике в Мошков переулок, Генрих рассказывал о маскараде в Венеции. Натали слушала вполуха. Вставляла кое-где уместные замечания, но большей частью молчала. Сидела, откинувшись назад, курила, думала. Вспоминалась встреча с Ольгой. Прокручивалась снова и снова, как заезженная пластинка. Припоминались новые детали, но общее впечатление не менялось. Как было поганым, таким и осталось. Генрих тоже не радовал. Ничего осмысленного о том, как и где он провел день, не сообщил, отделавшись пустыми, ничего не значащими словами. И на рассказ о портрете отреагировал неожиданно никак. Почти равнодушно. Переспросил: «Серебрякова?» Покивал, словно припоминая давнюю безделицу. «Да, да, конечно! Как же это я запамятовал? Как, говоришь, зовут ее мать? Лариса Ланская? Вот как!»

– Ты ее знаешь? – спросила Натали, прерывая молчание и резко меняя тему.

– Прошу прощения? – обернулся к ней Генрих. Смотрел спокойно, ни обиды за то, что прервала, ни удивления. Одна только вежливость.

– Ты Ларису Ланскую знал… в молодости?

– Вопрос о том, спал ли я с нею? Ведь так?

– Допустим.

– Ты ревнуешь меня к прошлому?

– Я? Тебя? Что? – ей едва не снесло крышу. Генрих умел провоцировать. – Глупости! Мало ли, кого ты там имел! Мне-то какое дело! Подумаешь, переспали, экая невидаль!

«Слишком много слов! – Она понимала, что попалась, как ребенок, но ничего поделать с собой не могла и объяснить Генриху, с чего вдруг такая экспрессия, не могла тоже. – Слишком много слов. Слишком быстрый отклик. Слишком сильное чувство. Черт тебя подери, Генрих!»

– Да, мне кажется, мы были с ней близки какое-то время… – говорит осторожно, думает о чем-то своем, смотрит в спину извозчика, который от их разговора поменял цвет кожи с белого на бурый.

– Она была замужем?

– Да, похоже на то…

– Ольга думает, что это случилось еще до рождения Марго, ее старшей сестры.

– Да? И что? Это ее тревожит?

– Нет, просто любопытно.

– Давняя история.

– С Елизаветой Ростовцевой тоже давняя история?

– Я был молод, – прозвучало с ноткой грусти, – и весьма популярен.

«И это все, что ты готов сказать о двух женщинах, которые тебя любили? Сукин сын!»

* * *

Во всех хороших домах – а особняк на углу Мошкова переулка и Дворцовой набережной был из таких – есть свои приемные дни. Понедельники, скажем, вторники или среды – постоянные, словно религиозные праздники, и закрытые на манер английских клубов. Нелидовы традиционно принимали по четвергам. Это повелось еще со времен отца нынешнего главы семейства – Георгия Самсоновича, бывшего одно время даже вице-канцлером империи. В те времена Генрих бывал здесь часто, особенно в период увлечения младшей дочерью графа Нелидова Анастасией. Но случилось это давно, и не факт, что Павел Георгиевич знает об этом или все еще помнит. Да, если и вспомнит, это же история его сестры, а не жены. Есть разница, как говорится. Другое дело Софья. Ей много о чем есть вспомнить, и, слава богу, если Павел об этом не осведомлен.

– Генрих, – Наталья приостановилась перед самой дверью, уже распахнутой перед ними вышколенным до полного автоматизма швейцаром, – а кто я сегодня?

– А сама, как думаешь?

– Наверное, баронесса Цеге…

– Я не спрашивал тебя, Тата, но если ты носишь этот титул…

– Я сирота, Генрих. Титул принадлежит мне.

«Грустно, но этого следовало ожидать».

– Пойдем, – предложил он, – нас уже ждут.

И в самом деле, в вестибюле прогуливался, покуривая, генерал Бекмуратов.

– Добрый вечер, баронесса! Рад вас видеть, господин Шершнев!

«Ну, вот, все точки над «i» расставлены, и не нужно гадать, кто есть кто этим вечером в этом доме».

– Здравствуйте, генерал! Давно не виделись!

– Да, я тоже успел соскучиться, – холодная улыбка, благожелательный кивок. – Вечер в разгаре. Общество в сборе. Для многих ваш визит – из разряда полных неожиданностей, причем, даже не знаю, какого свойства. Приятных или напротив, однако, надеюсь, никто глупостей не наделает, все-таки люди воспитанные. Вам стрессы тоже противопоказаны, как я слышал. От последней контузии, чаю, еще не отошли? Оно вам нужно?

– Ни в коем случае, но я ведь здесь не гусей дразнить и не буку показывать, я прав?

– Чуть позже подъедет Петр Андреевич…

– Варламов?

– Так точно, – кивнул Бекмуратов. – Вас, полковник, пригласят наверх, в кабинет Павла Георгиевича, там и поговорите.

– А Павел Георгиевич у нас нынче кто?

– Павел Георгиевич – губернатор Северо-Западного края.

– Губернатор? – не поверил Генрих, мысленно примеривая на Пашу Нелидова расшитый золотом мундир. Получалось нелепо.

– Не знали? – откровенно усмехнулся Бекмуратов. – Большой человек, не ссорьтесь с ним. Опасно.

– Спасибо! – кивнул Генрих. – Учту!

И подхватив Наталью под руку, увлек к лестнице.

– А как же профессор консерватории? – спросила она на половине подъема. Тихо спросила, заговорщицким шепотом, элегантно склонившись к невысокому своему спутнику.

Такими он их и увидел – себя и ее – в зеркале на вершине подъема. Натали казалась даже выше обычного.

«Смешно… – ему вспомнилось полотно одного мирискусника[16]. Кажется, это был Николай Ульянов. А картина называлась, дай бог памяти, «Пушкин с женой перед зеркалом на придворном балу». – Ну, я не Пушкин, да и Наташа – не Гончарова, так что…»

– Однако!

Генрих повернулся на голос. Слева на лестнице стоял мужчина в мундире дипломата. Седой, круглолицый, с нездоровым румянцем на белом рыхлом лице. Маленькие бесцветные глазки удивленно взирали на Генриха из-за поблескивающих в свете ламп стекол очков в тонкой золотой оправе.

– Прошу прощения, сударь?!

– Вы! – опешил мужчина. – Здесь?!

– Не знаю, право, о чем, вы! – пожал плечами Генрих, начиная наконец узнавать собеседника. – Разрешите представиться, Генрих Николаевич Шершнев.

– Генрих Ш…

– Баронесса Цеге фон Мантейфель, – продолжил между тем Генрих. – С кем имею честь?

– Пардон, месье! Как вы сказали? Шершнев?

– Полковник Шершнев недавно из-за границы, – холодно пояснила Натали, крепче сжимая руку Генриха. На его взгляд, несколько сильнее, чем следовало.

– О, мой бог! Какой конфуз! – но, судя по всему, дипломат на столь откровенную ложь не купился. Просто отступил, чтобы не затеять ненароком скандал. – Разрешите представиться! Полонский, Эдуард Аркадьевич. Мадам, месье!

– Мадемуазель! – поправила Наталья.

– Миль пардон! – отступил Полонский, пропуская их наверх. – Прошу прощения! Обознался…

– Вашу карточку, сударь! – шагнул им навстречу мажордом в старорежимной ливрее.

– Я забыл наши карточки в машине, – процедил сквозь зубы Генрих, ему начинали надоедать неуклюжие маневры потенциальных нанимателей.

«Хуже китайцев, ей-богу!»

– Объявите просто… Полковник Шершнев и баронесса Цеге фон Мантейфель…

* * *

– …и баронесса Цеге фон Мантейфель! – объявил мажордом, и Генрих ввел ее в зал.

Общество на ее имя отреагировало довольно дружно. Она разом притянула все взгляды, кое-кто обернулся, другие повернули головы, и любопытство их случайным не назовешь: последний раз Натали выходила в свет, когда ей едва исполнилось восемнадцать, а сейчас…

«Почти двадцать четыре… Как быстро летит время!»

А ведь Мантейфели фамилия знатная. С историей и родственными связями, хотя и без денег, но это уже совсем другая история, поскольку происхождение и деньги не всегда идут рука об руку.

«И что теперь? Бить будете или обнимать?» – Но мысль эта – всего лишь дань дурному настроению. Бить не стали бы, даже если бы узнали, кто она на самом деле. А вот обнять… Скорее всего, многие искренне рады тому, что она вернулась из небытия и безвестности. Другим – просто любопытно, но и любопытство – не порок.

– Натали!

– Екатерина Владимировна, милая!

«Ну, что мне стоит, в самом деле, пять минут побыть «душечкой» и «лапушкой»!»

– Полковник! Баронесса!

– Рад вас видеть, дорогая! Душевно рад случаю познакомиться… полковник!

– Генерал!

К ним подходили. Им улыбались. Вокруг них вели хоровод. Заговаривали. Задавали вопросы. Ждали ответов.

– Как ты изменилась, милая! Тебя, Тата, просто не узнать! Красавица! – Нона Бернсторф говорит громко, без стеснения. На ухо шепчет тихо, обдавая жаром губ. – Подстилаешься? Он богат?

– Генрих! Вот так встреча! Вы по-прежнему увлекаетесь охотой? Присоединяйтесь! Я послезавтра на боровую дичь хочу выйти.

– У вас, граф, кажется, континентальные легавые?

– Хорошая у вас память…полковник. Точно так. Но я тут по случаю приобрел еще и ротвейлеров… Будет весело! И баронессу с собой берите! Ты же не обидишь, Натали, дядьку Федора отказом?

– Ну, что вы Федор Алексеевич, конечно нет! Но у Генриха… Николаевича, возможно, есть другие планы на выходные…

«У нас есть планы? Или планы есть у тебя, а я тут ни при чем?»

– У тебя есть планы, дорогой? – спросила вслух, назло взглядам, упершимся в лоб, словно стволы винтовок расстрельной команды.

– Помнится, планы были у нас обоих…

Следовало признать, Генрих держится великолепно. Спокоен, ироничен, в меру раскован. Не то, что она. А она…

«Я веду себя, как баба! Психую, а не думаю… Votze[17]!»

Но грубость не помогла, скорее, наоборот, а материться по-немецки, и вообще, моветон. Хочешь назвать женщину «дыркой», называй по-русски.

Она взяла бокал шампанского. Зубы клацнули об узорчатый хрусталь. Впрочем, тихо – никто и не услышал. Или почти никто! Генрих бросил быстрый взгляд, словно хотел удостовериться, что с ней все в порядке.

«Ты прав, Генрих! Не время устраивать истерику».

Между тем первая волна суеты, поднятая их эффектным появлением, миновала. Страсти несколько ослабли, волнение улеглось. «Толпа» рассосалась, и никто уже, кажется, не увлекал их с Генрихом в сомнительной аутентичности хоровод. Все, как будто, вернулось на круги своя, однако «осевшая пыль» неожиданно открыла перед Натали совсем другую интригу. Похоже, дело было не в ней. Вернее, и в ней тоже, но внезапное «воскрешение» в свете брутальной дебютантки шестилетней давности не шло ни в какое сравнение с тем впечатлением, что произвел на собравшихся ее спутник. Очень непростое впечатление, нерядовое и неоднозначное. Выходило, что кое-кто здесь, включая и хозяев дома, был знаком с Генрихом еще в былые – вполне былинные по определению – времена, и, возможно, даже более чем просто знаком. Во всяком случае, во взгляде Софьи Викентьевны Нелидовой Натали разглядела такую вакханалию чувств, что оставалось лишь робко предполагать, что и как происходило между ней и Генрихом в годы их молодости. Однако на словах графиня была более чем сдержанна. Не расточал словес и ее супруг. Оба они оставались внешне корректны, холодно приветливы, но не были и равнодушны.

Истинный нерв их отношений с неожиданным гостем был упрятан не столь уж глубоко, чтобы Натали его не разглядела. Другое дело, что недоумение ее от этого только возросло. Кто же он такой, Генрих Шершнев? Кем был и куда сплыл? И что он мог, прости, господи, такого натворить, что и спустя годы его собственные бывшие любовницы не смеют назвать его настоящее имя вслух?

«Есть мнение, что имя и отчество господина Н. нам известны… Генрих Романович. Но вот фамилия! Фамилия его, разумеется, не Шершнев, но притом никого этот псевдоним отчего-то не удивляет…»

Итак, дано: Шершнев, который не Шершнев, но Шершневым, тем не менее, может назваться по некоему никем так и не озвученному праву. Замысловато и интригующе.

«Фамилия матери? Может статься, но кто тогда у нас мать?»

* * *

Судя по всему, Наташа пользовалась в обществе известной популярностью, хотя никто из присутствующих – даже князь Бекмуратов, пусть он и намекал на обратное, – не знал всей правды. Они помнили девушку из хорошей семьи, знали цену ее титулу. Догадывались, что она не появляется в обществе не без причины. Не просто так. И все-таки они и представить себе не могли, кем стала за эти годы баронесса Цеге фон Мантейфель.

«Ирония судьбы… Впрочем, если вспомнить историю… Да, пожалуй. Если вспомнить историю, не она первая».

Сейчас, «унесенная потоком», Наталья оказалась вблизи рояля. Там собралась «молодежь», если, разумеется, это определение уместно для гостей графа Нелидова. На самом деле, всего лишь несколько в той или иной мере холостых мужчин и незамужних женщин, достаточно молодых, чтобы все еще оставаться в этой возрастной категории. Незнакомый – «А кого я здесь, собственно, знаю, кроме стариков?» – гвардейский штаб-майор, как раз из приснопамятного Первого шляхетского полка, традиционно стоявшего не в Новогрудке, а именно в Петрограде, играл что-то романтическое. То ли из Густава Малера, то ли из Рихарда Штрауса. Остальные слушали, несуетливо общаясь между собой неслышным на таком расстоянии полушепотом. Рядом с Наташей оказался высокий спортивного сложения господин. Породистое лицо, безупречный смокинг с камербандом[18], прямой пробор в коротко стриженных пшеничного цвета волосах, узкая полоска светлых усов над верхней губой. Генрих наблюдал за ними краем глаза, пытаясь понять, отчего его вдруг заинтересовало, с кем и о чем беседует Наталья. Не анархист, скорее всего. И не агент конкурентов. Возможно, бывший любовник. Может быть, будущий.

«Черт подери»

– На два слова, если позволишь! – Павел подошел с той технической улыбкой, с какой, по идее, радушный хозяин осведомляется, все ли хорошо у его гостя и не может ли он чем-нибудь быть ему полезен.

– Я полностью в твоем распоряжении! – Все личное, что могло между ними стоять, осталось, как надеялся Генрих, в далеком прошлом. Остальное – от лукавого. Не захотел бы Павел принимать «такого гостя» в своем доме, мог и отказать. Губернатор все-таки, не говоря уже о том, что аристократ и богач.

– Не знаю, во что ты ввязался на этот раз, – говорил Павел по-видимости спокойно, но спокоен, похоже, не был, а вот чем вызвано его беспокойство, можно только гадать, но гадание не лучший способ постижения истины. – Хочу, однако, предупредить по старой дружбе, – продолжил губернатор вполголоса, – Варламову верить нельзя. Он человек скверный и преследует не вполне понятные мне цели. Карварский же и вовсе палач.

– А Бекмуратов? – в конце концов, в дом Нелидовых Генриха привел генерал, так отчего бы и не спросить хозяина дома?

– Бекмуратов – человек умный и в целом порядочный, но при этом себе на уме, а это при его профессии можно рассматривать и как достоинство, и как недостаток.

– Зачем же ты с ними водишься? – Вопрос напрашивался.

– От безысходности! – Ответ не из тех, что ожидаешь услышать в такого рода разговоре.

– Можешь объяснить?

– Ты совсем не в курсе наших дел? – Павел казался удивленным, но, скорее всего, так оно и было. Однако разубеждать его в своей «наивности» Генриху показалось не с руки.

– Я третий день в городе, – чуть пожал он плечами.

– Что означает, ты третий день в России?

– Так точно.

– Что ж, – неодобрительно покачал головой Павел, – если коротко, у власти в России находится коалиция центристских и правых партий, и я второй номер во внепартийном списке «Традиция». То есть правительственное большинство формируется с нашим участием. И вес нашего участия – двадцать семь мест в Думе. Петр Евгеньевич Львов – лидер «Традиции» – получил при формировании правительства портфель вице-канцлера. По-новому, он министр иностранных дел. Ну а мне достался Северо-Запад, то есть я тоже впрягся. Так что, пока Львов с Лаговским заодно, мне уходить некуда.

– Но Варламова ты не любишь.

– Презираю.

– А Карварского?

– У тебя есть более сильный эпитет, чем «презираю»?

– Нет, но я тебя понял. Спасибо.

– Даже и не знаю, зачем я тебе все это сказал.

– Может быть, по старой дружбе? – предположил Генрих. Ничего хорошего, на самом деле, он от продолжения разговора не ожидал, но не поддержать беседу, было бы моветоном.

– Скорее, по старой вражде, – кисло улыбнулся Павел. – Можешь наслаждаться, меня Софья попросила. И все об этом! – закончил он резко. – Иди! Тебя Варламов ждет. По той вот лестнице наверх и направо по коридору. Дверь в кабинет открыта. Он там…

«Он там… Ты тут… а я в пути. Как же славно бывает порой переговорить со старым другом, даже если он давно всего лишь бывший враг».

* * *

– Ну, что вы, право, все вокруг да около! – Генриху надоело «наводить тень на плетень», пора бы и определиться, ей-богу!

– А вы как думали? – поднял бровь Варламов.

– Я думал, что имею дело с серьезными людьми, – сухо бросил Генрих. Он балансировал на грани вежливости: еще чуть сжать зубы, и выйдет оскорбительно.

– Полагаете, статс-секретарь Государственного совета недостаточно серьезная фигура?

– Зависит! – Генрих достал папиросы и неторопливо закурил. Сигару он припас для другого случая. До того момента, когда удастся раскурить ее ради удовольствия, а не для дела.

– От чего же это зависит? – вывести Варламова из себя оказалось непросто, но попытка не пытка, не правда ли?

– От государства, например, – усмехнулся Генрих.

– Китайцы лучше? – улыбнулся собеседник, демонстрируя, что знает о Генрихе много больше, чем тому хотелось бы.

– Господин Сюжэнь – серьезный собеседник, – пыхнул папироской Генрих. – Он сделал мне предложение. Я обещал его обдумать. И вот я здесь, в Петрограде. Думаю. Третий день. Между тем, всякая сволочь устраивает на меня покушения. Начальник штаба Отдельного корпуса жандармов ни мычит, ни телится. Товарищ министра внутренних дел выписывает арабески, да еще статс-секретарь Государственного совета… – последние два слова он подчеркнул интонацией.

– Значит, хотите определенности.

– Время – деньги, Петр Андреевич, так, кажется, говорят голландцы?

– И бриты так говорят, – хмыкнул в ответ Варламов. – Но они нам, русским, не указ!

– Это они вам, русским, не указ, – поправил его Генрих. – А я деньги зарабатываю честным трудом.

– Честным трудом? – «Удивленно» поднял бровь Варламов. – А я думал, вы наемник, Генрих… Романович.

– Во-первых, если я сказал «достаточно», то так оно и будет! – Генрих был возмущен, но воли гневу не давал. Говорил нарочито спокойно. Разве что холодно, без эмоций, но это максимум того, что он себе мог позволить. Не унижаться же, в самом деле, перед каждым сукиным сыном?! – Во-вторых, служба в наемном войске не позор. Во всяком случае, в старой России. И, в-третьих, вы уж решите, Петр Андреевич, кто я для вас, Николаевич или Романович. Определитесь и тогда, милости просим, а пока, извините! Честь имею! – он небрежно вбросил дымящийся окурок в зев огромной бронзовой пепельницы, отвернулся и сделал шаг к двери.

– Постойте!

Все-таки он достал Варламова, и вот, что обидно, на ерундовый прием взял! Мелок оказался статс-секретарь, совсем не того пошиба фигурой, какую хотелось бы видеть во главе великой страны.

«Оперетка! Банановая республика! Ей-богу, за державу обидно!»

– Да, постойте же вы! – Варламов явно испугался, что Генрих уйдет и уедет служить в Китай, но Китай Генриху не родина, и от случая послужить отечеству он так скоро не откажется. Вот только Варламову и иже с ним знать об этом не обязательно. Этот народ от власти наглеет, а вот чувства ответственности за взятые на себя обязательства как не было, так и нет.

– Поговорим о деле!

– Уверены? – обернулся от дверей Генрих. – Или опять начнем плести кружева?

– Возвращайтесь, Генрих Романович, – приглашающий жест, вежливая улыбка. – Садитесь, пожалуйста. Поговорим серьезно. Выпьете?

– Я могу и всухую, но отчего же не выпить, если предлагаете? Что там у вас?

– Все, что душе угодно! – усмехнулся довольный поворотом разговора Варламов. – У Павла Георгиевича отменный вкус!

– Тогда… Это что там у вас? – прищурился Генрих, вглядываясь в недра бара. – Это виски Port Ellen?

– Сейчас посмотрю, – Варламов достал бутылку, осмотрел, поднес к глазам этикетку. – Да, Port Ellen, тридцать два года. Должно быть, стоит целое состояние.

– Да нет, – отмахнулся Генрих. – Восемьсот фунтов, не более. Разливайте! Итак?

– Правительство обеспокоено положением в провинциях… – Варламов открыл бутылку и стал разливать виски по хрустальным стаканам, но следил, кажется, больше за своей речью, чем за бутылкой.

– Провинции на то и существуют, чтобы беспокоить, – пожал плечами Генрих. – Сначала их приобретают, как триппер, а потом удивляются, что зудит.

– Это вы про Хазарию или Сибирское ханство? – Варламов не улыбался, он был серьезен.

– Вообще-то про Сянцзан и Афганистан, на худой конец, про Померанию и Мекленбург.

– В Сянцзане вы нам не нужны, – покачал головой Варламов. – Зачем? Уж всяко-разно две-три штурмовые дивизии Россия поднять еще может. Армия сдюжит, не сомневайтесь, даже при нашем нынешнем бардаке. А афганцев те же татары с жидами вырежут. Без проблем, как выражается нынешняя молодежь.

– Вот как! – задумчиво произнес Генрих. Он был удивлен, не без этого. Но все-таки не ошеломлен. Чего-то в этом роде он, на самом деле, от всех этих варламовых и ожидал, но даже ему, как выяснилось, не хватило цинизма, чтобы оценить их по достоинству.

«Татары с жидами… Н-да, те еще деятели!» – иудеев в Хазарии хорошо, если набиралось процентов пятнадцать, да и те исторически носили прозвище жидовинов, а не жидов, как их европейские единоверцы. Но важнее другое – Хазария являлась частью России с пятнадцатого века, Сибирское ханство – с семнадцатого. Назвать эти земли – а их именования входили и в титулование российских императоров – провинциями все равно, что считать нацменами литвинов или поляков.

«Или малороссов…»

– Ну, а в Хазарии чем я могу быть вам полезен?

– Кое-где поднимают голову сепаратисты…

– Жандармерия разучилась ловить мышей? – оскалился Генрих, принимая у Варламова стакан с виски.

– Не разучилась, – покачал головой собеседник, – но даже самый большой кот не справится с армией крыс.

– Генерал Бекмуратов с такой оценкой Отдельного Корпуса согласен?

– Не знаю, право, – пожал плечами Варламов. – Но в Сянцзане наши доблестные жандармы, мягко говоря, опростоволосились. И восстание, извините за выражение, просрали, и удар не выдержали. А ведь там стояла целая бригада! С артиллерией, между прочим, и бронетехникой. Каково!

– Да, удручающе, – согласился Генрих. – А армию, стало быть, вы боитесь использовать из-за ее, так сказать, национального состава.

– Именно так.

– И кем же я, по-вашему, должен командовать?

– У вас ведь есть свои люди? – прищурился Варламов.

– Есть, – кивнул Генрих. – Две-три бригады. Четыре, если вымести всех подонков Европы подчистую. Но это дорого вам станет, да и недостаточно для таких густонаселенных районов. Объявлять вербовку в обеих Америках? Долгая история, и не факт, что ваши «друзья» в Пруссии, Австрии или Голландии не захотят воспользоваться моментом.

– Об этом и речь! Тут медлить нельзя! – оживился Варламов. – Дело следует сделать быстро и решительно, чтобы ни здесь, ни там никто и чирикнуть не успел. Жандармерия, к слову, понадобится, чтобы наших либералов и социалистов утихомирить, а армия на границах потребна. В Европе неспокойно, и не мне вам об этом рассказывать. Сами знаете, небось!

– Все равно не пойму, с кем же прикажете приводить к смирению непокорные провинции?

– С народным ополчением! – судя по всему, иронии, небрежно спрятанной в вопросе Генриха, Варламов даже не заметил.

– С дружинниками Половцева и Семака?

– Их, между прочим, до ста тысяч набирается, и подготовку какую-никакую получили!

– Вот именно, какую-никакую. Мне рассказывали, что дружинники эти, скорее бандиты, чем солдаты.

– А для такого дела, Генрих Романович, солдаты и не нужны. Бандиты даже лучше. Мятеж следует не просто подавить, мятежников надо раздавить. И так это проделать, чтобы и другим неповадно стало. Вы ведь понимаете меня?

– На каталонский манер? – Генрих сделал аккуратный глоток виски и теперь закуривал. – А-ля полковник Кейн?

– Скажете, плохо получилось?

– Вообще-то, плохо, – выпустил дым Генрих. – На мой вкус.

– А на мой вкус – вполне! – Варламов взял из потемневшей от времени деревянной, инкрустированной старым серебром сигарницы светлую «кохибу» и потянулся за настольной гильотинкой.

– Отчего же не пригласили его? – Генрих наблюдал за тем, как Варламов раскуривает сигару, и думал о превратностях судьбы. Пару дней назад его чуть не убили, случайно перепутав с Кейном. Впрочем, случайно ли? И действительно ли перепутали? Начинало казаться, что нет.

– Кейн – чужой! – пыхнул дымом Варламов. – А вы мало что свой, доморощенный, так еще и с историей. И в Хазарии, может статься, человек не чужой.

– Звучит цинично.

– Зато честно.

– Это да, – согласился Генрих. – Хорошо, я обдумаю ваше предложение, но прежде – огласите цену.

– Всем выходцам из империи, вам, Генрих Романович, в первую очередь, полное забвение прошлого.

– Амнистия? – уточнил Генрих.

– Забвение, – повторил Варламов.

– А на бумаге вы это как оформите?

– Не бойтесь, не в первый раз! Так сформулируем, что и нам спокойно будет, и вас никто по судам не затаскает.

– Я в таких делах на слово не верю, – покачал головой Генрих. – Сначала я должен увидеть документ.

– Хорошо, через… – Варламов задумался. – Через три дня, я думаю. Да, пусть будет три дня!

– Значит, через три дня.

– Так вы согласны? – снова оживился Варламов.

– На что?

– На мое… на наше предложение!

– Я должен все обдумать, и ведь я ничего еще не слышал о гонораре.

– Вам миллион…

– Рублей?

– Золотых рублей, – подтвердил Варламов. – Остальным обычные расценки плюс пятнадцать процентов.

– Двадцать пять.

– Вы с ума сошли!

– Не сошел, но, если вы предлагаете менее двадцати пяти процентов, мне и думать не о чем.

– Китайцы готовы платить вам двадцать пять процентов?

– Право, не знаю! – усмехнулся Генрих. – Но вы заплатите. Впрочем, и я еще не согласился, так что думайте!

* * *

Генриха не было полчаса. Может быть, чуть больше. Ей показалось – очень долго. Поговорил коротко с Павлом Георгиевичем и ушел куда-то наверх. Если верить Бекмуратову, в кабинет Нелидова, чтобы встретиться там со статс-секретарем Варламовым, но самого Петра Андреевича она не видела. Тот, похоже, воспользовался другим входом.

«Знать бы еще, в чем интрига!»

Но чтобы понять, что к чему и зачем, не дурно было бы для начала узнать, отчего такой ажиотаж вокруг фигуры полковника Шершнева и зачем, черт побери, премьер-министру понадобился собственный кондотьер! Начать, разумеется, стоило с Генриха.

«Что ж, рассмотрим вводные, как они есть…»

Не претендуя на основательность своего знания, Натали все-таки отнюдь не поверхностно разбиралась в вопросах современной истории, а потому скромный чин Генриха – полковник – в заблуждение ее не ввел. Полковник – не звание, а дань традиции, не более, но и не менее. На самом деле, из того, что помнила Натали, получалось, что с тем же успехом Генрих мог называть себя и генералом.

«Как минимум генерал-лейтенант… как максимум…»

Среди людей, начальствовавших в Великую войну над сопоставимыми воинскими контингентами, армиями и фронтами, крепостями, городами и провинциями, легко припоминались и генерал-полковники, и генералы от инфантерии и кавалерии, и даже маршалы и фельдмаршалы, если иметь в виду галлов и австрияков, но отчего бы их и не иметь?

Мысль получилась двусмысленная. От нее Натали сначала едва не бросило в жар, а потом пробило на смех. Она не засмеялась все-таки, но улыбнулась, и улыбка эта не осталась незамеченной.

– У вас хорошее настроение, мон шер? Вспомнили что-то приятное? – рядом с ней, буквально за левым плечом Натали, стояла графиня Нелидова. Невысокая, изящная, все еще более чем привлекательная, несмотря на возраст. На рельефно вырезанных губах вежливая улыбка, в глазах – вопрос.

– Да, ерунда всякая в голову лезет, – честно призналась Натали. – Думала о французах, пришел в голову каламбур, «улыбнуло».

– Господи, прости! – притворно ужаснулась Софья Викентьевна. – И вы туда же! Титулованная особа, а изъясняетесь как, извините за выражение, э… работница из-за Нарвских ворот!

– Хотели сказать, как шлюха из-за Московских?

– А что нынче шлюхи за Московской заставой обретаются?

– А черт их знает, любезная Софья Викентьевна, это я так – фантазирую от слабого знания предмета.

– А если серьезно, – улыбка Нелидовой стала еще шире, но во взгляде плескалось нечто уже вовсе безумное. – Вы давно с… полковником?

– Два дня, – как на духу призналась Натали. – Но оно того стоило. Впрочем, вы же знаете.

– Да, пожалуй. Экий оборот! Не думала, что так всколыхнет… Он… Ну, я думаю, вы знаете, он ввязался в опасную игру, а вы, мне сказывали, стреляете, как гусар…

– Я стреляю, как убийца, графиня. Но спасибо. Я учту ваше предупреждение. Praemonitus, praemunitus[19]… Так кажется?

– Кажется, так, – и, благосклонно кивнув, как и следует в отношениях старшей и младшей, Нелидова поспешила удалиться. Судя по всему, она и сама точно не знала, зачем подошла к Натали. Может быть, действительно, хотела предупредить, или все гораздо сложнее, и на самом деле графиня разговаривала не с Натали, а общалась с Генрихом?

– Не заскучала? – каким-то образом Генрих сумел застать ее врасплох, что, разумеется, скверно, но с другой стороны…

«Нет! – решила она, спохватившись буквально в последний момент. – Ничего хорошего в этом нет. Скверно. Отвратительно. Других определений нет и не будет. Не расслабляться!»

– Заскучала. Развеселишь?

– Возможно, – сдержанно улыбнулся Генрих. – Может быть. – Глаза потеплели, разгладились морщины на лбу. – С делами на сегодня покончено, как смотришь на то, чтобы начать с последней ноты?

«Странный образ. Оркестр? Репетиция? Профессор консерватории?»

– Мы говорим о ковре на полу моей спальни?

– Нет, – задумчиво покачал он головой. – Трюмо? Подоконник? Кресло? Нет, кажется, все-таки постель. Мы закончили на цивилизованной ноте, не так ли?

– От твоей «цивилизованности», Генрих, у меня, верно, по всему телу синяки должны теперь выступить.

– Вот и посмотрим, – откровенно усмехнулся он, – где и что у тебя выступило!

* * *

Если судить трезво, встречал он в жизни женщин куда красивее Наташи. Разных и по-разному любивших его. Или не любивших. Равнодушных, но заинтересованных в нем по тем или иным корыстным причинам. Бывали времена, Генрих считался авантажным любовником, солидным покровителем или просто надежным человеком в опасном для молодых женщин и непредсказуемом по большей части мире. Женщины, впрочем, различались не только красотой. Характер, воспитание, культурный фон… Да, мало ли есть такого, что делает женщину женщиной, а мужчину мужчиной? Однако с профессиональной террористкой он еще никогда не был. И с женщиной, чьи поступки настолько непредсказуемы, пожалуй, тоже. Временами ему казалось, что она влюблена в него до той степени самоотречения, когда даже самые гордые женщины теряют себя, добровольно принимая любые формы порабощения, поношения и унижения и даже в большой мере провоцируют мужчин на невероятное в обычных условиях глумление и самодурство. В другие моменты он, напротив, казалось, физически ощущал ее ненависть, отвращение и гнев и начинал форменно сходить с ума. С ней невозможно было испытывать обычные страсть и нежность. Все оказывалось на пределе или даже за пределом, превращая близость в безумие. Однако это был тот род безумия, от которого трудно отказаться, если возможно вообще.

– Ну, что? – Генрих и сам не знал, что творит и зачем. Он взял с деревянной полки в изголовье кровати тяжелый угловатый «стечкин» и протянул его рукоятью вперед. – Убьешь? Или будешь руки целовать?

Наталья лежала головой к изножию. Нагая, обессилевшая. Дыхание с хрипом вырывалось сквозь плотно стиснутые зубы. Оскал, а не улыбка. Темно-синие, почти черные, словно бездна, глаза под белым, влажным от пота лбом. Сумрачный взгляд, обернутый в себя. Черные всклокоченные волосы, отчего-то напомнившие Генриху Китай. Бесстыдно раздвинутые навстречу его взгляду ноги.

«И ведь не отведешь глаз, вот в чем дело!»

– Ну?

– У меня грудь маленькая, – озабоченным тоном ответила она, приподнимаясь на локте и опуская взгляд вниз, на свои, и в самом деле, небольшие, но изящные, по правде сказать, чуть вздернутые вверх груди. – Маленькая, вот в чем дело!

– Маленькая? – нахмурился Генрих. Он так и сидел, как дурак, протягивая Наталье снаряженный к бою «стечкин». – У тебя, Тата, и запястья тонкие, а ты из «стечкина» очередями бьешь. И ничего! Ни перелома, ни вывиха. А грудь…

– А что с ней? – Сейчас она подняла взгляд и снова смотрела на Генриха. Глаза в глаза. Но как-то странно, словно бы сама ждала выстрела.

– По-моему, с ней все в порядке.

– Ты так считаешь?

– Мне хватает.

– А мне нет… Ты ведь не сможешь сейчас…

– Боюсь, что нет, – покачал он головой и, поставив пистолет на предохранитель, отложил на край кровати. «Не хватало только себе яйца отстрелить или ее завалить!» – Извини.

«С заваливанием придется обождать, и в том и в другом смысле».

– Жаль… А хочешь я…

– Нет, не хочу.

– Тогда… – она вдруг вывернулась – ловкая, гибкая, – скользнула к нему на змеиный манер и, поймав руку, поднесла к губам.

– А хочешь, ноги буду целовать? – отрываясь от руки, спросила этим особым своим, низким, чуть хрипловатым голосом и посмотрела снизу вверх тем самым взглядом, который так хотят увидеть многие мужчины.

«Впечатляет! Вопрос только, а оно мне нужно?»

– Угомонись! – сказал, как ударил. – Хватит уже! Есть, что сказать, говори!

– Думаешь, влюбилась? – оставила его руку, села напротив, угрюмая, как если бы не с мужчиной в постели время провела, а в допросной, привязанная к стулу.

– Даже и не знаю, что сказать. – Он был искренен сейчас. Ну, почти искренен. – Нет, не думаю. Но ты же знаешь, надеяться не запрещено.

– Скажи, Генрих, а что у вас было с матерью Ольги?

– Тебе это действительно так интересно? Важно?

«А мне?» – но сердце молчало. Лариса Ланская осталась в прошлом, а нынешнюю Ларису Берг он, собственно, и не знал.

– Ответь, пожалуйста! – сказала вежливо, но подтекст…

– Лариса была моей женой.

– Кем?!

– Женой, Тата, – объяснил Генрих. – Я был на ней женат.

– Ох, ты ж! – хрипло выдохнула Наталья и побледнела еще больше. – Так, выходит, Марго… Или нет?

– Маргарита – моя дочь, – кивнул Генрих, – но это не суть важно. Я ее и не помню совсем, да и вырастил ее Федор…

Странно, но и это не причинило боли.

– А Ольга этого не знает…

– Ну, верно, обо мне в доме не принято вспоминать.

– Но портрет твой Лариса хранит.

– Тата, – усмехнулся Генрих ее наивности, – ты знаешь, сколько стоит теперь портрет работы Зинаиды Серебряковой?

– А я тебя сдала, – вдруг прошептала Наталья и отстранилась, словно ожидала удара по лицу.

– Кому?

– Контрразведке флота, – казалось, она утратила силы, говорила с трудом, без голоса. Хрипела, словно в удушье, проталкивала сквозь непослушное горло слова.

– Вот как! – Генрих не удивился, таким оборотом его давно не удивишь. – Забавно! – Он соскочил с кровати – и откуда только силы взялись – подошел к трюмо, плеснул в бокал коньяка и вернулся к Наталье. – На вот, выпей! Продышись и рассказывай!

– Папиросу дать? – спросил он через минуту, видя, что краски возвращаются на ее лицо.

– Да… нет… не знаю. Я…

– Не торопись! – предложил Генрих, закуривая для нее папиросу. – На вот, затянись! Хочешь еще коньяка?

– Пристрелишь?

– А смысл?

– Но я…

– А что ты? – усмехнулся Генрих. – Что ты вообще могла им рассказать? И что захотела рассказать? А?

Глава 6

Белый танец

Ночь прошла. За окнами забрезжил рассвет. И ничего. Не убил, не прогнал, не сказал дурного слова. Даже курвой не назвал, хотя есть за что. Выслушал спокойно, не дрогнув лицом. Надел штаны, закурил, прошелся по спальне, и все это время «стечкин» лежал буквально под рукой, на краю постели. Лежал, ждал, поддразнивал, предлагая простой выход. Но Натали отчего-то не польстилась. А может быть, и не «отчего-то». Возможно, так и должно было быть?

– Что ж, – сказал наконец, – поучительная история. Весьма! – обернулся к Натали, посмотрел, но уже, «не ощупывая», в смысле, не вожделея. Обыденно посмотрел, просто, как человек на человека. – Ай да, Ольга Федоровна, ай да сука флотская! Браво!

И еще что-то сказал. Вроде бы пошутил на тему «В тихом омуте…». Потом налил ей еще коньяка, не обделив, впрочем, и себя. Сел в кресло, стал задавать вопросы. Спрашивал коротко и по существу, и ни разу об «именах и явках». Только об Ольге, о ее интересе. О том, как била, что спрашивала, какие ответы получила. Курил, слушал, затем молчал, но недолго. Кивнул устало.

– Все! – сказал ровным голосом. – Хватит об этом. Ты спи, Наташа, я тоже, наверное…

И ушел к себе. И это все о нем. Но среди «сброшенных на стол карт» все еще оставалась лежать ее собственная – Дама Пик – Наталья Викторовна Цеге фон Мантейфель.

«Она же Аннушка Лукина, Таня Исмаилова, и, господи, прости за гордыню, Наталья Цельге… Находится во Всероссийском розыске за покушение на губернатора Южной России Ломова… командующего Ревельской базой флота Акимова… – имена, события, кровь… – …клички Бес, Тюльпан и Сорока… И… Так отчего же я не ушла сама?!»

Казалось бы, чего проще. Поговорили, выпили, встала и ушла. Некуда идти? Звучит мелодраматично, но, по сути, неправда. Не в ее случае, не сейчас, не в самом большом городе империи. Да, ведь и ночные поезда все еще ходят. Деньги есть – езжай куда глаза глядят. Хочешь в Рязань, а хочешь во Владимир, в Ростов или Киев, а можно и в настоящую глушь, в Москву, скажем, или Крепость Русскую в Калифорнии. Страна большая. И это, не говоря уже о загранице, поскольку паспорт на имя Анны Леопольдовны Лукиной ни разу не засвечен. Лежит в тайнике, о котором не подозревают даже товарищи по партии, ждет своего часа. Паспорт, пара стопок золотых червонцев на «черный день» и новоамстердамский Brigadier – коммерческая версия девятимиллиметровой «беретты»[20].

Однако никуда она не ушла, как прежде не выстрелила во второй раз. Обдумала все по-новой, вспоминая даже то, о чем старалась никогда не вспоминать, и решила остаться. Допила коньяк, сколько там его ни оставалось, полстакана или треть, и заснула, но спала плохо и проснулась рано, чувствуя себя усталой, больной и выжатой, как лимон. И еще, с утра – для тех, кто понимает, что это такое петроградское хмурое утро поздней осенью, – ее ощутимо потряхивало. Не физически – если верить зеркалу, но все внутри дрожало, как в лихорадке. Нервы в ознобе, холод и тяжесть внизу живота, и сердце тянет. «Тоскует, – говорят про такое. – Тоскует сердце, мается…» Однако чашку с чаем держала ровно. Темная жидкость не дрожала, волнами не шла. Лежала недвижная, как отливка темного стекла, и над ровной поверхностью поднимался ароматный пар.

– Что будешь делать? – подразумевалось, «что буду делать я?»

Поднесла край чашки к губам, почувствовала волну жара, коснувшуюся губ и кончика носа, подула, вытянув губы трубочкой, и, решившись, наконец, сделала несколько быстрых мелких глотков. Было горячо, но ужасно хотелось пить. Рот пересох, в сухие глаза, словно бы, песком сыпанули.

– Сейчас восемь, – ответил Генрих после паузы, занятый, по-видимому, наблюдением за ее чаепитием, – ну, почти… – перевел он взгляд на часы. – С девяти до полудня у меня запланировано несколько дел. Так Ольге и скажи, мол, намекнул туманно, что имеет в Питере контакты и помимо Варламова и Карварского. Имен не назвал и, куда поехал, не сказал.

– Значит, я снова сама по себе?

– Выходит, что так, – кивнул Генрих. – К своим не ходи. Это не приказ, да и кто я такой, чтобы тебе приказывать?

– А ты попробуй, – предложила хмуро, – прикажи! Вдруг получится?

– Хорошо! – даже не улыбнулся, смотрел с прищуром, словно выцеливая мишень. – Я попробую… позже. А по поводу подполья, не приказ, совет. И учти еще, что за тобой кто только теперь не ходит. Толпа народа, никак не меньше.

– А за тобой?

– И за мной. Но мы сейчас говорим о тебе.

– Да, конечно! – Если осталась, то и спорить не о чем, и заедаться нет причин. А уйти никогда не поздно.

«Можно прямо сейчас…»

– Деньги у тебя еще остались?

– Да, кажется.

«Уйти?»

– Кажется или есть?

– Есть, – кивнула, сдаваясь. – На мои нужды хватит и еще останется.

– Ну, вот и славно! Возьми, если хочешь, «Кокер» – он прямо около парадной стоит.

«Кокер» она заметила еще вчера вечером, когда возвращались от Нелидовых, но комментировать не стала, оставив на потом.

– Спасибо, возьму.

– Тогда встречаемся в полдень в Пнях, на Боровой улице, в той части, что ближе к Обводному каналу. Ориентир – дом пятьдесят два литера Аз. Это дом епархиального братства церкви Покрова Пресвятой Богородицы, но нам не в него, а в смежный. У нас там назначена встреча с Карварским. Заодно и полдник себе устроим, Леонид Игнатьевич обещал угостить «чем-нибудь вкусненьким»…

– А если…

Но он не дал ей задать свой вопрос.

– Наташа! – чуть приподнял ладонь над столом. – Мы же договорились, будет бить – рассказывай все, что хочешь. Не изображай из себя Сцеволу[21], не военная тайна. Но и бежать вприпрыжку к Ольге Федоровне не стоит тоже. Не шестери, ты же баронесса все-таки, а не шалава с Лиговки.

Когда он хотел, мог говорить и так. А где можно научиться так говорить по-русски, живя за границами империи, отдельный вопрос.

– Хорошо, – согласилась с очевидным, – в полдень Карварский.

– В три Добров – начальник штаба боевых дружин «Патриотического союза».

– Генрих, ты знаешь, кто эти люди?

– А ты помнишь, кто таков полковник Шершнев? Свояк свояка, как говорится. А ты что думала, меня в Россию шампанское в графских особняках пить пригласили? Отнюдь нет! – Наверное, разозлился, но ни голосом, ни взглядом чувств своих не открыл. Вот и думай теперь, что имел в виду и зачем сказал?

– Хорошо! – согласилась, уступая. – В три часа встреча с Добровым.

«Никуда я не уйду, вот в чем весь фокус. И он не прогонит… пока».

* * *

Она все-таки нырнула в подполье. Неглубоко, и не в самом опасном для нее месте. Однако «в воду вошла».

Покрутившись по городу до полной потери ориентации, Натали оставила машину в большом проходном дворе на Бассейной улице и дальше пошла пешком, выписывая петли и кренделя, что твоя лиса в осеннем лесу. Так что на Кирочную к Кукле она пришла без хвоста. Во всяком случае, если ее не вели с геликоптера – но Натали не слышала характерного стрекота над головой – то спрятаться хвосту в тех местах, через которые она держала путь, было негде.

«Только, если он Святой Дух… Но если он Дух Святой, тогда все! Тогда приплыли!»

У Куклы она забрала свою «скрипочку». В черном потертом от долгого употребления футляре находился муляж старенького альта, искусно маскирующий пистолет-пулемет Шмайсера[22] со складным прикладом, несколько снаряженных рожков к нему, пару осколочных гранат и бельгийский FN[23] под девятимиллиметровый патрон. Так уж вышло, что Натали предпочитала девять миллиметров всем прочим извращениям оружейников.

А еще ей нежданно повезло. У Куклы ночевал Архивариус, и это была удача так удача.

– Олег Борисович, милый, Кропоткиным клянусь, я не знала, что вы здесь. За скрипочкой вот зашла. На музыку вдруг пробрало, а инструмента под рукой нет!

Кукла не знала о том, что, на самом деле, находится в футляре. Она просто брала у Натали и еще нескольких людей ближнего круга вещи на хранение. Не более, но и не менее. Работа нужная и в меру рискованная. Но именно, что в меру. Из квартиры Куклы имелся прямой выход – через угловую, как бы часовую башенку – на чердак огромного доходного дома, где имелось невероятное разнообразие всевозможных «темных дыр», чтобы вволю наделать в них тайников и нычек.

– Так вы музицируете? – поднял седые брови Свирский. Он давно отошел от активной работы, занимался теорией и штабной рутиной. Впрочем, подробностей его биографии никто не знал. Был боевиком или не был? Участвовал в революции тридцать третьего года, в партизанской войне в Сибири, в боях в Смоленске, или всю молодость провел в Женеве и Новом Амстердаме, пописывая брошюры и прокламации? Кто знает? Да, и знает ли вообще?

– Да, вот, нашло вдохновение… – «туманно» улыбнулась Натали. – А что там, к слову, с моим вопросом? Узнали что или как?

– Узнал, но немного! – пожал сутулыми плечами Свирский. – Шершнев Генрих Романович… – взгляд за толстыми стеклами очков дрогнул, метнулся в сторону, вернулся, застыл. – Служил в полку с тысяча девятьсот тридцатого по тысяча девятьсот тридцать шестой. Прапорщик, подпоручик, штабс-капитан… Это те записи, которые я нашел. Упоминались операция в районе Сан-Франциско, Бухара, Померания. По последним данным – на тридцать шестой год – переведен в Генеральный штаб с повышением. Это все пока. По Генштабу надо в другом месте смотреть, это я еще не успел. Но, может быть, завтра…

– Олег Борисович! – Натали еще не поняла, что ее тревожит, но интуитивно ухватила главное – что-то не так. – А до полка? Прапорщик, это значит, офицерское училище или оттуда подпоручиками выходят?

– Подпоручиками, – согласился Свирский. – Прапорщик – это, если внеочередное производство: из солдат или из гражданских лиц.

– «Гражданские лица» – это студенты старших курсов университетов?

– Да, по большей части.

– То есть Шершнев или студент, или солдат?

– Так получается, – согласился Архивариус. – Я думаю… Да, наверное.

– А в Генеральный штаб разве офицеров без образования берут? – вопрос напрашивался. – Может быть, это он в Академию Генштаба перешел? Но разве это возможно без базового военного образования?

«Сейчас он соврет…»

– Может быть, Шершнев закончил училище экстерном? – предположил Свирский. – Сдал экзамены… и…

– Спасибо! – улыбнулась Натали, ощущая растущую тревогу. Поведение Свирского было откровенно неправильным, но, убей бог, она не могла понять, отчего он врет. Какой в этом смысл? Какова цель? – Может быть, сможете еще что-нибудь узнать?

– Ну, конечно! – с видимым облегчением, встрепенулся Свирский. – Отчего же, не узнать? Всенепременно! Обязательно!

Натали расцеловалась с Куклой, подхватила свою «скрипочку» и ушла гулять по городу. Погода лучше не стала – сыро, холодно, но ветра не было, и дождь перестал. Отличная возможность побродить в одиночестве, подышать детством, «подумать» ногами.

«Что за случай? – размышляла она, медленно бредя по знакомым с детства улицам и переулкам. – Отчего Свирский так нервничает? Из-за Шершнева? Или из-за меня?»

Она вдруг вспомнила, как отреагировал Свирский на ее приход. Она тогда подумала, что это от неожиданности. От того, что Архивариус не знал о ее знакомстве с Куклой. Или от стеснения, ведь она ненароком узнала о том, что он с Куклой спит. Однако сейчас все это не казалось ей настолько очевидным. Как раз наоборот.

«Темна вода во облацех…»

И тут Натали увидела свою гимназию, и у нее при виде старого краснокирпичного здания в голове неожиданным образом прояснилось, словно прозрение снизошло, и мысли пошли совсем в ином направлении.

«Господи, вот же я дура какая!»

Натали перешла улицу, едва не бегом миновала короткий переулок и снова оказалась на Кирочной, как раз метрах в полутораста от желтого трехэтажного флигеля, принадлежащего к ансамблю «Казармы Первого шляхетского полка». Разумеется, на территорию воинской части ее никто не пустит. Да и не надо. Потому что полковой музей – не есть часть военной базы, а исторический объект общегражданского значения.

«Только бы он был открыт!»

Но, разумеется, в десять часов утра, ровно как и все прочие, музей Первого шляхетского оказался открыт.

– А списочный состав? – спросила она старика-архивариуса, на этот раз самого настоящего, работающего в музее.

– Но это тысячи младших чинов и сотни офицеров! – ужаснулся старик.

– Мне нужен один – Шершнев Генрих Романович, штабс-капитан, он в тысяча девятьсот тридцать шестом был переведен в Генеральный штаб или, скорее, поступил в Академию Генерального штаба.

– Нонсенс! – архивариус откинулся на спинку стула и покачал головой. – Не сходится.

– Что именно? – насторожилась Натали.

– Видите ли, мадемуазель в тридцать шестом штабс-капитаном в Первом шляхетском мог быть только природный аристократ. Дворянин с родословной из Бархатной книги. И Шершневы именно таковы – древний боярский род, одна беда – род этот пресекся в тысяча восемьсот сорок седьмом году, когда умер майор Аристарх Шершнев.

– А откуда вы это знаете? – насторожилась Натали, не верившая в такого рода совпадения.

– Да, забавный случай! – улыбнулся архивариус, обнажив в улыбке крупные прокуренные до коричневатой желтизны зубы. – Я и то удивился. Приходит девушка и ни с того ни с сего начинает о Шершневых расспрашивать! А дело простое. Я сам родом из Смоленской губернии. Из-под Ельни. Наше родовое сельцо – ну, не наше, как вы понимаете, а бывшее когда-то в собственности моей семьи – называется Хотиево. А соседнее, как раз и есть Шершнево. Так я по юности лет все фамилии соседские назубок знал, с родословными и прочим всем. Оттого позже и поехал в Петроград учиться в университет. Влюблен был, знаете ли, в Клио[24] до безумия! Такая история! А вас, смею спросить, милостивая государыня, отчего Шершневы заинтересовали и почему вы решили, что кто-то из них мог служить в полку аж в тридцать шестом году?

– А давайте я вам потом объясню, – ответно улыбнулась Натали. – Вы просто посмотрите списочный состав офицеров за 1936 год, вдруг там все-таки найдется какой-нибудь Шершнев!

– Заглянуть? Ну, не велик труд, – старик встал со стула и прошел в глубину кабинета к книжным полкам. – Тэкс-тэкс, одна тысяча девятьсот тридцать шестой… – Он извлек с полки толстый том, на корешке которого золотом было вытеснено «1930–1940», и, раскрыв книгу ближе к концу, стал перелистывать страницы. – Шаганов… Шевардин… Шенкварт… Ш… Шершнев! Что за притча!

Он быстро вернулся к столу и положил перед Натали раскрытую книгу.

– Вот! А как такое возможно, я даже и сказать не могу. Шершнев Генрих Романович!

«Шершнев Генрих Романович, 1910… – прочла Натали. – Принят в полк… Производство… Внеочередное производство… Ранение… Орден… Ранение… Внеочередное производство…»

– Семь орденов и три ранения, – с уважением произнес старик, заглядывавший в книгу через плечо Натали. – Два внеочередных производства… Да, он, сударыня, форменный герой! Но Шершнев?!

– А откуда он взялся с таким званием, как думаете? – спросила Натали, вспомнив слова Свирского.

– Ну, это-то как раз просто! – отмахнулся архивариус. – Вот смотрите, принят на службу в тысяча девятьсот двадцать восьмом, то есть восемнадцати лет отроду. И сразу в звании прапорщика, а не сержанта, как если бы после гимназии. Остается один вариант – Пажеский корпус.

– Так он, думаете, из пажей?

– А тут и думать не о чем! Другое непонятно, откуда там вдруг оказаться Шершневу, если они уже почти век как… Хотя…

– Что? – насторожилась Натали.

– Возможен такой вариант. Имение ведь кому-то все равно досталось. Фамилия пресеклась, а недвижимость, права собственности перешли к другому лицу.

– И что это значит?

– Ну, если некто не может или не хочет служить под своей настоящей фамилией… Помните Атоса, Портоса и Арамиса? В русской армии, конечно, под кличками такого рода служить не пристало, но по высочайшему дозволению часто служили под фамилиями матерей, дедов и бабок или именовались по принадлежащему семье поместью.

– Выходит, он не Шершнев.

– Так получается.

– А как узнать, кому принадлежало это имение в двадцатые-тридцатые годы?

– Думаю, следует обратиться в земельное управление в Новогрудке… Или поехать в Смоленск…

– Ладно, – согласилась с очевидным Натали. – Тогда хоть объясните, как он мог попасть в Генштаб, не имея соответствующего образования?

– Ну, это-то просто! В гвардейских полках курс Академии можно было проходить без отрыва от службы. Тем более, в Петрограде, где Академия испокон века и располагается. А экзамены сдавали экстерном с очередным выпуском. Эта практика и до сих пор существует, так что ничего необычного…

* * *

Под утро приснился сон. Памятный, но давний, много лет не возвращавшийся и не тревоживший покой. И вот опять. Снова те же дурные подробности и невероятный реализм в ощущениях.

Зима, плац, батальоны в строю. Облачка пара колышутся над головами солдат, поднимаются перед лицами, стирая черты, уравнивая, окончательно превращая строй в безликую, бездушную, но хорошо организованную массу…

– Слууууушааймоюкаааманду! – голос генерала Ишеева взвивается к низкому небу, гулко отражается от краснокирпичных стен. – Раавняааайсь! Смиирна!

Копыта княжеского коня бьют в брусчатку плаца, генерал тяжело поворачивается, привстав на стременах и обозревая строй.

И сразу же начинают бить барабаны.

«Чертовы барабаны…»

Барабанная дробь, воронье карканье, мелкий редкий снег, срывающийся с низкого серого неба, словно бы выплавленного из скверного чугуна, и комендантский взвод, печатая шаг, приближается откуда-то справа. Сжимает горло, будто в предчувствии петли, и Генрих ощущает, как холодный – с запахом мороза и студеного моря – воздух режет мелкими острыми льдинками горло и легкие.

«Это жизнь, – вдруг понимает он. – И это то, что они собираются у меня отнять!»

Перед глазами проходит все действо по порядку. Зачитывание приговора, срывание погон и орденов, ломание шпаги, гнусный спектакль с расстрелом, остановленным в последнее мгновение отмашкой генерал-адъютанта Засекина, кандалы…

– Покайтесь, Генрих Романович! – предлагает Засекин. – Государь проявил милость, а вам, сударь, стоило бы проявить благоразумие. Не тогда, так сейчас!

– Передайте, что он зря оставил меня в живых…

А потом, как и всегда в этом сне, шум, громкие невнятные голоса и кровавый туман, застилающий взгляд…

* * *

Сон этот обычно ни к чему хорошему не приводил – проверено практикой. Дела шли неважно, и настроения что-то менять, не было, хоть убей. Возможно, правда, что причина крылась не в самих делах, а именно в состоянии души, которое и провоцировало все остальное, но, как говорят в России, что в лоб, что по лбу, особой разницы нет.

Расставшись с Натальей, Генрих первым делом оторвался от всех приставленных к нему хвостов, вернее парни Людвига отсекли наружное наблюдение, не сильно заботясь о том, чьи это были топтуны и зачем, и вывели командира к старенькому, ушедшему в топкую землю едва ли не до середины окон, неприметному трактиру на Солдатской улице в Гавани. Там Генрих провел следующие два с половиной часа утреннего времени, подгадав так, чтобы успеть на такси на Боровую улицу ровно в полдень. Но до встречи с Карварским и Натали было еще далеко, и Генрих заказал яичницу по-малоросски с жареным салом, помидорами, луком и сладким перцем.

Он вышел из квартиры на Малом проспекте, толком не позавтракав, если только чашка крепкого чая и пятьдесят граммов коньяка с папиросой не заменяют полноценный завтрак. Жизненный опыт подсказывал, что не заменяют, и даже более того, пустой желудок легко провоцирует депрессию, тогда как полный – склоняет к благодушию.

«И ко сну клонит, но спать мне нынче недосуг!»

– Итак! – Генрих взялся за яичницу и посмотрел на Людвига, устроившегося напротив с точно такой же порцией. – Приступай, но не торопись. Говорят, все дело в тщательно прожеванной пище!

– Это точно, – согласился Людвиг. Он неторопливо намазал масло на ломоть белого пшеничного хлеба, положил сверху кусок ветчины и, поколебавшись мгновение, добавил пластинку жирного швейцарского сыра. – Совершенно не успеваю нормально поесть, командир. Все какой-то перекус: пирожки да вариации на тему. С чего начнем?

– А какие есть предложения?

– Пункт первый: инцидент на Крюковом канале, – начал перечислять Людвиг, одновременно приступая к еде. Одно другому, в его случае, отнюдь не мешало. – Пункт второй: баронесса, ну это как бы взаимосвязанные дела, но вот вопрос об Ольге Федоровне Берг я бы предложил вывести в отдельное производство.

– Хорошо, – согласился Генрих, – пусть флотская контрразведка будет у нас третьим пунктом программы. Дальше!

– Карварский и Варламов.

– Как один пункт или два разных?

– Я бы их объединил в производстве, и по логике вещей, да и с практической точки зрения.

– Принято, дальше!

– Бекмуратов.

– Хорошо.

– Остается только профессор.

– Вот с профессора и начнем, – предложил Генрих и стал сооружать себе бутерброд на манер Людвигова шедевра. – И не забудь, времени у тебя час с четвертью. Потом я с Комаровским встречаюсь, у меня, знаешь ли, чем дальше, тем больше недоумений образовывается. Это же надо так засрать огород!

– Кстати об огороде! Я позволил себе вызвать в город еще пару звеньев, чтобы усилить группировку, а то, простите за грубость, командир, чем дальше в лес, тем больше дров!

– Пару звеньев?

– Три звена и группу огневой поддержки.

– А связь, транспорт, логистика?

– Так точно! – «поник повинной головой» Людвиг. – Штабная группа и весь третий отдел в полном составе.

– Полагаешь, все так плохо? – спросил Генрих и с удивлением посмотрел на кулинарное чудо, созданное им между делом.

– Напротив, командир! – улыбнулся довольный собой Людвиг. – Полагаю, что все просто замечательно, но кашу маслом не испортишь, ведь так?

Людвигу хорошо за тридцать. Не мальчик, а серьезный мужик, прошедший долгий путь от полевого разведчика до начальника Особого отдела «Цюрихских шершней». Среднего роста, крепкий, но не выделяющийся в толпе, спокойный и уверенный в себе мужчина. Майор Людвиг – в соответствии с прижившейся в «Цюрихском ковене» традицией носить немецкие имена. И дело тут не столько в дислокации штаба – немецкоязычный кантон, все-таки, – сколько в том, что полковника Хорна зовут Генрих. Так и повелось, что, вне зависимости от происхождения, всех окружающих Генриха офицеров звали на немецкий лад Конрадами и Германами. Однако Людвигу менять имя практически не пришлось. Он родился в Праге, и звали его Людек.

– Скажи, Людвиг, – между делом, под разговор и «конструктивную» дискуссию, яичница кончилась, а вслед за ней ушел сибирский пирог с язем, и в дело пошли сладкие пирожки, – хазары, по-твоему, евреи или нет? Мне в данном случае важен «глас народа», а не теоретические выкладки.

– Ну, – почесал затылок Людвиг, – по мне так, важнее, с кем дружишь и против кого. В этом смысле, какие же они евреи? Ты бы, командир, еще о караимах спросил! Опять же, мне, собственно, по фигу, как ты знаешь, но мою маман удар хватит, если я, положим, решу жениться на ихней девушке, – по-русски Людвиг изъяснялся виртуозно, хотя язык ему был не родной. – Это все равно, что на православной жениться. Для моей матушки любая девушка не из наших – шиксе. И этого слова, прости, командир, я тебе переводить не стану.

– Урки на каторге звали шиксами малолетних шлюх.

– Ну, значит, ты в курсе, – ухмыльнулся Людвиг. – А что тебе вдруг хазары «приспичили»?

– Ну, я вроде и сам…

– Господи, прости, командир! – возвел глаза к потолку Людвиг. – И когда ты из хазар вышел? Лет триста назад?

– Да, нет, – покачал головой Генрих, – я свой род от Яркая Мурсы веду, а он на Крым с русскими ходил в одна тысяча четыреста двадцать третьем.

– Пятьсот лет… – кивнул Людвиг, отхлебывая из кружки горячий сбитень. – И женился, небось, на русской…

– На польке по-нынешнему.

– А я о чем?

– Нет, это не личное, – Генрих тоже отхлебнул сбитня, оказалось вкусно, но странно, – это я о разных вещах думаю в преддверии встречи с Карварским.

– И что надумал?

– Даже и не знаю! – вздохнул Генрих. – Поживем – увидим… Если доживем…

* * *

«Время к полудню, пора и честь знать!» – Натали отвела взгляд от уличных часов и посмотрела на скрипичный футляр в руке. Крупный, предназначенный для альта – если знать, в чем разница, – но гораздо тяжелее.

«Скрипочка для девочки…» – она вдруг вспомнила свою первую «скрипку».

Тысяча девятьсот шестидесятый год. Ранняя осень. Деревья в золоте и багрянце. Небо чистое, голубое, солнечные зайчики играют в тихой воде… А от Никольского собора[25] к Садовой улице через Екатерининский канал по мосту идет вице-адмирал Акимов в окружении подчиненных ему офицеров. Без женщин и детей, что славно, но и без оружия – что просто замечательно. Парадные кортики, и это все, что у них есть, а у Натали «сударевская трещотка» в скрипичном футляре – верная смерть для командующего Ревельской базой флота, да и не для него одного. В тот раз вместе с Акимовым она положила еще семь человек и, что невероятно, ушла живая и невредимая. Даже не опознанная.

«Судьба…»

Натали поймала себя на том, что улыбается, и покачала мысленно головой.

«Что же я за тварь такая?»

Она отлично помнило то утро. Бешеное сердцебиение, когда шла, покачивая в руке скрипичный футляр, через сквер. Солнечное сияние, и набатный колокол в висках… А потом она увидела офицеров – черная форма, золотое шитье – и сердце застопорило бег, и пропал сводящий с ума шум в ушах. Дыхание выровнялось, и на нее сошел удивительный покой. И она улыбнулась. Улыбку свою Натали помнила до сих пор. Ее ощущение на губах и отражение в глазах встречного мужичка. Она запомнила его в деталях, невысокого, кряжистого с седеющей бородой…

Натали улыбнулась и вдохнула полной грудью благоухающий тысячей ароматов воздух ранней осени. Было тепло и солнечно. Настоящее бабье лето. И цель, как на ладони – идет, улыбается, о чем-то говорит с поспешающими за ним офицерами.

«Ну, здравствуйте, дорогой Николай Владимирович! Многие лета!» – она взбросила «скрипочку» вверх, подхватывая второй рукой и раскрывая футляр одним отточенным за недели тренировок движением.

Раз. Футляр открывается, и в правую руку выпадает снаряженный к бою «сударев». Два. Обшитая коричневой кожей коробка летит к чертовой матери, и освободившаяся левая рука змеей бросается навстречу возвратному движению правой. Три. Снять с предохранителя, переводчик огня, и «вперед с песнями»!

«Вперед с песнями» – это, разумеется, для красного словца. Она так не думала тогда. И присказку эту узнала много позже, ее любил повторять один окончательно свихнувшийся социалист-революционер. Глеб закончил художественное училище и писал странные, но производившие сильное впечатление натюрморты с оружием. «Завтрак рабочего», например: отварные картофелины, разделанная селедка, луковица и наган… Они были вместе некоторое время – Натали и Глеб – и он даже написал ее портрет. Вернее, вписал Натали в очередной натюрморт. Картина неоригинально называлась «Завтрак». Обнаженная женщина, изображенная сзади – на самом деле, в три четверти, чтобы показать часть лица и груди – сидит на табурете. Перед ней на столе чайная чашка, рюмка с водкой и пепельница с дымящей в ней сигаретой. И, разумеется, ствол – вороненая сталь браунинга на белой в голубую клеточку скатерти. Эту картину, не посоветовавшись с Натали и даже не сказав ей ни слова, Глеб Ладейкин выставил в галерее Иссерлиса на Загородном проспекте. Натали этот поступок страшно рассердил. Она порвала с Ладейкиным и больше с ним никогда не встречалась. Однако через несколько месяцев, когда Глеб уже погиб во время перестрелки в Киеве, лесопромышленник Горбунов, известный меценат и собиратель современного искусства, устроил в галерее Гутмана на Малом проспекте Васильевского острова ретроспективную выставку художников группы «Сталь». Звучало безобидно, потому, собственно, выставка и открылась, но вскоре выяснилось, что из семи выставленных художников – трое террористы. Причем один из них – речь шла как раз о Глебе – убит в перестрелке с жандармами. Случился скандал. Выставку закрыли, и работы, перекочевавшие в особняк Горбунова, снова стали недоступны широкой публике. Тем не менее, Натали на выставку сходить успела, и не зря. Стояла в центре зала, смотрела издалека на «Завтрак», на себя саму, такую незнакомую при взгляде сзади, и вдруг услышала разговор.

– Не знаете, случаем, кого изобразил Ладейкин?

– Откуда? Мы с ним не настолько близки были, чтобы он мне все рассказывал. А эта девушка, похоже, ему не безразлична была…

– И не удивительно! Посмотрите, какие линии! Грудь, плечо, подбородок… Красавица!

Говорили двое незнакомых мужчин. Судя по всему, из богемы. Возможно, художники, может быть – искусствоведы. Да, кто бы ни был!

«Красавица? Ведь, он так и сказал, красавица?»

Что ж, странная штука жизнь! То, что сказал тогда этот незнакомый мужчина, довольно сильно изменило отношение Натали к самой себе, своей внешности и своей женственности. Серьезный шаг в развитии личности. Огромные изменения. Просто революционные, можно сказать. Одна беда, революция эта запоздала, точно так же, как и все прочие русские революции, случавшиеся не вовремя и не так, как следовало бы.

«Черт! – Натали осознала вдруг, что уже некоторое время бездумно идет под мелким холодным дождем, не удосужившись даже открыть зонт. Задумалась, наверное, или еще что, но рассеянность при ее образе жизни – непозволительная роскошь. Раз, и ты уже в гостях у святых великомучеников. Или и того хуже, приобщаешься к их сонму, только без эпитета «святой»».

Натали поспешно взглянула на часики, купленные третьего дня вместе с прочими обновками в Большом пассаже, и обнаружила, что опаздывает. Вернее, опоздала. Было без четверти двенадцать, а ей еще возвращаться пешком к «Кокеру» да ехать на Боровую…

«Нет, – поняла она, – так и так не успею. Вопрос, однако, стоит ли «бежать и догонять» или уже не суетиться?»

Вариантов, собственно, было всего два: опоздать, но все-таки явиться на встречу с Карварским или «ну его!» и просто обождать Генриха на улице. И в первом, и во втором случае спешить было некуда.

Натали спокойно вернулась к автомобилю, чувствуя, однако, некое стыдное неудобство в груди, так как при любом раскладе Генрих мог подумать о ней весьма нехорошие вещи, что, учитывая их ночной разговор, было бы вполне заслуженной карой за идиотизм.

«Но как не вовремя!» – Однако и это от лукавого, «вовремя» такие вещи никогда не случаются. А тут еще и «скрипочка», как назло, нарисовалась.

«Вот же черт!»

Вообще-то, идея забрать у Куклы заначку, была правильной от начала и до конца. Бес был личностью почти мифической, даже если некоторые люди – Годун, например, – и знали, кто есть кто в подпольном зверинце. Знать-то они знали, вот только знание это носило весьма поверхностный характер. И если не использовать известных этим людям явок, то иди еще найди этого Беса, даже если знаком с ней в лицо и знаешь ее настоящее имя! Тайник у Куклы и был, если не кривить душой, последним таким местом, о котором мог знать Годун или еще кто. Ольга Берг, например. Так что, действовала Натали, обрубая хвосты, не наобум и не лишь бы как, а вполне разумно. Другое дело, что перепрятать «альт» она уже не успевала, а это значит – таскайся теперь со всем этим добром по городу до ночи, а то и до утра. Однако даже небогатый опыт – три дня на круг – совместной жизни с полковником Шершневым подсказывал, что сутки – это очень много, и случиться за это время может все, что угодно!

* * *

Наталья не пришла, и, значит, он понимал ее хуже, чем думал.

«А жаль…»

Но, с другой стороны…

«А на что я надеялся?»

Генрих еще раз прогулялся вдоль улицы, вопреки интуиции и опыту, ожидая, что Наташа все-таки появится. Но тщетно.

«Что ж… – он взглянул на часы. – Двенадцать двадцать две… Я ждал, сколько мог».

Выбросил окурок в удачно подвернувшуюся урну и повернул к дому номер пятьдесят два.

Его ждали. Наверняка видели, как он прогуливается вдоль домов, то по одной, то по другой стороне улицы. Гадали, небось, «что за притча»? Но он им отчетом не обязан, ведь так?

– Добрый день, Генрих Романович! Вы один? – обыскивать не стали, но вопрос задали, и, следует заметить, по существу.

– Пока один, – кивнул Генрих, снимая пальто. – Возможно, позже к нам присоединится баронесса фон Мантейфель. – Он повесил на вешалку шляпу и шарф и вопросительно посмотрел на встречавших.

– Вам наверх, – указал на лестницу один из мужчин.

«Любит Карварский верхние этажи…»

* * *

Машину она оставила на Екатерининской улице – просто не смогла вспомнить, есть ли места для парковки на Боровой, – и к месту встречи пошла по Меркулову переулку. Но не дошла. Только свернула с Екатерининской, как мимо проехали два черных авто с окнами, задернутыми шторками.

«Это что еще за извращения?!» – неприятно удивилась Натали, привычно изготавливаясь к бою, но внешне ничем к себе внимания не привлекла. С ноги не сбилась, головой крутить не стала. Шла, куда шла, не быстрее, но и не медленнее. Естественным шагом, с маской нормальной для Петрограда повседневной озабоченности на лице.

Между тем, первая машина свернула направо, на Боровую, а вторая остановилась, не доезжая до поворота. И сразу же из нее вышли несколько мужчин в темных плащах. Двое едва ли не бегом проследовали в подворотню, откуда, верно, начинались сквозные дворы, тянущиеся до самой церкви, а значит, и до черного хода из дома пятьдесят два. А двое оставшихся рассредоточились по переулку. Один остался на углу, другой стал прохаживаться у подворотни, в которую убежали его приятели.

«Похоже, мне опять «свезло»! А вот Генриху – нет!» – Натали неторопливо пересекла улицу, вошла в арку ближайшей подворотни, но, скрывшись из виду, действовала так быстро, как только могла. Через семь минут она уже пряталась на крыше одного из ближайших к дому епархиального братства церкви Покрова Пресвятой Богородицы зданий и могла наблюдать процедуру захвата, что называется, «невооруженным глазом».

«Надо же, какая ирония судьбы! – со стороны Боровой улицы к дому номер пятьдесят два подъехали еще два автомобиля, и около одного из них покуривала «на холодке» Ольга Берг. – Папочку своей сестренки арестовывает и сама того не знает!»

Дверь открылась, и оперативники контрразведки вошли в дом.

«Ну, вот и все. Эпизод завершился, и Бог с ним…» Но, как выяснилось, ничто еще не кончилось. Все только начиналось.

Едва додумав предыдущую мысль, Натали уже неслась как угорелая к своему «Кокеру». Она успела как раз вовремя, чтобы выехать окружным путем на Боровую и заметить в транспортном потоке, вливающемся в Лиговский проспект, последний из идущих колонной черных «Кочей». Те самые авто. Большие, военного образца, с зашторенными окнами.

«Что я делаю?» – спросила она себя, но вопрос «прозвучал» лишь проформы ради. Она знала, что делает, и отказываться от задуманного не собиралась.

Глава 7

Гальярда[26]

Генрих услышал донесшийся снизу весьма характерный шум как раз в то мгновение, когда отказывался от выпивки и предлагал Карварскому перейти к делу.

– Вы слышите? – спросил он, вынимая из кармана паспорт на имя Шершнева и стирая с него свои отпечатки. – Ваших рук дело?

– Нет! – Карварский прислушался и побледнел.

Генрих услышал топот ног в коридоре и выбросил паспорт в мусорную урну. Дверь распахнулась.

– Всем стоять! Руки за голову! – в помещение ворвались несколько мужчин в штатском: плащи, шляпы, кожаные перчатки. Вооружены револьверами и короткоствольными пистолетами-пулеметами. – К стене! Стоять!

– Что происходит? – спросил по-немецки Генрих.

– Руки за голову! – потребовал мужчина с десантным «сударевым» в руках.

– Я вас не понимаю! – поднял руки вверх Генрих. – Я не говорю по-русски. Вы говорите по-немецки?

Но его не слушали, его обыскивали. Рядом возмущался произволу и пугал разными затейливыми ужасами Карварский.

– Следуйте за мной! – приказал мужчина с автоматом, когда содержимое карманов Генриха перекочевало в портфель одного из налетчиков.

– Я не говорю по-русски! – в десятый раз повторил Генрих, не тронувшись с места. – Я вас не понимаю! Кто вы? Я требую присутствия консула Швейцарской Конфедерации!

– А если по уху? – поинтересовался мужчина.

– Ты что же, русская свинья, даже по-человечески говорить не умеешь? – поинтересовался Генрих, он знал, что провокация сработает.

– Да, ты! – замахнулся мужчина.

– Отставить! – приказал другой, подходя. – Господин… э… – начал он по-немецки.

– Хорниссе! – подсказал Генрих. – Генрих Хорниссе, гражданин Швейцарской Конфедерации.

– Вообще-то, у меня другие сведения, – усмехнулся мужчина, но продолжал говорить по-немецки. – Однако бог с вами, полковник! Хорниссе так Хорниссе. Вы арестованы, герр Хорниссе, по обвинению… Впрочем, обвинение мы уточним позже. А пока вы арестованы. Следуйте за мной, или мы вас понесем, предварительно переломав руки и ноги. Вы понимаете?

– Вполне, – кивнул Генрих и пошел, куда ему велели.

* * *

Судя по тому, что там крутилась Ляша, захват производила контрразведка флота, но какого беса не поделило Адмиралтейство с Карварским, то есть с Министерством внутренних дел, оставалось только гадать. Однако на догадки у Натали не оставалось досуга. Сначала она неслась как оглашенная по лестницам, проходным дворам и мощенным торцовым камнем переулкам, рискуя сломать себе к чертям собачьим ноги, бегая на высоченных, совсем для других целей сработанных каблуках. Потом моталась по городу, снова же рискуя, но уже тем, что сделает аварию или потеряет из виду колонну служебных «Кочей». Однако обошлось: и машину не угробила, и флотских не упустила, проследив до неприметного особнячка, спрятавшегося за глухой кирпичной стеной, в самом конце Вяземского переулка, буквально в нескольких домах от набережной Малой Невки.

«Ого! – оценила она ситуацию, проскакивая мимо закрывающихся стальных ворот на Песочную набережную, – Да, у них тут все, как у больших! Не просто так конспиративная дачка – с секретными агентессами покувыркаться, а настоящий опорный пункт!»

Такой объект «на ура» не возьмешь. Тем более, в одиночку. Но и отдать им Генриха без боя Натали не могла. Просто не хотела. Оставалась вероятность того, что к ночи мореманы угомонятся и в большинстве своем разъедутся по домам. Тогда можно будет достать из багажника «скрипочку» и…

«Отыметь господ контрразведчиков …! Впрочем, – вспомнила она, пристраивая «Кокер» между двумя припаркованными автомобилями метрах в двухстах от ворот особнячка, – у них там еще и дамочка затесалась, но мы ради равенства полов исключения для Ляши делать не станем! Уравняем, так сказать, капитан-лейтенанта Станиславскую в правах».

С того места, где она пристроила свой автомобиль, особняк почти не просматривался. Его закрывали густо разросшиеся деревья. Видела Натали одну лишь каменную стену, отделявшую участок «дачки» от тротуара в Вяземском переулке, да железные механические ворота, закрывавшие въезд на охраняемую территорию. А то, что территория охраняется, Натали поняла уже через пару минут. Во-первых, она рассмотрела, что поверх стены на стальных кронштейнах подвешена спираль Бруно. А во-вторых, вспомнила, что видела в проеме ворот собаку на поводке. Восточноевропейскую овчарку, для точности. Так что остальное можно и домыслить.

«Эх, – подумала, балансируя на грани отчаяния, – еще бы хоть пару рук с винтовкой, и можно было бы…»

Ее отвлек стук в стекло. Тихий, аккуратный, можно сказать, вежливый. Справа от «Кокера», между машинами, прятался человек: молодой мужчина в кепке и куртке из пальтовой ткани. Он смотрел на Натали, подняв перед собой обе руки. Демонстрировал, так сказать, добрые намерения.

Стараясь не делать резких движений, Натали достала пистолет и сняла его с предохранителя. Мужчина следил за ней глазами, но не двигался.

– Отлично! – Натали бросила быстрые взгляды в зеркало заднего вида и по сторонам, но ничего подозрительного не заметила. – Открываю!

Она нагнулась вперед и, не выпуская мужчину из поля зрения, приоткрыла окно. Совсем немного. Только чтобы можно было говорить.

– Я вас слушаю.

– Наталья Викторовна, – успокаивающе улыбнулся мужчина, – если вы приехали выручать Генриха Романовича, вы в этом не одиноки.

По-русски он говорил скверно, с сильным скандинавским акцентом, но сказать, кто он таков, Натали, пожалуй, не взялась бы. Мало ли на севере Европы блондинов? Их и на юге полно!

– Кто вы? – спросила Натали.

– Лейтенант Густафссон, сударыня, – чуть поклонился мужчина. – Вторая тактическая группа.

– Чья группа?

– «Цюрихские шершни», сударыня. Мы не здешние, мы командира прикрываем.

– И много вас?

– Некорректный вопрос, – вежливо улыбнулся лейтенант Густафссон. – Пойдете с нами или со стороны посмотрите?

– Атакуете?

– Непременно.

– Как скоро?

– Да, вот прямо сейчас! – пожал плечами мужчина. – Договорюсь с вами о взаимодействии и начнем. Чего тянуть?

– У них там человек десять.

– Не менее пятнадцати.

– И вы?..

– И мы, – кивнул он в ответ.

– Ладно, тогда я с вами.

И в самом деле, чего тянуть? Был бы Густафссон агентом контрразведки, они уже минуты две как совсем по-другому беседовали бы. А так, что ж! Даже любопытно, чего стоят все эти «серые гуси» в реальном деле!

* * *

Скорее всего, налет осуществили люди из контрразведки флота. Генрих понял это по нескольким репликам оперативников и мелькнувшему за стеклом одной из ожидавших на улице машин знакомому лицу. Ольга Берг, и в самом деле, оказалась хорошей притворщицей, но все остальные в ее «балагане» актерствовали из рук вон плохо. Они даже не попытались украсить дело какими-нибудь – пусть даже самыми неказистыми – атрибутами законности. Действовали напористо, грубо. Эффективно, но по-бандитски, со всеми вытекающими из этого обстоятельства следствиями, главное из которых – спешка. Морячки торопились. Возможно, и даже, скорее всего, они опасались ответной реакции «соседей». МВД, например, или Корпуса жандармов. Однако – и это главное – они решились на захват самого Карварского. Человека, облеченного немалой властью, да к тому же имеющего статус министра. Означать это могло одно. Флотские играют ва-банк. Отступать им некуда, и действовать они будут соответственно.

«Скверно! – получалось, что Людвигу, оставшемуся теперь «старшим по команде», придется принимать непростые решения, в том числе и политические. Самостоятельно. – Но каковы морячки! И где, черт возьми, носит мою Наталью?!»

Сопротивляться не имело смысла. Генрих позволил себя обыскать, выражая возмущение ровным голосом – для протокола – и только по-немецки. Вышел из дома, окруженный настороженно зыркающими по сторонам оперативниками, сел в машину с задернутыми шторками на окнах, устроился поудобнее между двумя крупного сложения охранниками и закрыл глаза. Ему было чем заняться на пути в «узилище». Следовало обдумать кое-какие факты и обстоятельства. Осмыслить их в контексте других фактов и обстоятельств, понять, принять решение. А тут, благодаря флотской контрразведке, и досуг очень кстати образовался. Сиди себе в теплом салоне автомобиля, дремли, думай. Этим он и занимался, так что время поездки не пропало даром и прошло быстро. Генрих и не заметил, как исчез в потоке прошлого целый час жизни.

– Итак? – спросил он по-немецки, оказавшись в комнате для допросов. Его не били пока. Не связали, хотя и сковали руки наручниками. Посадили на привинченный к полу табурет, поставив за спиной крепкого парня, следить за телодвижениями, и все, собственно.

Просторная комната без окон, но зато с зеркалом в боковой стене. Табурет, стол у противоположной стены, два стула. За столом двое: мужчина и женщина.

– Итак?

– Ваше имя, звание, гражданство? – вопросы задает Ольга. По-русски. Мужчина смотрит на Генриха и до времени молчит.

– Baryshnia, я не понимаю по-русски!

– Ваше имя, звание, гражданство? – на этот раз по-немецки спрашивает Ольга.

– Вы не представились, барышня! – Генрих знал, его люди не спят, но пока Людвиг свяжется с Бекмуратовым или еще с кем-то из контрагентов, здесь, в секретном подразделении флота, могли произойти весьма драматические изменения. Все вплоть до убийства, а посему имело смысл тянуть время, но не обострять. Опыт – а он, как говорил поэт[27], сын ошибок трудных – подсказывал, что, начав применять силу, некоторые вполне вменяемые с виду люди очень скоро находят себя лицом к лицу с окровавленным трупом. Запытать человека легко, добиться, чтобы он говорил правду, – трудно. И нет ничего удивительного в том, что люди сплошь и рядом выбирают самые простые решения.

«Тупицы и лентяи!»

– Если я представлюсь по всей форме, у вас останется один путь – официальное делопроизводство. А оно грозит вам, Генрих Романович, большими неприятностями, – заговорил мужчина. По-немецки он изъяснялся сносно, но по всему выходило – работает не на германском направлении.

– И, тем не менее, я рискну. Ольгу Федоровну я уже знаю, так что госпожа Станиславская может не беспокоиться, а вас – нет.

– Капитан первого ранга Зарецкий Лев Константинович, начальник контрразведывательного управления Балтийского флота. Вы удовлетворены?

– Удостоверение, пожалуйста.

– Оно на русском языке.

– Покажите.

Мужчина встал, подошел к Генриху и, вынув из кармана, раскрыл перед ним удостоверение, затянутое в бордовую с золотым тиснением кожу.

– Теперь мы можем перейти на русский язык?

– Можем, – кивнул Генрих и обернулся к зеркалу. – Для протокола. Отметьте, будьте любезны, что русский язык я выучил в детстве от своей няни Арины Родионовны.

– Издеваетесь?

– Развлекаюсь, – улыбнулся Генрих.

– Итак, ваше имя, звание, гражданство? – задал вопрос Зарецкий, возвращаясь к столу.

– Генрих Хорниссе, гражданин Швейцарской Конфедерации, воинского звания не имею.

– Однако вы известны, как полковник Хорн, разве нет?

– А Петр Константинович – как государь-император, и что с того?

– Допустим, – капитан достал из кармана и положил на стол российский общегражданский паспорт, неторопливо пролистал страницы. – Однако, согласно этому документу, вы, сударь, находитесь в русском подданстве, и зовут вас Генрих Николаевич Шершнев.

– Для протокола! – Генрих снова повернулся к зеркалу и смотрел туда, в зазеркалье, словно мог видеть тех, кто прячется в комнате за стеной. – Это подлог и инсинуация. Паспорт мне не принадлежит, моих отпечатков на нем нет.

– И в самом деле! – Зарецкий словно бы даже обрадовался. – И бог с ним! Вы ведь не тот Шершнев, что в паспорте. Вы не Николаевич, а Романович!

– Слишком много слишком сложных русских имен, – покачал головой Генрих. – Я запутался. Попробуйте объяснить простыми словами, о чем мы, собственно, говорим? Вы обвиняете меня в подделке документов?

– Нет, я обвиняю вас в том, что вы, сударь, государственный изменник, предатель и подлец, лишенный решением военного трибунала званий и наград и приговоренный к бессрочной каторге. Я обвиняю вас в том, что вы бежали с каторги, убив при этом одиннадцать человек, в том числе нескольких жандармов и офицеров при исполнении. То есть в дополнение к прошлым вашим винам вы также убийца и беглый каторжник. И этого вполне достаточно, чтобы вздернуть вас по решению военно-полевого суда, а состав его согласно Уложению о военно-полевых судах на Императорском военно-морском флоте может ограничиваться двумя старшими офицерами. Я – капитан первого ранга, Ольга Федоровна, – вежливый кивок в сторону женщины, – капитан-лейтенант. Как полагаете, можем мы вас повесить?

– Не можете! – Генрих едва не улыбнулся, поняв, откуда у этой истории «ноги растут». Капитан почти слово в слово пересказал один печальной памяти оперативный документ, гулявший лет двадцать назад по просторам империи, от одной «право имеющей» конторы к другой и обратно.

– Это отчего же?

– А оттого, милостивый государь, – улыбнулся Генрих, что нет и никогда не было такого человека – Генриха Романовича Шершнева. И суда над ним не было. И на каторге он не сидел, а значит, с нее и не бежал. Шершнев – фантом. Идите и поищите, господин флотский дознаватель, свидетельство о рождении этого Шершнева! Запись в церковной книге? Решение суда? Кого вешать-то станете? Анонима, которого вы по ошибке приняли за беглого преступника, имени которого даже не знаете?

– Вы будете отрицать, что служили в Первом шляхетском полку? – подался вперед капитан Зарецкий, глаза его сузились, скулы побледнели. Он еще ничего не понял, но – не дурак – уловил самую суть.

– Нет, – покачал головой Генрих, – Не буду. Служил. Но вам, сударь, придется побегать в поисках людей, которые могли бы это подтвердить.

– Найдем.

– Но не сегодня, а время, между тем, уходит.

– Мы не торопимся.

– Торопитесь! – возразил с улыбкой Генрих. – Вы не забыли, случаем, кого арестовали вместе со мной? Вы уверены, что за домом не велось наблюдение и о случившемся не доложено по инстанции?

– Стоп! – поднял руку Зарецкий. – У нас есть записи в архиве полка, экзамен в Академии…

– Нет!

– Объяснитесь.

– Из полкового архива вы сможете узнать, что там с 1928 по 1936 год служил некто Шершнев. Но! Во-первых, вопреки записям, Шершнев не фигурирует ни в одном наградном деле. Кого же тогда награждали теми орденами, которых потом лишили? Не знаете? Хорошо. Пойдем дальше. Шершнев не сдавал экзаменов в Академию. И, в-третьих, откуда он вообще взялся этот Шершнев и какое отношение ко всему этому имею я?

– Мы найдем свидетелей.

– Найдете.

– Есть еще ваш портрет работы Серебряковой… – вступила в разговор Ольга.

– То ли мой, то ли нет.

– Но моя матушка может стать важным свидетелем… – Кокетливая улыбка.

– Свидетелем чего? – Генрих смотрел на нее с жалостью, при других обстоятельствах она могла стать его дочерью. – Она была моей женой, Ольга Федоровна, но вот Шершневой она никогда не была. Созвонитесь с ней, спросите. Посмотрим, что она ответит. Но если и ответит… Вы понимаете, госпожа капитан-лейтенант, что ее свидетельство поставит в крайне неловкое положение вашу сводную сестру, которую вы до сих пор считали родной?

– Даже так? – усмехнулся Зарецкий. – Какой мелодраматический поворот! Браво, полковник! Вы не будете возражать, если я пока буду вас так называть? Настоящего-то своего имени вы не называете… Или все-таки назовете? – Зарецкий достал пачку голландских сигарет и протянул Станиславской. – Ольга Федоровна, как считаете, сможем мы разговорить нашего господина Н. или нет? Свидетелей мы могли бы и позже к делу подверстать…

– Совершенно с вами согласна, Лев Константинович! – По внешним признакам подброшенная Генрихом «горсть вшей» никакого неудобства капитан-лейтенанту не причиняла. Услышала, даже глазом не повела. – В любом случае, следует попробовать. Попытка ведь не пытка, – улыбнулась она, закуривая, – не правда ли, Генрих Романович?

«Н-да, похоже, я влип: дамочка-то не просто так актриска, она на всю голову больная!»

– Дело ваше, господа! – держать лицо Генрих умел, недаром слыл отменным игроком в покер. Другое дело, как долго ему позволят это лицо иметь. – Дело ваше, – повторил он, рассматривая контрразведчиков, безмятежно покуривавших за столом, словно хрестоматийная парочка из голландских фильмов после обязательной постельной сцены. – Но учтите, обратной дороги не будет.

– Пугаешь, старый хрыч? – Ольга встала из-за стола и неторопливо пошла к нему. Довольно высокая, хотя и ниже Натальи. Фигуристая, если иметь в виду грудь и бедра, длинноногая. Таким женщинам идут длинные узкие юбки и приталенные жакеты, но и покачивание бедрами при ходьбе на высоких каблуках кое-что добавляло к портрету Ольги Берг.

– Напоминаю!

– И зря! – она с ходу ударила его по ушам. Без подготовки, не меняя выражения лица. Таким же, «заинтересованно вежливым» оно оставалось и тогда, когда, пережив приступ острой боли, Генрих открыл глаза.

Он лежал на полу, а она склонялась над ним. Дымящаяся сигаретка в углу пухлых губ, взгляд целеустремленный, безжалостный.

– Больно тебе, старче? – голос чистый, произношение интеллигентное. – Страшно тебе, старче?

– В куклы не доиграла? – спросил Генрих. – Или оргазма не испытываешь?

– Да, – кивнула женщина, – все дело в оргазме.

На этот раз удар пришелся между ног. Не слишком сильно, но точно и к тому же острым носком туфли. Так что следующие несколько минут Генрих провел, держась руками за яйца и матерясь в три этажа. Но он был уже в полном сознании – боль как раз начала отпускать, когда за стенами камеры пыток что-то грохнуло, сильно и знакомо, а вслед за тем раздались выстрелы. Слышно их стало, правда, не сразу, да и то, как сквозь вату, но все-таки Генрих услышал, и означать это могло одно – стреляли уже совсем рядом. В доме. И не из пистолетов.

* * *

«Сейчас!» – она увидела темно-коричневый «сааб», позволила ему отъехать метров на сто пятьдесят вперед и плавно тронулась за ним. Движения на набережной почти не было – тихие окраины, застроенные особняками, – и Натали отстала еще метров на двадцать-тридцать. Ей нужно было сохранять дистанцию, чтобы не нарушить план, но и не выбиться из ритма. Она не знала, кто эти люди, так профессионально прикрывающие Генриха, однако надеялась, что не ошибается ни в предположениях относительно того, кто они такие, ни в своем скоропалительном решении «поучаствовать».

«Импровизация…»

Так и есть. Импровизация. Авантюра. Случай. Но случай случаю рознь. И в этот раз сердце подсказывало, упустишь, второго не будет. Два раза удачу не предлагают. Не взял, не попробовал взять – пеняй на себя!

«Сааб» свернул направо.

«Время пошло!»

Взрыв она услышала как раз на повороте, а в следующее мгновение, оказавшись в створе Вяземского переулка, увидела и его «причину». Источник многих огорчений Российского флота все еще стоял посередине проезжей части с трубой противотанкового гранатомета на плече.

«Ну, не мне его судить…»

Гранатометчик отбросил дымящуюся трубу и упал на асфальт, поспешно откатываясь в сторону, а к особняку, скрытому от Натали высокими деревьями, уже бежали люди с десантными автоматами и штурмовыми винтовками. Немного. Человека три, но из подъехавшей с противоположной стороны «волжанки» тут же выскочили еще двое.

– Внимание! – крикнула Натали, нажимая на газ.

– Готов! Готов! – раздалось из-за спины, где сидели десантники.

Машина рванула вперед, резко, почти мгновенно сокращая дистанцию.

– Пошли! – Натали резко затормозила, разворачивая машину юзом поперек переулка, распахнула водительскую дверцу и рывком вылетела наружу.

За деревьями – на территории базы флота – и в переулке уже вовсю стреляли. Слышны были автоматные очереди, трескучие пистолетные выстрелы, громыхание штурмовых винтовок.

Перекатившись через плечо, Натали почти сразу увидела первую цель. Оказывается, на противоположной стороне переулка у флотских тоже был припасен сюрприз. Из скромного, нежилого на вид домика, спрятавшегося за живой изгородью – сирень, надо полагать, – начали стрелять, едва она успела выскочить из «Кокера». Первая пуля разбила стекло в задней левой дверце, – десантник едва успел покинуть салон автомобиля, вторая ударила в асфальт недалеко от того места, куда приземлилась Натали.

«Вот же!..» – она вскинула автомат и дала очередь. Короткую и неприцельную, но ничего более разумного она сейчас все равно предпринять не могла. Выстрелила, откатилась, выстрелила еще раз. Метнулась вперед, в мертвую зону, лежа на спине, выхватила из кармана гранату, выдернула чеку, произнесла мысленно «раз-два-три» и швырнула гранату навесом через голову, через кусты.

Рвануло почти сразу, и несколько осколков с неприятным шорохом прорубились сквозь живую изгородь над головой Натали. «Тзень» – один из них распорол капот автомобиля, «джирк» – другой разрезал дорожное покрытие в полуметре от ее ноги.

«Могло быть и хуже!» – Она вскочила на ноги и полоснула длинной очередью по окнам, а потом – когда магазин опустел – уронила шмайсер под ноги и выхватила из кармана вторую гранату. Рычаг она снова держать не стала, а просто выдернула чеку и швырнула стальной шар в разбитое окно. Времени на маневры, таким образом, не осталось, но ей и не надо было. Она упала под кусты, переждала взрыв, сменила в автомате магазин и рванула вслед за атакующими туда, где должен был находиться Генрих. Но здесь ей и делать-то ничего не пришлось. Она шла вслед за диверсантами Генриха, а те за своей спиной живых не оставляли. Единственный раненый, встреченный Натали, был из «своих», и другой «свой» как раз оказывал ему первую помощь.

* * *

– Стреляют! – прохрипел Генрих, стараясь подавить тошноту и встать на ноги. Со скованными руками это и вообще непросто, со звоном в ушах и болью в паху – и того сложнее.

– Молчать! – бросила ему Ольга.

Таким тоном отдают приказы псам. «Лежать», «стоять», «подать голос». Скверный тон, но ей, и в самом деле, было не до Генриха. Стало вдруг, и не ей одной. Зарецкий тоже вскочил и даже револьвер из наплечной кобуры вытащил, словно собрался воевать.

«Ну, ну…» – Генрих сумел-таки встать на колени и, опершись на руки, начал понемногу приподниматься, но в этот момент вдребезги разбитое выстрелом зеркало с треском обвалилось на пол и из открывшегося провала раздался властный голос.

– Не дури, мужик! – сказали из мглы по-немецки. – Ствол брось, руки подними! И вы, барышня, руки тоже покажите, пожалуйста.

И тут же раздался выстрел. Генрих оглянулся через плечо и успел увидеть, как падает спиной вперед здоровенный охранник, так и не выпустивший из руки какой-то длинноствольный револьвер.

– Я же сказал, не дурить!

Зарецкий ситуацию оценил правильно. Револьвер бросил на пол, правда, недалеко – видно, все еще на что-то надеялся – и поднял руки, поворачиваясь к разбитому окну лицом.

– Просто для сведения, – сказал он ровным, пожалуй, несколько утрированно спокойным голосом, – вы только что совершили целый ряд уголовных преступлений, караемых по законам империи…

– Заткнись! – А вот этого голоса Генрих здесь и сейчас услышать никак не ожидал. – Генрих, ты как?

– Скорее сяк, чем как, – тяжело выдохнул он, выпрямляясь. – Но жив, и это радует!

– Меня тоже! – Наталья впрыгнула в комнату, качнулась на высоких каблуках, но устояла. В одной руке «стечкин», в другой – браунинг FN. – Здравствуй, Ляша! Это она тебя так?

– А что видно? – непроизвольно опустил Генрих взгляд к ширинке.

– У тебя кровь из ушей идет, но я так понимаю, по яйцам тебе тоже досталось?

– У нас, в России, без этого никак! – улыбнулся Генрих, хотя какая уж там у него вышла улыбка, он не знал. Догадывался, что никудышная. – Не убивай… пока! – остановил он Наталью. – Людвиг, ты там?

– Я здесь, – Людвиг вошел в комнату, как нормальный человек, через дверь.

– Что со временем?

– Его нет!

– Ну, вот, – обернулся Генрих к Зарецкому, морщась от боли в паху, – слышали? Нет времени.

– Я ничего не скажу!

– Тата, выстрели ему в колено, пожалуйста! – попросил Генрих, и тут же раздался выстрел.

Зарецкий заорал и грохнулся на пол.

«Нет, не полевой агент, кабинетная крыса!» – оценил Генрих телодвижения капитана первого ранга и его беспомощный мат.

– Следующая пуля в живот, – Генрих не был уверен, что это сработает, но и не попробовать не мог. – Кто приказал произвести арест?

– Я…

– Наташа, в живот…

– Подождите! – взмолился Зарецкий. – Так дела не ведут!

– В кабинетах, – согласился Генрих, – а мы на фронте. Наташа…

– Адмирал Чаромный!

– Подожди, Тата! Пусть еще поживет. В чем смысл?

– Лаговского ослабить, – тяжело выдохнул Зарецкий, пытавшийся зажать руками рану, из которой хлестала кровь. – Без Карварского и Варламова, без их связей…

– Зачем это Адмиралтейству?

– Ассигнования на флот, – объяснил Зарецкий. Он торопился, понимая, что его время уходит вместе с кровью. Лицо побледнело и лоснилось от пота, в глазах ужас. – Лаговский решил урезать ассигнования на сорок процентов и отменить большую кораблестроительную программу…

– Но я-то тут при чем? – возмутился Генрих, обнаружив такую несусветную глупость там, где предполагал найти настоящее византийство – трехмерный заговор, спрятанный в другом, уже четырехмерном заговоре.

«Господи, прости, они еще худшие идиоты, чем я думал! Вавилон, какой-то, а не Россия!»

– Вы наемник с дурной репутацией. На вас в контрразведке досье еще с сорок четвертого года заведено. И в нем меморандум Локшина…

– Да, да, – кивнул Генрих, – я помню: убийца, каторжник, государственный преступник… Вы хоть понимаете, что вам теперь конец?

– Я…

– Ладно! – остановил его Генрих. – Она в курсе этих пакостей? – показал он на Ольгу.

– Да.

– Уходим! – приказал Генрих. – Этого оставить, – кивнул он на Зарецкого. – Дамочку берем. Ната, душа моя, врежь ей куда-нибудь побольнее и тащи. Карварского оставьте здесь, пусть сам разбирается, и кто-нибудь снимите наконец с меня наручники!

* * *

Выглядел Генрих неважно. Даже хуже, чем в ночь после покушения. И это ему еще, считай, повезло. Ляша, судя по всему, только разогревалась, объясняя «доходчиво», кто в доме хозяин. Вот когда и если капитан-лейтенант Станиславская взялась бы за Генриха по-настоящему, тогда – ой. Минут через двадцать или через час Генрих наверняка выглядел бы куда хуже.

«Или не выглядел вовсе. Возможно и такое. А еще контрразведка флота! Упыри какие-то, других слов нет. Только мат!»

Но материться ей отчего-то надоело. Устала, наверное.

– Давай, оставим разговоры на потом! – Генрих открыл холодильник, заглянул, хмыкнул с удовлетворением и, вытащив бутылку водки, пошел из комнаты. – Заберусь сейчас в ванну, – сказал через плечо, – буду возвращать себе душевное равновесие.

Ушел в коридор, хлопнул дверью ванной комнаты.

«По сути, прав, но…»

Вот именно, что «но». Он ей ничем не обязан, скорее, наоборот. Она ему… Что ж, может быть, и обязана, однако никогда не признается. Ему уж точно, да и себе не следовало бы: чувство вины разъедает душу.

«А привязанность превращает в болонку!»

В гостиной нашлось подобие бара. Небогато, но не ужасно. Пожалуй, даже наоборот. Нынешняя конспиративная квартира удобствами не уступала апартаментам на Васильевском. Двухэтажный дом в Сосновом бору, прямо на краю того самого бора, на границе дюн. Из окон вид на море и лес, внутри скромно, но отнюдь не бедно. Чисто и уютно, по-домашнему опрятно, и, что называется, «на ходу».

– Кто-нибудь хочет выпить? – спросила в пространство.

Ответа не последовало. Если ее и слышали, отвечать не собирались. Эта часть дома принадлежала им двоим: ей и Генриху.

«Генриху и его шалаве…»

Натали открыла бутылку старки, взглянула мимолетно на этикетку – «ржаная… двенадцать лет выдержки… бочки из-под портвейна… листья яблони и груши…» – плеснула в стакан на треть. Закурила, рассматривая стакан на свет, понюхала, выпустив дым первой затяжки. Водкой не пахло, скорее, коньяком и яблоневым садом.

– А что?! – спросила вслух. – Не чужие, чай, люди, ведь так?

Отпила из стакана. Кивнула одобрительно. Долила стакан до половины, прихватила пачку папирос и пошла искать ванную комнату. Третья дверь – как третье желание – оказалась «той самой дверью». За ней было жарко, в подсвеченном желтыми, «солнечными», лампами воздухе плавал пар.

– Не помешаю?

Генрих сидел в огромной чугунной ванне, стоявшей посередине облицованного метлахской плиткой помещения. В печке-голландке, за чугунной дверцей, трещал огонь. Дышал жаром разожженный камин. Пламя плясало, стреляя и потрескивая, на березовых поленьях. Генрих курил. Смотрел устало, молчал.

– Ладно, – кивнула Натали, – не обижайся, уйду.

– Оставайся, раз пришла. Места вполне хватит на двоих.

– Тогда я, пожалуй, разденусь…

– Ну, это логичный шаг, нет? – усмехнулся Генрих. – Спасибо!

– За что? – не поняла она.

– Ты пришла.

– Ерунда… Ольга ведь не твоя дочь?

– Нет.

– А?..

– Сначала сними бюстгальтер и трусы.

– Да, да, конечно! – заспешила она и вдруг поняла, что ведет себя, как последняя дура. – Ты из меня веревки вьешь! А ты знаешь, кто я?

– Какой ответ тебя устроит? – пыхнул он дымом. – Баронесса Цеге фон Мантейфель? Идейная анархистка? Террористка? Кличка Бес, не так ли?

– Знаешь, – кивнула Натали, успокаиваясь. – Все-то ты знаешь, Генрих… Хорошо, я сниму бюстгальтер.

– У тебя красивая грудь.

– Ерунда! – отмахнулась она, отбрасывая бюстгальтер в сторону. – Дурацкая лесть! Маленькая…

– Как раз под мою руку, – улыбнулся Генрих.

– Не ври! – возразила она. – Под твою руку целого размера не хватает…

– Не придирайся к словам!

– А ты не ври!

– Я не вру, Тата, – покачал он головой. – Просто мы смотрим на одни и те же сиськи разными глазами. Тебе сколько лет?

– Двадцать три, ну почти двадцать четыре.

– Когда день рождения? – он смотрел на нее, и усталость стекала с его лица, как грим.

– Двадцать пятого декабря.

– В Рождество! Ну, надо же!

– Это не православное рождество!

– Если честно, мне не важно. А ты что, православная?

– Кальвинистка! – фыркнула Натали и, отпив из стакана, полезла в горячую воду. – Вот странно, – сказала она, опускаясь в воду, – я вроде только что метрах в пяти от тебя была…

* * *

В дверь постучали. Интеллигентно, но настойчиво.

– Да! – крикнул Генрих. Ему никого не хотелось видеть, кроме Натальи, разумеется, но как раз она-то была сейчас с ним, а значит… – Да! – подтвердил он свое прежнее решение.

Дверь медленно отворилась, и спиной вперед в ванную комнату вошел Людвиг.

– Буквально на минуту, но она мне нужна.

– Входи и говори, – вздохнул Генрих. А что еще он мог сказать? Людвиг просто так нарушать его покой не станет.

– Бекмуратов возмущен. Это он просил передать. Приносит свои глубочайшие извинения. Разгром флотской базы принимает на себя, но с адмиралами связываться не хочет. Просил передать дословно. «Не сегодня. И, по-видимому, не завтра». Рекомендует день-два побыть на нелегальном положении. Возникли проблемы с военной полицией, прокуратурой и Министерством финансов.

– Сукин сын! – Но, разумеется, это всего лишь эмоции. По большому счету, Бекмуратов прав – нечего размахивать красной тряпкой перед взбесившимся быком.

«Не коммунист, чай!»

– Не без этого! – согласился Людвиг. – Но это наш сукин сын, командир.

– Я не столь оптимистичен! – Генрих взглянул на Наталью. – А ты что думаешь?

– У Бекмуратова репутация очень умного и очень хитрого господина, – Наталья говорила медленно, взвешивая слова. – Из полевых агентов, не трус и не самодур. Осторожен.

– Закончил юридическую школу в Новогрудке и специальный факультет Общекомандной академии, – мягко добавил Людвиг. – Но дело в том, что он вложился в проект профессора по-полной. С этого поезда ему уже не соскочить.

– Играет ва-банк?

– Именно это я и хотел сказать.

– Это все?

– Нет. Прибыл гонец от профессора. Ваши два ящика – он сказал, вы знаете, о чем речь – прибудут завтра утром. Я доставлю их сюда, или есть другие распоряжения?

– Привози. Еще что-то?

– Да, – подтвердил Людвиг. – Профессор просил передать, он начинает в любом случае. Предлагает слушать радио.

– Тут есть радио?

– Тут есть даже телевизор.

– Великолепно! Это все?

– Он ждет ответа до послезавтра и надеется, что ответ будет положительным.

– Что ж, семь бед – один ответ. Передай всем службам – «Браво!» Мы начинаем «Общее наступление», пусть трубят «Сбор»!

– «Браво», – подтвердил Людвиг, – «Общее наступление», «Сбор».

– Тогда… – начал, было, Генрих, которому, на самом деле, стоило бы сейчас остаться в одиночестве, один на один с самим собой, ну, или хотя бы вдвоем с Наташей, которая неплохо умеет молчать.

– Можно я скажу пару слов Наталье Викторовне?

– Говори.

– Наталья Викторовна, – было забавно наблюдать за разговором повернувшегося к собеседникам спиной мужчины и абсолютно голой женщины, – вы сегодня посетили одну квартиру на Кирочной улице…

– Следили? – поморщилась Наталья, которая, похоже, хвоста не заметила.

– Присматривали, – деликатно поправил ее Людвиг. – Но я, собственно, вот, что хотел сказать. Господин Свирский покинул квартиру буквально через пять минут после вас. А еще через пять минут он позвонил некоему господину Павловскому и имел с ним довольно продолжительный и крайне нервный разговор.

– Вы умеете работать, – кислым тоном признала Наталья. – Я в восхищении.

– Я польщен, – когда он хотел, Людвиг умел быть весьма обходительным. – Но дело в том, что следующий его звонок был в дежурную часть Корпуса жандармов…

– Мило… – голос Натальи заледенел и, словно бы, похрустывал, как тонкий лед под тяжелым башмаком. – А кому позвонил Павловский?

«Умная, – в очередной раз признал Генрих, – и чуткая. Ловит на лету!»

– Павловский звонил небезызвестному вам капитану Зарецкому.

– Разговор слышали?

– Увы, нет.

– Жаль… Постойте-ка, Бог троицу любит, не так ли?

– Так, – согласился Людвиг. – Дело в том, что госпожа Родимова – уж, извините, не знаю ни ее подлинного имени, ни партийной клички – сразу после ухода господина Свирского звонила со своего домашнего номера в городское управление Сыскной полиции и имела беседу с титулярным советником Слуцкером, заместителем начальника политического отдела. Вот вам и третий персонаж.

«Н-да!»

– Смотрю я, Тата, – Генрих и впрямь смотрел на нее, – ничего в этом мире не меняется. И в подполье, как в подполье: на одного порядочного человека – трое стукачей…

* * *

Выбрались из ванной, а за окнами уже совсем темно. Шумит море – волны с клекотом накатывают на пологий берег, шумит лес – ветер гуляет в сосновых кронах. Седьмой час – поздней осенью да на шестидесятой широте – практически ночь.

– Голодная? – спросил Генрих.

Натали принюхалась. Со стороны кухни отчетливо пахло жареным мясом.

– Да. Очень. Приглашаешь на ужин?

– И на обед, и на ужин, – усмехнулся Генрих, – и на попойку! Тебе, как бойцу, в военное время да после боя двойной рацион положен и выпивка от командира за победу.

– Ты мне не командир! – Этот вопрос следовало выяснить, даже если ничего выяснять уже не хотелось.

– Ошибаешься! – посмотрел через плечо, снизу вверх, но так, что казалось, смотрит свысока. – Командир, Тата, и с этим – уж извини – тебе придется смириться. Никаких больше кошек, гуляющих сами по себе. Ты меня поняла, товарищ идейная анархистка?

«А как же революция? – подумала она с тоской. – А как же Либерте, Эгалите, Фратерните[28]? Как быть с Кропоткиным и Бакуниным, Штирнером, Аршиновым и Махно? Со Спунером и Ротбардом, Делюзом, Эммой Гольдман и Вольтерианой де Клер? И кто я, чтобы… что?»

Она вспомнила вдруг похороны адмирала Акимова. Николай Владимирович лежал в гробу с головой, прикрытой черным шелковым платком. Две пули попали ему в лицо, и… Ну, в общем, она представляла себе, как это выглядит, и понимала, отчего Герда Карловна ведет себя, как невменяемая. Кити Акимова, впрочем, выглядела не лучше.

– Милая, Кити! – всхлипнула Натали, обнимая одноклассницу. – Бедная, бедная, Кити! У тебя теперь тоже нет папы!

– Хорошо, командир! – согласилась она с очевидным. – Ужин и выпивка, и можешь любить меня до утра!

– Сегодня навряд ли! – усмехнулся он с таким выражением, словно хрен грыз или горчичник лизал. – Это я про третий пункт нашей программы. Может быть, завтра… Но должен отметить, у Ольги Федоровны хорошо поставленный удар правой. Ей бы в футбол играть, а она, стерва, в контрразведке служит.

– Так убей, – предложила Натали, – или мне прикажи. Я ее так разделаю, что и Лариса Михайловна опознать не сможет!

– А оно тебе надо? – не иронизировал, спрашивал, имея в виду существо вопроса.

– Не знаю…

До Федора Александровича Берга она так и не добралась. Он значился в ее списке четвертым, но руки не дошли. Все время что-то мешало…

– Ладно! – сказал Генрих, словно понял, о чем она думает. – Пошли ужинать, товарищ! За едой как-то легче разговаривается, да вот и телевизор нам порекомендовали включить. Когда, говоришь, у вас в Питере новости показывают?

Новости в Петрограде показывали в восемь, а с шести тридцати до восьми транслировался концерт-попурри «Коллаж» из Дома Радио на Венецианской улице. Передача шла в прямом эфире и должна была угодить довольно разнообразным вкусам владельцев телеприемников. Поэтому фасолевый суп они с Генрихом кушали под «Патетическую» симфонию Чайковского в исполнении Большого симфонического оркестра под управлением Льва Вейцмана, а отбивные по-фламандски с картофелем и глазуньей – под популярную эстрадную музыку: джаз-банд ван Кормика, Майя Кристалинская, Иосиф Кобзон, Георг Отс… Разговаривали мало. Больше ели. Выпивали с оглядкой – вечер, на самом деле, только начинался. Слушали музыку, поглядывали на маленький экран телеприемника и большей частью молчали, думая о своем.

О чем думал Генрих, Натали не знала, но сама она с мрачным любопытством копалась в самых омерзительных подробностях своей жизни. Она вспоминала, например, как взял ее силой – на пахнущем клопами диване, на конспиративной квартире, больше смахивающей на малину, – товарищ по боевке и как несколько позже, во время экса в Саратове, она всадила ему пулю в живот, оставив умирать на дальних путях товарной станции. Если верить газетам, его нашли только под утро, но уже неживого. Ему бы, дураку, попросить, тем более поухаживать немного. Ей и не надо было много, не избалована была. А он, дурень крестьянский, просто взял, что захотел, – а хотел он бабу, а если даже и конкретно Натали, то не потому, что нравилась, а потому, что баронесса. Чувство классовой неполноценности удовлетворял, так сказать. Вот и сдох, как собака, на пахнущих мочой и креозотом шпалах.

Вспоминала детство. Унылую череду дней, проведенных в доме тетки по материнской линии, то есть не материной сестры даже, а какой-то дальней родственницы, люто завидовавшей ее титулу и «капиталу» – деньгам, оставленным по завещанию отца, путейского инженера Виктора Петровича Цеге фон Мантейфеля, на учебу дочери и на приданое. Отец погиб на строительстве Военно-Осетинской дороги, когда Натали едва исполнилось семь, а мать она не помнила вовсе, поскольку Елена Аркадьевна умерла родами. Так что росла Натали сиротой, в чужом нелюбимом доме, и покинула его при первой возможности.

И вот теперь, спустя три года, она сидела на конспиративной квартире в Сосновом бору со своим любовником, который старше ее чуть не на тридцать лет, ела шоколадный торт, пила крепкий цейлонский чай, слушала модную в этом сезоне французскую певицу Эдиту Пьеху, певшую низким чуть глуховатым голосом о вечной любви, и думала о том, что хорошо бы и ей быть такой же вот красавицей. И не для того даже, чтобы найти любовника получше или помоложе, а именно для Генриха, чтобы ему было за что ее любить.

Выходило, что странный случай с недоведенным до конца покушением дал ей то, чего она и не чаяла уже узнать. Нечто большее, чем простое половое влечение. Нечто такое, что она не могла и не хотела пока назвать по имени, тем более, произнести это слово вслух.

* * *

«…на пресс-конференции, организованной в Центральном императорском архиве в Новогрудке, заявил…»

«Ну, вот и началось…»

На экране «говорящая голова». На такой случай мужская, но не в половых признаках суть. Могла бы и женщина рассказать. Новость от этого только выиграла бы.

«…как отмечается в кратком заявлении… подлинность документа… ставит точку в многолетнем споре… позволяет требовать повторного рассмотрения дела в суде Высшей инстанции…»

– О чем это они? – спросила Наталья, почувствовавшая, по-видимому, его напряжение, но пропустившая, пока задумалась, главное.

– О чем? – переспросил Генрих. – Да, тут, пожалуй, в двух словах и не расскажешь. Ты хоть слышала о деле княгини Збаражской?

– Князья Збаражские, кажется Гедиминовичи?

– Нет, – Генрих встал и пошел к буфету за коньяком. Время пришло, что называется. – Но они родичи Заславским и Бельским, которые как раз Гедиминовичи. Дело, однако, не в происхождении. Збаражские – старый литовско-русский род и по-всякому знатностью мало кому уступают. Выпьешь?

– Раз предлагаешь, стоит, наверное…

– Не без этого! – Генрих подхватил бутылку и два бокала, вернулся к столу.

– Дело давнее, но есть, знаешь ли, такого рода дела… – он открыл бутылку, разлил коньяк.

– Познакомьтесь, мальчики! – старик – гофмейстер двора в расшитом золотом вицмундире и в шляпе-треуголке улыбается беззубым ртом. – Ну же, господа! Приблизьтесь, протяните друг другу руки…

Генрих чувствует, как озноб проходит по спине, слева, там, куда нельзя смотреть, сидит в кресле сам государь-император. Батюшка сказал… Но мысли путаются, и он никак не может сосредоточиться и вспомнить, что именно сказал батюшка. Как велел двигаться и говорить, о чем, с кем…

– Иван!

Этот незнакомый мальчик чуть ли не вдвое крупнее Генриха. Огромный, высокий, с длинными русыми волосами и голубыми глазами. Настоящий русский богатырь с картины Васнецова…

– Иван! – Богатырь протягивает руку. Генрих видит белую большую ладонь, стоит, словно окаменев, смотрит, молчит, ничего не делает.

– Генрих! – мягко окликает его откуда-то сзади матушка. – Ну, что же вы, право?

– Генрих! – Он все-таки поднимает и протягивает руку. Ему кажется, что все видят, как она дрожит.

– Будем друзьями, Генрих! – улыбается великан, больно сжимая его пальцы своими. Не специально, как он узнает позже, а потому, что не всегда чувствует границу своей силы.

– Будем друзьями! – повторяет за ним Генрих.

«Будем друзьями… Будем ли?»

– Генрих! – напомнила о себе Натали, деликатно, но не без вызова.

– Извини! – он протянул ей бокал и сел напротив. – У императора Константина Павловича детей не было. Оттого наследовал ему младший брат – Дмитрий, – звучало не слишком увлекательно, но такова жизнь. Правда – скучная вещь.

– Генрих, я училась в гимназии, мы всех их…

– Помолчи, пожалуйста! – Вопрос престолонаследия непростой. В двух словах не объяснишь, но и без него никак.

– Хорошо, говори! – не обиделась, но отстранилась.

– У Дмитрия Ивановича с потомством тоже не заладилось. И трон после его смерти перешел уже к двоюродному брату, то есть к Петру Константиновичу, нынешнему нашему монарху.

– Нашему?

– Извини! – усмехнулся Генрих. – Оговорился, но могла и промолчать.

– Молчу.

– А теперь, собственно, о деле княгини Збаражской, – Генрих прервался на несколько секунд, чтобы закурить и выпить коньяк. Затянулся с жадностью, выпил залпом, как парное молоко в далеком детстве. – Князь Збаражский умер в 1908 году, оставив по себе молодую, красивую, но бездетную вдову. И вот представь, в 1910 году княгиня рожает мальчика. Вообще-то, скандал, но княгине благоволит кое-кто из придворных, да и сам государь-император оказывает ей недвусмысленные знаки внимания.

– До или после родов? – подалась вперед Наталья.

– В этом-то все и дело! – кивнул Генрих. – Одни говорили, что знакомство их состоялось за год-два до родов, другие – что император и заметил-то Софью только из-за разразившегося скандала. Сам Константин Павлович никогда ничего на эту тему не говорил, во всяком случае, при свидетелях. Но к Ивану, так назвали мальчика, относился тепло. Опекал, интересовался. Устроил в Пажеский корпус, позволил взять отчество покойного князя, а Збаражский, к слову, тоже звался Константином.

– Красивая интрига, – признала Наталья и потянула к себе коробку папирос.

– В двадцать третьем, сразу после похорон императора, княгиня обратилась в суд с требованием признать Ивана законным наследником. На процессе она утверждала, что они венчаны с покойным императором по православному обряду в некой сельской церкви. Проблема, однако, состояла в том, что у княгини не было никакого формального документа, подтверждающего факт венчания, кроме нескольких писем от императора, содержащих некоторое число двусмысленных фраз. Трактовать их можно было и так, и эдак. Вспомнить, что это была за церковь, Софья Кирилловна не могла, а может быть, и не знала – ночь, факелы, езда в санях – свидетелей, кроме изгнанного из полка за шулерство кавалергарда, предъявить не смогла и процесс проиграла.

– А теперь, выходит, свидетельство о венчании нашлось…

– Именно!

– Но Петр Константинович уже коронован. По закону…

– Это по закону, – кивнул Генрих. – Однако помимо закона существуют интересы и обстоятельства. Петр – слабая фигура, а Иван – боевой генерал, вот и суди…

Глава 8

Мазурка

Спать легли за полночь. Вместе. То есть в одну постель, но и только. Генрих был никакой, да и сама она – не в лучшей форме. За разговорами и заметить не успела, как напилась. А алкоголь – коварный соблазнитель: вот вроде бы только что и веселье в сердце, и хмель в крови, и томление известного сорта пониже живота, а через минуту, глядишь, куда все это делось? Нет, как не бывало. Ноги, руки, словно, свинцом налились, глаза сами закрываются, и в голове туман.

Положила голову на подушку, услышала ровное дыхание Генриха, и все. Проснулась от грохота. Показалось с дуру, что это жандармы ломятся в дверь. Вскочила, как была – а была, оказывается, голая, в чем мать родила – выхватила из-под подушки пистолет и даже предохранитель успела снять, выискивая затуманенными спросонья глазами первую цель. Но тут уже и Генрих проснулся, успокоил, объяснил очевидное – ветром сорвало ставню и бьет ею теперь о стену.

Вернулась в постель, натянула на себя одеяло, прислушиваясь к свисту ветра и шуму прибоя, и поняла, что Генрих прав – не так уж и громко стучит эта проклятая ставня.

«Примерещилось!»

Усмехнулась мысленно, представляя, какой устроила переполох, повернулась на бок, устраиваясь удобнее. Положила голову на согнутую в локте руку, подтянула ноги, сворачиваясь калачиком, и почувствовала вдруг руку Генриха, легшую на бедро. Высоко, почти у талии. Теплая ладонь, сильные пальцы. Осторожное, но решительное движение. Вниз по бедру и назад, вверх по заду. Вздрогнула. Забилось сильнее сердце. Перебило дыхание. А ладонь Генриха, между тем, оказалась между ее бедер, вырвав стон. Пока тихий, сквозь зубы, едва слышный. Скорее огласовка дыхания, чем голос.

Натали знала, помнила, какие сильные и властные у Генриха руки, но и в этот раз успела удивиться, когда он с невероятной силой и ловкостью бросил ее под себя. Подмял – она застонала и заметалась, приподнимаясь на локтях…

* * *

Посылку от профессора доставили около девяти. Генрих успел принять душ и побриться, оделся, словно собирался выйти в город, но никуда, разумеется, не пошел, поскольку находился на нелегальном положении. Посмотрел на спящую женщину, поправил сбившееся на сторону одеяло и ушел завтракать. Прислуживал за столом прибывший в Петроград только вчера вечером ординарец Генриха Франц. Он же и готовил.

– Я привез настоящую английскую овсянку, командир! – улыбнулся Франц, подавая кашу. – Овсянка, яйца, тосты и джем – настоящий английский завтрак! Вологодское масло, правда, оказалось лучше, чем делают в Йоркшире, да и джем здесь называют вареньем… Впрочем, он вкусный. Я пробовал…

– Франци, – остановил его Генрих, затыкая за воротник угол салфетки, – будь добр, перестань молоть чушь. С каких пор ты стал поборником английской кухни? Ты же корсиканец, разве нет? Будь проще! Яичница с жареным беконом или пара баварских сосисок с пюре и кислой капустой подойдут мне на завтрак куда больше овсянки. Впрочем, мы в России… Купи себе какую-нибудь поваренную книгу, что ли! Или вот Фридриха спроси. Он родом из этих мест как раз. Наверняка знает, что тут едят по утрам!

Франц выслушал «нотацию» молча, чуть поджав губы. Вздохнул нарочито печально, наполнил из серебряного кофейника фарфоровую чашку, поправил молочник и сахарницу, располагая их на равном удалении от линии симметрии, положил справа от Генриха несколько аккуратно сложенных газет, включил телевизор и вышел из комнаты, так и не проронив ни слова.

«Характер!»

Паршивый корсиканский характер, испоганенный жарой, нуждой и диким коктейлем кровей. Католик, похожий на араба, провинциал, но при этом земляк Наполеона… Вообще-то, из парня должен был получиться бандит или кабатчик, но вышел наемник, задержавшийся на должности ординарца полковника Хорна. Не то чтобы денщик, но и не вполне адъютант. Всего понемногу. Не по уставу, конечно, но и армия у Генриха, если подумать, иррегулярная. Какие уж там уставы!

А овсянка… Что ж, еда, как еда. Овсянку, к слову, подавали на завтрак и у них дома. Не каждый день, но часто. Как минимум, раз в неделю.

Генрих ел и просматривал газеты, вполуха прислушиваясь к бормотанию «говорящих голов». Все, кто мог, были заняты комментариями вечерней новости. Пороли чушь, как и положено, несли вздор, пересказывали старые сплетни и озвучивали совершенно бредовые фантазии. Но между тем и этим иногда можно было уловить отзвуки настоящего сражения, развернувшегося где-то там, за спинами витийствующих ничтожеств. Зарницы и всполохи, дальний гром, лязг оружейной стали…

«Что значит достаточное финансирование и разумное руководство глупостью!»

За полчаса, что Генрих провел за столом, гражданам Российской империи просто, ясно, в доступной форме объяснили три очень важные вещи. Даже не читая газет, из одних только телевизионных новостей и комментариев, можно было понять, что Иван Константинович Лосев-Збаражский непременно является сыном императора Константина Павловича. Притом не бастардом, а законным наследником. Об этом, де, все знали, да и сам император никогда не скрывал, но плохие люди помешали царевичу взойти на престол. На самом деле, это уже не одно, а два утверждения. Однако мысль про плохих людей, своекорыстных, злых обманщиков, проходила красной нитью и через два других послания.

Положение в стране ужасающее, отмечали «говорящие головы». Инфляция, падение производства, анархия и плохие виды на урожай. России угрожает суровая зима, смута, гражданская война и иностранное нашествие. Это бесспорный факт, но власти заняты всем, чем угодно, только не наведением порядка. И за примерами далеко ходить не надо. Вчера в Петрограде неизвестные злоумышленники – возможно, социалисты или анархисты – совершили нападение на товарища министра внутренних дел Карварского. Жандармерия попытку удержания заложников сорвала, но, к сожалению, господин Карварский погиб в перестрелке. Панихида состоится… будет похоронен… соболезнования родным и близким…

«Что ж, – отметил Генрих, – весьма разумный ход».

И, наконец, третье. Петр Константинович – человек, конечно, добрый и роду хорошего, но слаб и некомпетентен. Передал власть плутократам, политиканам и мздоимцам. А Иван Константинович, напротив, истинный потомок Рюрика и Гедимина. Сильный, умный, решительный. Великолепно образован, боевой генерал, да вот еще и на виолончели недурственно играет…

«Браво, брависсимо! – Генрих допил кофе и закурил. – Просто великолепно!»

Теперь следовало ожидать появление компромата. Император ведь, и в самом деле, пьет беспробудно и по женской части весьма несдержан и неразборчив. Найдутся изнасилованные девицы и плачущие матроны с бастардами на руках. Всплывут финансовые и политические махинации деятелей из ближайшего окружения, начнется тотальный прессинг справа и слева на коалицию и правительство Лаговского. И все это будет происходить в условиях политического недоразумения, когда страна полагает, что все еще живет при абсолютной монархии, а политики думают, что монархия у них уже лет десять как конституционная, вот только конституцию принять не успели…

* * *

На этот раз она проснулась сама. Выспалась. Отдохнула. И открыла глаза с улыбкой на губах, чего не случалось с ней едва ли не с дней детства. Раннего детства, если уж на то пошло.

За окнами было серо, пасмурно. По стеклам медленно скользили капли дождя, но ветер утих, и, хотя море бушевало по-прежнему, сосновый бор, окружавший дом с трех сторон, молчал. Натали потянулась, села на постели, прислушалась к себе. Ей было хорошо. Вот в чем штука. И не только физически, что не странно, учитывая бурный предрассветный секс, но и на душе. На душе было покойно и даже как будто весело. Еще не солнечно, если быть точным в определениях, но словно бы в предчувствии счастья, а такого у Натали не случалось прежде никогда.

«Унылая немецкая фройляйн… немочь бледная… Глиста чухонская…» – без гнева и раздражения, а с неожиданно возникшим чувством превосходства вспомнила она.

Бледной немочью ее дразнили подружки в гимназии. Еще называли глистой и миногой, грубо намекая на рост, цвет кожи и сложение. Иногда, что, вообще-то, странно для гимназии Вагнера, припоминали происхождение, то отсылая Натали в Чухонь, то в Пруссию. Между тем, она была чистокровной шведкой, ну или почти шведкой. В Российскую империю ее предки перебрались сравнительно недавно, в эпоху русско-французских войн, но вот в Швецию барон Карл Магнус Цеге фон Мантейфель действительно переселился из Германии. Вернее, из Баварского королевства, все еще бывшего в то время – в начале пятнадцатого века – герцогством. Баварские традиции, судя по немногим оставшимся ей на память вещам, фотографиям и собранным по крупицам свидетельствам очевидцев, сохранялись в семье Натали, как минимум, до времен ее отца с матерью. Много позже, когда ею уже не помыкали дома, не унижали в гимназии и не напоминали ей – как бы ненароком, но всегда и всюду с вполне очевидным выражением глаз, что она «бедная сиротка», Натали специально занялась изучением баварского диалекта общенемецкого языка, культуры и обычаев этой далекой солнечной земли и даже научилась готовить некоторые блюда из невероятно богатой и разнообразной баварской кухни, в чем-то очень немецкой, а в чем-то не уступающей итальянской и французской. Впрочем, и по-шведски она говорила без акцента, но это уже совсем другая история. По-шведски говорили в доме, где она выросла.

Отмахнувшись от этих воспоминаний – неуместных в нынешних обстоятельствах, да и не актуальных уже, если честно, – Натали встала с кровати и принялась за утренний туалет. Натали вышла из ванной комнаты, завернутая в огромное мохнатое полотенце, обмотав голову наподобие тюрбана другим, меньшим, и остановилась посередине спальни.

«Вот черт! А во что же я оденусь?!» – Но испуг оказался совершенно излишним. Кто-то позаботился забрать ее вещи из квартиры на Васильевском острове и доставить сюда.

«Превосходная логистика! – отметила Натали, одеваясь. – Просто безупречная».

Между чулками и бюстгальтером она выпила немного коньяка, и еще чуть-чуть – между жакетом и полусапожками. Так что в гостиную она вышла, имея сносное, то есть почти хорошее настроение и желание съесть все, что найдется в доме.

– Доброе утро, фройляйн! – поздоровался с ней по-немецки стройный молодой человек с лицом кинолюбовника. Парня этого Натали в окружении Генриха еще не видела, но подозревала, что не знакома с абсолютным большинством его людей. – Завтрак?

– Вы?..

– На данный момент слуга за все! – улыбнулся мужчина. – Меня зовут Франц, и я вестовой господина полковника. Итак? Вы голодны? Плотный завтрак с мясными блюдами, лёгкий? Кофе, чай? Увы, мадемуазель, но я все еще не знаком с вашими предпочтениями.

– Все, что вы сможете предложить, и еще немного! – улыбнулась Натали.

– Овсянку? – осторожно предложил Франц.

– Великолепно!

– Яйца всмятку?

– Три, но лучше вкрутую.

– Тосты?..

– Белые… – мечтательно произнесла Натали.

– Варенье…

– Разумеется! А какое, кстати?

– Из таких вот круглых ягод, – неуверенно показал Франц. – Они похожи на маленькие арбузы.

– Это крыжовник. Как кстати! Я очень люблю крыжовенное варенье! А масло у вас есть?

– Обижаете, фройляйн! И масло, и сыр, и молоко.

– Тогда тащите все, если вам не трудно, и большую чашку чая, пожалуйста! А где, к слову, полковник?

– Он в кабинете, разбирает почту. Завтрак я подам в столовую через четверть часа.

– Спасибо! А… Я могу пройти к полковнику?

– Разумеется, мадемуазель! Отчего же не пройти? Господин полковник никаких распоряжений по этому поводу не оставил.

– Тогда, я зайду? – она вдруг почувствовала неуверенность.

– Все, что будет угодно, мадемуазель!

«Ну, и черт с ним!» – она подошла к двери в кабинет и, помедлив самую малость, взялась за бронзовую ручку.

– Доброе утро! – сказала она, входя.

– Полагаешь, доброе? – Генрих сидел за письменным столом и читал какие-то бумаги, подозрительно напоминающие страницы уголовного дела. Слева и справа от него располагались на столе стопки старых картонных папок, на полу около стола стояли открытые картонные коробки с архивными знаками и надписями на стенках.

– Впрочем, извини! – повернулся он к ней. – Доброе утро! Выспалась? Позавтракала?

– Что это? – кивнула она на коробки и папки.

– Куча дерьма, – самым серьезным тоном ответил Генрих. – Читаю, и скулы сводит от омерзения, и все время хочется вымыть руки.

– А если не читать?

– Нельзя! – покачал он головой. – Должен прочесть. Обязан знать. Особенно теперь, в нынешних наших обстоятельствах.

– Наших?

– Все еще собираешься удрать?

– Не знаю…

– Значит, все-таки «наших».

– Возможно… Это твое дело?

– Мое, – достал папиросу, закурил. – Ты не представляешь, Тата, сколько лет я хотел его увидеть! Перелистать эти страницы, прочесть то, что там написано! И вот, представь, получаю в подарок. Жест доброй воли, так сказать, или рука, протянутая навстречу. Как думаешь, пожать мне ее или пусть к дьяволу проваливает?

– Ты принял подарок.

– Да, пожалуй, – кивнул он, выпуская дым. – Погорячился. Это со мной случается иногда, но не есть гуд. Ладно, давай так. Что и как теперь произойдет, я не знаю. По моим предположениям, ничего плохого случиться не должно. Однако, возможно, придется снова сниматься с места. Так что, ты иди, отдыхай пока, а я должен все это дерьмо разгрести… Лады?

– Лады! – почти с облегчением ответила Натали и пошла завтракать. На самом деле, день начинался совсем неплохо. Возможно, даже хорошо.

* * *

«Да, не стоило мне, наверное, это читать», – Генрих устал, ломило виски, и в глаза словно песка насыпали. Сидел за столом уже восьмой час кряду, листал пожелтевшие от времени страницы, читал выцветшие строки. Машинопись под третью копирку, записи карандашом и чернилами. Кое-кто писал разборчиво, даже каллиграфически. Другие – отвратительно. Глаза сломаешь разбирать эти каракули. Но взялся за гуж…

«Стоило, не стоило! Какая теперь разница! Прочел уже!»

Он встал из-за стола, потянулся, пошевелил затекшими плечами.

«Но каковы мерзавцы?! Господи, прости, и эти люди…»

Взглянул на стакан, перевел взгляд на бутылку.

«Пол-литра, и ни в одном глазу!»

Но тут как раз все просто. Гнев и ненависть пережигают алкоголь со страшной силой. Чтобы напиться в таком состоянии, надо выпить куда больше, чем пол-литра коньяка. А он ведь худо-бедно перекусывал в течение дня, пил сколько-то раз кофе, и чай, кажется, пил тоже. Всех этих подробностей он не помнил, но кроме кофейных чашек на столе скопилось и несколько пустых стаканов в подстаканниках.

«И что теперь со всем этим делать?»

Ответов оказалось больше двух, а значит, вопрос не имел ответа. В жизни ведь всяко бывает. Бывает и так.

«Ладно, ладно… Делай, что должно… И все прочее в том же духе!» – Генрих прошел к окну, взял с подоконника портфель черной кожи и перенес его на стол. Портфель был тяжелый и не мудрено – под матовой потертой кожей скрывалась сталь переносного сейфа. Цифровой замок, несгораемый продолговатый ящик, чем-то похожий на банковскую ячейку. Генрих, не торопясь, переложил в портфель те документы, которые полагал необходимым сохранить, – офицерские патенты, диплом Академии, наградные листы, несколько писем личного характера, – добавил ордена, погоны и нагрудные знаки и закрыл крышку. Щелкнул замок.

«Ну, вот, собственно, и все!» – оставив портфель на столе, он взял первую стопку папок и отнес к разожженному камину.

– Как не было!

Бумаги полетели в огонь, а он пошел обратно, за второй партией.

* * *

Генрих вышел из кабинета ближе к вечеру. Посмотрел хмуро на включенный телевизор, вздохнул, словно бы в ответ на какую-то не высказанную вслух мысль.

– Что говорят?

– Говорят, князь Збаражский один раз уже пробовал захватить власть.

– Серьезно? – поднял бровь Генрих, но даже не попытался сделать так, чтобы «удивление» это выглядело искренним. – Кто говорит?

– Секретарь премьер-министра Никифоров.

– Да? – Генрих повернулся к Натали. – Что же он говорит?

Натали встала из кресла, она сидела там уже часа полтора или два, чувствуя, как исчезает в никуда ее прошлое, но не зная, что готовит переменчивое будущее. Качнулась на каблуках, как если бы не была уверена в том, что делает, однако, на самом деле, все уже решилось и колебаться было поздно, да и не к чему. Подошла к Генриху вплотную, мимолетно пожалев, что вымахала такой дылдой. Так хотелось прижаться к его груди, но не судьба.

– Он сказал, это случилось в одна тысяча девятьсот тридцать девятом году.

– Ивану было двадцать девять лет, – тихо сказал Генрих, – и его только что произвели в генералы.

– Генерал-майор в двадцать девять лет… – Натали хотелось, чтобы он поднял взгляд, посмотрел ей в глаза.

– Бой у Джунгарских ворот… Иван повел полк в штыковую атаку. Китайцы дрогнули и побежали.

– А где был ты? – Ей очень хотелось, чтобы он обнял ее, поцеловал, но, похоже, момент для своих желаний она выбрала неподходящий.

– В десяти километрах к югу, у озера Эби-Нур… Иван, собственно, прорывался ко мне и, когда китайцы побежали… В общем, он успел вовремя. Князь ответил на обвинения? Сделал заявление для прессы? Он вообще говорит что-нибудь или на виолончели пиликает? – в голосе звучало раздражение, но не злоба. Возможно, отзвук недавнего гнева, но ненависти Натали в нем не услышала.

– Обещает сделать заявление в одиннадцать часов вечера, – сказала она, пытаясь понять, о чем, собственно, они говорят. – Князь созывает пресс-конференцию в здании Северо-Западного вокзала.

– На вокзале, значит…

И в этот момент в дверь постучали.

Натали взглянула на отошедшего от нее Генриха, но тот только пожал плечами. Был не в настроении, по всей видимости.

– Войдите! – разрешила она.

– Добрый вечер, командир! – Людвиг выглядел так, словно только что из парикмахерской. И заодно из магазина. Одет безукоризненно, бодр и подтянут, чисто выбрит и тщательно причесан. – Добрый вечер, Наталья Викторовна!

– Добрый вечер, Людвиг! – улыбнулась она, вспомнив давешний разговор в ванной. – После того, что между нами было, вы можете обращаться ко мне по имени.

– А что было-то? – ухмыльнулся Людвиг. – Пардон, мадемуазель! Груб, неотесан! – Милая улыбка. – Командир, мне тут передали с оказией… Иван Константинович предполагает отбыть сегодня ночью в Новогрудок. Приглашает присоединиться.

– Хочет, чтобы я появился на пресс-конференции?

– Полагает это желательным.

– Нам тут сколько ехать?

– Час, никак не меньше.

– А на чем он, к слову, ехать собрался? Купил билеты на «Норд-Экспресс»?

– Граф Витгенштейн предоставил в распоряжение князя свой личный поезд.

– Это который из Витгенштейнов?

– Из тех, что Радзивиллы.

– Значит, поляки уже за него?

– Не все.

– А все ему и не нужны…

Натали никак не могла понять, что происходит с Генрихом. Таким она его еще не видела и не знала, как с ним теперь себя вести.

– Ладно, готовь машины и людей, – он взглянул на каминные часы и кивнул, как бы соглашаясь с принятым решением. – Через два часа выезжаем.

– Так точно, командир! Через два часа.

Дверь закрылась, и они остались вдвоем.

– Извини, – сказал после затянувшейся паузы Генрих. – Ты ни при чем. Это я просто… Впрочем, неважно. Иди, переоденься. Надень все самое лучшее! Сегодня вечером ты должна выглядеть ослепительно!

– Это навряд ли, – Натали не любила, когда люди путают свои фантазии с реальностью. Он мог видеть ее такой, какой хотел, но чужие глаза не обманешь.

– Дура! – Прозвучало резко, будто пощечину влепил. – Выпей вот! – подошел, сунул в руку свой стакан. – Пей!

– Что?

– Пей, говорю!

– Я… – она буквально обомлела от этой солдафонской выходки. Таким Генриха она еще не видела.

– Ты молодая, красивая женщина! – голос Генриха звучал жестко, жестоко, но это уже был не «сапог», а боевой офицер. – Повтори!

– Я…

– Громче!

– Генрих! Я…

– Повторяй! – приказал он. Таким голосом, с этой интонацией поднимают, верно, солдат в штыки.

– Я молодая, красивая женщина…

– Наташа, – вздохнул он с сожалением, – ты же убийца, террористка! Хладнокровная и жестокая, как подколодная змея! Ты же кучу народа положила. Сама под пулями была… Напугай меня, ну!

– Я молодая, красивая женщина.

– Не верю! – он снова говорил этим своим ужасным голосом. – Ты знаешь, кто такие были бароны фон Цеге? Я тут заглянул в одну книжку…

«В книжку? – вскинулась мысленно Натали. – Так вы, сударь, еще и книжки читаете? И где только время на всякую ерунду находите?»

– Там пишут ужасные вещи про твоих предков, шер ами, – голос, словно бы смягчился, но легче не стало. – Просто ужас какой-то! Там был такой Иоганн Никлас… в шестнадцатом веке, кажется, жил в Гетеборге, так он, милая моя, за косой взгляд мог зарезать. А ты можешь?

– Могу! – Что-то поднялось в груди, что-то горькое. – Ты просто не знаешь, я…

…Милая, Кити! Бедная, бедная, Кити! У тебя теперь тоже нет папы!

– А как же я узнаю, – перебил он ее, – если ведешь себя, как последняя тля! Можешь убить? Я хочу это услышать, ну!

– Еще раз поднимешь на меня голос, убью! – сказала она, чувствуя, как гнев леденит кровь. Ее гнев всегда был холодный, как полярная стужа. Она не кипела, она застывала.

– Возможно, – кивнул он и замолчал, глядя на нее с выражением ожидания.

«Я просто…»

…Пауза затягивалась. Проклятый Кейн стоял как вкопанный и ощупывал грудь. Под затянутой в перчаточную кожу рукой ткань пальто быстро намокала, и темное пятно растекалось книзу…

«Я не выстрелила. Отчего? А он…»

– И как вы это видите?

– Я вижу рядом с собой элегантную молодую женщину с мрачным выражением лица, опасным взглядом и повадками наемного убийцы…

«Этого ты ждешь? Этого?»

– О, да, милая! Вы одеты с большим вкусом, но я не о тряпках. Я о мужчине!

Натали непроизвольно обернулась на отставшего на несколько шагов Генриха, и их взгляды встретились.

«Черт!» – она отвернулась, но только за тем, чтобы увидеть в зеркале свое отражение.

Образ получился ровно таким, какой пригрезился накануне, когда Генрих рассуждал под водочку о красивых и опасных женщинах…

«Я такая? А он? Каков он?»

– Смотрю я, Тата, ничего в этом мире не меняется. И в подполье, как в подполье: на одного порядочного человека – трое стукачей.

– Ты прав, – согласилась она, принимая его видение. – Я молода и красива, и я… Да, Генрих, я ослепительна!

– Ну, вот! – трудно сказать, что он имел в виду, говоря эти слова. Но он их сказал, а она услышала. – Так-то лучше! И ведь это мы еще не обсудили знатность твоего рода.

– Не надо, – холодно усмехнулась она, – это я и сама знаю.

«Так отчего же пошла в анархистки? Не от ума, наверное, как князь Кропоткин, но все равно пошла, ушла… И вот что вышло…»

– Ну, вот такой ты сегодня и будешь! – одобрительно кивнул Генрих, рассматривавший ее сузившимися от интереса глазами. – Выпей и иди одеваться!

– Мы едем в Новогрудок? – спросила она, выпив коньяк залпом, как пила в детстве парное молоко.

– Непременно!

– А пистолет брать? – глупый вопрос, и, задав его, Натали тут же пожалела, что выставляет себя полной дурой. И даже не дурой, а дурочкой…

«Ну, какой пистолет, прости, Господи!»

Однако Генрих ее снова удивил.

– Обязательно возьми, – сказал он, кивая в такт своим мыслям, – и не один, а два. Ты же помнишь анекдот Бекмуратова? Вот это им и покажи! Сможешь?

– Смогу! – уверенность пришла само собой, разом вытеснив сомнения, искушавшие Натали всего мгновение назад. – Смогу! – твердо повторила она и, поставив стакан на полку камина, пошла одеваться к вечеру, сразу же забыв – как отрезало! – о странной сцене, произошедшей только что между нею и Генрихом, и начав лихорадочно перебирать в уме предметы своего небогатого гардероба, пытаясь слепить из них нетривиальный образ баронессы Цеге фон Мантейфель – любовницы господина Люцифера.

* * *

Было искушение надеть ордена, но, в конечном счете, оно того не стоило. Скандал обеспечен, что так, что эдак, так зачем «множить сущее без надобности»[29]?

Ехали на четырех машинах. Не напрямую, а все больше в объезд, по второстепенным дорогам и узким непарадным улицам. Где быстро, где едва не черепашьим галопом, но к Северо-Западному вокзалу подъехали вовремя. В половине одиннадцатого машины остановились в районе пакгаузов Варшавской-Товарной, давно слившейся с Северо-Западной. Здесь стояло жандармское оцепление, но офицер в звании ротмистра молниеносно «разрулил» возникшее было «недопонимание» и провел Генриха и его людей внутрь. Отсюда до главного здания вокзала шли крытыми переходами и подземными коридорами, соединявшими многочисленные здания и постройки станции. Впереди ротмистр с двумя нижними чинами, за ними тройка разведчиков-диверсантов из первого тактического звена – все в штатском, но вооружены штурмовыми винтовками – затем пара телохранителей с десантными автоматами, Генрих и Наталья, Людвиг с двумя помощниками, еще пара телохранителей и тройка прикрытия из второго тактического звена. Замыкал процессию еще один жандармский офицер, на это раз в звании штаб-ротмистра.

«Что ж, пока Бекмуратов держит слово, но не стоит загадывать – посмотрим, как дальше пойдет…» – Генрих бросил короткий взгляд на Наталью, и их глаза встретились, точно она его поджидала. Возможно, что и так, но, как бы то ни было, Генрих остался этим случаем доволен. Наталья глядела уверенно и выглядела именно так, как он хотел.

– Ничему не удивляйся, – шепнул он, пожалуй, впервые предупредив о чем-то заранее. Всему есть предел, есть он и у способности к импровизации.

– Спасибо! – губы едва шевельнулись, голос тихий, как звук дыхания.

– Господа! – Ротмистр остановился перед высокой двустворчатой дверью. Охрана – два жандарма с карабинами – разошлась в стороны.

– Баронесса! – легкий поклон в сторону Натальи. – Это боковой вход в зал для почетных гостей. Там сейчас находятся представители прессы, князь Збаражский, губернатор Нелидин, командующий округом генерал Сабуров и другие официальные лица. Пресс-конференция начнется ровно через десять минут. Входим!

Двери распахнулись, телохранители скользнули вперед, расходясь за порогом в стороны и освобождая дорогу. Генрих подал руку Наталье, почувствовал, как та легонько оперлась на нее, и шагнул в зал.

Вспыхнули блицы, тревога и недоумение ропотом и слитным движением прошли по залу. Иван, стоявший в отдалении, – его окружали Нелидин, Бекмуратов и несколько незнакомых военных в высоких чинах, – оглянулся. Их взгляды встретились и словно бы застыли, то ли примороженные один к другому, то ли один другим завороженные, но Генрих тем временем продолжал идти вперед.

– Генрих! – улыбка Ивана выглядела почти естественной. Возможно, он действительно был рад их встрече, и не только потому, что это улучшало расклад. – Генрих, дружище!

Иван шагнул навстречу.

– Баронесса! – Он поймал руку Натальи и плавно, со значением поднес ее пальцы к губам. – Душевно признателен! Рад знакомству! Генрих! – повернул он голову. – Вот и ты! Обниматься не станем, но руки-то пожать можем?

– Можем, – протянул руку Генрих. – Ты молодец, Иван! Не ожидал так скоро.

– А чего тянуть? – шевельнул губами Иван. – Господа, – обернулся он к присутствующим, – разрешите представить вам моего старинного друга и сослуживца! Тут некоторые с ним не знакомы… или успели забыть… – усмешка, злой прищур. – Прошу любить и жаловать, генерал князь Степняк-Казареев! Генрих Романович, поклонись им, что ли, или каблуками щелкни! Не забыл, небось, как это делается?

«Ну, вот круг и замкнулся. Я снова князь. Каково!»

* * *

«Князь Степняк-Казареев… Глядишь ты! Непростое имя… нерядовое… знаковое…»

На самом деле, чего-то в этом роде она и ожидала после того, как поняла, что Генрих Шершнев – фантом. Ожидала, но реальность, похоже, поймала ее врасплох.

«Князь Казареев! Непросто, но со вкусом, да еще и генерал… Произведен, по-видимому, как и князь Збаражский, после дела у Джунгарских ворот. Красивый поворот, неожиданный, хотя вроде бы и ожидаемый. А что там, кстати, с Казареевским подворьем на Фонтанке? Оно кому теперь принадлежит?»

Странное дело, она никак не могла вспомнить, звучало ли когда-нибудь где-нибудь имя князей Степняков-Казареевых. То есть не в истории государства Российского, – там их как раз полным-полно, – а в современном контексте. В светской хронике, например, в политических новостях или еще где. Напоминало случай с пресекшимися родами, каких за тысячу лет существования России набралось великое множество.

– Прошу прощения, господа!

Натали среагировала даже раньше, чем услышала этот наглый гнусавый голос. Офицер поперхнулся, глаза расширились и, что называется, полезли на лоб. Кольт[30], которым побаловал ее Людвиг, смотрел мерзавцу прямо в переносицу. С пяти метров не ошибешься, даже если стреляешь с левой руки, а в правой Натали держала «стечкин», контролируя двух младших офицеров, следовавших за излишне полным, отдышливым, краснолицым подполковником военной полиции. Они едва протянули руки к кобурам и замерли. Целилась в них не одна Натали. Вся охрана Генриха пришла в моментальное движение, изготовив к бою девятимиллиметровые штурмовые винтовки и пистолеты-пулеметы.

– В чем дело, полковник?! – шагнул вперед генерал Бекмуратов. – Господа! – он чуть приподнял левую руку, как бы успокаивая Натали и людей Генриха. Разумеется, он не хотел допустить резни.

– У меня… – слова с трудом покидали перекошенный рот подполковника. – Э… приказ. Да. Вот… я… мне можно показать бумагу? – смотрел он при этом на Натали и говорил, по-видимому, только с ней.

– Изложите устно! – предложила она тем самым тоном, который так понравился Генриху. Ледяным. Обещающим множество ужасных проблем. – Двинетесь, и я вышибу вам мозги. У меня тут обычные унитарные патроны, начальная скорость маленькая, но с пяти метров череп расколется. И вы, мальчики, аккуратнее. Если надеетесь, что для моей руки «стечкин» тяжеловат, это не так.

«Я говорю, как киношный злодей», – отметила она краем сознания, но тут же поняла, что все делает правильно. Газетчики лаконичный стиль профессионалов не оценят, зато ее слова будут цитировать по всей стране.

– У… у меня… приказ… арестовать господина Каза… гражданина Казареева… как… как…

– Полковник! – Натали ощущала удивительной прилив сил, вдохновение, кураж, такой сладостно мощный, что от него можно было кончить, никак не меньше. – Вы же мужчина, офицер… Или нынче в России перевелись настоящие офицеры? Что вы труса празднуете! Перед вами баба с пистолетом, а вы дар речи потеряли?

– Я должен арестовать гражданина Казареева как государственного преступника и беглого каторжника!

Все-таки она смогла заставить подполковника заговорить.

– И кто же вам приказал? – в голосе Бекмуратова не слышалось ни растерянности, ни удивления. Одно лишь холодное раздражение.

– Начальник военной полиции округа генерал Шавров.

– На каком основании?

– Циркуляр за номером 273/44, господин генерал, – налитый кровью глаз косит на ствол, выцеливающий переносицу. – Вы должны знать, мы списывались с вашим штабом.

– Ерунда! – отмахнулся Бекмуратов. – Пустое! Проверяли, и не в первый уже раз… Объясните ему хоть вы, господин прокурор!

Краем глаза Натали заметила военного прокурора в звании генерала, отделившегося от группы военных и медленно, чтобы не спровоцировать стрельбу, приближавшегося к ним.

– Баронесса, если позволите, я постараюсь разрешить это маленькое недоразумение… – Бекмуратов проявлял галантность, но от его вежливости сводило скулы.

«Похоже, это не драма, а фарс! Впрочем, срежиссировано на совесть. Но об этом, верно, Генрих и предупреждал, ведь так?»

– Попробуйте!

– С вашего позволения, баронесса! Прошу вас, господин прокурор!

– Я генерал-майор Корсунский, Михаил Львович, – представился генерал, приблизившись на достаточное расстояние, – главный военный прокурор Северо-Западного военного округа. Документы предъявить?

– Никак нет! – хрипло ответил подполковник. – Я вас знаю в лицо, господин генерал.

– Что ж, тем лучше! Так вот, господин полковник, прокурорская проверка, проведенная мною по приказу командующего округом и по рекомендации губернатора Северо-Западного края графа Нелидова, показала, что никакого дела князя Степняка-Казареева в природе не существует. Судя по всему, его не существовало никогда, нет и сейчас. Ничего, дамы и господа, – обернулся он к журналистам. – Ровным счетом ничего: ни соответствующих документов, ни следственного дела, ни протоколов Военной коллегии или трибунала. Ничего, кроме записанных на бумаге и неоднократно воспроизведенных инсинуаций, домыслов и непроверенных слухов. Более того, из Новогрудского военного архива два часа назад пришло подтверждение, что личное дело генерал-майора князя Степняка-Казареева, Генриха Романовича, вышедшего в отставку в 1939 году по семейным обстоятельствам, по-прежнему находится там, где ему и надлежит храниться, то есть в архиве Управления кадров Министерства обороны. Таким образом, недоразумение с голословными обвинениями генерала князя Степняка-Казареева в государственной измене, – теперь прокурор снова смотрел на полковника из военной полиции, – можно считать исчерпанным. Вы свободны!

«Немая сцена… как у Гоголя. Ай, да дяденька прокурор! Или это князь Бекмуратов и все присные? Но ведь дело существовало, я же сама… Впрочем, оно сгорело, мне кажется… И все-таки! Не может же быть, чтобы нигде не осталось никаких следов!»

Это была – одновременно – лишняя, несвоевременная и никчемная мысль. Существовало дело или нет, не суть важно. Просто кто-то, и Натали догадывалась, кто бы это мог быть, решил, что время пришло и князь Степняк-Казареев может вернуться. Вот он и вернулся. И верно, не за тем, чтобы сесть в тюрьму или пойти на каторгу.

«Легче убить… – она вспомнила ночную набережную, мост, вскинутый в руке «люгер», – но этим всем нужен живой Генрих, вот в чем фокус».

Но кто тогда надоумил Годуна «закрыть» Генриха и зачем?

«Уж, верно, не контрразведка флота, ведь Зарецкому и Ольге Генрих тоже нужен был живым…»

Глава 9

Офицерский бранль[31]

Забавно, но факт: Иван не поскупился – отдал Генриху целый вагон. Черт его знает, от щедрот душевных или с задней мыслью, но в результате вышло недурно. Всем нашлось место, и никто ни у кого на голове не сидел. Ну, а самому Генриху с Натальей достался спальный отсек размером в треть вагона с душевой кабинкой и двуспальной кроватью. Салон-вагон…

«Ну, почти…»

На самом деле, один из трех «гостевых» полулюксов в составе, но и гости у графа Витгенштейна, надо полагать, были не из простых.

– Попахивает опереткой, – Натали смотрела на кровать, хмурила брови. Получалось на редкость эротично, но она, похоже, об этом даже не догадывалась.

– Да, нет, Наташа, это стиль жизни, если ты еще не поняла. – Генрих успел забыть, как это выглядит наяву, но вспоминалось, следует заметить, легко, без напряжения. – Вот так ты можешь жить. Или еще лучше. Много лучше.

– Где сон мой красивый, – со странным выражением глаз и не менее странной интонацией процитировала Наталья. – Где счастья черед? Не нынче – быть может, Хоть завтра сверкнет?[32] Кому принадлежит теперь Казареевское подворье? – спросила она вдруг.

– Хороший вопрос… – Генрих вспомнил, как всего несколько дней назад переходил мост Витовта Великого и увидел речной фасад дворца. – Полагаю, казне. Хотя… Черт его знает! Возможно, замок в управлении Министерства Двора… Надо бы выяснить, наверное, но это долгая история: имущественные дела, Наталья Викторовна, порой тянутся так долго, что затеявшие их люди успевают состариться и умереть.

– Да, наверное… – Наталья перевела взгляд с кровати на зашторенное окно, за которым мелькали огни, раздавались приглушенные голоса, топот сапог по перрону. Состав готовился к отбытию, но все еще оставался на месте. – Я слышала, что «с казной тягаться, лучше сразу удавиться», но это ведь не про тебя?

– Хочешь жить в Казареевском подворье?

– Звучит двусмысленно, – она повернулась лицом к Генриху, встретила его взгляд, чуть раздвинула губы. Не улыбка. Намек на нее.

– Да, нет, – пожал он плечами, сохраняя на лице выражение «слабой заинтересованности вопросом». – По-моему мы все уже решили. Ты остаешься со мной, не так ли?

– Романтик из тебя никудышный, князь! – Все-таки улыбка, а не оскал.

«Уже хорошо!»

– Но ты ведь со мной не из-за этого, – он тоже улыбнулся, но осторожно.

«Словно снайпера опасаюсь…»

– Я с тобой по ошибке… – Ее лицо менялось сейчас так быстро, что и не уследишь. Вернее, не успеешь прочесть. Что означает это выражение или то? Но факт, каждое новое выражение – злость, растерянность, гнев или безумие – каждое легкое и стремительное движение ее души меняло облик Наталии самым решительным образом.

– Что ж, ошибки бывают разные… Но если мы станем возвращаться к этому по два раза на дню, у нас, Наташа, времени больше ни на что не останется, как думаешь?

– Думаю, ты прав. Я только…

– Скажи, – Генрих решил, что имеет право спросить Наталью о том, что с ней теперь происходит. Не напрямую, нет, но все-таки спросить. – Скажи, как ты выжила в подполье? Семь удачных покушений, три экса… Красную Ульрику[33] взяли на четвертом деле, а ты…

– А я не психовала, Генрих, – Наталья вопросу не удивилась, ответила сразу. – Не философствовала, не делала заявлений для печати… – Показалось, или в ее голосе прозвучала нотка сожаления? – Не рефлектировала. Не сомневалась. Я, собственно, и не жила, так что и выживать вроде бы не к чему.

«Вечная мерзлота… – вспомнил Генрих рассуждения одного старого каторжника. – Крепкая, как сталь – ломом не возьмешь. Но, если пригреет солнце, поплывет, не удержишь. Болото».

– Завтра утром, – Генрих достал папиросы и протянул пачку Наталии, – во всех газетах будет пропечатано, что баронесса Цеге фон Мантейфель встречается с князем Степняком-Казареевым.

– Так это мы так встречаемся? – Наталья взяла папиросу и покрутила ее в пальцах. Глаза ее ожили, на губах расцвела улыбка.

– Да, похоже, что так! – он зажег спичку и протянул женщине трепещущий на слабом сквозняке огонек. – Закуривайте, барышня! Но не надейтесь на снисходительность газетчиков. Обязательно напишут, что ты моя любовница. Намекнут на разницу в возрасте и на твое темное прошлое, как, впрочем, и на мое… – Он закурил и бросил спичку в хрустальную пепельницу. – Ну, а «Питерский живодер» или «Лиговская легавая» наверняка измыслят и все недостающие подробности. В смысле, куда, как и сколько раз.

– Даже так? – нахмурилась, было, она.

– Ты что газет не читаешь? – удивился он.

– Такие – нет. Так что они там напишут? – Ее глаза сузились и потемнели, крылья носа вздрогнули, губы разошлись, обнажая зубы.

– Скажут, что я стар и немощен и что тебе то и дело приходится пускать в ход свои уверенные пальцы лучницы и…

– А про губы? Что они скажут про губы? – рот Натали приоткрылся, и между зубами мелькнул кончик языка.

– Подожди! – попросил Генрих. – Я только закрою дверь…

Но обстоятельства приступу страсти не благоприятствовали: едва Генрих шагнул к двери, в нее постучали.

«Ах, как не вовремя!» – но вовремя такое, кажется, не случается никогда.

– Ваше сиятельство! – голос Людвига звучал глухо, но разборчиво. Все-таки тонкая пластина оправленного в бронзу полированного дерева звук почти не держит, или держит, но плохо, что, в сущности, одно и то же. Другое дело, когда состав на ходу, шум движения способен заглушить даже стоны влюбленной женщины, однако поезд все еще стоял у перрона.

– Называй меня командиром, – Генрих открыл дверь и хмуро глянул на Людвига, – лады?

– Как скажешь, командир! Ты же знаешь, я не стал бы вас тревожить, но обстоятельства…

– Дай, угадаю! Меня хочет видеть профессор?

– Да, через двадцать минут в салон-вагоне. Приватный разговор тет-а-тет, так сказать, и совещание в расширенном составе.

– Через двадцать минут? – все дело в интонации, а ею Людвиг распоряжался, как хотел. Когда хотел.

– Да, ровно в час пополуночи.

– Но стучал ты не поэтому?

– Командир!

– Ладно, ты прав! Переходим ко второму акту Марлезонского балета, итак? – Генрих уже понял, что остаться наедине с Натали не удастся. Во всяком случае, не этой ночью. Не в этой идиотской суете и сумятице.

– У вас посетители, – Людвиг сделал скорбное лицо, но он не насмешничал. Так он все это и воспринимал. Сочувствовал Генриху, но вынужден был следовать протоколу.

– Много?

– Очередь выстроилась, но троих я рекомендовал бы принять.

– Бекмуратов?

– Так точно, командир! Как и следовало ожидать.

– Человек предполагает… – вздохнул Генрих. – Зови!

Он постоял мгновение в дверях, раздумывая над тем, кто на самом деле «придумывает эти истории», но кроме Бога на ум никто не приходил. Разве что ангелы небесные или черти из преисподней.

– Как считаешь, – повернулся он к Наталье, – Бог есть?

– Мне приготовиться к новой порции неприятных открытий? – Она так и осталась стоять там, где оставил ее Генрих. Стояла, выпрямившись и чуть расставив ноги в сапожках из бордовой кожи, смотрела. Ни раздражения, ни разочарования, лишь холодноватый – почти «праздный» – интерес.

– Ну, я не стал бы бросать камень в ближнего.

– Я и не брошу.

– Спасибо, – кивнул Генрих и обернулся на звук шагов.

– Добрый вечер! Генрих Романович, Наталья Викторовна! – Генерал смотрелся молодцом. Бодр, подтянут, в меру брутален. Шагал уверенно, оставляя за собой полы расстегнутой шинели, коротко отмахивал рукой, в которой нес фуражку.

– Рад вас видеть, Айдар Расимович! Как поживаете? Как семья, детки?

– Я, собственно… – Бекмуратов смутился и, кажется, искренне.

– Ладно, не тушуйтесь! Проходите! – предложил Генрих, отпуская гнев. – Садитесь вот, – указал он на кресло. – Налить вам коньяка?

– Спасибо, не надо! – покачал головой генерал. Он вошел в салон, но не сел, остался стоять. – Работать еще, а ночь коротка. Но я, собственно, о другом. Я чувствую себя крайне неловко, Генрих Романович, но Аллахом клянусь, не имел права говорить с вами на эту тему. Это не Лаговский! – поднял он руку, останавливая Генриха, который, впрочем, и не собирался Бекмуратова прерывать. – Он не знает, и Карварский не знал, а Иван Константинович настоятельно рекомендовал этот вопрос до времени не поднимать.

– А она? – Генрих не удивился, все это он знал заранее. Вернее, предполагал, но его предположения… В общем, он редко ошибался. Интересно другое, как будут развиваться события теперь, когда кое-какие точки оказались расставленными над некоторыми из интересовавших его «i». – Она знает? Предполагаете рассказать? Когда? Вы, к слову, мое «не существующее в природе» дело читали?

– Дела не читал, – Бекмуратов поднял подбородок, смотрел в глаза, казался искренним. – Оно по другому ведомству проходило, как вы знаете. Там и хранилось. Меня попросили доставить, я поручение исполнил. Времени на «поиграть в шпионов» у меня не было, да и сопровождающий от Генштаба бдил не для вида. Так что подробностей не знаю, но кое о чем догадываюсь. Оттого и пришел к вам теперь. Почитаю долгом чести разъяснить возникшее недоразумение, объясниться и принести извинения.

– Объясняйтесь, – пожал плечами Генрих и бросил короткий взгляд на Наталью. У той не дрогнул на лице ни один мускул. Позы не сменила, взгляда не отвела.

– Моя первая супруга, – начал Бекмуратов, – царство ей небесное, была хорошей женщиной, Генрих Романович, но женился я на ней не по своей воле, не по любви, а по родительскому повелению семнадцати лет от роду. Говорю это не для того, чтобы бросить на нее тень или себя оправдать, а рассказываю, как есть. Мы прожили с ней почти пятнадцать лет, она родила мне сына и была, несмотря ни на что, хорошей женой. Когда Надежда умерла, о новом браке я не помышлял, воспитывал сына и полагал, что более не женюсь. Однако три года назад я встретил Маргариту Федоровну… и оказалось, что я ошибался. В общем, если вам интересно знать, брак этот основан на любви и уважении, и у нас растет дочь.

Если честно, знать это Генриху было ни к чему. Не то чтобы не интересно, но давным-давно не актуально. Выдохлись чувства, вот какая штука.

«А может быть, и выдыхаться было нечему…»

– Так вы, Айдар Расимович, ко мне за благословением пришли?

– Именно так, – кивнул генерал. – За благословением. Дела семейные они, знаете ли, иногда так закручиваются, ни одна контрразведка не разберется.

– Это все? – Генрих решительно не был расположен вести долгий разговор.

– Маргарита сейчас в Новогрудке, я поговорю с ней при первой возможности. Как обстоятельства позволят…

– А если не позволят?

– В каком смысле? – Бекмуратов – тертый калач, его вот так запросто «на ура» не возьмешь, но именно поэтому и «считает» он быстро.

– В самом прямом, – пожал плечами Генрих. – Все под Богом ходим.

– Я напишу ей письмо и…

– Вы попросите прибыть ее на станцию назначения!

«А ты, брат жандарм, как думал? Я сюда не в бирюльки играть приехал и полумерами не обойдусь!»

– Прямо на станцию?

– А чего тянуть? Вы ведь догадываетесь, Айдар Расимович, что я полумерами не обойдусь, ведь так? Решать вам, но я предпочитаю – сразу в воду и с головой. А вы?

– Утечка в газеты?

– Не мелочитесь, князь! – Генрих правила игры знал хорошо и в расстановке акцентов никогда не ошибался. Это не он пришел к Бекмуратову за одолжением, все обстояло с точностью до «наоборот». – Дайте объявление в газеты.

– Но Маргарита ничего еще не знает!

– Забыл вас спросить, – сменил тему Генрих, – вы хоть венчаны?

– Мы сочетались гражданским браком. Разность в вероисповедании…

– Мне это, Айдар Расимович, по большому счету неважно, – вежливо прервал собеседника Генрих. – Мой род, я думаю, вы об этом слышали, ведет начало от хазарского мурсы, иудеями были и некоторые другие мои предки, но Геральдический комитет, как вы знаете, института гражданских браков не признает. То есть в глазах властей ваш брак с Маргаритой, в лучшем случае, морганатический – и это еще, если император одобрит, а в худшем – конкубинат[34], сожительство, фактические брачные отношения. Вы же юрист, генерал, должны понимать.

– Я понял, – Бекмуратов поджал губы и еще выше задрал твердый подбородок, он сдавал позиции, но и капитуляцию некоторые умеют превратить в нерядовое представление. – Маргарита будет встречать наш поезд. Я переговорю с ней прямо на станции и сразу же организую вашу с ней встречу. Заявление для прессы появится в вечерних газетах и выпусках новостей на радио и телевидении.

– Не забудьте поговорить с ней о смене отчества.

– Разумеется.

– Тогда вопрос закрыт.

– Благодарю вас, Генрих Романович! – судя по всему, Бекмуратову не полегчало. Будь его воля, он не стал бы спешить, но у Генриха на сей счет имелись свои резоны. – Могу ли я считать?..

– Обниматься не станем, – усмехнулся в ответ Генрих. – Но на данный момент можете рассматривать наши отношения как родственные. В известном смысле, так и есть, но я не стал бы торопить события. Вы со мной согласны?

– Так точно! – в ответе генерала отчетливо прозвучало понимание дистанции. Военные такого рода нюансы улавливают легко, они в этом мире живут, этими нюансами дышат. Формально и Бекмуратов, и Генрих имели равные звания, но ближайшее будущее сулило драматические изменения. Айдар Расимович это знал и отношения выстраивал согласно табели о рангах.

– Есть еще один вопрос, с вашего позволения…

– Вопросов тьма, – усмехнулся в ответ Генрих, – знать бы еще, где ответы хранятся. Ну, да ладно. Что за вопрос?

– Еще один семейный казус, проистекающий из предыдущего.

– Ольга?

– Да, – подтвердил Бекмуратов. – Как ни крути, Генрих Романович, Ольга мне свояченица, да и Маргарита…

– Но мне-то она никто.

– Так-то оно так, но, возможно, мы смогли бы уладить вопрос по-родственному?

– И как вы это видите, генерал?

– Ольга Федоровна просит аудиенции, – объяснил генерал, понижая голос. – Она испрашивает позволения объясниться и молит вас о прощении, – Бекмуратов развел руками, как бы показывая, что это все, на что он способен, и обернулся к Наталье, – разумеется, это касается и вас, баронесса.

– Ну-ну… – Генрих бросил взгляд на часы. – Время терпит. Пусть заходит. Людвиг! – крикнул он в глубину вагона. – Пусть там пропустят Ольгу Федоровну Станиславскую! А с вами, генерал, мы увидимся в салон-вагоне Ивана Константиновича… Ну, скажем, через полчаса. Извинитесь там за меня, скажите, дела семейные…

* * *

Следует отметить, вид Ольги радовал глаз. Натали даже зажмурилась от удовольствия, рассматривая оплывшее от синяков лицо одноклассницы.

– Здравствуй, Ляша! – сказала она своим самым «бархатным» голосом и улыбнулась той самой, «открытой» улыбкой, какой учили их улыбаться когда-то в гимназии. «Лучезарно улыбнулась», и, похоже, ее старания не пропали втуне. Высокий широкоплечий красавец-адмирал, сопровождавший отделанную – а отделала ее Натали от всей души – контрразведчицу, явственно поплыл. Впрочем, Натали подозревала, что причиной тому не столько ее «особая краса» и нечеловеческое обаяние, сколько «аромат» страсти, едва не охватившей их с Генрихом всего несколько минут назад, и все еще растворенный в жарком воздухе салона.

– Прошу прощения, господин князь, что взял на себя смелость явиться без приглашения! – отчеканил адмирал, стараясь смотреть на одного только Генриха. – Вице-адмирал Третьяков-Ховрин, честь имею!

– Рад знакомству, адмирал! Чем обязан? – Складывалось впечатление, что Генрих не удивлен и визитом адмирала. Он вообще, похоже, редко удивлялся, тем более, когда знал о событиях заранее.

«Знал? Возможно… Отчего бы и нет?»

– Господин генерал, – адмирал стойко боролся с соблазном, но глазом все-таки косил, – я уполномочен принести самые искренние извинения от лица командования флота и членов Адмиралтейского совета. Случившееся отвратительно и непростительно, как с точки зрения законов империи, так и с точки зрения офицерской чести. Тем не менее, руководство флота, и здесь я должен особенно подчеркнуть, что адмирал Чаромный действовал на свой страх и риск, не поставив в известность о своих намерениях ни одно из начальствующих лиц флота, не говоря уже о главнокомандующем и его штабе… – адмирал явственно запутался, начав выстраивать слишком сложную синтаксическую конструкцию. – Штабе! – повторил он, а краска уже поднималась по горлу к ушам и подбородку, делая стоячий ворот адмиральского мундира еще более тесным, чем задумывали его модельеры от машинерии. – Штаба… Штаб…

– Полно, адмирал! – отмахнулся Генрих. – Мне тоже никогда не давалось склонение этого чертова слова. Или это называется спряжение? – посмотрел он на Натали. Oн наблюдал за ней почти в открытую. Держал в поле зрения не только адмирала и побитую до синяков капитан-лейтенанта Станиславскую, успевшую – где? когда? – обрядиться по случаю[35] в парадную форму и стильный кожаный реглан, но и Натали, отражающуюся в зеркале на стене напротив.

– По падежам склоняют, – с самым серьезным видом ответила она на «глупый» вопрос. – Спрягают глаголы, по временам, числам, лицам и родам.

– Вот, черт! – улыбнулся Генрих. – А я и забыл. Извинения приняты, адмирал! Будем дружить?

– Флот…

– Который из четырех? – быстро уточнил Генрих.

– Балтийские базы и обе эскадры – несомненно.

– А Север?

– Скорее всего.

– Это не ответ, – с сожалением констатировал Генрих. – Баронесса, – он снова смотрел на Натали, но уже не через зеркало, – у вас не найдется папиросы?

– У тебя в кармане пиджака! – напомнила она. Ей нравилась эта игра, но особенно нравилось то, как смотрела на нее сейчас Ляша. Сука флотская. Выразительно, недвусмысленно, со страстью – почти эротической по сути – и ненавистью самой высокой пробы. Ее голубые глаза выцвели до полной прозрачности и едва не испепеляли все вокруг на манер гиперболоида инженера Гарина.

«Вот же тварь! Еще и в обиде!»

– И точно! – Генрих похлопал себя по карманам, нашел папиросы и вытащил коробку на свет. – Курите? – протянул адмиралу.

– Благодарю! – потомок византийских императоров[36] цапнул папиросу недрогнувшими пальцами и немедленно зажал ее между крупными белыми зубами.

– Ольга Федоровна? – теперь Генрих смотрел на сестру своей дочери, и Натали очень хотелось увидеть выражение его глаз, но зеркало, как назло, бликовало.

– Отпустите грехи или в Сибирь пешком пошлете? – Надо отдать должное, голос у курвы не дрогнул, и блондинку изображать из себя не стала. Держалась твердо, с достоинством.

– Я бы тебя, женщина, послал, но за тебя хорошие люди просят, – кивнул Генрих на адмирала, доставшего между тем зажигалку и протягивающего ему огонь. – Спасибо.

– Не стоит благодарности! Баронесса?

– Вы очень любезны, адмирал!

– Может быть, мне тоже кто-нибудь огоньку предложит?

– Я предложу! – сразу же подалась вперед Натали. – Хочешь закурить, Ляша, или ну его, здоровее будешь?

– Мне показалось, мы в расчете… – дернула рассеченной губой Ольга.

– И в самом деле! – пыхнул дымом Генрих. – Яйца уже почти не болят и урона никакого… Ведь так? – глянул он на Натали.

– Ты по-прежнему соответствуешь моим ожиданиям, – пожала она плечами. – Но ведь могла и отбить…

– Могла, – согласилась Ольга, – но ведь не отбила! И потом я раскаиваюсь! Я вот именно за этим и пришла: заявить о раскаянии и попросить прощения.

– Так проси!

– Мне на колени встать? – нахмурилась Ольга.

– Нет уж, – отрезала Натали. – За этим иди к своему Зарецкому, а…

– Кстати, – перебил ее Генрих, – а что с капитаном первого ранга?

– Отставка по инвалидности? – спросил адмирал, молча выслушавший весь тот бред, что нагородили женщины.

– Ладно, – кивнул Генрих. – А Чаромный?

– Отставка по выслуге лет вас устроит?

– Уговорили. Ольга Федоровна, пойдете ко мне офицером связи от флота?

– Я? Что?

Все-таки Генрих умел удивлять. Не одна Ольга опешила. Адмирал и Натали тоже.

– Вы, – указал на нее дымящейся папиросой Генрих, – ко мне, – папироса пошла обратно, – офицером, – он затянулся, – связи, – выдохнул дым, – от флота. Это простое предложение, что в нем непонятного?

– Вам нужен тойтерьер на поводке? – Все-таки в контрразведку просто так, с улицы, не берут. Ольга «очухалась» куда быстрее, чем можно было ожидать.

– Скорее, болонка или пудель! – парировала Натали. – Тебе что больше нравится?

На этом месте Ляша должна была взорваться и наговорить глупостей. Например, назвать Натали сукой. Борзой сукой. Или еще как-нибудь. Но капитан-лейтенант взяла себя в руки и улыбнулась разбитыми губами.

– Если князь приглашает в болонки, значит, так тому и быть. Могу и болонкой.

– Договорились! – закончил обсуждение Генрих. – Рад был познакомиться, адмирал! А вы, капитан, устраивайтесь в вагоне. Людвиг, будь добр, позаботься о нашем новом офицере связи! И вот еще что, Ольга Федоровна, спать с собой не приглашаю, хотя при других обстоятельствах… – Тень улыбки скользнула по губам Генриха, когда он посмотрел на Натали, – однако обстоятельства таковы, каковы есть, и менять правила игры мы не станем.

* * *

В дорогу отправились лишь под утро. По идее, должно было светать, но не в Петрограде, и не в это время года. Послышались звуки команд, захлопали двери вагонов, и состав тронулся, оглушив станцию басовитым гудком. Клубы пара поднялись снизу, из-под колес поезда, лязгнули стальные сочленения вагонных стяжек, и освещенное желто-оранжевым электрическим светом здание вокзала медленно поползло прочь.

«Ну, слава богу!» – Натали устала ждать, хотя и не знала, чего, собственно, ждет.

Отправления поезда? Но поезда всего лишь инструменты судьбы. Они перемещаются, перемещая вместе с собой своих пассажиров, в пространстве и времени: отсюда туда, из прошлого в будущее. Впрочем, начало движения содержит в себе, как утверждают философы, намек на его продолжение и на окончание тоже. Что было, что будет, чем сердце успокоится… Возможно, Натали всего лишь торопила неспешно надвигающееся на нее будущее? Спешила в Новогрудок, в завтра, в сладкий хаос неопределенности? Возможно. Но что именно сулило ей это будущее неопределенное? Расстрел по ускоренной процедуре у какой-нибудь случайной стены? Суд и каторгу за попытку государственного переворота? Смешно, ей-богу! Ее – сознательную революционерку и активного члена анархистской боевой организации – расстреляют или сгноят на каторге совсем не за то, за что следовало, если, разумеется, следовало вообще. Но, может быть, там, в Новогрудке, в будущем, отливающемся сейчас в ощутимую реальность времени и места, Натали ожидает то, чего прежде недодала ей судьба? Беззаботная жизнь среди сильных мира сего, шелка и бриллианты, роскошные дворцы, наподобие Казареевского подворья в Петрограде, салон-вагоны, породистые лошади, дорогие авто?

Картины возможного будущего промелькнули перед глазами и ушли в ночь. Туда же, куда убегали оставшиеся на перроне фигурки провожающих: морских и армейских офицеров, жандармов, газетчиков и людей в дорогих пальто и фетровых шляпах с широкими полями.

«Да, пропади все пропадом!» – Натали просто ждала, когда наконец застучат по рельсам колеса проклятого поезда, а о том, что ждет ее в Новогрудке, если и думала, то лишь мельком, пытаясь – назло охватившей ее вдруг нервозности – мыслить логически, рассуждать холодно и здраво.

Фактически она впервые за эти несколько странных дней оказалась предоставлена самой себе. Никто ее не тревожил, не звал и не подгонял. Не приценивался к ней и не загонял, словно зверя на псовой травле, не завлекал и не пытался обмануть. На время, на час или несколько – Натали не знала, как долго продлится совещание, в котором участвовал Генрих, – она осталась одна. Сидела в кресле у окна, в пятне света от настольной лампы под абажуром розового шелка, пила чай из стакана в серебряном подстаканнике и думала.

А подумать было о чем. О себе, заплутавшей в трех соснах собственной судьбы. О Генрихе, возникшем жертвой покушения – только мишени на груди не хватало – и уведшем, не спросив, за собой, совсем не туда, куда она направлялась прежде. О России с ее помпезным величием и раздражающими своим постоянством несчастьями. О революции. О судьбе и воле. О туманах над болотистой поймой Невы. О неудавшемся покушении на Крюковом канале. И о всамделишном военном перевороте, происходившем прямо на глазах Наталии и при ее посильном участии, не без этого.

– И нет в наших делах ни благоденствия злодеев, ни страданий праведников! – Эту фразу она сказала вслух, но не смутилась, а лишь вздохнула, ощутив древнюю истину, заключенную в словах. Она не была уверена, что правильно воспроизвела цитату, но точно помнила, что слышала нечто подобное на семинаре по семиотике. Кто-то – возможно, это был приглашенный профессор из Дерпта[37], фамилии которого Натали не запомнила – привел в контексте обсуждения некий отрывок из книги средневекового талмудиста. Очень может быть, что речь там шла не о делах, а об осознании или понимании, но здесь и сейчас слова, сами собой сорвавшиеся с губ, показались ей именно теми, какие искало ее фрустирующее[38] сознание.

– Что ж, эка невидаль – засада! – усмехнулась Натали, вспомнив по какой-то дикой ассоциации еще одну цитату. На этот раз из фильмы о «лихих двадцатых».

Она встала из кресла, подошла к буфетной стойке и, подняв полукруглую крышку из полированных планок красного дерева, испытующе – никак не менее – осмотрела подсвеченные рубиновой лампочкой бутылки. Выбор, как и следовало ожидать, оказался достойным – что называется, на любой вкус. Но внимание Натали отчего-то привлекла бутылка ковенской старки[39].

«Двадцать лет выдержки… Однако!» – Натали уже совсем было решилась напиться в одиночестве, но намерения свои изменила под влиянием «разумных доводов» и женской интуиции. Идея, пришедшая ей в голову, была куда интересней, имея в виду не только предполагаемое удовольствие, но и возможные выгоды.

«Посмотрим, посмотрим… – она отставила бутылку в сторону и пошла к двери салона. – А то даже противно! Обычная подстилка в расстроенных чувствах получается, а не сознательный боец революции!»

Выйдя в общее пространство салон-вагона, Натали огляделась. Она надеялась, что штаб Генриха не спит. Так оно и оказалось, хотя кое-кто и подремывал тут и там в креслах и на диванах. Но куда больше нашлось таких, кто занимался делом. За расставленным на столах полевым оборудованием – радиостанции в ящиках с камуфляжной раскраской – работали сразу несколько операторов связи, стучал что-то срочное на механической пишущей машинке немолодой мужчина в очках с круглыми линзами, склонились над картами люди в статских сюртуках, но с повадками военных профессионалов.

– Баронесса! – Людвиг моментально оторвался от бумаг, которые он просматривал, устроившись на откидном сиденье в углу, и улыбнулся Натали. – Чем могу быть полезен?

– Вы можете уделить мне две минуты?

– Две?

– Две просьбы, и обе важные, – мягко улыбнулась Натали.

– Наедине?

– Вы весьма проницательны, майор… полковник?

– Майор, – он встал и, сложив бумаги в стопку, прошел за Натали в их с Генрихом личные апартаменты. – Итак?

– Людвиг, – Натали не стала ломать комедию, не тот перед ней стоял человек, – вы ведь выяснили, кто я такая?

– Это вы про «баронессу» или…

– Про «или».

– Да, выяснили.

– То есть у вас есть свой человек в руководстве боевой организации.

– Без комментариев, – улыбаться Людвиг перестал, смотрел выжидательно. Впрочем, не враждебно, а скорее, заинтересованно. Вполне возможно, чего-то в этом роде он от нее ожидал, только не знал, «когда начнется».

– Мне ваши тайны не то, чтобы не интересны, но сейчас не актуальны, – объяснила Натали. – Мне вот что важно знать: тот человек назвал вам мое настоящее имя или все-таки что-нибудь вроде Наташи Цельге.

– Цельге, – мгновение помолчав, ответил Людвиг, взгляд его стал жестче, давил почти физически. – Наталья Викторовна Цельге.

– А о «второй реальности» или о «реверсе» упоминалось?

– Вторая реальность? – переспросил Людвиг. – Нет, Наталья Викторовна, впервые слышу, но буду вам крайне признателен, если вы мне об этом когда-нибудь расскажете. Чувствую, дело стоящее. И вот еще что, не знаю, что вы там себе напридумывали, но вы для меня подруга моего командира, и этим все сказано. Вы ведь поняли меня?

– Да, пожалуй, – кивнула Натали, и, в самом деле, вполне оценившая слова Людвига. Этот майор был проницательным человеком и, понимая ее двусмысленное положение «при дворе Генриха», поспешил расставить все точки над «i». – Тогда, второй вопрос. Вернее, просьба. Не могли бы вы по своим каналам выяснить, не попадали ли в поле зрения властей люди, носящие псевдо Корнеев, Гравер и Чет?

– Корнеев, Гравер, Чет, – повторил за ней Людвиг. – Хорошо, я думаю, это в наших силах. Сегодня не обещаю, но завтра к вечеру, пожалуй, сделаем. Это все?

– Пока все, – кивнула Натали. – Спасибо!

– Да, не за что, на самом деле, – снова улыбнулся Людвиг. – И рано. Ничего ведь еще не сделано!

– Все равно спасибо! А кстати, где Ольга Федоровна?

– В конце вагона, – ничуть не удивившись вопросу, указал пальцем на стенку Людвиг. – Не спится ей, курит там в одиночестве. Позвать?

– Не надо! Я, если можно, сама.

– Отчего же нельзя! – пожал плечами Людвиг. – Честь имею! – и пошел прочь.

* * *

Ольгу она нашла там, где и сказал Людвиг – в дальнем, сразу перед дверью в тамбур, закутке. Перегородка, откидное сиденье, такой же столик. Стакан с чайными опитками, ложечка, черная эбонитовая пепельница, полная окурков.

– Привет! – сказала Натали. – Вижу, не спишь и работой загрузить не успели.

– Да, как-то так… – Ольга не встала, осталась сидеть, но взгляд подняла. В глазах вопрос.

– Старки со мной выпьешь?

– С тобой?

– Со мной.

– Почему старку?

– Пригрезилось что-то из прежних времен, – как ни странно, улыбка далась легко, получилась почти естественной. – Осень, дождь, именьице, белый домик на холме, а вокруг леса, где зеленые, а где и в багрянце, пашни, или это нивами называется? Река…

– Пятый класс, – понимающе кивнула Ольга, – датчане высаживаются в Гёвле и Стокгольме, голландцы захватывают аэропорт в Гетеборге…

– И нас всех быстренько снимают с занятий и развозят по дальним имениям, кого в свои, кого к родственникам, а меня вот – сиротку – взяли с собой Берги…

– Да, точно! И все взрослые пили тогда старку, потому что нашли в винном погребе бочки, поставленные еще в начале века… Что-то такое… Я права?

– Ну, полста лет не обещаю, но у меня есть бутылка «ковенской ставленой» двадцатилетней выдержки.

– Ладно, уговорила! – Ольга поднялась на ноги, поморщилась, приложив руку к ребрам, посмотрела Натали в глаза. – Как минимум, два ребра.

– Вот давай, и выпьем, алкоголь, говорят, не худший анестетик.

– Для этого алкоголь вводят прямо в кровь, сорок секунд – и наркоз в действии.

– Ты серьезно? – оглянулась прошедшая вперед Натали.

– Тата, – усмешка странно смотрелась на разбитых губах, – я же офицер контрразведки, заканчивала отделение специальных операций Высшего командного. Нас там чему только не учили…

– Так ты с Димой там познакомилась?

– На практике, летом первого года обучения… Курс по выживанию…

– Выжила? – они как раз вошли в спальный отсек, и Натали закрыла за собой дверь.

– С трудом, – Ольга осмотрелась, кивнула утвердительно. – Ты у меня в долгу.

– За что? – Натали взялась откупоривать бутылку и на Ольгу не смотрела.

– Я держу язык за зубами.

– Объяснись! – Пробка вышла с мягким «чпок», и сразу же пахнуло крепким алкоголем, яблоневым садом и, как бы, не медом.

– Я никому не сказала, кто ты на самом деле.

– Никто – это Генрих? – Натали разлила старку в хрустальные стаканчики и обернулась к Ольге, протягивая ей один из них.

– Значит, Генрих знает, – кивнула Ольга, принимая стаканчик. – Курить у вас тут можно, не так ли?

– Кури.

– А он все знает или только в общих чертах? – Ольга отпила чуть-чуть, шевельнула губами, словно хотела причмокнуть, но сдержалась.

– Генрих знает, кто такой Черт, как знает и то, как его зовут на самом деле.

– В смысле, ее? – Ольга закурила и допила старку.

– Именно, – согласилась Натали и тоже выпила свою стопку.

– А Бекмуратов, он посвящен во все подробности? Можно еще?

– Конечно можно! – Натали кивнула на стол и вяла бутылку. – Садись! Будет удобнее разговаривать. Нет, – покачала она головой, разливая старку, – думаю, он только примерно представляет, что там и как.

– Но его ты не боишься.

– Бояться нужно всех, – пожала плечами Натали. – Но он обещал мне индульгенцию, да и не резон ему меня топить. А ведь ты тоже, Ляша, у меня в долгу.

– Когда, где? – пыхнула дымом Ольга.

– Список «невыживших» помнишь, или по диагонали читала? – Натали тоже закурила, затянулась, выдохнула дым.

– Список? – нахмурилась Ольга. – Постой, постой! Адмирал Акимов… графиня Половцева… барон Гоггер, генерал-лейтенант Карпухин…

– Между Карпухиным и Акимовым в моем списке значился генерал-лейтенант Берг, но остался невостребованным. Ты меня понимаешь?

Ольга поняла. Побледнела, дрогнули крылья носа, выцвели от бешенства глаза.

– Так ты, что, по классному списку шла?

– Не в алфавитном порядке, но чем этот список хуже любого другого?

– Ну, ты и стерва!

– Твой отец жив. Мы в расчете?

– Чего тебе надо? – Ольга взяла себя в руки и снова была по видимости спокойна.

– Давай дружить? – предложила Натали и, махнув стопку одним глотком, разлила по-новой.

– Вот так сразу? – недоверчиво подняла бровь Ольга.

– Зачем сразу? – «удивилась» Натали. – Постепенно. Шаг за шагом.

– Ты скажешь мне, что за возня вокруг моей скромной персоны?

– Тебе же объяснили! – усмехнулась в ответ Натали. – За тебя, Ляша, попросили хорошие люди. Адмирал этот… Он, что – твой любовник? А еще Бекмуратов… Тоже не чужой человек, я права?

– Даже и не знаю, право, – покачала головой Ольга, – кто из нас в контрразведке работает! Но там еще что-то есть. Я это нутром чую!

– Утробой, в смысле? – усмехнулась Натали.

– Скажешь?

– Расскажу. Все, что знаю… Но только и у меня есть вопрос.

– Назови, посмотрим, – предложила Ольга.

– Откуда стало известно, что я не Цельге, а Цеге?

– Хороший вопрос, – кивнула Ольга. – Возможно, действительно подружимся.

– Договорились!

Глава 10

Фламенко

Эта женщина не уставала его удивлять. Каждый раз, когда Генрих начинал думать, что понимает ее, она дарила ему очередной сюрприз. Она менялась с естественностью природы, словно и сама была одним из тех природных духов, в которых верили их предки. Ее и его. Давно. На заре цивилизации. Но чем, собственно, отличается новое время от старого? Ничего принципиального, одни частности.

Когда он вернулся с совещания, то застал Наталью в компании Ольги. Женщины не дрались и даже не злословили. Они смеялись. Но, и то сказать, обе пребывали в сильном подпитии.

– Надеюсь, что и я не чужой на этом празднике жизни! – Генрих подошел к столу, взял бутылку – в ней оставалось граммов сто, может быть, чуть больше, как раз на полстакана, – и пошел к буфету, искать подходящую ёмкость. – В Новогрудке будем к вечеру, если, конечно, граф Каменский не поднимет в воздух штурмовики. Мы отличная мишень, по правде говоря, так что вся надежда на переговорщиков. С командующим ВВС как раз сейчас говорят, и не с ним одним. А мы пока едем.

– Это переворот? – вопрос задала Ольга Берг, Наталья только улыбнулась. «Туманно», рассеянно. Как-то так.

– Не знаю, право, – Генрих нашел стакан и вылил в него остатки старки. Вышло ровно полстакана. – Ну, вы, дамы, и пить!

Он поднес стакан ко рту и с некоторым неожиданно вспыхнувшим в душе ожесточением выцедил сквозь зубы все, сколько там ни было. Получилось мало, но не открывать же новую бутылку!

– А все-таки? – Наталья смотрела на него сквозь папиросный дым, глаза ее казались темными омутами. Глядеться в них было жутковато, но опасность притягивает. Что есть, то есть.

– Все очень сложно! – Генрих отставил пустой стакан и начал охлопывать карманы в поисках папирос, но, видно, или выкурил все, или оставил в салон-вагоне. – В полночь собрался Государственный совет.

– Сенаторы? – удивилась Ольга. По-видимому, она, как и многие ее сверстники, видели в членах Госсовета всего лишь «старых старичков».

– Парадокс в том, – объяснил Генрих, – что в отсутствие конституции Дума незаконна. Тем более, Дума второго созыва, – он и сам не знал, зачем озвучивает все эти скучные истины. От Ольги ничего уже, на самом деле, не зависело, она являлась лишь частью декора, а Наталья, как ему казалось, все это знает не хуже Комаровского. Редкого ума женщина, как выясняется, только сама еще не решила, чем ей руководствоваться в жизни, умом или чувствами.

– И что же господа сенаторы? – Надо же, и реплику подала как вовремя! Словно мысли читает, или того хуже – сама «надиктовывает».

– Господа сенаторы предложили Петру Константиновичу Рюрикову отречься от престола в пользу старшего в роду – Ивана Константиновича.

– Но он не согласился, – кивнула женщина и протянула ему папиросу. Длинные пальцы. Кажутся тонкими, но на самом деле кисти рук у Наталии крупные. Длинные и узкие, однако, если приглядеться и знать, на что смотреть, сразу видно – крепкие и сильные.

– Он бы согласился, – хотелось поднести эти пальцы к губам, однако не судьба. Не сейчас, не здесь, не в этой компании. – Лаговский не намерен уступать власть без боя. И следует признать, у него все еще есть шансы на успех.

– Гражданская война? – нахмурилась Ольга. Судя по всему, тема разговора действовала на капитан-лейтенанта не хуже нашатыря.

– Это навряд ли… – Генрих закурил. Не дурно было бы и выпить, но не стоило перегибать палку: бессонная ночь, длинный день, а он уже не восемнадцатилетний прапорщик. Все хорошо в меру и в подходящее время. – Пободаемся, разумеется, но не более двух-трех дней. Или они нас, или мы их, затягивать никто не станет.

– Это фигура речи, или у нас с Лаговским паритет? – хороший вопрос, уместный. Вот и Ольга Федоровна сразу же вскинулась. Оценила.

– Да, в том-то и дело, что не знает пока никто, – вздохнул Генрих. Вообще-то он знал, но никогда не следует открывать все карты. Даже перед женщиной, которая тебе нравится. Тем более, перед женщиной, которая тебе не безразлична.

– То есть мы едем, а в это время… – Ольга не закончила фразу. Покачала головой, потянулась за папиросами.

– В самую точку! – кивнул Генрих. – Это противостояние выиграет тот, у кого, извините за выражение, яйца крепче, связь – надежнее, и разведка – лучше, не говоря уже о репутации.

– А репутация у Ивана лучше, чем у Петра! – Наталья встала, прошла мимо Генриха, обдав волной тепла и горьким ароматом духов, и, запустив руку в глубину буфета, достала оттуда еще одну бутылку.

– Тоже старка, – голос Натальи вдруг стал ниже, осел, прибавил хрипотцы, – но дайнавская[40]. И надо же, еще старше!

– Дамы! – покачал головой Генрих, гадая, что это должно означать. – Не соблазняйте! В Новогрудке с ночи перестрелка. От Барановичей наперерез нам движется сто двадцать седьмой мотострелковый полк, а из Борисова – батальон ВДВ. Других хлопот тоже хватает…

– А мы, сироты, что же, одни-одинешеньки среди родной географии? – Сейчас Наталья снова изменилась, и опять в неожиданную сторону. То есть не то, чтобы совсем не узнать, но почти за гранью ожидаемого.

– Ладно, давай сюда! – Генрих забрал бутылку, и в этот момент их взгляды встретились.

Увы, но его планы вздремнуть «часок-два», пока «все не началось», шли прахом. И еще раз «увы», совсем не по той причине, по какой следовало бы.

– Но только чур! – Генрих споро вкрутил штопор и потянул пробку на себя. – Выпиваем по чуть-чуть и объявляем перерыв на два часа. Всем надо отдохнуть, день, бог даст, будет длинный и суматошный…

– Итак, – он разлил водку цвета крепко заваренного чая и взял в руку свой стаканчик, – мы все еще едем, и это отрадный факт. Во-первых, потому что железные дороги до сих пор функционируют, а, во-вторых, нас не смогли остановить. Некоторое количество регулярных частей, так или иначе, дали знать, что поддерживают Ивана Константиновича. Оно, конечно, поддержка бывает разной: от испуганного нейтралитета и до проведения активных операций. Кстати, вам это будет, наверное, интересно, Ольга Федоровна, но Первая бригада морской пехоты выдвигается с балтийских баз, как раз чтобы нас прикрыть. – Он выпил старку, она и впрямь была хороша. Закурил. – Один пример, но многозначительный. И так сейчас на всей территории от Балтики и до Черного моря.

– А в глубину? – Ольга тоже выпила и смотрела на него с выражением, в котором, если пробиться сквозь сволочную «корку льда», оставленную профессией, можно было различить нечто вроде «ужаса и восхищения». У нее, не у Натальи.

– Что происходит в Сибирском ханстве, – Генрих старался оставаться в рамках жанра: усталый скептицизм с элементами циничной отстраненности, профессорский тон, – Хазарии или Северном Приитилье, не говоря уже о самых отдаленных окраинах, мы пока не знаем. Все сложно. И интересы у разных групп населения не совпадают, но мы над этим работаем. – Он нарочито выделил слово «мы», чтобы у Ольги на этот счет не оставалось ни малейших сомнений. Вернее, чтобы их не было у Натальи. – Впрочем, жизнь прожить – не поле перейти, не правда ли? Так что поживем – увидим. Отбой!

* * *

– Устал? – Вопрос прозвучал с той мерой естественности, когда сложно усомниться в искренности, даже если этого хочешь. – Прими душ и ложись. Можешь не раздеваться, вдруг тревога…

Удивительно, но ничего из того, чего он ожидал, не происходило. Ольга ушла, но вопросы остались не озвученными, и выяснение отношений тоже, судя по всему, откладывалось на неопределенный срок.

«Что за притча! Она же определенно хотела со мной говорить!»

Но или желание прошло, или разум взял власть над чувствами, или еще что – а могло, похоже, случиться все, что угодно, – Наталья вела себя так, словно и не смотрела на него только что тем самым взглядом, каким, по словам пророка, «исчисляют и взвешивают»[41].

«Прими душ и ложись… Звучит заманчиво, но лучше от этого не станет, вот в чем дело!»

– Приму! – кивнул, присаживаясь в кресло. – Лягу, но чуть позже. О чем ты хотела говорить?

– Читаешь, как открытую книгу? – ни удивления, ни раздражения в голосе, возможно, легкая ирония.

– Если бы… Так о чем?

– Расскажи мне про то, чего не было, – сказала серьезно, села напротив, как прилежная ученица, даже руки на коленях сложила, приготовилась слушать.

«И ведь этого следовало ожидать, не так ли?» – впрочем, вопрос неуместный. По счетам положено платить, или не стоит брать в долг.

– Осенью тридцать девятого года, – слова срывались с губ сами собой, без какого-либо душевного усилия, – меня арестовали по обвинению в государственной измене…

Генрих смотрел на Наталью, рассказывал – возможно, впервые за четверть века, произнося все эти вещи вслух, – но не испытывал при этом ровным счетом никаких чувств. Ни гнева, ни ненависти, ни сожаления, ничего.

– Это случилось в Новогрудке, в конце октября…

Ни тогда, ни позже – много-много лет спустя – Генрих не понимал, отчего все происходило так, а не иначе.

Дверь вышибли ударом тарана. Ворвались, топоча подкованными сапогами, уложили лицом в паркет – попробуй не ляг, когда на тебя направлена дюжина стволов, – прошлись по ребрам, разбили губы в кровь…

– Состоялся суд, – события, лица, слова… Перед глазами раскручивалась в обратном порядке черно-белая фильма ужасов. Просто Хичкок какой-то! Но это был не Хичкок. Приговор – бессрочная каторга, – слова, всего лишь слова, – но с каторги я бежал. Вот, собственно, и все.

– Не все!

Странное дело! Эта женщина едва не отправила его к праотцам, а он всего лишь несколько дней спустя рассказывает ей о страшных тайнах своей жизни, словно так и надо. Превратности судьбы, одним словом.

– Тогда, спрашивай, – предложил он. Оказалось, что верные вопросы, заданные правильным человеком в подходящий момент, интересны сами по себе. Не то, чтобы Генрих этого не знал раньше, но сейчас многие вещи начинали открываться ему с самой неожиданной стороны.

– Иван… Иван Константинович, – поправилась Наталья, – он тоже был арестован?

– Нет.

Этот вопрос занимал Генриха долгие годы, хотя ответ лежал на поверхности, но, как говорится, человек задним умом крепок.

– Нет, он остался на свободе. Аресту подверглись семьдесят шесть офицеров столичного гарнизона. Гвардия, Генеральный штаб, штаб округа… Три генерала, восемь полковников… Но Ивана среди них не было, хотя заговор, как утверждалось, составился именно в его пользу.

– Не понимаю… – Наталья нахмурилась, тронула пальцами переносицу. Получилось на редкость элегантно. – Такое крупное дело и нигде ни строчки. Я даже и не слышала никогда…

– Не крупное, – покачал головой Генрих. Ему казалось, он видит себя со стороны. Старый, усталый, израсходованный. – В том-то и дело, Наташа, что дельце-то вышло мелким, если правду сказать. Да и ужасов особых не случилось. Иван провел три дня взаперти – под домашним арестом, а не в крепости, – и вскорости вышел в отставку. – Звучало дико, но так все и случилось тогда, в тридцать девятом году. Впрочем…

«Вышел в отставку… Тогда казалось – катастрофа!»

– Большинство проходивших по делу офицеров… – Генрих закурил и чуть прикрыл глаза, он смотрел сейчас в прошлое. Все прочее отвлекало от рассказа. – Большинство проходивших по делу офицеров освободились из заключения в течение следующего месяца и тоже покинули армию. Без суда и без объяснений. Просто вышли в отставку после вдумчивых бесед с начальником Тайной канцелярии Акинфовым, – тогда канцелярия существовала еще на самом деле, – и все, собственно. Суду подверглись четыре молодых офицера – три поручика и штабс-капитан, обвиненные в «умысле на покушение и физическое устранение монарха». Их разжаловали и осудили на сроки от трех до десяти лет. Все они живы, Наташа. Вышли из тюрьмы досрочно по различным амнистиям или даже по личному помилованию, как Еровицкий. И при этом ни тогда, ни после никаких официальных сообщений о следствии, суде и поспешном выходе в отставку нескольких десятков столичных офицеров сделано не было. Разве что про осужденных имеется несколько кратких публикаций в прессе, я это позже выяснял, но ты же знаешь, подобного рода дел и всегда хватает. Никакого особого общественного интереса они не представляют, хотя об этом случае слухи, разумеется, ходили. Все-таки в деле участвовали сплошь отпрыски хороших фамилий. Понимаешь, о чем я?

– Нет, не понимаю! – Наталья достала, было, папиросу, но закуривать не стала, отложила в сторону. – Все это я и без тебя узнала.

– Циркуляр за номером 273/44? – Ну, что ж, этого и следовало ожидать, коли уж они с Ольгой «закопали томагавки».

– Да, Ольга меня просветила, хотя там и пожестче все изложено. Не понимаю одного, если все так ужасно, отчего всех остальных отпустили?

– Оттого, наверное, что почти сразу разобрались, ничего, кроме пьяной болтовни, за обвинениями в заговоре не стоит.

– Так это была всего лишь болтовня?

– Если честно, то да, – кивнул Генрих. Ему лень было вспоминать те годы, да и не интересно, как только что выяснилось, но он сам предложил разговор начистоту. – Не было там ничего эдакого, во всяком случае, ничего из ряда вон выходящего. Непопулярное царствование, этим все сказано.

– Но тебя все-таки осудили на пожизненную каторгу. За что?

– За подготовку государственного переворота.

– Чушь какая-то! – возразила Наталья. – Ты же только что сказал… Постой, твое дело было выведено в особое производство, так?

– Верно.

– Почему?

– А если неизвестно?

– Похоже на театр абсурда! И ведь ты не лишь бы кто, в то царствование твой титул дорогого стоил!

– Мой титул, баронесса, и в это царствование немало значит! – Как выяснялось, он ошибался на свой счет, и гораздо сильнее, чем хотелось бы признать. Не равнодушен, и отстраненность, похоже, напускная. – Но ты права, Наташа, именно так! Театр абсурда. Ты читала Кафку? Верно, читала, он в России тоже, кажется, популярен… Я сидел в камере, в подземельях Черемного замка. Старые казематы, холодно, сыро, почти все время темно. На руках и ногах кандалы. Один, оставленный всеми… Во всяком случае, так мне тогда казалось. Ни посетителей, ни прогулок, ни товарищей по несчастью. В голову лезло всякое. Мерещились ужасы. Жена, дочь, Иван… А потом Сергей Владимирович – а со мной говорил один Акинфов – упомянул вскользь, что Иван вышел в отставку… Отставка… Я чуть не разрыдался, даже сейчас слезы в глазах…

«Значит, я должен был понять… А ты, каковы твои обязательства, Иван?»

– Затем суд. Не поверишь, он длился не более пяти минут. Чрезвычайный трибунал, сенаторы Осокин, Строганов и фон Дортезен. Все трое глубокие старики, в глазах ни жизни, ни жалости. Обвинения… Их зачитал мне секретарь… Я их намедни перечитал… Что тебе сказать, Тата? На тебе и то меньше вин… Измена, заговор с целью государственного переворота, злоумышление на жизнь его императорского величества… В общем, полный набор. Вполне хватало на повешение, ну, или расстрел, если иметь в виду мое звание и титул… Приговорили, однако, к бессрочной каторге. Разжаловать, лишить прав, приговорить к каторжным работам. Вот так.

– Князя Степняка-Казареева?

– Нет, – усмехнулся Генрих, вспомнив тогдашнее свое изумление. – Наказанию подвергся некто Шершнев. На этом все они стояли твердо. Негоже, мол, марать столь славную фамилию. Так что Шершнев, Тата. Поэтому и церемонию разжалования устроили в полку. Я же там служил, и именно под фамилией Шершнев.

– Генрих, а кому принадлежало имение?

Надо же, она знала куда больше, чем он мог предположить. Интересовалась? Выясняла? По-видимому, так.

– Это поместье моей матери.

– А кто у нас мать?

Интересный вопрос! Не первый и наверняка не последний. Ум умом, но интуиция и сама по себе дорогого стоит!

– До брака с моим отцом она носила фамилию Ягеллон, оттуда и Шершнево.

– Так ты, Генрих, с половиной европейских династий в родстве!

«Издеваешься?»

– Ну, какое там родство! – отмахнулся Генрих. Ему показалось на мгновение, что Наталья знает даже больше, чем он подумал мгновение назад. Но фамилия Ягеллон удивила ее не на шутку, так что, скорее всего, на такую глубину она еще не копнула. Да, если бы и копнула, что с того? Есть и есть, только ленивый не знает! Но, как говорил Александр Сергеевич, «мы ленивы и нелюбопытны».

«Что есть, то есть…» – Генрих посмотрел на Наталью и развел руками, словно извиняясь за историю, которую рассказал.

– Глупая история, если разобраться. Кровавая, жестокая и глупая. Но одно другому не помеха.

– Что же произошло на самом деле?

– Ты хочешь услышать еще одну версию событий? Изволь! – Генрих решил плюнуть на доводы разума и выпить. – Тебе налить?

– Даже и не знаю…

– Значит, налить, – он плеснул им обоим по чуть-чуть и снова обернулся к Наталье. – Понимаешь, Тата, какое дело, я ведь тебе рассказываю все, как было. Так я это все видел, так понимал. И не я один. Месяца не прошло – я еще и до Сибири не добрался, этап только-только Заитилья достиг – а мне уже сообщают… – Он вздохнул, вспомнив тот день в холодной степи, впервые за весь разговор ощутив приступ гнева. Этот гнев… Генрих был уверен, что все давным-давно перегорело, угасло. Костер превратился в кострище, и все такое. Однако ничего не умерло, оказывается. И огонь лишь дремал под пеплом и золой. Ждал своего часа. Дождался. Полыхнул неярко, пробуя силу, когда Генрих просматривал содержимое двух картонных коробок, заполыхал, едва ли не в полную силу, сейчас, едва вспомнились те горестные дни.

– Здравствуйте, Генрих! Вася просил кланяться!

– Генрих!

Похоже, он надолго задумался, вспоминая тот день, переживая его заново.

– Извини!

– У тебя было такое лицо…

– Плохие воспоминания, знаешь ли, – извинился он. – Думал, забылось уже, не болит, а оно вдруг разом, как полыхнет! – Генрих залпом выпил старку, налил еще и выпил почти без паузы, не успев даже по-человечески вздохнуть. – Извини! Так о чем я говорил? Про степь? Про Заитилье весной сорокового?

– Оставь! – она встала, шагнула навстречу. – Забудь! Неважно! То есть нет! Ну, что я горожу! Важно! Но…

– Я понял, – кивнул Генрих и поднял руку ладонью вперед, останавливая порыв женщины. – Но давай уж, я тебе эту историю расскажу до конца. – Он налил себе еще, в висках стучало, и в горле то ли ком встал, то ли спазмом сдавило. – Сейчас…

Взял еще одну папиросу, закурил, вдохнул дым, показавшийся вдруг сухим и горьким, как вкус пустыни, задержал дыхание и не дышал, пока не повело голову.

«Вот так!» – виски отпустило, но зато в ушах поплыл тихий звон, словно кто тронул осторожно серебряные бубенцы в уборе тройки. Не здесь, не рядом, где-то в отдалении…

– Я шел с уголовными, а не с политическими. Вот в чем фокус. Неприятно, но, как выяснилось, не смертельно. – Рассказывать стало тяжело, хотя, казалось бы, чего уж теперь! Четверть века прошло, и все, что осталось в прошлом – руины, поросшие…

«Ну, чем там все это порастает? Быльем? А былье – это что, фигура речи или сорная трава?»

– Уголовники народ тертый, жизнь знают не понаслышке. Они быстро уяснили, что слабины не дам и спуску – тоже. Отстали. Что с меня взять? Опасный тип, Наташа, убийца или кто похуже. Одним словом, разжалованный офицер. Я не знал тогда, что и звание, и ордена – все оставалось при мне. Ведь генерал-майором являлся не какой-то там выдуманный из-за паранойи Константина Павловича Шершнев, а князь Степняк-Казареев, и ордена – все до единого – принадлежали тоже князю. Однако мне никто этого не объяснил, и зря, между прочим. Но что сделано, то сделано. А в тот день я получил на руки официальное извещение, что жена покинула меня и фамилии моей более не носит.

– То есть она ушла от тебя, когда ты… Постой! Формальный развод? Отказалась от титула? Я правильно тебя поняла?

– Что тебя удивляет?

– Зачем? – Похоже, даже такая умная женщина не всегда сразу ухватывает суть вещей. Или все дело в том, что Наталья влюблена?

«В кого?! – возмутился он собственной наивности. – В меня?! Экий вы, батенька, романтик! Ей-богу, идиот!»

– Ей что-нибудь грозило?

Ну, вот, а теперь Наталья пыталась найти Ларисе оправдание. Вполне легитимная попытка, к слову сказать. Он и сам первым делом подумал…

– Я думал, что грозит, – сказал Генрих вслух, – но все равно, был… Как бы это сказать мягче? Огорчен? Да, пожалуй. Но не в этом дело. Буквально в тот же день – совпадение или нет, не знаю до сих пор – ко мне подошел один уголовник и передал письмо с воли. Его за большие деньги переслал мне прямо на этап единственный остававшийся у меня настоящий друг.

– Здравствуйте, Генрих! Вася просил кланяться!

– Иван?

– Нет! – покачал головой Генрих. – Не Иван. Но имя этого человека мы называть вслух не станем. Сама знаешь, есть вещи, для которых нет срока давности. Слушай дальше, и все поймешь. Так вот письмо… Весьма сдержанное, следует отметить. Осторожное. Написанное так, что попади оно в чужие руки, не вдруг поймешь даже, кто его писал, мужчина или женщина. Но дело не в форме, а в содержании. Из письма я узнал, что император сильно гневается и никого не хочет даже слушать. Заступников моих гонит прочь, а такие, к слову, нашлись. Немного, но были. И одной из них, как и следовало ожидать, оказалась моя покойная матушка. Он ее выгнал прямо из-за праздничного стола. Отмечали Рождество… Говорят, вел себя по-хамски… Но это уже совсем другая история. Друзья мои – многочисленные, как мне помнилось, – ничем себя, однако, в создавшейся ситуации не проявили. Притихли даже те, кто не в опале, кое-кто съехал на воды или в дальние имения. Иван подался от греха подальше в Баден-Баден. Что же касается моей жены, то по уверению автора письма, развод был необходим, чтобы выйти замуж за Берга, а Федор, просто чтобы ты оценила ситуацию, являлся начальником штаба моей бригады и по совместительству старинным другом…

– Вот же б…дь!

– Весьма меткое выражение! – зло усмехнулся Генрих, бессильный унять не на шутку разгулявшиеся чувства. – Причем Федору даже более подходит, чем Ларисе. Ну, если, разумеется, знать этимологию. Ты ведь знаешь?

– Обманщик, – кивнула Наталья, сразу же, по видимости, взяв себя в руки. – Вор, еретик…

– Ну, где-то так, – согласился Генрих и посмотрел в окно, там вовсю разгорался рассвет. – А еще через пару месяцев – и уже на каторге – пришел ко мне совсем другой человек. На этот раз мой друг пошел куда дальше моральной поддержки.

– Здравствуйте, Генрих! Вася просил кланяться!

– Он организовал мне побег. Очень оперативно, следует заметить. Буквально на ходу. Но подготовились не абы как. План был продуманный. Организация на «ять». И то сказать, человек этот – и сам в прошлом боевой офицер – знал, на что идет. На такое, учти, и за деньги мало кто подпишется. Побег с каторги для государственного преступника… Полагаю, ты это можешь оценить. Однако он, этот бывший офицер, решился, взялся за дело и не подвел. Побег удался, хотя и вышел кровавым, хуже некуда. Все, что могло пойти не так, так и пошло. Если бы не наша отчаянная решительность – а отступать нам обоим, ему и мне, было некуда – никогда бы не прорвались. Однако ушли. Добрались до китайской границы, и «ауфидерзейн, любимая родина» – стал я в тридцать лет не маршалом, как мечталось, не Евгением Савойским, если понимаешь, о чем речь, а изгнанником, и дорога мне была или спиться, или в наемники. Решил, что кондотьером быть лучше, чем алкоголиком, да и жалеть уже было не о чем после всего, что случилось и… и не случилось. Вот, собственно, и все.

– Но…

– Я помню, – Генрих обещал «внести ясность» и слово сдержит. Внесет. Не полную, допустим, ясность, поскольку есть предел любой откровенности, но кое-что все-таки сказать следовало.

– Через несколько лет, – он рассказывал и сам дивился тому, что все это произошло на самом деле и случилось именно с ним, а не с героем какого-нибудь романа, – я уже в Швейцарии обосновался и фамилию себе выдумал пристойную… В общем, мой друг, тот самый инкогнито… Он как раз путешествовал по Европе, и мы встретились в Люцерне. Не случайно, как ты понимаешь, и весьма конспиративно. С оглядкой, как говорится. Однако главное – встреча. Столько лет не виделись, наговориться, представь, не могли, а времени – в обрез…

Слезы текли по ее щекам, не переставая. Она хлюпала носом, кривила губы. Невыплаканные слезы, не разразившиеся рыдания лежали на ее сердце тяжелым грузом. Много лет. Полжизни…

– Н-да… – Генрих отогнал воспоминание и вернулся к действительности. – И вот тогда я узнал вторую версию событий, не страшную, а мерзкую.

– О том, что царствование непопулярно, государь знал, – Генрих продолжил с того места, где остановился, когда гасил в пепельнице окурок. Во рту было горько от табака, водки и желчи, накопившейся за эти длинные годы. – И о том, что болтают всякое, был осведомлен. Полагал, однако, все это неопасным, а репрессии – излишними. До определенного момента. Пока не узнал обо мне что-то такое, что вывело его из себя самым решительным образом. Что это такое, никто не знал, не знал и мой преданный друг, но одно было очевидно. Я умудрился наступить императору на самую больную мозоль. Все остальное являлось по сути игрой. Дмитрий, мать его, решил напугать меня до смерти, и, следует признать, это единственное, в чем он преуспел. Ошибся, сукин сын, в другом. Он-то, мелкий пакостник, предполагал устроить фарс с переодеваниями, в лучших традиция восемнадцатого века, а вышло по-другому. Ему поверили, вот в чем проблема.

– Постой, постой! – вскрикнула Наталья, ухватившая, видно, суть, но не поверившая своему собственному пониманию. – Что значит фарс?!

– Да, – кивнул Генрих, ощущая, как уходит гнев и его место занимает холодная пустота, – в это трудно поверить. Однако посмотри на факты, как они есть. Дело существовало на самом деле, ты ведь знаешь, сама видела. Но князь Степняк-Казареев… Ты когда-нибудь слышала о великом злодее с таким именем? Ты вообще слышала когда-нибудь о Генрихе Казарееве? Суд был фикцией, разжаловали перед полком, где я уже не служил, да и не по-настоящему, а понарошку, как теперь выясняется. Прокурор-то давеча не солгал, мое личное дело находится там, где и должно находиться, и я, представь, если следовать логике вещей, все еще генерал-майор, пусть и в отставке. Я тебе, Наташа, больше скажу. Ты меня спросила, кому принадлежит теперь Казареевское подворье… Выясняется, что оно по-прежнему мое. Это мне Иван на совещании шепнул. Поскольку князя Степняка-Казареева не судили, то и передать мое имущество кому-либо из наследников второй очереди при живом владельце никто потом не смог. Предполагалось, как я понимаю, вытащить меня через сколько-то времени с каторги, показав, кто в доме хозяин, позволить выйти в отставку и уехать в имение. Любое из полутора десятков. Или на воды, но главное – с глаз долой. Однако Дмитрий не рассчитал, что дела могут пойти совсем по другому сценарию. Сначала Лариса объявила о разводе, чего никто, кажется, не ожидал, а потом я бежал с каторги, перебив по дороге уйму ни в чем не повинного народа. Офицеров этих, присно помянутых, жандармов при исполнении… Бежал и не оставил его величеству ни малейшего шанса дать отбой. Вот теперь, действительно, все. Что скажешь?

– Ужас какой! – Наталья подошла к нему и сделала нечто такое, чего он от нее совершенно не ожидал: опустилась на пол рядом с ним, прижалась к ногам, положила голову на колени. – Бедный, бедный Генрих, – шептала она. – Мерзость-то какая! Шутник… Вша! – она подняла вдруг голову, остро взглянула Генриху в глаза. – Неужели ты не понимаешь, Генрих, ведь это квинтесенция монархии!

– А демократы наши лучше?

– Есть другие пути…

– Есть, – согласился Генрих, – но ты не обижайся, Тата, анархисты здесь ни при чем. Ни одна из ваших схем не жизнеспособна. И ты это знаешь, так что и спорить не о чем.

– А ты? – спросила, не отводя взгляд. – Ты можешь предложить что-нибудь лучше?

– Иди со мной, увидишь.

– С тобой…

– Со мной, Тата. Со мной, значит, вместе. Возможно, не слишком романтично, но зато надежно. Что скажешь?

– А куда я денусь? С поезда на полном ходу прыгать не стану. Так, наверное.

– И, слава богу! – Генрих поднял ее с пола, обнял, не считаясь с ростом. Поцеловал. И ему было глубоко наплевать, как это смотрится со стороны. Сам он окончанием разговора остался доволен. Это главное.

* * *

То, что Генрих не договаривает, рассказывая Натали историю своего кошмара, она поняла почти случайно. Уловила тень сомнения, промелькнувшую вo взгляде, нотку умолчания в одной из реплик, игру желваков, вдруг проступивших на скулах… Увидела, отметила, но не удивилась и не обиделась. Сама не была искренна до конца, – просто не могла и не умела – и от других не ожидала откровенности такого рода. Тем более, от Генриха, и уж конечно не при изложении этой дикой истории.

А история, и в самом деле, оказалась в своем роде выдающаяся. Ничего подобного Натали услышать не ожидала, даже представить себе не могла. И тем не менее услышала.

«Да, Генрих, круто с тобой судьба обошлась…»

По большому счету, все сходилось. Князья Степняк-Казареевы – древний и славный род, а Итиль впадает в Хазарское море. Одним словом, трюизм[42], общее место, банальность, но в том-то и суть. Знание общих мест способно обмануть в частностях. Это с Натали, собственно, и случилось. В курсах русской истории – хоть в гимназии, хоть в университете – Степняк-Казареевы упоминались часто. Они были намертво вписаны в историю империи, захочешь – не вычеркнешь. Десятки имен. Генералы, министры, послы… Фавориты и мятежники, но никогда не фигуры умолчания. Натали особенно хорошо помнила четверых представителей рода. И первой, разумеется, являлась Анастасия Степняк-Казареева, вышедшая замуж за голландского короля Генриха в тысяча шестьсот каком-то году и в качестве королевы-регентши – Амалии Фландрской – правившая Нидерландами в один из самых драматических моментов истории – в ходе долгой, длившейся почти девять лет, кровопролитной, но победоносной войны с Англией. А лет за полтораста до Анастасии отметился в истории ее прапрадед – воевода русского войска Петр Степняк-Казареев, второй после своего отца Яркая Мурсы носивший княжеский титул. Он разбил немцев под Мемелем и обеспечил на годы вперед западную границу Русского государства. Еще двое Казареевых прославились в восемнадцатом веке. Оба – Борис и Федор, отец и сын – стали генерал-фельдмаршалами и в историю вошли как ловкие и беспринципные фавориты, злостные интриганы, жадные до славы и денег воры, но при том блистательные и удачливые полководцы. Таковы были князья Степняк-Казареевы, и если не знать, что род этот не пресекся, как некоторые другие, не менее известные и знатные, то и вопросов по поводу нынешнего носителя титула не возникнет. Никто же не станет интересоваться, кем нынче служит потомок князей Белозерских. Вот и о Казареевых Натали никогда не слышала. Не говорили о них на ее памяти, и, видно, не только на ее.

Понятной становилась и реакция общества на публичное появление Генриха, да еще и в сопровождении баронессы Цеге фон Мантейфель. Одни – кто помоложе или недавно в Свете – его просто не знали. Новое лицо. Возможно, заслуживающий внимания человек. Какой-то полковник, но в компании с Натали – никак не случайный гость. Случайных в обществе и не бывает. Но вот другие, те, кто знал Генриха в прошлом – пусть это и было всего лишь шапочное знакомство – они должны были испытывать нечто похожее на то, что Фестингер назвал когнитивным диссонансом[43]. Они знали, кто он такой, но, с другой стороны, для большинства из них он давным-давно являлся покойником. Что стало с опальным князем, никто не знал, и вопросом этим не задавался. Помнились – если вспоминались вообще – лишь темные события тридцать девятого года. Аресты, отставки, слухи о тайном суде… Никто ничего доподлинно не знал, но, как факт, Генрих исчез именно тогда и более в обществе не появлялся. Жена оставила его, выйдя замуж за другого. Имя князя не упоминалось, а полковник Хорн появился в сводках новостей много позже, и в лицо его никто здесь не знал. Наемники и вообще не склонны к публичности, ну, а уж Хорн-Казареев – тем более. Да, людям и в голову такое прийти не могло. Вот в чем дело!

И вдруг Генрих появляется в Петрограде. Воскрес из мертвых? Вышел из тюрьмы? Вернулся из тайного изгнания?

«Интересно, а как бы поступила в такой ситуации я?»

Но ответа на этот вопрос у Натали не было. Честного ответа. Она не представляла, как бы повела себя, явись перед ней лет через двадцать ее бывший любовник, которого она считала умершим. И хуже того. Генриха ведь полагали государственным преступником, сосланным в Сибирь, в шахты и рудники вечной каторги. Иди знай, что там произошло на самом деле! А ну, как он все еще враг государства и императора?

Натали взглянула на кровать. Генрих спал, и во сне у него подергивалось веко. То ли тик – устал, поди, за эти дни, – то ли страшный сон.

«Две женщины…» – Натали догадывалась, что есть в истории Генриха пара темных мест. И не то, чтобы это было ее дело или как-то задевало ее собственные интересы, но любопытство – ужасный порок. Ей просто хотелось узнать, что за отношения связывали Дмитрия Ивановича и княгиню Степняк-Казарееву. Ведь, чтобы выгнать мать Генриха из-за рождественского стола, сначала ее следовало туда пригласить. И это притом, что сын ее государственный преступник!

«Неужели, все дело в том, что она Ягеллон? Но Ягеллонов в империи, кажется, несколько?»

И еще одна женщина живо интересовала Натали. Та, кого в своем рассказе Генрих по имени так и не назвал, попытавшись – конспиратор чертов! – и вовсе выдать за мужчину. Но интуицию не обманешь, тем более женскую. А ведь Натали была уже почти влюблена. И это «почти» ее сильно тревожило. Его могло оказаться или слишком много, или недостаточно. Однако сейчас речь шла не о ней, а о ком-то другом.

«Женщина, – решила Натали, еще раз рассмотрев все известные ей факты, если понимать под словом «факты» такие эфемерные вещи, как модуляции голоса, вазомоторика, выражение глаз. – Женщина. И поступок вполне женский. Но очень может быть, что она ему не любовница, а именно подруга была…»

Но и это не все. Эстетическое чувство подсказывало – в истории не хватает какой-то детали. Какой-то подробности, сродни последнему мазку живописца, после которого полотно обретает жизнь. И жизненный опыт твердил о том же. Такие истории не остаются незавершенными.

«И не ври мне, Генрих! – Натали смотрела на спящего Генриха, а казалось, смотрится в зеркало. – Ты, конечно, брутальный тип, Генрих, и все такое, но ты всего лишь человек. Ничего ты не забыл, тем более не простил. И живешь с этим, а оно болит. И знаешь, мне тебя по-настоящему жаль, потому что, в конечном счете, ты даже отомстить за себя по-человечески не сможешь. Некому уже, да и незачем…»

Глава 11

Фокстрот

Новогрудок – город низкий и просторный. Высотных зданий практически нет, да и просто высоких – не так чтобы много. Пара-другая колоколен, башни Черемного замка, телевышка да Сестрина крепь – надвратная башня в Ягеллоновой твердыне. А так что ж… Весь Старицкий Яр, к примеру, район, примыкающий к речному порту и сортировочной станции, застроен двух- и трехэтажными кирпичными домами. Унылое место. Узкие улицы, потрескавшийся асфальт, железные в потеках ржавчины пожарные лестницы… Лавки, а не магазины, трамвай, а не подземка, и кабаки – не первый сорт. Шалманы, пивные, распивочные самого низкого пошиба. И публика в них соответствующая: работяги да бандиты, сцепщики со станции и докеры из порта, шлюхи, мелкая шпана, опустившиеся морфинистки…

– Тронешь сумочку, пальцы отрежу! – Натали не обернулась и на щипача даже не взглянула. Волков бояться, в лес не ходить, а она в трущобах не только бывала, но и жила периодами. Такова судьба всех революционеров. Ну, или большинства. Не всем же везет революции из Цюриха устраивать.

– Пугаешь или инструментом владеешь?

– Я тебе, Гоша, сначала яйца коленом в пах забью, а потом уже перышком разрисую. Под Хохлому. Как считаешь?

– Ну, ты, Нюта, и сука! – радостно захохотал Гоша Гут, и тогда Натали обернулась. А гуте ментш[44] Гоша Гут никак не щипач. Этот здоровый рыжий еврей до «ухода в революцию» слыл удачливым медвежатником. Впрочем, анархист Григорий Гутман вскрывать сейфы не перестал, но делал это теперь исключительно из идейных соображений.

– В бегах или где?

– Гоша, побойся бога! Меня же по телику третий день только что голую не показывают!

– Что, серьезно? На голую я бы на тебя посмотрел!

– И не мечтай! – вполне серьезно отрезала Натали, сама не на шутку удивившись своей неожиданной резкости. – Так ты что, Гут, на самом деле телевизор не смотришь?

– А на кой он мне?

– Тоже выбор.

– Но тебя, Нюта, я видеть рад, хоть ты и продажная сука самодержавия!

– Замени суку на шалаву, и будет складно.

– Да мне, Наталья Викторовна, по барабану, Нюта ты или Наташа.

Хитрюга Гут знал уже, кто есть кто, в этом вертепе. Если и не по телевизору, то уж, верно, в газетах фотографии видел.

– Поговорить надо.

– Тогда за мной!

Гоша повел широким плечом и заскользил куда-то вбок, удивительно ловко, с особой опасной грацией и изумительной деликатностью раздвигая своим огромным телом негустую толпу. Натали шла за ним, как задний мателот[45] в кильватере, ни разу не задев никого ни плечом, ни бедром.

«До чего же хорош! Так бы и ходила за ним, как… как пехота за танком! Нигде не споткнешься, ни обо что не ушибешься…»

– Ну, вот мы и дома! – ухмыльнулся Гут, когда они оказались в крошечной каморке под самой крышей. – Выглядит так себе, но зато говорить можно без опаски, да и срываться, если что, по крышам… Одно удовольствие!

– Тогда определимся, – предложила Натали.

– Валяй! – прищурился Гут.

– Я никого не сдавала и ни с кем, кроме собственного мужика, не сотрудничаю.

– А мужик у тебя, Нюта, монументальный. И где ты такого надыбала?

– Где взяла, там уже нет. Мне его выставили на исполнение, а я промахнулась.

– Постой, а ты разве… – Гут не знал, чем конкретно занимается в подполье Нюта, они пересекались совсем по другим темам.

– Иногда… – кисло усмехнулась Натали, знавшая не понаслышке, что доверие – на пустом месте не родится. – Считай, на голую посмотрел.

– А меня как нашла?

– По ориентировке Жандармского корпуса.

– Что?! – вскинулся вконец обалдевший Гут.

– То, что слышал! Да, сядь ты, Гоша! Если бы брать пришли, то, уж верно, без меня. Как мыслишь?

– Объяснись! – нахмурился Гут.

– Гоша, у меня источник образовался в жандармерии. Не все же им нас подлавливать, мы тоже можем, если очень захотим!

Тут она, разумеется, лукавила. Хотеть-то многие хотели, но не у всех срасталось. Ведь не у каждого Ольга Федоровна Станиславская в подругах ходит. А Ольга, надо ей отдать должное, ситуацию оценила правильно и со школьной подругой сблизилась не для вида. Что-то в истории с ней было нечисто. Первое впечатление Натали, что она знает, о чем идет речь, оказалось неверным. Ничего она, на самом деле, в игре Генриха не поняла. Не было у того причин держать при себе офицера флотской контрразведки. Мог наказать, мог и отпустить. Это да. Судить и миловать стало теперь, после переворота, его особой привилегией. Однако Ольгу не осудил, вот в чем дело. И родственные связи никак не объясняли его поведения. О помиловании-то речь тоже не шла. Тогда что? Вопрос наводил на мысли, и мысли эти – если иметь в виду Ольгу – были не веселые. Оттого и задружилась. В создавшейся ситуации Натали могла оказаться для несчастной «родственницы поневоле» куда надежнее всех спецслужб вместе взятых. Но за такую дружбу приходилось платить взаимностью, не без этого. И тут выяснилось, что капитан-лейтенанту из флотской контрразведки готовы оказать «посильную помощь» в любом жандармском отделении. В рамках устава и должностных полномочий, естественно, но большего у них никто и не просил. Натали всего-то и нужно было, что сводки и ориентировки жандармские просмотреть да пару запросов, не требующих санкции высокого начальства, сделать.

– Источник? – переспросил Гут. – Не слабо так… Впрочем… Сдал-то кто?

– Извини, не знаю, но сдали не тебя, а эту точку. Так что, съезжай, и дело с концом.

– Вот же люди! – вздохнул Гоша. – Ничего святого! А какая явка чудная была… Ладно, чем могу?

– Мне нужно встретиться с Вектором.

– А он, что в Новогрудке?

– Не знаю, – могло статься, что и нет, но попробовать стоило. – Но ты попробуй, ладно?

– Ладно… А что сказать? Ну, типа, если он действительно тута, чем мотивировать стану?

– Скажи, Лиза о встрече просит. Мотив… Ну, скажи, что о напарниках поговорить надо.

– Ну, это если он в Новогрудке.

– А как же еще! – поддержала Гута Натали. Гоша ей только что «открытым текстом» намекнул, что Вектор в Новогрудке, а информация эта была не только партийной тайной, но и дорого стоила, имея в виду личные интересы Натали. – Заранее тебе благодарна. И еще две просьбы.

– Жадная ты, Нюта, до удовольствий! Но ладно, телись!

– Где-то в Новогрудке живет один старик, он еще в организацию Волина[46] и Махно входил, партизанил вроде бы…

– Зосима? – все-таки Гут недаром слыл знатоком околоподпольного мира.

– Да, – подтвердила Натали. – Знаешь его?

– Знаю. Но ты учти, старика не только наши, но и урки уважают, и он…

– Не у дел, – кивнула Натали. Она знала, кто такой Зосима, в жандармской картотеке содержались все необходимые сведения. Все, кроме адреса. – Сведешь со стариком?

– Нет, – нахмурился Гут. – Я к нему не хожу. Был случай… Неважно. Дам адрес, иди сама. Но не зарывайся. Он… Он разный бывает.

– Поняла.

– Немецкая слобода, Ручей, дом Горшковой.

– Спасибо.

– Не за что.

– Третий вопрос. Мне надо купить чистый ствол. Лучше пару. И немного кокаина. К кому обратиться?

– Ко мне, – хмыкнул Гут. – Сегодня… Знаешь подвал «Iš pragaro»?

– «У черта»?

– Он. Ближе к полуночи… Сиди, слушай музыку, выпивай… я сам подойду. Только учти, место это козырное, так просто с улицы не попадешь. Тем более, сегодня. Зайди со двора. Скажешь, от Гута. Пристроят. Так я тебе все и принесу. Полторы тысячи… Можешь сейчас дать, если есть. Нет, приноси в кабак.

– Чего так дорого? – Натали открыла сумочку, достала деньги. Две ассигнации: пятьсот и тысяча.

– Стволы с завода, прямо из Тулы. И кокаин хорошего качества, от поставщика. Плюс за оперативность, минус за дружбу. Другому бы в две косых обошлось.

– Уговорил. А что с Вектором?

– Постараюсь узнать…

– Ты уж постарайся, пожалуйста!

– Да, я-то тут при чем! – пожал плечами Гут. – Иди, Нюта, найди черную кошку в темной комнате.

– Особенно, если ее там нет…

– Ну, – поднял брови Гут, – а я о чем?!

* * *

Могло показаться, что найти кого-нибудь вроде Зосимы – дело простое. Незатейливое, как говорят в Ростове. На самом же деле, все обстояло ровным счетом наоборот. Не будь у Натали нужных знакомств, авторитета и наводки – в данном случае из самых что ни на есть темных недр всенародно презираемой Охранки – иди, девушка, найди этого старого каторжанина, который то ли заслуженный ветеран революционного движения, то ли совсем наоборот – бандюга с большой дороги. Но и найти – полдела. К такому подойти – целая наука. Впрочем, на счастье – или, напротив, на беду – анархисты своими смотрятся и в интеллигентских салонах, и на бандитских малинах. Так что за те шесть лет, что Натали состояла в организации – а вписалась она еще будучи гимназисткой – успела повидать и тех, и этих. И разговаривать на равных научилась с теми и другими. Поэтому и к дому Горшковой подошла спокойно. Не суетилась, не ежилась. Просто проверилась еще раз на подходе к Ручью – вроде бы и стряхнула топтунов Генриха, а все равно «доверяй, но проверяй», – прогулялась по близлежащим улочкам, как бы занятая своими делами, да и вышла вдруг к деревянному двухэтажному дому с мезонином. Дом у госпожи Горшковой – кто бы ни скрывался под этим именем – оказался опрятным, как и большинство зданий на Ручье, и приятным на вид. Выстроен ловко, хоть и давно, крашен темной охрой, отделен от улицы палисадником и зеленым штакетником с резной калиткой как раз напротив двери. А там, у самой двери, рядом с крылечком сидит в кресле старичок, тихий да мирный, если на первый взгляд, и дымит трубочкой-носогрейкой. Ни дать, ни взять – любимый типаж писателей-деревенщиков, того же Василия Ивановича Белова из Вологды или кого другого.

– Доброго вам дня, дедушка! – поздоровалась Натали, подходя к заборчику.

– И тебе всех благ, девушка! – голос у старика оказался сиплый и слабый, с присвистом. – Только какой же это день, милая, когда вечереет уже!

– Ваша правда, – кивнула Натали. – Вы Зосима?

– Я-то я, а ты кто будешь?

– Анюта.

– Из курвей, что ли?

– Не, – лениво, с растяжкой ухмыльнулась Натали, – из татей.

– О, как! – качнул головой старик. – Гостинцев принесла?

– А то!

– Тогда, заходи!

* * *

– Извините, командир, но чудес на свете не бывает! – Людвиг не дерзил, «резал правду матку».

– Что совсем? – Генриху эта правда была ни к чему. Он и сам с усам, вот только легче от этого не становится.

– Она же Черт, командир! Ее Охранка четыре года взять не может. Уходит, и все тут!

– Но в Петрограде-то ты ее вел, как миленькую.

– Так она тогда в расстроенных чувствах пребывала и возможностей наших еще не знала. Теперь не то. Ученая. Рубит хвосты и уходит.

– Твою мать!

– Это фигура речи, или вы действительно имеете в виду мою матушку?

– Людвиг, ну, какого хрена ты заедаешься? Не видишь, человек на нервах!

– А хотите, командир, я вам настроение подниму? – Людвиг не зубоскалил, не дразнил. Оставался серьезен, дальше некуда.

– Валяй! – разрешил Генрих.

– Вам немерено повезло, командир!

– Мне? – возмутился Генрих, знавший, как ему на самом деле «повезло» и чего ему это стоило. – Повезло?!

– Вас такая женщина любит, а вы, извините за мой русский, дурью маетесь!

«Ах, вот ты о чем!»

– Понимаешь, Людвиг, – Генрих вздохнул мысленно, но мгновение слабости уже миновало, – я не настолько старый, чтобы поверить в такую хрень, как любовь, но дело не в этом. Любит, не любит… Мне не нравится нынешняя ее активность. Причем сразу по нескольким совершенно не связанным между собой причинам.

– И какие первые две? – полюбопытствовал майор.

– Я не знаю, что она задумала, и это меня беспокоит. Наташа слишком опасный хищник, чтобы оставлять ее без присмотра.

– Интуиция вещь, конечно, ненадежная…

– Без предисловий!

– Полагаю, что опасаться вам нечего, командир. Пусть другие боятся!

– Звучит соблазнительно… Но ты учти, Людвиг, за ней еще один выстрел остался.

– Так и за вами тоже! Целых два!

– Я за нее беспокоюсь, – признал Генрих. – А что если влезет во что-нибудь эдакое? Тебе рассказать, сколько найдется желающих ей шею свернуть?

– Мне не надо, – поморщился Людвиг. – Это я и сам могу, и список у меня, командир, подлиннее вашего будет. Однако… Можно я по-немецки? – когда Людвиг нервничал, а случалось это крайне редко, он переходил на родной язык.

– Валяй.

– Это часть соглашения.

– Какого еще соглашения? – нахмурился Генрих.

– Брачного, я полагаю, – пожал плечами Людвиг. – Она от вас никуда не уйдет, командир, но вы должны принимать ее такой, какая она есть. Она же вас принимает!

– Она меня, черт знает, в чем подозревает, – Генрих знал правила: никогда не приближать к себе тех, кто на тебя не работает. Да, и тех держать на коротком поводке. Но одно дело знать, и совсем другое – все эти богопротивные правила соблюдать. Не машина, чай, не пражский глиняный болван! Однако, впустив Наталью в свое собственное жизненное пространство, пенять на ее осведомленность было поздно. Умная женщина. Можно сказать, талантливая. Должна заметить нестыковки и наверняка заметила.

– Она меня, черт знает, в чем подозревает! – буркнул просто так, чтобы дать волю чувствам.

– Так не без повода же! – И ответ ожидаемый, Людвиг тоже не простак. Знает жизнь.

– То-то и оно… Ладно! Спасибо, Людвиг – дал выпустить пар. Иван где?

– В палаццо… К нему жена с сыном приехали.

– В палаце, – поправил Генрих.

– Не понял! – нахмурился Людвиг.

– Здесь говорят не палаццо, а палац.

– Палац, – повторил Людвиг. – Но по виду-то настоящее палаццо!

– Так палаццо и есть, – подтвердил Генрих, позволив себе тень улыбки, никак не более. – Строили по генуэзским образцам. Да и архитектор – забыл, как звали – итальянец. Так что – палаццо. Но в Новогрудке – называется палац. Компрене[47]?

– Уи, месье! – позволил и себе улыбку Людвиг.

– Значит, вся семья в сборе.

– Как и планировалось. Приглашают встретиться за завтраком.

– Отлично! – кивнул Генрих. – Как думаешь, до утра госпожа анархистка объявится? Не хотелось бы, знаешь, идти на встречу одному…

– Вернется, – уверенно ответил Людвиг. – Захочет душ принять, переодеться… Обязательно придет.

– Ну-ну… Что слышно от Петра?

– Его императорское величество в запое.

– Понятно. Лаговский?

– Он в Ростове. Пытается собрать депутатов думы.

– Соберет?

– Кворума не будет, но человек пятьдесят вполне может собрать.

– Так и у нас человек девяносто плюс сенаторы.

– Он знает, но пытается сбить масло из сыворотки. Не хочет сдаваться. Упорный человек.

– Какие вести с Урала?

– Ждем.

– Ладно, жди! Остаешься за хозяина, а я поеду кататься с господами полковниками. Все одно, надо же чем-нибудь себя занять, а то, знаешь, Людвиг, порой кажется, крыша едет.

– Ну, это не одному вам, командир, кажется. Все под Богом ходим, – и, щелкнув каблуками, Людвиг, затянутый в молодецкий мундир несуществующей армии, резко повернулся через левое плечо и зашагал по открытой галерее в южное крыло Ольгердова палаца, где, по приглашению Ивана Константиновича, третий день гостили Генрих и его люди.

* * *

Было уже без четверти десять, когда она добралась до Дубровы. Ехать в Ольгердов палац было далеко и поздно. Пока туда, пока обратно, да и не факт, что все дороги открыты. Ситуация в этом смысле менялась по три раза на дню и не всегда в лучшую сторону. Ну, и еще, разумеется, Людвиг. Объявишься на пять минут, потом три часа хвосты стряхивать придется.

Натали вошла в кабинку уличного таксофона, вбросила в щель приемника гривенник и набрала номер.

– Добрый вечер! – поздоровалась с дежурным офицером. – Это…

– Минуту, сударыня, перевожу вас к майору Шустеру.

Длинная рулада, перезвон серебряных колокольчиков…

– Добрый вечер, Наталья Викторовна! – Людвиг безупречен даже по телефону. – Чем могу быть полезен? Прислать авто?

– Не стоит… Передайте господину князю…

– Что вы придете поздно.

– Мне показалось, что я обрубила хвосты.

– Так и есть, но, полагаю, я прав. Вы ведь не собираетесь домой?

– Еще нет.

– Не хотите поговорить с Генрихом Романовичем?

– Хочу. Но не сейчас.

– Наталья Викторовна…

– Я просила вас называть меня по имени.

– Так точно! Наташа. Так нормально?

– Представьте, что вы в Праге.

– Отлично. Наташа, в городе неспокойно. Петр Константинович формально все еще император…

– Я поняла ваш намек, Людвиг. Я вооружена и крайне осмотрительна.

– Ну, разве что…

– Не слышу в вашем голосе энтузиазма.

– Его там нет.

– Извините, Людвиг! И передайте, будьте любезны… Все-таки некоторые кошки продолжают гулять сами по себе. Ошейник раздражает и… натирает шею.

– Весьма образно! Могу я…

– Можете! – разрешила Натали, которой Людвиг нравился. И чем дальше, тем больше.

– Иван Константинович пригласил вас с Генрихом Романовичем на завтрак… К нему, видите ли, семья присоединилась.

– Семья?

– Княгиня Анастасия Романовна – супруга Ивана Константиновича и поручик Збаражский, Роман Иванович, их сын.

– Романовна? – переспросила Наталья, которую такое совпадение странным образом встревожило.

– Романовна, – подтвердил Людвиг. – Но я понял ваше недоумение, Наташа. Мой ответ: не знаю. Честное слово.

– Верю. Что ж… Передайте Генриху, я буду к завтраку.

– Удачи! – попрощался Людвиг.

– Спасибо! – Звучит странно, но она умела быть благодарной.

* * *

Ночь выдалась ясная. Чистое небо, полная луна. И почти не холодно. Градусов семь-восемь, никак не меньше. Одним словом, хорошая ночь для неспешной прогулки по уснувшему городу. Но Новогрудок не спал. На Одъязной поливане[48], в новом городском центре, выстроенном в прошлом веке, жизнь, как и «в мирное время», не прекращалась даже ночью. Пока ехали по Варшавскому проспекту и Ковенской улице, Генрих насчитал полтора десятка одних только казино, а ведь там и других улиц полно, да и не одной игрой жив человек. В этой части города количество трактиров, кофеен и чайных, ресторанов, выстроенных на западный манер, рюмочных и пабов, кафешантанов, ночных клубов и варьете превосходило всякое воображение.

«Парижск…» – слово было нехорошее, глумливое, но зато верно отражало состояние души Генриха. Оно конечно, Новогрудок столица империи, но надо же и чувство меры знать! В городе с населением едва в миллион человек…

«Зато по количеству питейных заведений мы впереди планеты всей!»

– Вроде бы раньше скромнее жили, – высказал свои мысли вслух, ни к кому, конкретно, не обращаясь.

– Это вы, князь, насчет Отъезжего поля? – обернулся с переднего сиденья полковник Таубе. Он представлял при Генрихе Генеральный штаб и уже третий день изображал из себя кого-то, вроде Вергилия.

– Да.

– Все меняется, господин генерал. – Полковник был или законченным дураком, или на редкость талантливым мерзавцем. Во всяком случае, банальности у него походили на откровения, и Генрих начинал подозревать, что сукин сын просто издевается. – За последние лет десять Одъязная поливана действительно превратилась в вертеп…

– Договаривайте! – потребовал Генрих.

– Зато Слобидка[49] стала куда интеллигентней, – прозрачные «чухонские» глаза смотрели на Генриха, словно бы вопрошая.

– В мое время там только притоны да кабаки были.

– А нынче – мастерские художников, галереи, букинистические магазины…

– А если выпить? – усмехнулся Генрих. Полковник, похоже, сообразил, что затянул игру, и потихоньку сдавал назад, позволяя рассмотреть себя лучше.

– В кофейнях и чайных подают алкоголь.

– Вы ничего не сказали про музыку.

– На любой вкус, – самое любопытное, что Таубе говорил с ним сейчас серьезно, как будто не городские новости обсуждал, а детали стратегического наступления озвучивал. – Классическую русскую лучше всего слушать в Псковском подворье, у них там настоятель в церкви Благовещенья – отец Андроник – из активистов, позволяет в свободное от служб время исполнение в соборе классической музыки. Вкус у старика отменный, но выступают большей частью хоры. Симфоническую музыку по пятницам и субботам можно послушать в Соборном зале Старой Думы. Зал там маленький, но акустика…

– Я помню, – прервал полковника Генрих. – За органной музыкой пошлете в Немецкий костёл, я прав?

– Да.

– Ну, а джаз или рок, где, Николай Конрадович, можно послушать в Новогрудке хороший джаз?

– У Черта.

– «Iš pragaro»? – удивился Генрих. – Вы хотите сказать, что Енс Янонис все еще жив?

– Енс? Это вы, наверное, отца Рохаса Янониса помните или даже деда. Рохасу лет тридцать, я думаю. Но у него и джаз первоклассный, и рок можно послушать. Недавно группа из Дартфорда выступала, «Перекати-поле»[50] называется… Весьма!

– А сегодня? Сейчас?

– Не могу знать! Не интересовался. Сами понимаете, князь, не до того было.

– Что ж, поехали, проверим! – предложил Генрих, но никаких иллюзий при этом по поводу присутствующих в машине людей не питал, его предложение – сродни приказу. Так что, не предложил, приказал.

– Есть! – Полковник снял с консоли трубку радиотелефона, пощелкал переключателем и начал отдавать приказы.

«Жалко Наталью с собой не взял! Посидели бы сейчас «У Черта», выпили самогонки… Интересно, там все еще подают яблочную самогонку или вместе с джазом перешли на виски?» – Необязательные эти мысли помогали сохранять самообладание. Сдерживали рвущееся наружу нетерпение, охраняли от поспешных решений. Если не занимать голову ерундой, можно сойти с ума. Но одно верно, зря он отпустил Наталью – с ней ему всегда находилось, о чем подумать, – но и не отпустить не мог. Наталья не пленница, не вещь, не служанка. Захотела провести вечер без него, ее право. Она, впрочем, и не спрашивала. В лучшем случае, ставила в известность. И от охраны отказалась.

– Генрих, ты за кого меня принимаешь? Это же я твою спину стерегла, разве нет?

И ничего не возразишь. Права.

– Поедем по набережной до Нового моста, потом по Лидскому шоссе и по кругу через Сенной Двор[51] в Слобидку. По прямой не проедем, на всех главных магистралях войска и бронетехника… – прозвучало так, словно Таубе извиняется, но его вины в нынешнем бардаке не было. Если кто и виноват, то сам Генрих. Да, и он, по чести сказать, всего лишь случайный соучастник. «Течением к берегу прибило», только и всего.

Кортеж развернулся и попер через Паневежис[52] к Броду. Промчались по сонным улицам, распугивая клаксонами припозднившихся обывателей, вылетели к реке и здесь притормозили, соблюдая деликатность. Во-первых, набережная Немана – историческое место, а, во-вторых, проезжая часть резко сузилась, когда вдоль особняков и дворцов встали бесконечной чередой трехосные армейские грузовики, броневики, полевые кухни, автобусы в камуфляжной раскраске и колесные танки. Впрочем, чудь дальше, на площади перед мостом Петра Анафемы Генрих увидел уже настоящие танки. Сорокатонные штурмовые Вепри Т-9М.

«Что ж, символично!» – отметил Генрих, охватив взглядом панораму: площадь с бронзовым Петром и танками, старинный мост, а за рекой – там, куда направлены стволы стодесятимиллиметровых орудий, – замковый холм и Черемный замок о восьми башнях.

«Жизнь удалась, Петр Ефимович, сам видишь…»

Петр короновался в великие князья три раза. Два раза был свергнут своими же братьями, а в третий раз – проклят митрополитом Акинфием, за что отчасти и получил прозвище «Анафема». Но уроки прошлого выучил на «ять». Подозревая – и не напрасно – что третьего свержения не переживет, Петр устроил в Великом княжестве форменную резню, устранив в течение считанных недель всех основных конкурентов на власть, старинных недругов и открытых недоброжелателей. Времена были жестокие, нравы простые. Кого не зарезали в постели и не отравили, тем рубили головы. Досталось тогда, к слову сказать, и князьям Степняк-Казареевым, Кузьме Емельяновичу, убиенному во время застолья во Владимире, Андрею Кузьмичу, обезглавленному в Ростове, и Марии Емельяновне – родной жене Анафемы, хоть и второй по счету. Ее после развода, так и не признанного, к слову сказать, церковью, заперли в дальний монастырь, где она по словам летописца, «и зачахла от огорчения». Насмерть зачахла, так что лицо синим от удушья стало. Таков был в жизни Петр Ефимович Анафема, но бронзовый памятник ему поставили не за это.

Петр перевел столицу из Рязани в Новогрудок, твердо заявив права Русского государства на западные земли. Прижал к ногтю чрезмерно возомнивший о себе Новгород, не только взяв его штурмом и «зело разорив», но и унизил, основав в устье Невы город своего имени. В конечном же счете, именно Петр Ефимович первым короновался на царство, а в конце жизни – пусть и не долго – успел побывать королем Польши. Так что Петр I два раза подряд, и Петр III в качестве великого князя России и Литвы…

* * *

В «Iš pragaro» она бывала и прежде. Не часто, но достаточно, чтобы запомнить и составить о «склепе»[53] собственное мнение. Хорошее место. Уютное, стильное, немного шумное и бестолковое, но в этом есть своя прелесть. Много людей, лиц и рук, разговоры, смех, музыка и алкоголь.

Натали устроилась за крошечным столиком в тени полуколонны, поддерживающей подпружную арку высокого сводчатого потолка. Место удобное и спокойное. Сидишь как будто со всеми вместе, но в то же время несколько в стороне. Видишь почти весь зал и, разумеется, сцену, но при этом сам почти невидим, окутанный нарочитой полумглой. Козырное, одним словом, место. Только для своих.

– Ваш заказ! – половые в «Iš pragaro» все как на подбор: молодые, высокие, аккуратные и сдержанно вежливые.

– Спасибо! – Натали заглянула парню в глаза, но ничего кроме выражения доброжелательного интереса там не нашла.

«Придется обождать!»

Натали, собственно, и не предполагала, что Гут появится так быстро, сразу и со всеми подарками. Однако «надежда умирает последней», не правда ли?

«Святая правда!» – она отпила из стакана и закурила, поглядывая то на сцену, то по сторонам. Головой не крутила, следила глазами, прикрывшись, как вуалью, затемненными стеклами очков. За сегодняшний день она в третий раз изменила внешность. Оно и понятно, одна и та же женщина никак не могла и Гута в Старицком яре найти, и Зосиму в Немецкой слободе навестить. Но на такой случай имелась у Натали сказочная явка в Дуброве – ателье по пошиву театральных и исторических костюмов госпожи Суровцевой. У Екатерины Павловны и передохнуть можно было, попить, скажем, чаю в задней комнате, просохнуть после дождя или просто отдышаться, и переодеться, меняя внешность и обзаводясь подходящими аксессуарами. Однако в «Iš pragaro» Натали пошла в своей собственной одежде. В том самом наряде цветов осени от Карлотты Бьяджи, в котором неделю назад ходила с Генрихом на прием к Ростовцевым.

«Как бы снова стрелять не пришлось!» – усмехнулась она мысленно и сделала еще глоток. Яблочный самогон оказался неплох. Несколько крепковат, пожалуй, если ты не напиваться пришел, а по делу, но хорошо очищен и на вкус недурен.

«Вполне!»

Вообще, если иметь в виду чисто материальную сторону жизни, все обстояло «просто зашибись», как говорят на философском факультете Питерского университета. Поздний вечер, почти ночь. Просторный полуподвальный зал с высоким сводчатым потолком. Приличная публика – большей частью молодежь – и отменный джем-сейшн[54]. Во всяком случае, те музыканты, что играли сейчас, Наталье нравились. Особенно девушка – саксофонистка. Феодора Курицына – такое странное имя выкрикнул ведущий – играла на альте[55] и делала это превосходно. Мелодия, словно бы, рождалась сама собой, жила в горячем и диком воздухе, которым дышали слушатели, бродила в крови, играла невероятно женственным телом Феодоры. Это и всегда казалось Натали стильным и эротичным, когда женщина играет на саксофоне, но у Курицыной, судя по всему, был недюжинный талант. Причем не только к музыке. Однако Натали пришла сюда не ради джаза, тем более, не ради этой раскованной девушки – Феодоры Курицыной.

«Уж полночь близится, а Германна все нет…»[56]

Время перевалило за полночь. И перед Натали стоял уже второй стакан с выпивкой, и самогонки в нем оставалось – на самом дне. Начинало надоедать ждать. Становилось тошно и муторно. Одиноко…

И каждый вечер друг единственный

В моём стакане отражен,

И влагой терпкой и таинственной,

Как я, смирён и оглушён.[57]

Натали знала это настроение. Ненавидела, но ничего с собой поделать не могла. Если накатывало, то накрывало с головой. Тогда оставалось только терпеть и надеяться – до и после, но, увы, не вовремя – что не застрелится как-нибудь ненароком в одно из таких паскудных мгновений.

«Генрих…» – удивительно, что она вспомнила именно о нем. Сейчас, здесь, во время острого приступа депрессии.

Выстрел. Вспышка. Пуля ударила в грудь, и Генрих сделал шаг назад, отступая перед неодолимой силой, но не упал. Устоял. Стоял как вкопанный и ощупывал грудь. Под затянутыми в перчаточную кожу пальцами ткань пальто быстро намокала, и темное пятно растекалось книзу.

Пауза затягивалась.

«Отчего он не падает?»

Но на самом деле, главный вопрос формулировался иначе:

«Отчего я не стреляю?»

Натали стояла на мосту, ощущая под ногами неровности булыжной мостовой, дышала холодным ночным воздухом, вдыхая мороз и выдыхая пар, смотрела на Генриха, на его освещенное светом фонаря лицо, и не стреляла.

«Отчего я не выстрелила? И что случилось бы потом, после моего выстрела? И чего не случилось?»

Генрих тот еще тип. Наемник. Кондотьер. Злой гений нынешней контрреволюции, случившейся так удачно, что и нарочно не подгадаешь. Натали не заблуждалась на его счет. Генрих тот, кто он есть, и, приехав на переговоры с пригласившими его к сотрудничеству людьми, он имел в виду и других, к которым, в конце концов, и перешел. Грех было не воспользоваться ситуацией. И Натали не осуждала его, нет. Он таков, чего уж там! Увидел возможность получить больше – вернуть утерянное и отомстить недругам – воспользовался ситуацией, не колеблясь, и наверняка дожмет, получит свое до последней копейки. И все-таки…

«Генрих!»

– Прошу прощения, сударыня! – перед ней остановился половой. Кажется, тот же самый, что и в прошлый раз, но, возможно, другой. – Вам презентует этот напиток один из наших музыкантов.

Картонная подставка, резная салфеточка, сложенная вчетверо, стакан толстого стекла, на треть заполненный самогоном.

«Это я так популярна, или Гут объявился?»

– Спасибо! Но передайте, что я не заинтересована в продолжении знакомства.

– Как прикажете! – поклон, движение глаз, указывающих на бумажную салфетку.

«Господи, прости! Генрих! Где тебя носит, когда я в беде?!»

Она не помнила сейчас, что сама ушла от Генриха. Убежала искать неприятности на собственную задницу. Или, напротив, спасать ее, эту самую задницу, потому что влипла в историю, всей сложнозакрученной мерзости которой так до сих пор и не поняла. Не смогла понять за скудостью доступной информации.

«Генрих!» – она через силу заставила себя выйти из холодного оцепенения и закурить. Табак показался горьким, и еще в нос шибануло вдруг запахом горелой соломы.

«У меня что, папиросы с анашой?» – но грасс курили за соседним столиком.

Натали отхлебнула из стакана, алкоголь показался противным, словно керосин. Развернула салфетку.

«Меня зовут Фе. Мы любовницы. Не удивляйся!»

«Так меня баба клеит? Или не клеит, а…»

И в этот момент произошло сразу два события. Вероятность совпадений такого рода приближается к нулю, и, если бы не приступ черной меланхолии, Натали наверняка задумалась бы над тем, кто ей ворожит и за что, но у нее сейчас были иные заботы.

«Я… Боже мой, зачем?!»

Как оказалось, музыка прекратилась, хотя Натали этого даже не заметила. Музыканты оставили инструменты на сцене и разошлись кто куда. У всех нашлось дело по душе. Выпить, перекурить, сходить в уборную. Однако Феодора Курицына ничего такого делать не стала, она шла к столику Натали.

– Тата! – голос Феодоры вернул Натали к реальности. Она взглянула на Феодору, вспомнила о записке, и в этот момент в зал вошел Генрих.

«Генрих?!» – он был не один. Генриха сопровождали армейские офицеры в чинах, и это смотрелось более чем странно, ведь сам-то он все еще носил штатское.

– Тата, солнце! – Феодора подошла и села напротив.

– Здравствуй, Фе! Ты сегодня в ударе… – Слова давались с трудом, говорить не хотелось, хотелось умереть.

– У тебя ломка? – Феодора наклонилась над столом, посмотрела с внимательным прищуром, спросила шепотом, лаская кончиками пальцев щеку Натали.

«Ломка? Что за хрень? Ах, ломка!» – Вопрос Феодоры рассеял на мгновение унылый сумрак, в котором тонула Натали, и она, словно бы, вынырнула на мгновение на свет.

– У тебя есть мука? – голос звучал, как не родной. Чужой. Далекий.

– Мука есть в посылке.

– Мне… нужно… сейчас. – Надо же, в присутствии правильного человека, даже депрессия отступала прочь. Ненадолго и недалеко, но все-таки. А Натали много и не надо. Мгновение ясной мысли, и иди все пропадом!

Они сидели одна напротив другой, разделенные крошечным столиком, который при их росте и не преграда вовсе. Говорили шепотом, сблизив лица так, что со стороны, верно, казалось – целуются.

«Генрих!»

Генрих наверняка видел их сейчас. Не мог не видеть. Однако с того момента, как к ней подошла саксофонистка, бежать к Генриху за помощью, стало поздно.

– Держись, подруга! – Фе обняла Натали через стол и потянула вверх. – Пошли, пошли! Сейчас приведем тебя в божеский вид, будешь, как новенькая! – шептала она, вынимая Натали из-за стола. Жаркое дыхание Феодоры обжигало щеку, запах пота щекотал ноздри.

– Ну, давай, Наташа!

И Натали сдалась. Не начинать же скандал в кабаке. И еще Генрих вылупился, как на невидаль заморскую в ярмарочный день.

«Вот ведь паскудство! Всем до меня есть дело! А меня спросили? – Бешенство, поднимавшееся в душе, было грязным, мутным, от него жить становилось еще хуже. – Уроды! Шелупонь столичная!»

* * *

– Это Феодора Курицына! – перехватив его взгляд и оценив интерес, прокомментировал Таубе. Наталью он, как видно, в лицо не знал. – Весьма многообещающая исполнительница. Играет на альтовом саксофоне…

– Вижу! – ему решительно не понравилась сцена, которую он вынужден был наблюдать.

«Что за притча!»

Наталья прилюдно обнималась с какой-то саксофонисткой Курицыной, и, похоже, одними поцелуями дело не обошлось, потому что, оставив столик с недопитыми стаканами, фемины устремились куда-то за сцену, в служебные помещения, надо полагать.

– Прошу вас, генерал! – А им, оказывается, уже приготовили столик, вернее, вынесли в зал и составили на чудом освобожденном пятачке три небольших квадратных стола. Как раз на пять человек.

– Спасибо, Николай Конрадович! А что, эта Курицына здесь часто выступает?

– Частенько… Она, видите ли, местная, из Новогрудка… Ее тут все, собственно… Пиво, виски, самогон?

– Самогон яблочный?

– Так точно.

– Тогда – самогон. – Генрих сел за стол, медленно оглядел зал, остановился на сцене, небольшой и едва приподнятой над полом. Раскрытое пианино с полупустой кружкой пива на верхней полке, контрабас, прислоненный к боковой стене, ударная установка конфигурации мини в глубине и одинокий саксофон, аккуратно поставленный в специальную стойку.

«Зачем она здесь? И что это за демонстративное лесбиянство?»

О таких наклонностях Натальи он даже не догадывался. Женщина по всем признакам имела нормальную ориентацию.

«Или я что-то пропустил? Бывают же еще эти… биполярные… То есть нет, не биполярные, конечно же, а…»

Разумеется, Генрих знал, что биполярными бывают расстройства психики, а тех, кого он имел в виду – в Европе называют бисексуалами. У него у самого в штабе двое или трое таких. Но одно дело свобода быть самим собой, продекларированная вообще, и совсем другое – частные случаи. Особенно если они затрагивают твои собственные интересы. А Наталья и была, вне всяких сомнений, его личным интересом. Причем размер этого «интереса» оказался куда больше, чем он предполагал. Чем мог и хотел признать.

«Курва!»

Однако матерись или нет, факт налицо, и Генрих не тот человек, чтобы отвергать очевидное только потому, что оно ему не нравится. Впрочем, оставалась надежда, что вся эта клоунада провернута в конспиративных целях. Но тогда возникали нешуточные опасения за саму Наталью. Если ей приходится так конспирировать в городе, где в ее распоряжении – ну, почти в ее – армия, спецназ и, бог знает, кто еще, то дело плохо.

«В какое говно ты умудрилась ступить на этот раз?» – Однако могло случиться и так, что Наталья вынуждена платить по прежним обязательствам, а к Генриху обратиться за помощью сочла ниже своего достоинства.

«Это – да. Это как раз в нашем стиле! В смысле, ее…»

* * *

В уборной «для девочек» – не в ватерклозете, а в артистической уборной с зеркалом и вешалками – никого не оказалось. Феодора втолкнула Натали внутрь и сразу же закрыла дверь на засов.

– Да, сядь ты! – приказала она, когда повернувшись к Натали, обнаружила ту стоящей посередине комнаты. – И не делай мне рож! Это я тебе помогаю, а не ты мне!

Похоже, выражение лица у Натали стало сейчас «тем самым», от которого, как говорили товарищи по партии, скисает молоко у кормящих матерей. Мрачное, одним словом лицо. Угрюмый, ненавидящий все на свете взгляд.

– Что, так плохо? – раздражение Феодоры неожиданным образом сменилось сочувствием. – Плохо дело. И главное, как не вовремя! Ну, да ладно! Это мы сейчас!

Она полезла куда-то в угол, где было свалено всякое барахло, покопалась с минуту – Натали по-прежнему стояла в центре помещения и почти с ненавистью наблюдала за «лишними движениями» саксофонистки. Ну, на кой ей, на самом деле, сдалась эта баба? Не для того же, чтобы с ней любиться, или слова сочувствия выслушивать? А Гут? Куда подевался сука Гут?

«И какая нелегкая привела сюда Генриха?! Ему-то что здесь надо? Оставили бы все ее в покое! Так нет, лезут и лезут, и каждый норовит в душу насрать!»

– Вот! – Феодора распрямилась и протянула Натали пакет, завернутый в жесткую оберточную бумагу и перевязанный бечевкой. Ни дать, ни взять почтовая бандероль.

«Она и есть», – сообразила Натали, принимая пакет из рук Феодоры. Там и штампы почтовые, оказывается, имелись, и надписи, и даже сургучные печати на узлах.

– Что это?

– Это? Это, Тата, посылочка тебе от Гоши. Он сказал там все, и даже «белая лошадь» без обману. Чистый продукт, только для своих.

– Белая лошадь? – переспросила Натали, начиная понимать.

– Ну! Ты же спрашивала про «муку», вот тебе и «коля»[58] с доставкой на дом! – улыбнулась Феодора. – Только ты поскорее давай, а то не ровен час начнется, а ты не в форме!

– Что начнется? – такое случалось с ней крайне редко, но все-таки случалось. Острый приступ депрессии. Обычно короткий, но могло случиться по-разному. Хорошей новостью было то, что в полную прострацию Натали не впадала. Плохой – то, что соображала она в этом состоянии медленно. Но все-таки соображала.

– Помоги мне! – попросила Феодору. – Много нельзя. Надо только поднять настроение.

– Так я открываю? – прищурилась Феодора.

– Ты же знаешь, что там… – Говорить не хотелось, хотелось забиться в угол, свернуться эмбрионом и скулить.

– Потому и спрашиваю.

– Открывай…

Следующие несколько минут тянулись, как постылый труд. Тяжело, муторно, но и бросить нельзя.

«Терпеть… Страдать… Терпеть…»

– Ну, погнали! – прервала монотонный речитатив Феодора. – Давай, Тата!

– Где Гут?

– У Гоши неприятности! – Похоже, Феодора и сама не возражала бы против дозы. – Он… Ну, ему пришлось срочно уехать…

– Что значит уехать? – думать становилось легче, жить – веселее.

– Он сказал… Постой! – Глаз косит на кокаин, брови хмурятся в попытке вспомнить.

– Вспомни и бери!

– Да, я и так стараюсь… Постой! Вот! Он сказал передать пакет и сказать… Точно! К Вектору не ходи! Он сказал, Вектор – это имя. Ты знаешь.

– Не ходить?

– Ну! Я же тебе говорю! К Вектору не ходить! Что-то там не так пошло… или вышло? В общем, он еле убежал, но тебя ему сдавать не хотелось. Он сказал, совесть надо иметь. Вот!

«Вектор? А что! Все может быть! Или… И проверить легко!»

– Вот что, Фе! – она дождалась, пока саксофонистка примет дозу, и усадила ее в кресло перед зеркалом. – Посиди тут пока. Минут десять не высовывайся и за мной не ходи! Получай удовольствие!

– Как скажешь!

– Вот и чудно! – Натали достала из пакета пистолеты и наскоро осмотрела. Макаровы пятьдесят восьмого года, тип «Аэро» – для ВДВ и спецподразделений. Оружие серьезное, качественное, и, если действительно, прямо с завода, то цены этим стволам нет.

«Так это, выходит, Гут с меня еще по-божески взял. Мог и по две штуки за ствол запросить!»

К оружию прилагались кобуры – наплечная и поясная – и несколько снаряженных обойм.

«Ну, если это ты, гад старый, я тебе сейчас все объясню и про мировую революцию, и про женский вопрос в России!»

Кольт, с которым она не расставалась все последние дни, Натали пристроила в левом кармане жакета, куда было так сподручно – и вроде бы «не подозрительно» – сунуть руку при ходьбе. Макаровы же она разместила слева под мышкой и сзади, на поясе юбки, так что пистолет оказался почти прямо на заднице, прикрытый, впрочем, длинными полами жакета.

– Ну, не поминай лихом, Фе! Авось еще увидимся! – Натали спрятала кокаин на груди и вышла из гримерки. Начиналась самая интересная часть ее ночных приключений.

* * *

Генрих, молча, осмотрел стоящих перед ним военных и мысленно вздохнул. Не имело смысла гневаться и вопить. Для какой цели изображать из себя кондового самодура? Унижаться, портить реноме?

«Бессмысленно!» – В большинстве своем эти люди штабные офицеры. Не спецназ, не разведка. Ничего, на хрен, не умеют, кроме как планировать операции войсковых объединений или какой-нибудь другой замысловатой фигни.

«Дефияж, – прочел он на афише. – Романтическое «Ню» в исполнении «Госпожи Сабуровой». Дефияж… «Осыпание листьев»… Надо же, как элегантно можно назвать обыкновенный стриптиз!»

– Кто-нибудь один, – сказал он вслух. – Любой, кто владеет максимумом информации.

Мгновенная пауза. Но, похоже, она может затянуться – информацией не владеет никто.

– Разрешите?! – чуть подался вперед штаб-капитан из оцепления.

– Докладывайте.

– Первый выстрел прозвучал в два часа одиннадцать минут, – сообщил капитан.

– Откуда такая точность? – усомнился Генрих. Ему хотелось надеяться, что хоть кто-нибудь в этом бардаке умеет ловить мышей, но, как говорится, верилось с трудом.

– Уличные часы висят напротив входа в трактир, – повел подбородком офицер.

– Дальше!

– Я стоял метрах в десяти выше по улице, у машины. Услышал характерный звук. Пуля попала в кирпич.

– А сам выстрел?

– Ни тогда, ни позже выстрелов мы не слышали. Стрелок находился вон там, – указал офицер рукой на крышу одного из соседних домов. – Стрелял из винтовки с глушителем. Наверное, и оптика была. Я так думаю.

– Верно думаете, – кивнул Генрих. – Дальше!

– Я оглянулся на звук и в этот момент увидел Наталью Викторовну. То есть я не сообразил сразу, кто это. Увидел женщину. Она метнулась от входа к машинам.

«Разумно, – согласился мысленно Генрих. – Со света убиралась и с открытого места».

– Вторая пуля ударила в автомобиль. Третья тоже. Наталья Викторовна упала на мостовую, перекатилась вон туда, к колесу «волжанки», выглянула и несколько раз выстрелила по крыше.

«Получается, что она знала про снайпера заранее, иначе бы он положил ее сразу на выходе… Да и с чего выходить? Она же даже самогон не допила. Надо бы с этой Курицыной поговорить, порасспросить что там да как, но вот ведь свинство – нельзя. Наталья обидится. Ладно, это терпит».

– Что было потом?

– Солдаты из охраны услышали выстрелы… То есть они услышали выстрелы Натальи Викторовны, а не снайпера. Сержант стал кричать ей, чтобы положила оружие и встала, подняв руки.

– Идиот! – не выдержал Генрих.

– Наталья Викторовна выстрелила ему в колено.

– Молодец!

– А другим я крикнул, чтобы стреляли по крыше.

– Верное решение! – похвалил Генрих. – Дальше!

– Стрелок попал в мужчину, тот как раз вышел на улицу из подворотни. Вот там, – указал он рукой. – Наталья Викторовна переместилась вот туда, к афишной тумбе. Дождалась следующего выстрела, выскочила на проезжую часть, выстрелила с двух рук и пробежала вон к той двери. После этого снайпер огонь прекратил. Но я сформировал группу, и мы побежали вслед за Натальей Викторовной. Она, если судить по приметам, на крышу выбралась, и все, в общем-то. Там мы ее потеряли. Крыши здесь все между собой связаны, но формы разные. Опять же высота… Лабиринт получается. И темно, так что попробуй найди кого-нибудь.

«Особенно, если этот кто-то не горит желанием, чтобы его нашли…»

– Обыскали там все, – продолжал между тем докладывать офицер, – но винтовку так и не нашли. И никого вообще не нашли. Хотя место, откуда стреляли, обнаружили.

– Вы, штаб-капитан, где раньше служили? – поинтересовался заинтригованный рассказом очевидца Генрих.

– В роте пластунов Амурской дивизии, господин генерал!

– А сейчас?

– Состою в конвойной роте штаба округа!

– Ко мне пойдете? Майором.

– Так точно!

– Спасибо, майор! Вы вели себя как образцовый офицер. А вы, господа, учитесь докладывать по существу. А то устроили представление! А всего-то и надо было, что вот… Прошу прощения, господин майор, ваши имя и фамилия?

– Иван Никанорович Головнин.

– Спросили бы Ивана Никаноровича сразу, полчаса времени могли сэкономить! Ну, да ладно! Чего уж там! Поехали домой!

– А как же Наталья Викторовна? – осмелился спросить Таубе.

– Не маленькая! – отрезал Генрих, чувствуя, как тоска скребет по нервам. – Сама дорогу найдет!

Глава 12

Вальс

Где ее носило, можно только гадать. Но Генрих и пробовать не стал. Ему оказалось достаточно и того, что, как выяснилось, оставаться невозмутимым в ее случае он не мог. Наталья умудрилась забраться в душу так глубоко, как никто до нее. Во всяком случае, за последние двадцать лет Генрих таких не припоминал. А до того он был слишком молод и самонадеян, и этим все сказано. Так что Наталья соперниц практически не имела. Просто не могла их иметь по причинам, не зависящим ни от нее, ни от него.

Она объявилась под утро. Злая, усталая и грязная. Взглянула на Генриха волком, оскалилась – опять же на волчий манер – и, не сказав ни слова, ушла в ванную. Отсутствовала минут пятнадцать, потом вдруг выглянула в приоткрытую дверь.

– Завтрак во сколько? – волосы растрепаны, глаза красные, губы кривятся в недоброй улыбке. Такие улыбки, как говорят, не предвещают ничего хорошего.

– В девять.

– И это завтрак?

– Это официальный завтрак.

– Можешь войти, только коньяку налей.

«Вот же, дурь какая на старости лет!»

Тем не менее, коньяку налил – полный бокал – и принес в ванную.

Наталья сидела в горячей воде – пар поднимался над поверхностью, – курила, смотрела угрюмо.

– У меня был приступ, – сказала ровным неживым голосом, взяла бокал, отпила половину.

– О чем мы говорим?

– О маниакально-депрессивном синдроме.

– Ну, если мы о нем говорим, наши дела обстоят не так плохо, как кажется, – Генрих достал папиросы. Закурил. Наталья молчала, смотрела вбок.

– Наши?

– Ты полагаешь, я откажусь от тебя из-за такой нелепицы?

– Это не нелепица, Генрих! – замысловато крутанула пальцами с зажатой в них дымящейся папиросой, допила коньяк, замолчала, покачивая головой. Вероятно, в такт мыслям, но о чем она думает, Генрих не знал. Предполагал, но уверенности не испытывал. Могло случиться и так, и эдак.

– Мне пятьдесят пять лет, – сказал после долгой паузы.

– По тебе и не скажешь.

– Пока, – кивнул Генрих. – А каким я стану через пару лет?

– А я?

– Но ведь этого еще не случилось.

– Ты серьезно? – подняла взгляд Наталья.

– А ты?

– Маниакальная фаза довольно симпатичная, – криво усмехнулась она. – Я думаю, тебе понравится.

– Мне и так неплохо.

– А вот депрессивная…

– Тебя прихватило ночью в трактире?

– Да, именно.

– Как справилась?

– Кокаином занюхала.

– Дозы большие?

– Да, нет… Нет, что ты! – вскинулась так, что даже воду расплескала. – Я не…

– Знаю! – махнул Генрих рукой. – Иначе вены были бы уже дырявые.

– У меня это с детства.

– И что с того?

– Генрих!

– Скажи мне другое, – предложил он. – Сама-то ты хочешь остаться со мной?

– Я…

– Подумай, стоят ли судьбы русской революции одного дня счастья?

– Но…

– Глупости! – отмахнулся Генрих. – Ты сама-то веришь во всю эту чушь?

– Это не чушь!

– Чушь! – отрезал Генрих. – Ты же образованная женщина, Тата! Не дура, но и не психопатка – только не рассказывай мне о своем психозе[59], ты должна понимать, анархистам нечего предложить людям. Ни бедным, ни богатым, ни умным, ни глупым. Никому! Красивая фантазия, элегантная заумь. А на поверку – пшик! Человеческое общество, по большому счету, все еще стадо. Слой культуры тонок. Религиозные догматы – эфемерны. Что остается, чтобы удержать нас от впадения в дикость? Одно лишь проклятое государство. Военная сила. Полицейский диктат. Скажешь, нет?

– Примитивно рассуждаешь!

«Примитивно? Так и есть!» – согласился с Натальей Генрих.

Его рассуждения и вправду казались примитивными, но вот в чем подвох – во всем, что касается людей, сложные схемы не работают. Работают простые, как хлеб и вода, принципы. И в этом смысле здравомыслие Энгельса импонировало Генриху куда больше, чем «сложности и разности» Кропоткина. Маркс, Каутский, Бронштейн… Да тот же Ульянов… Враги системы и, возможно, в некотором роде идеалисты. Не без этого. Но все-таки не безумцы. Реалисты. Практики. И пусть социализм – тоже не сахар, уж лучше социалистический порядок – есть примеры – чем революционный хаос.

– Ты его поймала?

– Ушел, сукин сын.

– Кто таков, знаешь?

– Знаю, но от этого не легче.

– Кого он ждал, тебя или меня?

– Меня… Налей еще, а?

– Налить не трудно, – вздохнул Генрих, вставая из кресла, в которое едва успел опуститься. – Не развезет?

– Не должно.

– Как знаешь…

Временами у Генриха бывало много женщин, иногда и подолгу – ни одной. Но все это не в счет. А те, кто в счет…

«А еще говорят, что я везучий!» – Генрих налил Наталье коньяк и хотел, было, вернуться в ванную комнату, но передумал, и прежде плеснул в бокал и себе тоже.

«Чего уж там! Однова живем!»

Правду сказать, за всю жизнь лишь три женщины занимали его настолько, что впору было говорить о любви. На первой он женился. Она родила ему дочь и, казалось, светится, когда видит «своего Генриха». Тем не менее, донос на Генриха написала именно она и сделала все возможное, чтобы он никогда к ней не вернулся. Очень хотела, как оказалось, выйти замуж за Федора. Такая вот история. Ну, а вторая…

Вторая любила его беззаветно. Эта бы не предала никогда. Напротив, готова была уничтожить любого, кто встанет у Генриха на пути. Одна беда, она могла спать с ним, лишь крепко выпив или, вернее, напившись допьяна. Долго не хотела понимать очевидного, не принимая приговор судьбы, и Генриху не позволяла. Но природу не обманешь, даже если ты женщина и способна родить. В конце концов, им обоим пришлось смириться с тем, что быть вместе они не могут и не смогут. По многим причинам, но главное потому, что обоим им в постели нужны женщины. И вот теперь третья. Анархистка, страдающая маниакально-депрессивным психозом…

«Умеете вы, князь, выбирать себе женщин! И в самом деле…» – Генрих вошел в ванную и встретил взгляд темно-синих глаз.

– Тата, я тебе не враг, – улыбнулся он, протягивая бокал. – И нечего смотреть на меня волком! Заведем тебе, если захочешь, персонального психиатра… Выпишем из Европы. Из Вены или Амстердама… А не захочешь, и бог с ним! Припрет – отлежишься. Отпустит – поедем в Крым или на Минеральные Воды… Тебе нравится этот дворец?

– Этот? – все еще хмурится, но, кажется, взгляд начинает светлеть.

– Тут, километрах в семидесяти от города, на острове Долгий стоит замок – Ольгердов кром называется. Слышала, поди?

– Видела.

– Еще лучше, – улыбнулся Генрих. – Он мой, Тата, между прочим. Наследственный, как и Казареево подворье в Петрограде. Там интерьеры, скажу тебе без обиняков, куда богаче, чем в Ягеллоновом палаце. Другой уровень богатства, если понимаешь, о чем речь!

– Генрих, – ее глаза уже светились, и улыбка расцветала на четко очерченных губах, – ты кому это говоришь? Ты в своем уме? Я же революционерка, анархистка и вообще… клейма негде ставить!

– Это ты мне говоришь? – передразнил Наталью Генрих. – Беглому каторжнику, наемнику и бандиту?

– Мне не нужны эти хоромы…

– Придется привыкнуть.

– Полагаешь?

– Настаиваю!

– Тогда… Не торопи меня, ладно?

– Как прикажете, баронесса! – кивнул Генрих, принимая ее право на выбор, как свое собственное. – Ваше здоровье!

* * *

Как оказалось, Генрих умел не только интриговать. Он умел быть заботливым, что непросто для такого харизматичного мужчины. Но, или она плохо знала такого рода мужчин, или Генрих сумел «наступить на горло собственной песне». Натали всегда нравилась эта строчка, все-таки Маяковский умел выражать свои мысли и чувства, как мало кто другой в русской поэзии. Вспомнила и сейчас, сдвинув в сторону полированные панели наборного дерева, служившие дверцами стенного шкафа в гардеробной, примыкающей к их с Генрихом спальне.

– Н-да… Красиво жить не запретишь.

– Я старался, как мог, – довольно усмехнулся Генрих. Он остался стоять за ее спиной, по-видимому, наслаждаясь оттуда своим успехом.

– А размеры? – Натали тронула пальцами одно платье, другое, перевела взгляд на жакеты и блейзеры. – И как ты узнал…

Она хотела спросить о сочетании цветов, фасоне и покрое, но прикусила язык. Есть секреты, которые не хочется знать. Вообще.

– Молчи! – потребовала она. – Не отвечай! Это будет твоей тайной! А обувь?

– На этот раз у тебя будут даже украшения, – голос Генриха звучал ровно. Похоже, он не хотел выказывать эмоций. Может быть, боялся.

«Не исключено!»

– Ты купил мне украшения?

– По правде сказать, Бекмуратов помог мне получить кое-что из конфискованных ценностей. Все, как я и говорил, находится под опекой Министерства Двора. Но пару шкатулок – по случаю моего воскрешения – удалось получить прямо сейчас. Без волокиты. В качестве жеста доброй воли…

– Ты все еще злишься на него?

– На Бекмуратова? – удивился Генрих. – С какой стати? Он как раз вполне приличный человек, если иметь в виду тот гадюшник, в котором он делает карьеру. А Марго… Что ж, это ее выбор.

– Что мне надеть?

– Ну, это уже ты сама решай! – отрезал Генрих. Впрочем, отказ прозвучал в меру мягко. Или ей так только показалось.

– Это был одноразовый подвиг, Тата, – она обернулась и смотрела Генриху в глаза, делать это оказалось приятно. – По случаю форс-мажора, но в дальнейшем… Полагаю, ты найдешь время заняться своим гардеробом сама. Единственный вопрос, в обсуждении которого я готов принять участие – выбор нижнего белья. …Хотя бы иногда… – добавил он, оценив, должно быть, то, как взметнулись вверх ее брови и как краска заливает лицо. У нее случались иногда немотивированные приступы скромности. Неуместные и необъяснимые – не та она была девица, чтобы краснеть по пустякам, – но если накатывало, то ничего с этим уже не поделаешь.

– Ладно… посмотрим! Если заслужишь…

– Служить бы рад, – улыбнулся Генрих.

– Не бойся, Генрих, – улыбнулась и она, – прислуживать я тебя не заставлю. Другие желающие найдутся.

– Не найдутся. Я паркетным шаркуном не был раньше, не буду и впредь. Ты это, Тата, учти, когда будешь принимать решения. Соблюдать условности – одно, прогибаться – совсем другое.

Важные слова, и выражение лица подходящее.

«Да, Генрих, ты такой. И я тебе верю. Во всяком случае, в этом верю».

– Я надену темно-синее платье, – сказала она вслух, ломая линию разговора. – Как считаешь, это будет уместно?

– Вполне, – кивнул Генрих. – Я подожду тебя в кабинете. Просмотрю пока сводки, то да се… Вдруг за столом разговор коснется оперативных обстоятельств…

– Генрих, – она остановила его уже в дверях, – а ты кто теперь? Каков твой статус при Иване Константиновиче?

– Статус? – переспросил Генрих. – Даже не знаю, что тебе сказать, Наташа. Друг детства. Так, наверное.

* * *

На завтрак к «его императорскому высочеству» – ведь до «величества» все еще оставался вершок или два – кроме Генриха и Натали пригласили также Маргариту Бекмуратову.

– Княгиня Бекмуратова, – сообщил о ее приходе мажордом.

«Ах, да! Мы же княгиня, а не какая-нибудь там… погулять вышла. Князья, одне князья! – усмехнулась Натали, обмениваясь с Маргаритой «родственными» поцелуями. – Одна я, бедная, всего лишь баронесса. Затесалась, понимаешь, среди вельможных особ…»

Четыре дня назад они познакомились впервые. Маргарита, ухоженная русоволосая женщина, удивительно похожая на своего отца, как и было обещано, пришла на вокзал в Новогрудке и ждала их там никак не менее трех часов. Напряженная и одновременно обескураженная, она, едва поезд замер у перрона, метнулась вдоль вагонов, но искала не отца – и, в самом деле, кто он ей? – а мужа. Нашла довольно быстро. Натали стояла у окна и наблюдала. Маргарита переговорила с супругом, коротко, но весьма эмоционально. И повлеклась – а по-другому и не скажешь – знакомиться с потерянным и вновь обретенным родителем. Одним словом, душещипательная сцена. Дамский роман, французское кино. Маргарита, судя по всему, была основательно дезориентирована и оттого «на нервах». Натянутая, словно струна. Прямая, немногословная. Натали ее даже пожалела ненароком. Однако, когда Генрих представил их друг другу, жалеть перестала. Не возненавидела, и на том спасибо. Такой у Маргариты Генриховны оказался высокомерный, полный испепеляющего презрения взгляд.

– Как вы сказали, вас зовут, милочка? – спросила Маргарита, сузив глаза.

– Наташа, – улыбнулась Натали, перехватив испуганный взгляд Ольги. – Наталья Викторовна Цеге фон Мантейфель. И, разумеется, баронесса… Милочка! Но вы правы, княгиня, я сплю с вашим папа́, я его любовница. Такова проза жизни!

Этот обмен любезностями установлению дружественных отношений – не говоря уже о родственных – не способствовал. Тем более, что какие уж там Бекмуратовы князья? Таких князей в империи, как говорится, пучок за пятачок. Но им, по счастью, больше видеться не пришлось. Сегодняшний завтрак закрывал первую пару встреч.

«А за каким бесом, к слову, ее вообще сюда пригласили? Она тут кто? Или мы все – «одна семья?»»

Княгиня Збаражская – ее Натали видела впервые – обняла Генриха, как родного, и расцеловала только что не в губы.

«Однако! Они что?.. И ведь это же очевидно! Она тоже Романовна, вот же бес!»

– Здравствуй, Ася! Ты все такая же рыжая, и это утешает! – Генрих разорвал объятия и теперь рассматривал княгиню. Улыбка у него при этом вышла какая-то странная. С одной стороны, добрая, с другой – грустная. Но это бы и ничего. В конце концов, сколько лет не виделись! Однако Натали разглядела в этой улыбке кое-что еще. Какой-то подтекст, который, не зная контекста, не прочесть.

– Хейно! – всплеснула руками женщина. – Не забывай, я моложе тебя на пять лет! Я молодая женщина, а вот ты старый пень! И знаешь, откуда мне это известно? Только старикашка вроде тебя может сначала вскружить голову прелестной девушке, – очаровательная улыбка в сторону Натали, – а потом, забыв о ней, тискать «сестренку»! – и она залилась радостным смехом. Смеялась Анастасия Романовна искренне, сочно и совсем не так, как требует этикет. Княгиня вообще оказалась весьма интересной женщиной. Порывистая до импульсивности, открытая, естественная. У нее были красивые волосы цвета благородной бронзы, зеленые глаза и белая кожа, такая гладкая, что с трудом верилось, что Анастасии Романовне недавно исполнилось пятьдесят. И фигура у княгини Збаражской под стать лицу. О возрасте при таком раскладе и говорить неприлично.

«Интересная женщина…»

– Итак! – продолжила между тем княгиня. – Представь нас, Хейно! Впрочем, не надо! Я сама! – она решительно подошла к Натали и протянула ей обе руки. – Будем знакомы! И без церемоний! Не при дворе, чай! Я Анастасия! Иван – мой муж. Тот юноша, что пялит на вас глаза, мой сын, но он представится сам. Генрих мне, как брат, но не брат. А вы что подумали?

– Подумала…

Она чуть не брякнула «любовник», но вовремя прикусила язык. Княгиня Збаражская оказалась опасным собеседником и, судя по всему, была не так проста и открыта, как показалось вначале.

«Та еще штучка!»

– … брат, – закончила фразу Натали.

– Ан, нет! – рассмеялась княгиня. Глаза ее сияли. Полные губы двигались мягко и как-то по-особенному плавно. – Мы даже не родственники. Не знали?

– Нет, – Натали решила лишнего не говорить, поскольку и сама оказалась вдруг дезориентирована, как давеча Маргарита.

– Скрытничаешь? – косой взгляд на Генриха. – Или стесняешься?

– Видишь ли, Наташа, – в голосе Генриха не звучало ни одной лишней ноты: ни напряжения, ни раздражения, зато слышалась неприкрытая ирония. – Моя покойная матушка первым браком была замужем за князем Карлом Андреевичем Ягеллоном. Через пару лет он умер – заразился чумой во время путешествия по Индии, и она вышла замуж повторно. На этот раз за моего отца. Однако имение Ягеллонов, где жил после смерти Карла Андреевича его младший брат – Роман Андреевич, располагается по соседству с имением Степняк-Казареевых… Помнишь, я тебе рассказывал? Ольгердов кром. Это тут недалеко, километров семьдесят к югу… Ну и поскольку матушка Ягеллонам не чужая, я рос вместе с этим рыжим чудовищем, вернее, она росла вместе со мной, под моей опекой и покровительством и, кажется, даже собиралась за меня замуж.

– Наглая ложь! Это ты предполагал на мне жениться! Даже предложение сделал на Рождество двадцатого года!

– Тебе было пять лет, Ася! Ты не можешь этого помнить!

– Сейчас он покраснеет! – победно улыбнулась княгиня, но в этот момент лопнуло терпение у ее супруга. Ивану Константиновичу надоело изображать предмет мебели.

– Дорогая, – мягко, но со значением сказал он, – давайте закончим с представлением, – он выделил это слово интонацией, подчеркнув его многозначность, – и сядем наконец за стол. Я умираю от голода.

– Извини, дорогой! Так что, – обернулась княгиня к Натали, – на ты?

– Согласна, – улыбнулась Натали. – Зови меня Наташей.

– А ты меня Асей!

– Наедине, – кивнул князь Збаражский. – Но при свидетелях прошу соблюдать этикет!

– Как прикажете, сударь! Ведь вы у нас почти король.

– Король Польский, – кивнул Иван, – великий князь Русский и Литовский… Я помню свой титул от и до.

– К сожалению, он пока не твой, – возразила княгиня.

– Ошибаешься, Ася, его, – Генрих выглядел спокойным, но Натали, кажется, научилась различать движения его души. Не читать, к сожалению, но все-таки замечать. – Петр отрекся сегодня ночью. Официальное заявление Министерства Двора последует в десять. Мы как раз успеем позавтракать и посмотрим шоу по телевизору под кофе и пирожные. Ведь я не ошибаюсь, раз ты в доме, будут и пирожные?

«Господи, прости! Ну, что за интриганы!» – Натали видела, Иван Константинович знал, о чем идет речь, а вот все остальные – нет.

– Вот как! Ты знал?! – воскликнула, воодушевляясь, княгиня Збаражская. – Знал и молчал!

– Хотел сделать тебе сюрприз, шер ами! – князь Збаражский улыбался самой искренней улыбкой. Однако Натали отчего-то в его искренность не поверила.

– Сделал! – хмыкнула Анастасия Романовна и коротко и как-то остро взглянула на Генриха. – Будут пирожные, «братец». Я привезла своего кондитера, он обещал испечь «кремшнит»[60] по-венски.

«Так мы празднуем победу? Любопытный состав…»

Натали поздравила Ивана Константиновича – теперь ничто не мешало ему стать императором – и отошла в сторону.

– Генрих, – сказала она тихо, он подошел к ней и встал рядом, словно предлагал спросить.

– Генрих, – спросила она, – мне просто любопытно… Какова девичья фамилия твоей матушки?

– Мою маму звали Анной, – так же тихо ответил Генрих. Казалось, вопрос его не удивил. – Анна Павловна княгиня Полоцкая.

– Сестра императора Константина Павловича…

– Да, я его племянник.

– И двоюродный брат нового императора.

– Выходит, что так.

«Боже мой, и для этого надо было становиться анархисткой?!» – получалось, что, не добив Генриха во время покушения, она забралась в одну из самых теплых постелей России. Оставалось решить, хочет ли она в ней остаться, но, на самом деле, все уже было решено, и отступать было поздно, некуда, да и незачем.

– Так я сплю с представителем правящей династии?

– Ты спишь со мной! – ответ прозвучал резковато, но все тем же тихим голосом. – А я с тобой!

– И оба мы не знаем, что с этим делать… – слова сорвались с губ сами собой и повисли в воздухе между ними – Генрихом и Натали – тяжелые, как камень, невесомые, словно пух.

* * *

Роман оказался едва ли не точной копией своего деда – Ягеллона-старшего. В особенности, если знать, каким Андрей Каземирович был в молодые годы. Высок, строен, косая сажень в плечах, твердый подбородок, лепные черты лица, прямой взгляд серых глаз. Таким Генрих и помнил Андрея Ягеллона. Во всяком случае, на ростовом портрете работы Репина он запечатлен таким. Полковник гвардии Ягеллон… Только волосы у Романа Збаражского другие – не черные, как у деда, а темно-русые.

– Рад знакомству, князь! – поручик Збаражский подчеркнуто сдержан, – аристократ, князь, соль земли Русской, но глаза… Контролировать взгляд Роман Иванович еще не научился. Во всяком случае, в такой нестандартной ситуации, как здесь и сейчас.

– Взаимно! – Генрих протянул руку. Рукопожатие вышло крепким, а взгляд…

– Матушка много мне о вас рассказывала… – Воспитанием поручика Збаражского и его самодисциплиной можно заколачивать гвозди, но человек не камень, тем более такой молодой человек.

«Хорош! Да, нет, о чем это я?! Великолепен! Вот где голубая кровь играет, как солнце в гранях бриллианта!»

Генрих улыбнулся, маскируя свою растерянность. Он не ожидал от себя такой эмоциональной реакции. Не мальчик, чай, чтобы суперлативами[61] сыпать. Даже мысленно. Тем более, мысленно.

– Я следил за вашей жизнью, Роман Иванович, – вот что Генрих сказал вслух. – Насколько это возможно, разумеется, находясь в изгнании. Вы ведь знаете, что происходило на самом деле?

– Я об этом осведомлен… Могу ли я попросить вас называть меня по имени?

– Как отнесется к этому ваш отец?

– Я совершеннолетний, – улыбнулся поручик. Он был взволнован, но держал себя в руках. – И я офицер. Я не нуждаюсь в наставлениях относительно субординации, чести и этикета.

– Что ж, – кивнул Генрих. – Почту за честь!

– Мы можем приступить к завтраку? – спросил, чуть нахмурившись, Иван и демонстративно занял место во главе стола.

«Что ж, он в своем праве. Вся эта суета не может не раздражать».

– Прошу прощения! – Он дождался, пока рассядутся дамы, и опустился на свое место.

– Что же теперь? – тут же спросила Анастасия, игнорируя снующих вокруг стола слуг.

– В полдень я принесу присягу и, с точки зрения закона, с этого момента стану считаться действующим императором. Все остальное, включая коронацию в Благовещенском соборе, не более чем процедуральная неизбежность. Формальности, одним словом, – Иван был доволен и даже не пытался этого скрыть. Да и кто бы на его месте вел себя иначе?

«Да, почти любой! – решил Генрих. – Иван еще сдержан, пожалуй, другие бы или в истерике бились, или весь дом шампанским залили!»

– А торжества? Гости со всей Европы? Микадо? И как их там еще? – Анастасия обожала смешение стилей и жанров, блажила и теперь.

– Подозреваю, дорогая, что ты знаешь ответы на все вопросы, даже на те, которые сама же и задаешь. Я прав?

– Ты прав, – усмехнулась Анастасия на самый простонародный манер. – Церемонией коронации и устройством торжеств, если не возражаешь, я займусь сама. И не спорь!

– Боже! И зачем бы я стал спорить? – поднял бровь Иван, как бы то ни было, известие об отречении Петра ввергло его в состояние благодушия. – Ты! И Министерство Двора… Но ты главная! – поспешил внести ясность Иван, заметив, как нахмурилась супруга.

– Я возьму в помощницы графиню Езерскую, а коронацию мы проведем сегодня же во время вечерни. Возражения? Предложения? Нет? Принято!

– Зачем тебе понадобилась Екатерина? – Иван с видимым интересом рассматривал отварную осетрину на своей тарелке, но, несмотря на громогласные заявления о том, что голоден, браться за еду не спешил. – Мы не могли бы один раз обойтись без нее?

– Обходись! – отрезала Анастасия. – А мне нужна Екатерина. И не спорь! Это не обсуждается.

– А что обсуждается?

– Я полагаю, вам с Генрихом пора определиться, идете вы вместе или каждый порознь.

Что ж, это был неплохая попытка, но попытки не засчитываются. Одни только победы.

– Генрих, хочешь повышения в звании?

– Зачем? – Он хорошо представлял себе, чего хочет Иван, как знал и то, чего хочет сам. Нынешний разговор, в этом смысле, ничего не менял. Не добавлял, но и не отнимал. – Скорее всего, сразу после коронации мы с Наташей уедем в Петроград.

– То есть как? – вскинулся Иван, что при его комплекции выглядело более чем внушительно.

– Как частное лицо.

– Ты шутишь?

– Ни в коем случае! – Генрих подцепил вилкой кусочек в меру разваренной осетрины и отправил в рот. Хрен он терпеть не мог, поэтому ел по-простому, то есть а-ля натурель. Как есть.

– Постой, постой! – А вот Иван, похоже, окончательно забыл о еде. – Ты это для чего сейчас делаешь?

Генрих не ответил, он тщательно – по-немецки – пережевывал пищу. Повисла напряженная пауза. Остальные присутствующие с интересом наблюдали за ними с Иваном, но в разговор не вмешивались. Генрих выдержал паузу, спокойно глядя на Ивана, сделал несколько глотков воды из бокала и промокнул губы салфеткой.

– Я прожил вдали от родины двадцать пять лет, – сказал он, заставив себя превратиться в холодный камень: ни стука сердца, ни эмоций, ничего. – Я воевал всю жизнь. Жил где попало. Ел что придется. Как полагаешь, Иван, заслужил я покой или нет?

– Генрих!

– Иван! – он чуть склонил голову, словно благодарил за добрые слова.

– Но…

– Иван, я мечтаю о псовой охоте… – Генрих поднял голову и случайно встретился взглядом с Анастасией, ее глаза сияли, словно смарагды под солнечными лучами.

«Ну, ну, Ася! – подумал он, переводя взгляд на Ивана. – Меньше чувства! В конце концов, ты сама начала этот разговор».

– У тебя есть собаки? – спросил он.

– Да, а что?..

– А у меня – нет. Надеюсь, ты понял, что я хотел сказать.

– Генрих! – Иван встал из-за стола и пошел к Генриху. – Это просто недоразумение! Ты неправильно меня понял! Все, что пожелаешь! Звание генерала от инфантерии, место в Государственном совете…

– Иван! – Анастасия тоже встала из-за стола, ее лицо заливала краска. – Прекрати, Иван! Ты делаешь только хуже! Твои слова, твое поведение оскорбительны, разве ты этого не понимаешь? Ваше величество!

Иван остановился, оглянулся на жену, скользнул взглядом по сыну и Анастасии, чуть дольше задержался на Наталье – ее лицо не выражало никаких чувств – и снова посмотрел на Генриха.

– Извини, Генрих! Слишком много адреналина и эндоморфина… Крыша поехала. Я думаю, мы все оставим как есть. Ты мой друг и ближайший родственник. Этого достаточно. Я прав?

– Пожалуй, – кивнул Генрих. Он не удивился. Не заблуждался на счет Ивана раньше, не разочаровался и теперь. Питать иллюзии не его стиль.

– Тогда оставим пока вопрос твоего отъезда открытым. Захочешь, уедешь. Твое право. Однако я надеюсь убедить тебя остаться. Сядем после коронации и обсудим этот вопрос тет-а-тет. Что скажешь?

– Не возражаю, – Генрих выдержал взгляд Ивана и после паузы перевел его на тарелку. – Осетрина выше всяческих похвал. Я поем, с твоего позволения?

– Ешь! – пожал плечами Иван и, чуть ссутулившись, пошел обратно, к своему месту во главе стола.

* * *

Странное ощущение. И ассоциации какие-то, скорее литературные, чем «из жизни».

«Что это было? Зачем? С какой стати?» – Вопросы. Слишком много вопросов, и ни одного по существу. То ли вопросы неправильные, то ли просто избыточные.

Прокрутив в уме – и не раз – странную сцену, случившуюся за завтраком, Натали пришла к выводу, что все, чему она стала свидетелем, произошло не просто так. Не спонтанно. И не случайно. Небрежность в выражении мыслей, естественность и непосредственность – это не про них. Не с этими людьми, и уж точно – не теперь. И значит, это была «постановочная сцена», вот в чем дело. Но, разумеется, отнюдь не в том смысле, что ее репетировали заранее. Вовсе нет. Сыграно экспромтом. Но настолько мастерски, тонко, элегантно, натурально, что, похоже, никто другой, кроме Натали, «руки режиссера» и не приметил.

«Возможно, я просто схожу с ума, и мой психоз медленно, но верно эволюционирует в параноидную форму шизофрении. Чистой воды «теория заговора», ведь так?»

Так, да не так. Чем внимательнее изучала Натали детали внезапно вспыхнувшего и так же стремительно сошедшего на нет конфликта, тем более уверялась в том, что «импровизировали» двое – Анастасия Збаражская и Генрих. Причем выходило, что Генрих лишь подыграл своей «эксцентричной на всю голову сестренке», тогда как инициатором «конфликта» и режиссером мизансцен выступала именно она.

«Но зачем?! Ей-то чего не хватает? – Получалась сущая ерунда. – Она что, пытается перетянуть одеяло на себя, показывая, кто в доме хозяин?» – предположение, как будто, здравое, поскольку русские императрицы традиционно являлись фигурами несамодостаточными, второстепенными, можно сказать, ритуальными, но никак не равноценными не только своим супругам и старшим сыновьям, но и некоторым царедворцам: министрам, например, воеводам, друзьям императора или его любовницам. Так что желание стать кем-то большим, нежели просто супругой Ивана Константиновича – понятно и простительно. Даже вызывает чувство уважения. Если, разумеется, это так. Вот только Натали чувствовала во всем этом какое-то иное, потаенное течение, второе дно, тайную цель, замаскированную под случайную вспышку эмоций на почве раздела сфер влияния.

«Нет, – решила она, еще раз обдумав все самым тщательным образом, – дело не в Генрихе и не в его роли при дворе. И не в том, какой именно фигурой будет в новое царствование супруга императора, активной или пассивной. Я просто неверно формулирую вопрос!»

Трудно сказать, с чего она вообще взялась за решение этого «ребуса». Из любви к искусству, скорее всего, ведь никакого практического интереса это дело для нее не представляло. По большому счету, ее судьба решалась в иной плоскости. Оставшись с Генрихом, она возвращалась в высший свет, к которому, на самом деле, никогда не принадлежала. Останутся ли они в Новогрудке, включившись в придворную жизнь, которая при Иване наверняка станет ярче и интересней, чем при его слабом и бесправном предшественнике, или уедут в Петроград (и далее везде), по-настоящему частными лицами они уже не будут никогда. Богатство Генриха не даст, титулы не позволят.

«Публичная фигура… – Натали приоткрыла глаза и взглянула на свое отражение в зеркале. – А что, как повылезут на свет страшные тайны юности?»

Говорят, все тайное когда-нибудь становится явным. Но так ли это? В ее случае могло случиться и так, и эдак. По-разному могло случиться. Есть свидетели, пусть и не много, есть и те, кто знает наверняка.

«А что? – обкатав эту мысль «на языке», решила она. – Даже любопытно. Что и как произойдет в тот момент, когда откроется, что баронесса Цеге фон Мантейфель – самая отвязная террористка империи? А?!»

Как ни странно, мысль не напугала, а рассмешила, и Натали едва сдержалась, чтобы не прыснуть со смеху. Она сидела в парикмахерском кресле, и ее готовили к коронации. Прическа, макияж, то да се…

«А ведь я окажусь в самом центре всеобщего внимания…» – ей вместе с Генрихом и другими ближайшими родственниками Ивана Константиновича и Анастасии Романовны предназначались места в непосредственной близости от трона, что само по себе являлось определенного рода посланием «городу и миру». Это уже не просто возвращение в свет. Это…

И тут ее посетила еще одна мысль. Очень странная, но если подумать, закономерная.

«В центре! Бог мой, как глупо! Ну, конечно же! Я окажусь там, как на ладони! Остается только мишень навесить на лоб!»

Перед коронацией и сразу после нее торжественная процессия остановится на широкой и высоко вознесенной над площадью паперти собора. Будет подниматься у всех на виду по широким ступеням и спускаться по ним, дважды проходить через Соборную площадь, и все это – медленно, не торопясь, с частыми остановками, все время оставаясь на виду, в пространстве, залитом ярким электрическим светом, ведь телевидение предполагает вести с площади прямую трансляцию. А чуть выше их голов, на высоте фонарных столбов и ферм осветительной аппаратуры тем временем наступит ночь, тем более темная, чем ярче будут светить юпитеры телевизионщиков. Идеальный расклад для покушения. Винтовка с оптическим прицелом, чердачное окно…

«Вектор сделает меня на раз! Или не меня?» – вопрос показался интересным, но интерес этот был чисто академическим. Натали вдруг поняла, что даже рада такому повороту дел. Вектор решит за нее, жить ей или не жить, вернее, остаться с Генрихом или нет. Один из них, а скорее всего, оба будут убиты… Или уцелеют. Оба. Или… Расчет прост. Вектор пришел или за Генрихом, или за ней. Но она Вектору живая – опасна при любом раскладе. Так что даже если за Генрихом, то, считай, и за ней.

«Вот и славно, – подумала она, успокаиваясь. – Вектор выступит в роли провидения, и пусть случится то, что случится. Пуля дура… Но бог шельму метит… Поглядим!»

Глава 13

Рок-н-ролл

На коронацию он надел парадную форму. Брюки с шитыми золотом лампасами, мундир с генеральскими погонами, знаками различия и наградами. Все, как полагается. Ему даже фамильную саблю приготовили, но ее Генрих предполагал прицепить в самый последний момент. Не ходить же, в самом деле, по дому при сабле, как полный идиот!

Он взглянул на себя в зеркало и покачал головой, только что матом не выругался. Эту форму – не эту конкретно, разумеется, а подобную ей – он не надевал двадцать пять лет. Когда-то она ему шла. Во всяком случае, так говорили знакомые дамы. Если бы не события осени тридцать девятого, так бы и носил. Наверняка добавил бы со временем третью звездочку на погоны и до полного генерала – уж всяко-разно – за двадцать-то пять лет службы как-нибудь да дослужился бы. Разве, нет?

Генрих очень вовремя взял себя в руки. Отошел от зеркала и закурил. И в этот момент – словно, только того и дожидался – щелкнул дверной замок, створки высокой двери плавно открылись, и в комнату вошла Наталья.

Высокая, стройная, в голубом атласном платье до пола, подчеркивающем фигуру и оставляющем открытыми плечи и верхнюю часть груди, она коротко взглянула на Генриха и подошла к тому самому зеркалу, в которое только что смотрелся он сам. Выглядела она завораживающе ново: почти незнакомая женщина с приведенными в порядок волосами цвета ночи, с лицом-маской – так много на него наложили косметики. Но старались куафёры не напрасно. Образ получился неординарный. Яркий. Впечатляющий. Его усиливали сияющие глубокой кобальтовой синевой крупные сапфиры. В волосах и в ушах, на груди, на запястье правой руки.

– Что скажешь? – Любопытно, но она очевидным образом ожидала слов одобрения. Не вообще, а конкретно от него. Грех не ответить взаимностью, и Генрих сказал правду.

– Знаешь… – он поймал себя на том, что готов наделать глупостей. Сказать Наталье, о чем думает на самом деле, или начать перед ней заискивать.

«Старость, – подумал он с тоской, продолжая говорить Наталье ту правду, которую она хотела услышать именно от него. – В иные времена мне такое даже в голову не приходило. Заискивать любви? Господи, помилуй!»

– Знаешь, – он смотрел на Наталью, стараясь придать взгляду выражение придирчивого интереса, и надеялся, что она не узнает, о чем он сейчас думает, – я помню эти сапфиры. Их носила сестра моего отца. Собственно, гарнитур заказали специально для нее. К празднествам… Не помню уж, что это было, да и не важно. Суть в том, что ты вернула камням жизнь. Понимаешь, о чем я говорю?

– Нет. – Она оробела вдруг, вот в чем фокус. Не в первый уже раз Наталья смотрела на себя иначе, другими глазами, не так, как он.

«И не мудрено, – признал Генрих. – Я мужчина, она – женщина. Я старик, а она…»

– Я имел в виду, – объяснил он, – что это не они тебя украшают. Все с точностью наоборот.

– Значит, тебе нравится? – чуть нахмурилась Наталья, то ли занятая посторонними мыслями, то ли решавшая, гневаться ей из-за «глупого» комплимента или «ну его!»

– Еще бы! – Генрих подошел ближе, настолько близко, что показалось, он ощущает не только запах, но и тепло ее тела. – Впрочем, можешь не верить на слово. Завтра ты прочтешь об этом в газетах.

– Полагаешь, моя внешность может иметь общественный интерес?

– Наташа, – Генрих не переставал удивляться ее наивности в такого рода делах. – Ты сама и есть – общественный интерес. Будь уверена, они узнают даже то, какое на тебе этим вечером надето белье.

– Прямо-таки! – фыркнула Наталья, но, судя по тому, как порозовели вдруг ее скулы, двусмысленный комплимент Генриха своей цели достиг.

– Увидишь.

– А ты?

– Я? – не понял он.

– Ты хочешь посмотреть, какого цвета?..

– Хочу, – он и, в самом деле, ничего сейчас так сильно не желал, как оказаться с Натальей наедине, но, увы, он сам написал всю партитуру «от и до», и гневаться должен был теперь на одного себя. – Но, увы, Тата, не сейчас. Может быть, позже, после коронации, если ты еще не передумаешь…

– После коронации? – Что-то случилось с ее взглядом. Казалось, померкла синь глаз, состязавшихся глубиной и сочностью цвета с сапфировым гарнитуром. – Ах, да… Конечно! Не передумаю! – но улыбка получилась вымученной. Впрочем, никто другой, кроме Генриха, этого бы, верно, и не заметил. Просто он слишком внимательно на нее смотрел.

– Что ж, – время уходило, не оставляя выбора, – тогда позволь пригласить тебя на маленькую семейную встречу. En petit comité[62], так сказать. Только свои…

– Семейная встреча?! – вскинула она взгляд. – А я разве?..

– А разве нет?

– Если ты настаиваешь… – Натали снова показалась ему растерянной, но, по-видимому, к этому следовало уже привыкнуть.

– Я настаиваю! Пойдем!

– Да, – она шагнула к нему, – нет! Постой! То есть… Ах, черт! Генрих, как ты смотришь… Ну, я просто хотела спросить…

– Наташа!

– Я хочу выпить! – выпалила Наталья. – Немного! – подняла она ладонь, словно останавливала его возражения. – Для… Ну, как говорят в таких случаях? Для куража, что ли!

– Пей, – пожал плечами Генрих, – кто тебе мешает? Только аккуратно, а то развезет во время коронации, – успокаивающе улыбнулся он, показывая, что всего лишь шутит, – стыда потом не оберешься!

Он достал из брючного кармана серебряную фляжку, маленькую, меньше той, что спасла ему жизнь, и протянул Наталье.

– На вот! Держи! Там коньяк!

– А тебе идет форма, – вдруг сказала Наталья. – Зачем ты ее надел?

Вопрос отнюдь не следовал из первой части фразы, но Генрих понял, что она имеет в виду.

– Я должен подтвердить слова военного прокурора, – ответил он. – Если появлюсь в форме на коронации, больше этот вопрос муссироваться не будет. Идем! Выпьешь в родственном кругу, – усмехнулся Генрих. – Все равно у тебя, Тата, в этой пьесе роль без слов…

* * *

«Роль без слов? И что же, прости, Господи, это за пьеса такая?»

Они вошли в кабинет – во всяком случае, последние четыре дня эта комната служила Генриху кабинетом – и застали общество в сборе. В креслах, расставленных полукругом перед массивным письменным столом, сидели хорошо знакомые Натали члены семьи Берг: Федор Игнатьевич, Лариса Антоновна, Ольга Федоровна и Маргарита Генриховна. Муж Маргариты Айдар Расимович Бекмуратов тоже находился в комнате, но не сидел, а стоял у окна и о чем-то шептался с Людвигом. Выражение лица у генерала при этом было такое, словно майор Шустер зачитывает ему пункты судебного приговора.

«А что если, и в самом деле?» – Натали уже успела вполне оценить эту сторону жизни Генриха. Ожидать от него и его людей можно было чего угодно. Даже того, чего не ждешь.

– Добрый вечер! – сухо поздоровался, входя в комнату, Генрих. – Спасибо, что согласились прийти. Господин генерал, – обратился он непосредственно к Федору Бергу, вставшему из кресла навстречу, – разрешите на правах хозяина дома без чинов?

– Мы разве на «вы»? – нахмурился Берг.

– А разве нет? – холодно прищурился Генрих.

– Если ты имеешь в виду Ларису…

– Я имею в виду вас обоих, – Генрих обошел стол и остановился перед этой своей «ла петит компани».

«Маленькая компания… семейный круг… Почему мне не смешно?»

– Сердцу не прикажешь, – вступила в разговор Лариса Антоновна и тоже поднялась из кресла. – Мне кажется, Генрих, выяснение этих давних подробностей не имеет никакого смысла, тем более при посторонних.

– А кто у нас посторонний? – губа Генриха дернулась, но и только. Возможно, случайное движение, но, может быть, и нет. Натали очень не хотелось, чтобы Генрих продемонстрировал на людях – тем более, при таких свидетелях – ту темную сторону своей души, которую она иногда угадывала в его взгляде или интонации. – Здесь нет случайных людей, Лариса, если тебя беспокоит именно это. Наташу вы все знаете, она моя гражданская жена…

«Гражданская жена, вот как это теперь называется? Впрочем, отчего бы и нет?» – так или иначе, но определение ей скорее понравилось, чем наоборот. Быть «гражданской женой» Генриха оказалось приемлемо. Уместно. И даже приятно.

«Вот же черт!»

– Ну, а полковник Шустер мне вообще, как приемный сын. Верно, Людвиг?

– Вообще-то я майор, командир! – очаровательно улыбнулся Людвиг.

– Был! – отрезал Генрих, закрывая тему. – Поменяй погоны, и чтобы на коронации был при всех регалиях и с полковничьими погонами. Rozumíte mi?[63]

– Не волнуйся, командир! – еще шире улыбнулся Людвиг. – Все будет исполнено в лучшем виде.

– Тогда к делу!

– Что за дело? – подалась вперед Лариса Берг. А вот ее супруг чуть было не отступил назад, мало что полный генерал. Он был на нервах, едва ли не испуган. Но уж точно, что взволнован.

– Дел у нас несколько, – Генрих достал папиросу, не торопясь закурил, выпустил дым. Пауза тянулась долго, казалось, бесконечно. Даже Натали проняло, хотя она-то тут явно была ни при чем. Остальных только что не трясло.

«Да, господин Хорн, умеете вы ужас наводить! И как это я раньше не замечала?» – Но в том, что не замечала, не было ничего странного: слишком близко находилась, вот и не заметила. В оке тайфуна тоже, говорят, тихо…

– Итак, – Генрих заговорил жестко, напористо, совсем не так, как говорил до сих пор, без иронии, даже без сарказма, то есть вполне серьезно. – Времени у нас в обрез. На коронацию, в какой бы спешке ее ни организовывали, опаздывать не принято. Поэтому начнем с главного. Федор, Лариса, не хочу, чтобы между нами оставались недомолвки. Кто с кем спал, мне не интересно. Времени прошло много, и весь этот адюльтер потерял признаки актуальности. Это раз. Второе. Я читал ваши доносы…

– Но… – простуженно прохрипел Берг.

– Без «но», Федор! – Генрих не позволил Бергу даже начать фразу, не то что закончить. – Дело было, но сгорело. Я сам его сжег. И не смотри на зятя. Во-первых, он тебе и не зять вовсе, как ты знаешь. А во-вторых, в данном случае, Айдар Расимович ничего сделать для тебя не мог. Он бумаг не видел, содержания их не знал, да, если бы и знал… Скажи, Айдар, ты в чьей команде играешь?

– В вашей, Генрих, – Бекмуратов ответил спокойно и взглядом не дрогнул, но Натали видела – ответ дался ему не так просто, как могло показаться, да и сам Бекмуратов к идее «командной игры» привыкнуть еще не успел.

«Это же какой у Людвига должен быть лютый компромат, чтобы жандармский генерал вот так, с ходу, отступного сыграл?!»

Однако слова прозвучали, и для большинства присутствующих они не предвещали ничего хорошего. На Ларису Антоновну и Маргариту даже смотреть было жалко.

«Сильный ход!»

– Так вот, Федор, я твой донос читал и объяснительное письмо военному министру тоже. Читал показания. Одиннадцать страниц, где и правда наличествует, чего уж там, но лжи куда больше. Что касается тебя, Лара, твои эпистолярные упражнения я прочел с большим интересом и не без удовольствия. Мазохизм, конечно, но из песни слова не выкинешь. Ты женщина талантливая, что есть, то есть! Слог, стиль, содержание…

– Ну и что? – Лариса Антоновна взяла себя в руки куда быстрее своего мужа, пусть он и генерал от инфантерии. – В газетах распечатаешь, какая я тварь подколодная? В суд подашь?

– Подам, – кивнул Генрих, – но не за доносы, а за воровство.

– Что? – эту реплику подала Ольга, что было более чем странно при ее-то подготовке.

– Людвиг, будь добр, зачитай, пожалуйста, показания госпожи Пяст.

– Как прикажешь, командир… – И Людвиг поднял со стола кожаную папку с бумагами.

– Не надо! – остановил его Берг, едва Шустер успел открыть папку. Похоже, Федор Игнатьевич со слабостью справился и готов был «соответствовать». – Давай, Генрих, не будем входить в подробности. Верю, что у тебя все запротоколировано, как следует. В конце концов, ты в своем праве «Мне отмщение, и аз воздам», не так ли? В чем конкретно ты меня обвиняешь?

– Не тебя одного, Федя, а вас с Ларисой вместе… – Не разрывая зрительный контакт, Генрих отступил на пару шагов назад и присел на край столешницы. – Цугом… Впрочем, изволь. Пункт первый, он же главный. Хищение одиннадцати полотен из собрания великой княгини Полоцкой. Тут наличествуют параграфы и пункты Уголовного уложения, трактующие преступления против членов правящей династии, нарушения прав собственности и брачного права, а также пункт о хищении в особо крупных размерах. Рембрандт, Хальс, Дюрер, Эль Греко… Стоимость похищенного – семь миллионов золотых рублей при самой поверхностной оценке…

«Дюрер? Коллекция великой княгини Полоцкой? Господи, да это же, верно, «Эссе хомо»[64] и «Портрет императора Максимилиана»!»

– Картины будут возвращены в течение трех дней. Слово офицера! Куда прикажешь доставить, в Ольгердов кром или в Казареево подворье?

– В Ольгердов кром, – кивнул Генрих. – И добавь к ним, пожалуйста, мой портрет работы Зинаиды Серебряковой.

– Генрих! – протестующе вскинул перед собой руки генерал Берг. – Это совершенно невозможно! Портрет пропал еще тогда! При обыске…

– Он, Федя, пропал в гардеробную твоей жены. Стоит в шкафу за платьями. Ведь так, Ольга Федоровна?

– Ты получишь его назад, – голос Ларисы Антоновны не дрогнул, однако в глазах плавало безумие. До нее начинало доходить, в какое дерьмо окунал их с Федором Игнатьевичем Генрих.

«Бедный, Федор Игнатьевич… Уж лучше бы я вас из чего-нибудь огнестрельного! Всяко лучше, чем это унижение!»

– Есть еще фамильные драгоценности Степняк-Казареевых… – голос Генриха звучал холодновато-нейтрально, но его слова…

– Господи, Генрих! – лицо Ларисы Антоновны пошло пятнами. – Я же была твоей женой, ты мне их подарил!

– Разве? – повернул голову Генрих. – Я дарил тебе другие драгоценности, Лариса, и они, разумеется, принадлежат тебе. Я подарки никогда назад не забираю. Но, видишь ли, вопрос вовсе не во мне. Просто фамильные драгоценности передаются третьим лицам лишь в двух случаях: или с купчей, или с дарственной, заверенной нотариусом. В обычном случае – кто бы это ни был, жена, дочь или сестра – ими пользуются, но не владеют. Таков закон, и его никто не отменял. Другое дело, если бы я сгинул на каторге. Никто бы, верно, этот вопрос поднимать не стал и драгоценности остались бы у тебя. А там, глядишь, и закон бы отменили. Республика… Но я жив, как видишь, и я вернулся, да и с республикой пока не срослось. Людвиг, будь добр, зачитай нам пункты обвинения…

– Не надо! – прервал Генриха Берг. – Я все понял, Генрих. Повторяю, ты в своем праве. Чего ты хочешь?

– Прежде всего, я хочу получить принадлежащие мне по праву главы рода Степняк-Казареевых фамильные драгоценности. Все, по описи, хранящейся у адвоката моего отца.

– Хорошо, – кивнул Берг и посмотрел на жену, – Лариса, как быстро ты сможешь возвратить эти вещи Генриху?

– Федор, но… – казалось, Лариса Антоновна задыхается. Впрочем, возможно, так все и обстояло.

– Видите ли, Федор Игнатьевич, – вмешался в разговор Людвиг, – дело в том, что Лариса Антоновна продала кое-что из драгоценностей на сторону. Ей деньги нужны были по срочности, вот она и… Впрочем, не суть важно. Мы эти вещи позже выкупили. А показания свидетелей, купчие и расписки находятся вот здесь, – прихлопнул он ладонью лежащую на столе папку. – У меня в папке.

– Еще пара пунктов обвинения, как полагаешь? – Генрих погасил окурок в пепельнице и в этот момент посмотрел на Натали. Ей показалось, что у него совсем больные глаза. Сжало сердце. Но…

«Но у меня роль без слов…»

– Полагаю, что ты можешь устроить громкий процесс, – сказал после паузы Берг. – Почему не устраиваешь?

– Мы еще не закончили, – Генрих отвернулся от Натали и снова смотрел на «членов своей семьи».

– Людвиг, будь любезен!

– Момент! – Людвиг наклонился и достал из тумбы стола полиэтиленовый прозрачный пакет, в какие полицейские и жандармы складывают вещественные доказательства с отпечатками пальцев. В этом пакете тоже лежал вещдок. Во всяком случае, так решила Натали, глядя на знакомый револьвер. Таким был вооружен в тот памятный день каперанг Зарецкий.

– Что это? – настороженно спросил Берг.

– Это, Федя, боевой револьвер, – учительским тоном объяснил Генрих. Впрочем, он казался сейчас вполне доброжелательным, что никак не соответствовало содержанию его слов. – «Волхов 47», знаешь, наверное. А конкретно из этого ствола застрелены, к твоему сведению, товарищ министра внутренних дел Карварский и начальник отдела контрразведки Балтийского флота капитан первого ранга Зарецкий.

«Так вот для чего тебе понадобилась Ольга! Сильный ход… И все это, чтобы отомстить?»

– Чьи отпечатки на револьвере? – спросил разом постаревший лет на десять Берг.

– Вероятно, мои. Я права? – Встала из кресла Ольга.

– Да, Ольга Федоровна, ваши, – подтвердил Людвиг, убирая револьвер в стол. – У нас и свидетели есть. Да, чего уж там, я и сам видел, как вы Карварскому выстрелом в упор череп раскололи. И вот в Генриха Романовича целились, только мы вас разоружить успели. О том, что вы применяли при допросе генерала русской армии методы физического воздействия, сиречь пытали князя Степняк-Казареева, я умолчу. Статья у вас все равно расстрельная, так что можно и не усугублять…

– Что ж… господин Монте-Кристо… – Голос Берга охрип, лицо заливала синюшная бледность. – Вы долго ждали…

* * *

Некоторые скажут, вот так и выглядит миг торжества. Федор наверняка об этом и подумал. Лариса тоже. Да, и кто может думать иначе! Возможно, Людвиг, но он не в счет. Он знает правду. Остается только Наташа…

Генрих поймал ее взгляд. Наталья явным образом не поверила в пафос. Она уже достаточно долго находилась рядом, чтобы понять, Генрих может быть кем угодно, но он не граф Монте-Кристо. Однако, даже зная, что это не про него, она и представить себе не могла, какой сюрприз он приберег на конец разговора.

«Уверен, Тата, ты это оценишь!» – мысленно усмехнулся Генрих, задержав на ней взгляд. Пусть на мгновение, но все-таки задержал, не смог сразу отвести. Не хватило духа.

Женщина выглядела, как памятник самой себе. Лицо недвижно, взгляд непроницаем. Но если уметь смотреть и видеть, если знать, на что стоит обратить внимание… На губах Натальи Генрих различил тень улыбки. Холодноватая ирония. Как раз в стиле Натальи. В глазах сомнение. Знак вопроса, но никак не недоумение. Генрих ее озадачил, но не разочаровал, и это дорогого стоит.

– Ты прав, Федор, я долго ждал. Впрочем, тебе этого не понять. У нас с тобой разный стиль мышления, да и жизненный опыт не совпадает. А без этого никак, – Генрих сделал короткую паузу, вполне оправданную тем, что он хотел закурить. Его право. Ольга вон тоже закуривает, да и генерал Бекмуратов не выдержал, потянул из кармана портсигар.

– Ты спросил, чего я хочу? – Генрих хотел было предложить папиросу Наталье, но Людвиг его опередил, и Наталья уже прикуривала от огонька зажигалки. – Что ж, Федор, ответ прост. В ближайшие дни государь император сделает тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Ты примешь пост военного министра, Федор, и будешь служить империи так, как сочту нужным я. Можешь при случае спросить императора, не превышаю ли я своих полномочий. Так вот, не превышаю. Он подтвердит. Это первое. Второе. Вы, Ольга Федоровна, не мешкая, выйдете замуж за адмирала Третьякова-Ховрина…

– А он захочет? – скривила губы Ольга, в глазах которой плавилось безумие.

– А куда он денется? – почти искренне удивился Людвиг, вступавший в разговор строго по партитуре. – Жена Арсения Петровича Нинель Алексеевна после просмотра нескольких документальных фильмов, отснятых в гостинице «Амбассадор», заявила о намерении подать на развод, так что…

– Фильмы, значит… – кивнула Ольга. – И как вам?

– Лично я, Ольга Федоровна, отснятый материал не просматривал, – вежливо улыбнулся Людвиг, – но оператор говорит, вы завораживающе хороши… Я верю ему на слово.

– Рада, что ему понравилось, – оскал Ольги на улыбку не походил, да и губы еще не зажили. – Но с чего вы взяли, что Арсений после этого женится на мне?

– А куда же ему деваться? – искренне удивился Людвиг. – Он ведь тоже копии фильмов получил… И кроме того, он знает, что Федор Игнатьевич высоко в гору пошел, может быть, и его паровозиком потянет… В Адмиралтейство, например. Там теперь как раз вакансия образовалась. Как считаете, Ольга Федоровна, подойдет Арсений Петрович на должность «первого лорда Адмиралтейства»?

– В России лордов нет.

– Ну, не по названию, так по смыслу, – пожал плечами Людвиг. Он, как всегда был на высоте, беседу вел легко, но строго по партитуре. Не увлекался, не спешил, но и не затягивал.

– По смыслу подойдет. А я, значит, замуж?

– Обязательно! – улыбнулся Людвиг. – Вы же хотите замуж, Ольга Федоровна? Помнится, даже Арсению Петровичу об этом говорили. Вот и идите за него. Совет да любовь! У вас так, кажется, говорят?

– Так, но…

– А зачем нам эти «но»? – Людвиг смотрел на Ольгу. На нее все смотрели. Но остальные молчали, а Людвиг говорил.

– Идите замуж, Ольга Федоровна, – став вдруг серьезным, сказал Людвиг, – и не сомневайтесь. Не надо!

– А заодно уж и в личные секретари к супругу попроситесь, не дома же вам сидеть! – добавил Генрих, снова вступая в разговор. – Звание у вас подходящее. Опять же опыт, допуск… Все при вас! Думаю, если правильно попросите, адмирал не откажет.

– Возможно, и не откажет, – согласилась Ольга, начинавшая приходить в себя. Она уже, верно, поняла, что за наказание подобного рода проштрафившиеся офицеры «благодетелю» по гроб жизни обязанными остаются. Влюбленные женщины, впрочем, тоже. – Наверное, даже сильно уговаривать не придется, – она выглядела задумчивой. – Но это идет вразрез с традицией, мне кажется.

– Вы станете исключением из правила.

– И докладывать моему будущему супругу и начальнику об этом разговоре, я так понимаю, не рекомендуется?

– Точно так, – пыхнул табачным дымом Генрих. – Вы все верно поняли, Ольга Федоровна. Так что, присмотрите за главой Адмиралтейства. Вас ведь не затруднит присмотреть?

– Присмотрю.

«Конечно, присмотришь! От таких обязательств никуда не денешься, даже если захочешь. Но ведь ты и не захочешь».

– И последнее, – сказал Генрих вслух, – но не менее важное. Айдар Расимович, Жандармский корпус, насколько мне известно, остался без командира. Как смотрите на возможность повышения?

– Положительно, – вежливо улыбнулся Бекмуратов. – Но это генерал-лейтенантская должность…

– Ну, так добавим мы вам звездочку, Айдар Расимович. Тем более, мы с вами теперь родственники. Я ведь не ошибаюсь, Маргарита, мы с твоим мужем родственники или все еще нет?

– Да… отец… Родственники, – ответила Маргарита, не смевшая поднять глаз.

«Отец», – повторил за ней мысленно Генрих, но облегчения не почувствовал.

– Ну, вот и славно! – подытожил он состоявшийся «обмен мнениями». – Полагаю, это все! Встретимся на коронации! – он коротко поклонился и, отвернувшись от «семьи», шагнул к Наталье.

– Наталья Викторовна, у нас минут двадцать свободного времени образовалось… Не составите мне компанию за чашкой чая?

* * *

Что любопытно, Наталья ни о чем его не спросила и от комментариев воздержалась. Села в кресло, приняла от служанки чашку чая – крепкого, словно чифирь, горячего и, разумеется, с одной крошечной ложечкой сахара – понюхала пар, зажмурилась от удовольствия, сделала осторожный глоток.

– Чудесно! Однажды, я неделю пряталась в подсобке магазина колониальных товаров… – Натали открыла глаза и мечтательно улыбнулась. – Я не могла выйти на улицу или в торговый зал, но в служебных помещениях большей частью была вольна делать все, что заблагорассудится. Я ела горький бельгийский шоколад, сушеные смоквы[65] и земляные орехи, пила цейлонский чай и ямайский ром и читала Станюковича[66] и Конрада[67]… Ох, Генрих, ты даже не представляешь, какие это были замечательные дни! Я была счастлива и полна томной неги. – Наталья улыбнулась и облизала губы, от чего Генриха едва не бросило в жар. – Мне казалось, романтика южных морей превращает холодный серый день в жаркую тропическую ночь. Если бы, по случаю, в подсобке я оказалась тогда не одна… Надеюсь, ты понимаешь, о чем я веду речь. Этому мужчине можно было бы только позавидовать!

– Глупости! – возразил Генрих. – Пусть завидуют мне!

Он был почти искренен, но только «почти». Слова Натальи странным образом задевали его за живое. Казалось бы, пустяк, незначительная подробность ее прошлой жизни. Но, гляди ты, как зацепило! Впрочем, Генрих все еще контролировал себя в достаточной мере, чтобы видеть, Наталья его подначивает. Завлекает, отвлекая внимание от чего-то, что хочет оставить за рамками их отношений.

«Что ж, у всякого своя игра, – подумал он с ноткой сожаления. – Но из этого не следует, что мы должны жить порознь…»

– Тебе и в правду хорошо со мной, – сказала она после паузы.

Смотрела на него, молчала, потом сказала. Не вопрос, констатация факта. И на этот раз, ради разнообразия, вероятно, без тени удивления. Не сомневаясь, не колеблясь, не теряя уверенности.

– Ты это знаешь, – кивнул Генрих. – Мне нечего добавить. Мне с тобой хорошо.

– А мне с тобой… – вздохнула она и снова поднесла к губам тонкий фарфор чашки. – Как странно! Тебе хорошо со мной, а мне с тобой, но ведь ты волк, Генрих. Хищник, охотник… И я такая же точно. Волк… волчица…

– Да, да, – усмехнулся Генрих. – Я помню, «Тамбовские волки», кто они?

– Зря смеешься, волки и есть. Разве ты не видел? Меня считали лучшей на курсе… «Марфа Змеюкина – самая опасная женщина в Тамбове», а ведь нас готовили бывшие офицеры спецназа пластунов.

– Как же, как же! – улыбнулся Генрих. – Треф и Глиссер, Никифоров и Киршенбаум, великие и ужасные!

– Ты их знаешь?

– Ну, в нашем мире все знают всех, – честно ответил Генрих. – Ты, может быть, не в курсе, Тата, но Треф и Глиссер – не революционеры, а наемники. И никакие они не «спецназ пластунов». Оба обучались в НОАК[68], но это дело прошлое, да и какая, в сущности, разница! Тебя-то они обучили на «ять», это и ежу понятно!

– Значит, опять «все было не так»? Тебе не страшно, Генрих?

– Страшно? С чего вдруг?

– Ты уверен, что то прошлое, которое ты помнишь, существует на самом деле?

– Отчего бы и нет? – пожал он плечами. – Да и какая разница? «Цветам былого нет забвенья…»[69] Ты помнишь революционеров Трефа и Глиссера, я – наемников Арона Киршенбаума и Родиона Никифорова. И оба мы правы. У тебя свое прошлое, у меня – свое. И вот, к слову, – Генрих достал из кармана брюк крошечную коробочку, обтянутую бордовой кожей. – У тебя же в левом ухе есть еще один прокол?

– Да, – она смотрела на коробочку с обычным женским любопытством, и Генрих был этому несказанно рад. Не все же волками друг на друга глядеть!

– Что ж, – он открыл коробочку и протянул ее Наталье, – это, конечно, не обручальное кольцо, но зато подарок. Мой. Тебе. На удачу.

– Какое старое… – Наталья взяла коробочку и поднесла к глазам. – Странное, маленькое…

– Как раз в мочку уха продеть, – улыбнулся Генрих. Он был доволен.

– Что это такое? – она взяла разомкнутое колечко – ювелир лишь слегка обработал концы довольной толстой проволоки тусклого золота – и поднесла к уху. Как и ожидалось, оно пришлось Наталье к лицу.

– Ты не поверишь! – еще шире улыбнулся Генрих. – Это кольцо я вытащил из кольчуги Миндовга[70]. Его парадная броня хранится в Ольгердовом кроме. Она серебряная, но в ней есть несколько вплетенных в рисунок золотых колец…

– Когда ты успел? – Наталья смотрела на Генриха и трогала пальцами мочку уха. – И как посмел испортить историческую реликвию?

– Отвечаю по пунктам, – усмехнулся Генрих и почувствовал, как оставляет его напряжение. – Первое. Успел вчера. Второе – не испортил. Кольчуга и так вся в дырках. А у тебя будет единственная в своем роде серьга. Миндовг был на редкость удачливым сукиным сыном и стал первым королем Литвы. Не может быть, чтобы эта серьга не принесла тебе удачи!

* * *

Коронация – живописное действо. Даже такая поспешная, как та, что совершалась этим холодным вечером в Вознесенском соборе Новогрудка. В старое время люди были не менее охочи до зрелищ, чем в новые времена, но скромнее в возможностях, беднее. Ресурсов нынешних у них не было. Зато в избытке имелись изобретательность и воображение. В результате, предки нагрезили такой впечатляющий обряд, такую церемонию, что временами Натали забывала, что ей холодно, и о том, что может ждать ее на паперти собора, не помнила тоже. Она как бы отстранилась, и смотрела на коронацию со стороны. На всех и каждого, и на себя тоже.

И шествуют призраки с пеньем,

Иному молясь бытию…

И, тайным объятый волненьем,

Средь них я себя узнаю…[71]

Ну, где-то так и получилось. Песнопения под высокими сводами собора, золотистая дымка и лиловые пятна сумрака, смесь странных запахов, как в какой-нибудь лаборатории бомбистов, мерцание множества свечей… Уже в паре шагов от Натали люди превращались в призраки, голоса – в далекий гул. Действо коронации захватило ее, растворило в себе, подавив на время волю и страсть, и, словно закружившая в водовороте приливная волна, выбросило почти бездыханной, в полуобморочном помрачении на паперть, будто на незнакомый враждебный берег.

Порыв холодного ветра ударил в лицо, и Натали распахнула глаза в яркое электрическое сияние, заливавшее площадь.

«Господи, что я наделала!» – перед глазами слепящая мгла, за которой прячется смерть, а в душе – отчаяние без покаяния и понимание без прощения.

– Генрих! – собственный голос показался ей чужим, ломким и хриплым, слабым, далеким, никаким. – Я…

– Тебе нехорошо? – встревожился Генрих. Он стоял справа от нее, и Натали почувствовала его движение, но было поздно…

– Я… – еще раз попыталась она.

«Я заигралась, Генрих! Я…»

Натали не услышала выстрела, да это было и невозможно. Она его почувствовала.

Выстрел.

Еще один. И еще.

Три выстрела, один за другим в высоком темпе, как могут стрелять только опытные снайперы. Такие, как Вектор, например. Такие, как…

Натали все еще стояла на паперти, целая и невредимая. И Генрих смотрел на нее, озабоченно хмуря брови.

– Я…

И в этот момент раздался крик.

– Император! – кричал мужчина. – Господи! Император убит!

Эпилог

Фламенко

Садились в снегопад. Рискованно, конечно, но не сидеть же сиднем в Нижнем Новгороде! Генрих решил, не стоит. Спросил пилота прямо:

– Дмитрий Евсеевич, как смотришь, долетим или гробанемся?

– Зависит… – пыхнул трубочкой-носогрейкой полковник Горевой. – Но, если не терпится, полетели. Меня в Новогрудке молодуха ждет, так что…

– Меня тоже, – решил Генрих. – Вылетаем!

Взлетали при ясной погоде. В Приитилье третий день кряду стояла «сухая, но холодная весна». Накануне только дождик прошел, но и тот выглядел несерьезно, как загулявшая гимназистка. А вот в Новогрудке все оказалось из рук вон плохо. Снег, ветер и видимость, упавшая до минимума. Так что садились по приборам и при включенных аэродромных прожекторах. Машину трясло, как в лихорадке, и единственное, что видел Генрих за иллюминаторами, – сплошной хаос из черных и белых искр.

«Абстракционизм, вашу…! – подумал он в гневе, но гнев, как известно, плохой советчик. – И ведь не в первый раз…» – вздохнул он мысленно, успев притормозить буквально в последний момент едва не рванувшие, ко всем чертям, нервы.

Следовало признать, с тех пор, как в его внутреннем пространстве обосновалась баронесса Цеге фон Мантейфель, Генрих впадал в гнев чаще, чем хотелось, и с большей легкостью, чем он мог себе позволить.

Между тем все закончилось довольно быстро и без драматических последствий. Глиссада с перегрузками и вибрацией, тугой удар шасси о бетон, стремительная, но быстро сходящая на нет пробежка. А потом самолет дернулся в последний раз и застыл на месте. Сержант ВВС распахнул люк, и Генрих вышел на трап. Порыв ветра бросил в лицо горсть сухого снега. С силой, с чувством, словно оплеуху влепил.

«Чертовски своевременно! – признал Генрих. – Пощечины имеют свойство отрезвлять даже самые горячие головы, а уж как истерику снимают…»

Возможно, бог услышал Генриха, его «отрезвило» едва ли не с дюжину раз, пока добирался до огромного черного как ночь «Боярина» – нового автомобиля представительского класса заводов Кокарева и Ершова, подкатившего прямо к трапу.

– Какие новости? – Генрих принял из рук Людвига стопку водки и стакан в подстаканнике. Свежезаваренный чай источал тепло, над ним поднимался ароматный пар. Генрих вдохнул запахи далеких гор и откинулся на чуть поскрипывающую кожаную спинку.

– Император возвращается из Петрограда сегодня ночью, – доложил Людвиг, он хорошо представлял себе, что именно интересует «командира», как и то, о чем Генрих не мог узнать во время перелета по радио. – Предполагалось лететь самолетом, но погода не позволяет. Поэтому едут поездом.

«Лететь самолетом, – повторил Генрих мысленно. – Ну, надо же! А на чем еще предлагается летать? На метлах или воздушном шаре?»

Он выпил водку и, поставив стакан на полку сбоку от своего места, закурил.

«Вообще-то, можно еще дирижаблем или геликоптером… Да-с, батенька, опять вы торопитесь с выводами…»

– Что слышно о княгине Анастасии?

– Анастасия Романовна все еще находится в Киеве.

– Не загостилась?

– Полагаю, что пока «время терпит», но с возвращением, действительно, не стоит затягивать.

– Хорошо, – решил Генрих, обдумав ситуацию. – Ты прав, Людвиг. Спасибо. Я попрошу государя связаться с матерью и попросить ее вернуться в столицу.

«И в самом деле, хорошенького понемногу! Ася должна понимать, что по статусу ей нынче следует быть рядом с сыном, а не в загулы ударяться… Киев… Амелия Кнобенау… Это же надо еще додуматься!»

– Это мы где?

– Столбы проехали…

– Значит, Столбы… – Генрих ощутил всю унизительность своих обстоятельств, но тянуть и далее было выше его сил. – Как поживает Наталья Викторовна?

– Командир… – Разумеется, Людвиг вполне осознавал всю неловкость ситуации и щекотливость своего положения. Генрих был ему, как отец. И в любом случае, командир. Военный начальник, то есть, первый после Бога, но в Бога Людвиг не верил, и, значит, Генрих для него «и царь, и бог, и герой», и все в одной персоне. Видеть же слабость своего героя – непростое испытание даже для самых крепких людей. Для них, возможно, даже большее, чем для простых смертных.

– Командир, – сказал Людвиг мягко, но с явственно различимой нотой решимости, – вы приказали снять наблюдение.

«А что мне оставалось?»

– Я помню, – кивнул Генрих. – Переходи к сути.

– Я не знаю, командир, куда она уходит и зачем, но Наталья Викторовна исчезает из поля зрения охраны каждый день. Иногда ночью. Пару раз возвращалась потрепанная, один раз с разбитым носом. По всем признакам ходит с оружием. Попросила достать ей кое-что специфическое. «Кольт Питон» с шестидюймовым стволом, пистолет-пулемет «Узи» и глушитель к браунингу FM. Я приказал не препятствовать…

– Все верно, – согласился Генрих с очевидным. – Пусть лучше мы, чем кто-нибудь другой. Что-то еще?

– В тот день, когда мы прибыли в Новогрудок, Ольга Федоровна Станиславская, ну, то есть тогда она еще была Станиславской…

– Людвиг, у тебя что, есть сомнения в моей дееспособности? Что ты мне, как сенильному старикашке, пояснения даешь?!

– Понял! – улыбнулся Людвиг, ему тоже непросто было в нынешнем своем положении. – Не повторится! Так вот, капитан-лейтенант воспользовалась тогда своими правами офицера контрразведки и запросила в Жандармском корпусе информацию на некоторых деятелей левого подполья. Мы об этом узнали несколько позже. Не до того было в первые-то дни. Сами помните! Как белки в колесе крутились. Но позже, особенно после выстрела у выхода из трактира, я имею в виду «Iš pragaro», я распорядился плотно заняться этим делом. Тогда и выяснилось, что Ольга Федоровна и Наталья Викторовна не для вида сблизились. Ольга через свои каналы – большей частью опять же через жандармов – добывала для твоей супруги разнообразную информацию, касающуюся боевой организации и конкретных людей, с подпольем связанных…

«Ах, Людвиг, Людвиг! Твоими бы устами да мед пить!» – Людвиг уже не в первый раз и всегда как бы невзначай называл Наталью супругой Генриха. Вроде бы случайно. Как бы обмолвка, но, что характерно, никогда не делал этого в присутствии самой Натальи. Знал, ей может не понравиться. Понимал, это как раз то, чего хотел бы Генрих.

– Так ты этим уже в течение трех месяцев занимаешься… – Генрих не удивился и не расстроился. Людвиг делал то, что обязан был делать, даже если наружное наблюдение пришлось снять по приказу самого Генриха. И то, что не докладывал, никак не может рассматриваться в качестве превышения полномочий или нарушение дисциплины, тем более этики. Напротив, пока сам не разобрался, не хотел «дурить» голову командиру, которому и без того хватало, чем эту голову занять.

«Однако если заговорил, значит, есть что сказать. Теперь уже есть».

– Разобрался, значит?

– Думаю, что да, – Людвиг проверил, до конца ли поднято толстое стекло, отсекающее от них водителя, и снова повернулся к Генриху. – Прикажешь доложить?

– Приказываю! – буркнул Генрих. – Но прежде, – не хотелось поднимать эту тему, но куда от этого денешься! – скажи, Людвиг, ты знаешь, что там за комплот у них с Ольгой образовался? В самом деле, дружба? С какой стати?

– Не знаю, командир, – устало вздохнул Людвиг. Он редко позволял себе «дать слабину», но не из железа делан. «Проседал» временами. Живой человек. – Странная история. Я ожидал, что после той встречи «в узком кругу» отношения сами собой на ноль сойдут. А они вроде, напротив, сблизились. Если обратил внимание, Ольга Федоровна Наталью Викторовну в подружки на венчание не по принуждению пригласила. Сама так решила. И Наталья Викторовна на свадьбе, как сестра ей была. Больше Маргариты Генриховны старалась…

– Людвиг, а какого рожна, ты их всех по отчеству величаешь? Ты же чех…

– Вообще-то, я еврей…

– А у евреев, что отчества положены?

– Ладно, командир, буду по именам звать, – не стал спорить Людвиг. – Мне просто идея понравилась… Хороший обычай, если подумать.

– Неплохой, – согласился Генрих. – Так какие мысли по поводу Натальи и Ольги?

– Обе умные и обе не сказать, чтоб сильно счастливые…

– Есть в этом что-то. Дальше!

– Ольга Наталью нам не сдала, и никому другому. Про Черта им слил Павловский, но Юрий Львович настоящего имени Натальи не знал. А вот Ольга знала, но своему начальству не назвала.

– Интересно, чем Наташа расплатилась… – прозвучало, как мысль вслух, но так на самом деле и было.

– Не знаю, – с сожалением признал Людвиг. – Но что-то наверняка есть. А впрочем, эмоциональная составляющая тоже не исключается. Одна среди чужих… А Наталья одноклассница все-таки…

– Ладно, – кивнул Генрих и взял с полки стакан с чаем. – Ты мне вот, что скажи, кто тебе тогда «шепнул», что Наталья – это Черт? Этот-то деятель точно знал, о ком идет речь.

– Да, я вот тоже об этом подумал. Мой контакт… Он, командир, член эсеровского ЦК. Боевик… Таких в подполье еще поплавками называют. Половина на поверхности, другая – под водой. Он, как и Павловский, имел и легальную и нелегальную ипостаси. К слову, Павловского-то две недели назад того! Убит при невыясненных обстоятельствах. И Плоцкера – это и был мой контакт – тоже грохнули. Буквально на прошлой неделе. Обоих в Петрограде. И оба знали что-то про Наталью. Но, может быть, просто совпадение.

– Может быть, – Генрих отхлебнул чай, достал еще одну папиросу. – И как там обстояли дела? Этот Плоцкер Наташу сразу узнал и назвал Чертом?

– Нет. Он ее в лицо не знал. Показал кому-то из своих. Это он мне так сказал. Показал, и ему шепнули…

– Складная история. Наталья анархистка. Даже Павловский, с которым она плотно работала, не знал ее настоящего имени…

– Так и Плоцкер настоящего имени не знал, его нам Бекмуратов назвал, – возразил Людвиг. – Но ты прав, командир, тогда это мне странным не показалось, но позже я прикинул. Наталья – женщина осторожная, профессионал, без дураков. Было бы иначе, давно сыграла в ящик или на каторгу загремела. Не могли в другой партии знать ее псевдо, да еще и связывать с ним такое количество реальных операций. Как-то это нелогично. Ее бы давно вычислили при таком состоянии дел. Тот же Бекмуратов и взял бы. Однако у жандармов на нее ни фига нет.

– Кто-то нам ее сдал, – согласился Генрих. Решение напрашивалось, что называется. Наталью сдали. Ему. Сразу после покушения. Да и само покушение, если разобраться, сильно смахивало на обычную провокацию. Замысловатый способ самоубийства, как подумалось ему еще тогда.

«Подставили… Не вышло, и тогда сдали… Вопрос, зачем?»

– Какие мысли?

– Да, вот как-то это подозрительно все выглядит, – невесело усмехнулся Людвиг. – И покушение это, и слив… И вот, что любопытно. Наталья попросила меня, а позже и Ольгу узнать, не проходят ли по сводкам Жандармского корпуса некие Корнеев, Гравер, Дарвин, Чет и Вектор. Все кроме Вектора, как выяснилось, действительно, по сводкам проходят. Убиты в считанные дни перед нашим прибытием в Петроград. Все нелегалы. Боевики. Но интересно другое. Корнеев и Чет – эсеры, Гравер – эсдек, и только Дарвин – анархист-коммунист.

– Действительно, интересно, – согласился Генрих. – А что с Вектором?

– С Вектором совсем худо. Во-первых, формально он анархист-синдикалист, но часто посещал эсеровские клубы и вообще был среди эсеров своим, хотя в организации формально не состоял. Это все я, к слову, только на днях выяснил. Кушнеренко Владислав Анатольевич, поручик, выпускник Рязанского воздушно-десантного командного училища. Первый выпуск. Ветеран Гератской кампании. Уволен из армии по инвалидности. Снайпер высшей квалификации.

– Снайпер? – переспросил Генрих. Он вдруг понял, о ком идет речь. Угадал. Но облегчения это не принесло. Наоборот, стало еще хуже.

«Это же надо так вляпаться! Вот уж, воистину, надоумил Господь!»

– Да, командир, Вектор – снайпер. Псевдо это знали немногие. О том, что он стрелок – еще меньше. И ты прав, именно его нам сосватал твой приятель. Он ведь так и сказал: первоклассный снайпер, из военных, и моральных принципов не имеет.

– Это он стрелял в Наталью у кабака?

– Он.

– И?

– У меня, командир, предчувствие было. Нехорошее. Понимаю, звучит по-идиотски, но так все и было.

– Продолжай! – предложил Генрих.

– Ну, я тем вечером прогулялся к лежке…

– Почему сразу не рассказал?

– А ты как думаешь? – глаза Людвига стали холодными, жесткими. Таким он тоже умел быть.

– Понял. Ты прав, – согласился Генрих. – Расскажешь?

– А я что делаю?

– Тогда давай, телись! А то мы вон, почитай, приехали уже, а я в доме на эту тему, сам понимаешь, даже взглядами говорить не намерен.

– Когда я пришел, он выцеливал Наталью. Она у него первым номером стояла, Иван, стало быть, только вторым.

– Замысловато.

– Ну, мне тогда не до философии было. Вырубил я его.

– Стало быть, стрелял ты…

– Стало быть, да.

– А?

– Да, нет! Боже упаси! Ребята набежали и добили его после выстрелов. Он все еще в отключке лежал, но им без разницы.

– А ты?

– Я постоял в сторонке, пока народу побольше не набилось, и присоединился. Винтовку в руки взял, языком поцокал…

– Герой.

– Есть немного, – согласился Людвиг. – Но только получается, что кому-то твоя супруга, командир, как кость в горле встала. Я, собственно, тогда и заинтересовался всем этим. Как только дела позволили, сразу же стал копать. Но осторожно, чтобы ненароком не вспугнуть.

– Какие результаты?

– Думаю, это твой приятель, командир.

– Мухин? И какой у него может быть повод?

– Легализация.

– Так я ему это и обещал. На выборах возглавит ЦК и войдет в парламент с программой защиты прав крестьян, рабочим законодательством и всем, что захочет. Какие проблемы?

– Полагаю, что ты про него не все знаешь, командир. Есть что-то еще в его биографии. И это «что-то» известно Наталье.

– Если так, то это «что-то» должно быть из ряда вон выходящим. Он же и меня, получается, приговорил, когда Наталью ко мне посылал. Я, грешным делом, думал, что цель все-таки я…

– А выходит – она.

– И эти молодчики, что пришли на бал, они тоже из этих?

– Нет, командир. Это были наемники из Швеции. Их наняли буквально накануне. Но в схему укладывается. Мухин это свободно мог провернуть.

– Мог, – согласился Генрих. – А Наталья, получается, его вычислила… Или все еще нет?

– Не знаю, – покачал головой Людвиг. – Но без твоей санкции я его трогать не хотел. Хватит уже с меня инициативу проявлять!

– Считай, получил карт-бланш, – Генрих загасил окурок в пепельнице и снова открыл коробку с папиросами. На душе было паршиво, но такова уж его жизнь. Выбирать приходится не из хорошего и плохого, а из того – что есть. И в этом случае, все более чем ясно. При выборе между Мухиным и Натальей Тата шла вне конкуренции.

– Только допроси сначала, – бросил он, закуривая. – Мне просто интересно, что у них там за проблема такая нарисовалась, что он из-за нее и меня был готов в расход пустить…

* * *

Голы Пагорак – район престижный. Просторные улицы, прямые, обсаженные липами, уютные скверики, приятные на вид площади с невеликими монументами, новомодный Гостиный двор, солидные доходные дома. В обычное время, на Толстовском бульваре, в Рядах или в саду Ажулай[72] ранним вечером бывало оживленно. Даже и в будние дни. Однако непогода – холодный ветер, несущий массы сухого колючего снега – загнала людей «под крышу».

«И, слава богу!» – Натали притерла старенький облезлый «Кокер» к тротуару, заглушила мотор и внимательно осмотрела салон. Угоняла она машину в перчатках, так что отпечатков пальцев быть не должно, но мало ли! Могла что-нибудь обронить или пуговицу потерять…

Удостоверившись, что все в порядке, она огляделась по сторонам, выискивая случайных свидетелей, и, подхватив свой кожаный рюкзачок, покинула автомобиль. Отсюда до дома номер семнадцать по улице Чехова идти было недалеко, и все-таки место парковки с конечной целью ее путешествия никак не ассоциировалось. В городе так часто случается. По прямой вроде бы рядом, но улицы разные, да и те нигде не пересекаются.

Деловым шагом, наиболее соответствующим по настроению времени дня, погоде и пустынным улицам, Натали прошла через несколько проходных дворов и вышла на улицу Чехова как раз напротив дома семнадцать. В квартире на третьем этаже горел свет, и это могло быть хорошим знаком, хотя могло и не быть никаким знаком вообще. Вернувшись во дворы, Натали прошла задами вдоль улицы до площади Серова и только там вышла на Чехова, чтобы пересечь улицу на переходе у въезда на площадь и вновь исчезнуть в прячущихся за фасадами домов дворах. Через несколько минут она подошла к черной лестнице дома семнадцать и остановилась в тени под стеной, изучая двор, окна первых этажей, припаркованные тут и там автомобили, пристройки, скверики и детские площадки. Разумеется, это была всего лишь дань профессиональной паранойе, но, с другой стороны, береженого бог бережет, а умирать Натали совершенно не хотела. Садиться в тюрьму, тем более. Оставалось «бдить».

Прошла минута. Другая. Дул ветер, падал снег. Где-то хлопнула дверь. Неподалеку завелся мотор и отъехала машина. В окнах гас свет или, напротив, зажигался, но все по-прежнему оставалось спокойно.

«Ну, не министр же он, ей-богу, чтобы с телохранителями ходить!» – Натали отделилась от стены, прошла к черной лестнице, проникла за дверь и остановилась в темноте. Света зажигать не стала. Стояла. Слушала. Было тихо. Кое-какие звуки просачивались сквозь плотно закрытые двери, но были они глухи и невнятны, и, послушав «тишину», Натали стала подниматься по лестнице. Глаза привыкли к полумраку, и видела Натали не так уж и плохо. Ноги, обутые в спортивные ботинки, ступали мягко, почти не производя шума, и затвор браунинга она передернула загодя, еще на улице, изготовив оружие к бою заранее, чтобы не клацать железом под сводчатым гулким потолком.

Прошла минута. Возможно, две. Но это было неважно. Главное, Натали достигла двери в квартиру одиннадцать. На лестничную площадку выходили еще четыре двери, и Натали обошла их одну за другой, прислушиваясь к шумам, долетавшим из квартир. Не заметив ничего подозрительного, она достала из кармана куртки ключ и аккуратно вставила в замок. Гавриил не обманул. Ключ оказался «родным». Вошел легко, провернулся без сопротивления. Замок тихо клацнул, и дверь отворилась. Оказалось, что и в этом вопросе ей повезло. Директор не пользовался ни засовом, ни запорным крюком. Теоретически так и должно было быть, поскольку именно через черный ход к нему ходит женщина, но все могло сложиться и по-другому. Фактор «неизбежных на море случайностей» никто пока не отменял, так что планируй хоть год напролет, но возможность и необходимость импровизации встроена в планы так, словно и не готовился ни к чему. В последний момент все может пойти кувырком. Однако и на этот раз планы с реальностью не разошлись, «что есть гуд», но…

«Сейчас окажется, что сукина сына нет дома!» – Натали проскользнула в коридор и пошла вдоль дверей. Было тихо, лишь под ее башмаками слегка поскрипывал, поддаваясь, дубовый паркет. Впрочем, скорее всего, он не издавал ни звука, но нервы не железные, хотя кое-кто и думает иначе.

Шаг, другой, третий. Здесь пахло кофе и пылью. С утра не прибирались, но вот кофе кто-то варил совсем недавно.

«От меня не уйдешь, даже если очень захочешь…»

Все-таки Директор оказался дома. Сидел в кабинете за столом у окна. Что-то читал и о появлении Натали узнал только тогда, когда она ему сама об этом сообщила.

– Руки на стол! – приказала тихо. – Не оборачивайся и не делай резких движений.

– Лиза! – Голос Директора выражал неподдельное удивление, но был окрашен той же интонацией отеческой заботы и, как бы даже, не радости, что и всегда. – Какими судьбами?

Тем не менее, руки на стол положил. А зря. Взялся притворяться добрым папиком, иди до конца. Умри, но не выходи из образа.

– Знаешь, Директор, – вздохнула Натали, – я дура, конечно. Не надо мне было с тобой заговаривать. Выстрелила и ушла, и весь сказ.

– Но тебе же хотелось мне в глаза посмотреть…

– Не-а, – усмехнулась Натали. – Зачем?

– И в самом деле, – шевельнулся в кресле Директор, – незачем. Можно я повернусь?

– Нельзя. В квартире есть компромат?

– А тебе зачем?

– Ну, я тебя пристрелю, а потом выяснится, что рядом с хладным трупом несгибаемого борца с капиталистической эксплуатацией трудящихся всякие посторонние вещи валяются, репутацию покойнику портят.

– То есть ты готова закладку, так и быть, себе взять?

– Да, нет, Директор, можешь в печку бросить, я разрешаю.

– А что взамен? – Мухин играть перестал, заговорил о деле, и тон сразу изменился, стал жестким, деловым.

– Взамен ты расскажешь мне, кто тебя нанял, чтобы устроить Генриху побег.

– О как! Раскопала, значит! Умная ты, Наталья, опасная. Может, подобру договоримся? Я про тебя забуду, ты про меня, а я еще и отступного дам. Я ведь много чего знаю и про тех, и про этих…

«Отпустить?» – она уже думала об этом сегодня, и утром, и позже, когда сюда шла.

Договориться и отпустить. Но недалеко, разумеется, и ненадолго. Оставить на коротком поводке… Опасно? Естественно. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского, ведь так?

– Понимаешь, я бы и отпустила, наверное… – Она не была уверена в том, что говорит, но под настроение чего не скажешь. – Но ты, Директор, зря меня обманул. Хотел убить, кто мешает? Флаг тебе в руки! Вектор мог меня сделать в Питере на раз…

– Пошли бы разговоры, – нехотя признал Директор и сделал движение, словно хотел обернуться, да шейные позвонки прихватило.

– И ты решил сдать меня жандармам… Совсем не жаль было?

– А чего тебя жалеть? – усмехнулся в ответ Директор, но, что характерно, сидел, как велено: лицом к окну, руки на столе.

– Ну, ты прав, наверное, – согласилась Натали, припомнив подробности своей жизни. – А Генриха за что?

– Ты ему веришь? – вопросом на вопрос ответил Директор.

– Возможно…

– И зря!

– Ну, это как бы мое дело, не находишь?

– Ты, вообще-то, понимаешь, Лиза, что в городе творится, в стране?

– Вот скажи, Михаил Евгеньевич, какого рожна ты меня Лизкой кличешь, если доподлинно знаешь, кто я есть и как меня зовут?

– Ишь, нахваталась! – снова усмехнулся Мухин, но даже движения лишнего себе не позволил, знал, не прокатит. – А еще баронесса!

– У тебя, Мухин, пять минут.

– А ручной лидер оппозиции тебе ни на что не сгодится?

«Ну, вот и предложение озвучено. Вопрос, однако, а оно мне нужно?»

– Я задала вопрос.

– Хочешь знать, кто меня нанял? А не испугаешься?

– Дядя Миша, а ты кого сейчас на испуг берешь? Меня, что ли? Бога побойся! Я же отмороженная! Сам сказал.

Нечем ему было ее напугать, вот в чем дело. И Мухин это знал, не мог не знать. После всего, что было, положен ей был – по совести – осиновый кол или, если уж по-человечески, расстрельная команда. Но вот ведь как бывает! Раньше жила, как нежить, но не то теперь. Умирать расхотелось. Совсем. Напротив, хотелось жить. Жить, любить Генриха, даже если никогда не сможет ему об этом сказать. А она точно знала – не скажет. И это была та правда, которую Натали не только знала, отчетливо и с подробностями, но и принимала. Несла, как крест. Впрочем, и Генрих не ждал от нее слов любви. Не ждал, не просил, принимая, как должное, ее молчание, но и сам их никогда не произнесет. Не сможет, не решится, потому что любой отваге положен предел. У ее мужества он уж точно есть. И у его – наверное, тоже. Ведь не машина, не пражский истукан, живой человек…

– Значит, нечем мне тебя напугать? – Мухин напрягся. То ли собирался прыгнуть, то ли ожидал выстрела в затылок. – А что, как всплывет правда о «резне на Сампсониевском»?

– Не всплывет.

– Откуда тебе знать?!

– Оттуда, дядя Миша, что из-за той резни ты меня и решил сдать. Всех свидетелей, так или иначе, со свету сжил. Одна я осталась. Не стал бы ты говно это бумаге доверять. Оно и на бумаге, и через двадцать лет так вонять будет, мало не покажется. Так что это мой тебе подарок: умри и бери свои грязные тайны с собой, я не возражаю.

– А ты, Наташа, стало быть, ни при чем?

– А это, товарищ Мухин, мое личное дело. Я его сама написала, сама и закрыла. Повторяю вопрос. Кто тебя послал?

– Доброе имя оставишь?

– Сама некролог закажу.

– Тогда чемоданчик один надо бы из квартиры вынести… Пойдем, покажу!

– Дядя Миша, я похожа на дуру?

– То есть встать не позволишь?

– С этого кресла прямо в ад.

– Но слово даешь?

– Мое слово кремень, сам знаешь. Сказала – убью, значит, так и будет. Но позорить после смерти, так и быть, не стану. Сама, между прочим, предложила. И учти, дядь Миш, пять минут истекли.

– В спальне, в стенном шкафу… Старенький, фибровый… Уничтожь, пожалуйста.

– Заметано. Просмотрю и сожгу. На память, ты уж извини, ничего оставлять не буду.

– Договорились.

– Ты не ответил на мой вопрос, – напомнила Натали, поднимая руку с пистолетом. Ствол, удлиненный глушителем, метил Мухину в затылок.

– Анастасия Ягеллон, – устало ответил Мухин. – Впрочем, она тогда уже три года как Збаражской была, но я ее еще девчонкой знал. Бывал у них в поместье… С братом ее в одном полку служил…

«Спасибо, дядя Миша! Покойся с миром!» – Натали ничего не стала говорить. Молча нажала на курок, подошла ближе, взглянула в мертвое лицо, развороченное пулей, отвернулась и пошла искать фибровый чемодан.

* * *

Поводом к операции послужили слухи о том, что руководство эсеров решило отказаться от вооруженной борьбы. Впрочем, нет дыма без огня. Желание эсеровского ЦК отмежеваться от маргиналов и окончательно превратиться в легитимного политического игрока общероссийского масштаба было известно давно, и намерений этих никто на самом деле не скрывал. Однако в преддверии съезда об этом заговорили уже во весь голос, и кое-кто счел, что настало время «предоставить слово товарищу Маузеру». Директор собрал группу на базе в Лисьем Носу и сообщил, что «есть мнение». В принципе, этого было более чем достаточно. «Вторая реальность» была группой закрытой, строго законспирированной и отличалась жесткой дисциплиной. Ее создавали люди серьезные и не сентиментальные. По легенде, которую озвучил Директор и которой Натали верила до сих пор, руководство боевых организаций левых партий хотело иметь свой собственный – надпартийный – карающий меч. Слишком часто происходили провалы, слишком многие готовы были на «добровольное сотрудничество» в обмен на жизнь и свободу, а то и на золотые червонцы, чего уж там. «Второй реальности» ставили цели, группа их выполняла. Кто и о чем говорил с Директором, никогда не озвучивалось и не обсуждалось, как не обсуждались и задания. Однако одно дело ликвидировать предателя, и совсем другое – убить одиннадцать членов Оргбюро ЦК, включая пять действующих депутатов Государственной Думы…

– Дело такое, товарищи, – Директор говорил спокойно, но было видно, нервы играют. Такое не спрячешь, да Директор и не пытался, и в этом был резон. Когда говорят о подобного рода вещах, чем естественнее, тем лучше.

– Дело такое, товарищи, будем работать эсеровское Оргбюро…

Натали прошла в спальню, нашла чемоданчик, проверила наскоро, убеждаясь, что все без подвоха, что Мухин не приготовил ей какой-нибудь гадости, типа «адской машины» со взрывателем нажимного действия. Ничего подозрительного не обнаружила и, прихватив чемодан с бумагами, покинула квартиру Директора тем же путем, каким и пришла. Закрыла за собой дверь, заперла на ключ и спустилась по лестнице. Вгляделась в снежную круговерть, но через оконное стекло ничего толком не разглядела. Однако чувство опасности подсказывало, она здесь уже не одна. Вряд ли пришли за ней – в такую расторопность своих врагов Натали не верила, но могло случиться и так, что Мухин понадобился не одной ей.

На улице окончательно стемнело, да еще снегопад, и ничего толком не рассмотреть, даже не угадать.

«Выйти? Проверить? А вдруг это всего лишь паранойя?

А если нет? Если сейчас выйдут из-за снежной завесы, войдут сюда?»

Интуиция настоятельно требовала спрятаться, и Натали не стала ей прекословить. Она сглотнула слюну и шагнула назад – прочь от двери. Шаг, еще один. Медленно, осторожно, не производя ни единого звука, не отрывая взгляда от двери, Натали отодвинулась к дальней стене, в глухую тень под лестницей. Отставила чемодан, подняла руку с пистолетом к груди и отступила еще на шаг. Оказалось, успела в последний момент. Едва прижалась спиной, своим кожаным рюкзачком к стене, как за стеклом примыкающего к двери окна мелькнули тени. Дверь скрипнула, отворяясь, и в дом вошли люди. Двое. С оружием. Умелые, если судить по движениям, но шумные. Они не могли услышать стука ее сердца и тихого шороха, с которым Натали вдыхала холодный воздух. И под лестницу не заглянули.

«Прошляпили!»

– Наталья Викторовна! – позвал знакомый голос, это был третий человек, вошедший с улицы. – Это я, Людвиг. Вас подвезти?

Прозвучало обыденно. Мирно и даже как бы по-свойски.

– Да, – ответила Натали, выходя на свет. – Спасибо, Людвиг. А то я тут совсем замерзла.

– Наверх, как я понимаю, ходить уже незачем?

– Только если хотите лично засвидетельствовать смерть господина Мухина.

– Тогда, уходим! – решил Людвиг. – Прошу вас! – он распахнул перед Натали дверь и сам вышел под снег вслед за ней.

– Вы следили за мной? – спросила она, шагая под снегом в неизвестном направлении.

– Нет, – ответил он ей в спину. – Я приехал к Мухину, но… Считайте, интуиция.

– Почувствовали меня? – ей стало интересно. И ведь любопытство для женщины не порок!

– Да, что-то смутное… Вы тоже?

– Да, что-то такое… Отдать вам чемодан?

– Хотите, чтобы я понес? – Людвиг поравнялся с ней и протянул руку. – Просто для справки, Наташа, он мне совершенно без нужды, и я даже знать не желаю, что вы в нем храните и зачем…

* * *

В половине десятого позвонил Людвиг. Сказал, «едем домой». Во множественном числе.

– Стало быть, ты со спутником, – подсказал Генрих, соображая, кто бы это мог быть, и почему Людвиг не может сказать об этом открытым текстом.

– Вроде того…

– Если это Наталья, произведу в генералы.

– Это хорошо, – ответил Людвиг со своей фирменной полуусмешкой, – я тут как раз по случаю прикупил пару новых погон.

– Шутник! – «А что еще ему остается? Только шутить». – Когда будете?

– Максимум полчаса…

«Полчаса…»

Генрих приказал накрыть легкий ужин на двоих. Без излишеств, но с шампанским и пирожными-птифур. Наталья их обожала и под хорошее настроение ела без счета.

– Сухие, – напомнил он буфетчику. – И шампанское брют.

Подумал немного, проверяя, не забыл ли чего за суетой, и послал слугу в оранжерею. Наказал срезать семь пунцовых гвоздик. Букет для женщины. То есть специально для Натальи, а не для украшения покоев, с чем прислуга прекрасно справлялась и без его указаний.

«Ужин при свечах… Шампанское, цветы… Почему бы и нет?»

Стол сервировали в ореховой столовой, где на стенных полках стояли саксонские серебряные жирандоли восемнадцатого века.

– Недурно! – Генрих прошелся по комнате, осмотрел буфет, сделал несколько мелких замечаний и, закурив, подошел к окну. На улице по-прежнему шел снег.

«Заметет город к чертовой матери! Словно в Сибири какой-нибудь живем, а не в Европе!» – Он оглянулся на сервированный стол – небольшой, уютный, предназначенный не столько для трапезы, сколько для интимной беседы с глазу на глаз – и приказал заменить трехсвечный канделябр на две высокие свечи в одинарных подсвечниках. По одной на каждую сторону. Слева и справа…

Вероятно, Генрих собирался сделать и другие распоряжения, но его отвлекли. Сначала позвонил Федор Берг. Несмотря на поздний час, генерал все еще оставался на службе. Сидел в кабинете, один – этот момент Берг подчеркнул особо – работал с документами, думал, и, судя по всему, нервничал, так как попал в сложное положение. Дело в том, что, в связи с изменившимися обстоятельствами, правительство спешно корректировало бюджет текущего финансового года, одновременно закладывая основные показатели в бюджет «трудно предсказуемого» – будущего. Однако дело затруднялось тем, что военные никак не могли сговориться о том, сколько и чего им может понадобиться в краткосрочной перспективе, не говоря уже о том, чего следовало ожидать в среднесрочной или долгосрочной перспективах. Сейчас, например, министерство затруднялось сформулировать военный заказ в плане приобретения новой бронетехники. Виноват же в этом был Генеральный штаб, затянувший с разработкой новой концепции штурмовых бригад. И, разумеется, последней инстанцией в споре оказался Генрих. Ну, в самом деле, не к государю же императору в десятом часу вечера звонить?! Да, и вопрос, по правде говоря, не из тех, что стоит обсуждать с молодым императором.

– Слушай, Федор! Ну, что ты мудришь! – возмутился Генрих, выслушав невнятное бормотание Берга. Его вообще возмущало то, как работают даже самые лучшие из тех, с кем приходилось иметь дело, руководя такой махиной, какой являлась на самом деле Русская империя. – Федор, ты же военный человек! Какие у нас с тобой могут быть здесь проблемы? Да, пусть генштаб хоть на голову встанет со своими заумными прожектами! Есть же опыт. Ты помнишь, чем я прорывал оборону американцев в Мексике? Четыре танковых батальона. На круг сто двадцать машин. В каждом батальоне рота мотострелков, плюс мотострелковый батальон и рекогносцировочная рота. Вот и считай количество БМП и броневиков. Инженерам танки не нужны, тыловикам тоже. Связистам несколько броневиков не помешают. И мобильные средства ПВО. Там тоже есть бронированные машины. Вот тебе и вся бухгалтерия. Берем нашу дивизию, отменяем, на хрен, полковое звено, уменьшаем количество батальонов, выводим понтонеров в отдельное формирование, и пусть генштабисты продолжают онанировать на свои завиральные идеи! Теоретики, понимаешь! Ты все понял?

Берг, похоже, понял. Он, вообще, был отнюдь не глуп. Недаром же Генрих сразу наметил его в военные министры. Проблема в другом. Люди, и даже самые дельные из них, за годы «демократического бардака» совершенно разучились думать. Впрочем, и при царях, если честно, инициатива не поощрялась. Тем более, самостоятельное мышление. А уж ответственность на себя взять… Ну, это сопоставимо с подвигом на поле брани, никак не меньше.

Генрих от возмущения даже стопку водки выпил, хотя и зарекался не притрагиваться к спиртному до прихода Наташи. Разговор, как следовало предполагать, предстоял непростой. Это если мягко выражаться. А грубо – Генрих себе сегодня позволить не мог.

«Вот, что делают с нами женщины, – вынужден был признать он, вполне оценив и свои мысли, и сопровождающие их эмоции. – Особенно, некоторые из них…»

А за пять минут до появления Натальи позвонил Роман. Спросил все ли в порядке. Выслушал терпеливо вежливый ответ Генриха. Замялся было, но взял себя в руки и, преодолев наконец вообще-то не свойственное ему с другими людьми стеснение, предложил встретиться.

– Просто поговорить хочется… – признал император, все еще выстраивающий свои отношения с Генрихом, но, похоже, так в этом и не преуспевший.

Ну, что тут будешь делать?! Молодость, да и обстоятельства непростые… Но, с другой стороны…

«За кого он меня держит? Я ему кто? Слуга? Принеси, подай?!»

– Извините, ваше величество, – вежливо, но твердо ответил Генрих, – но не могли бы мы перенести этот разговор на завтра?

– О, да! Разумеется! – Роман все еще в большой мере оставался обыкновенным поручиком. До настоящего самодержца ему было, ой как, далеко.

– Спасибо, Роман Иванович! – вежливо поблагодарил Генрих, подчеркнув интонацией отчество императора. – Увидимся за завтраком.

И в этот момент в комнату вошла Наталья. Высокая, худая, напряженная, словно струна. Одета в темное, глядит странно. Диковато как-то, искоса.

Черт бы ее подрал, но стоило Наталье глянуть на Генриха этими своими синими глазищами, в которых явственно сгущался опасный сумрак, как его явственно пробирало морозом по позвоночнику. И старый друг – эка невидаль! – начинал шевелиться, словно у юного кадета, впервые увидевшего голую женщину.

– Здравствуй, Генрих! – Еще и голос под стать взгляду. Низкий, с хрипотцой, пробирающий до самых печенок.

– А уж как я соскучился! – улыбнулся он.

– Прости!

– И не подумаю! Голодная, поди? – Генрих кивнул на стол. – Поужинаешь со мной?

– Цветы мне?

– Ну, а кому мне еще цветы дарить?

– Красивые…

– Позволь за тобой поухаживать! – Генрих отодвинул стул и выжидательно посмотрел на Наталью.

– Я убила Мухина, – опять смотрит, как на чужого, но Генрих слабины не дал. Кивнул.

– Ну, и бог с ним! Садись!

– Там в ведерке шампанское? – Она все-таки позволила усадить себя за стол, но взгляда не отвела.

– Боллинджер, – ответил Генрих, садясь напротив. – Позвать слуг, или ну их, я за тобой сам поухаживаю?

– Ты меня балуешь… Почему «Вася»?

– Потому что Ася. Анастасия, Ася, мы в детстве дразнили ее, называли Вася, – он встал, взял из ведерка со льдом бутылку, завернул в салфетку, откупорил без эффектов, стал разливать.

– А Роман…

– Роман Иванович, – четко произнес Генрих, не дрогнув ни голосом, ни лицом, – ее сын. Этот вопрос, Наташа, не обсуждается. Хорошо?

– А я и не спрашивала вовсе… – движение губ, тень улыбки или намек на оскал… И после короткой паузы:

– Значит, ты все это знал заранее. Задумал, спланировал…

– Всего не учтешь, – Генрих вернул бутылку на место и поднял бокал. – Кто мог знать, что Мухин решит расправиться с тобой настолько экстравагантным способом?

– Я могла тебя убить, – она тоже взяла в руку бокал. – Случай…

– Ты хоть выяснила, за что?

– Хочешь знать?

– Да, нет, наверное, – пожал он плечами. Получалось, что ему действительно, все равно. Он протянул свой бокал вперед, чокнулся с Натальей и поднес к губам.

– Про резню на Сампсониевском слышал? – Наталья тоже поднесла бокал к губам, но пить не спешила, смотрела на Генриха.

– Хочешь рассказать?

– Не хочу.

– Вот и не надо! – кивнул Генрих. – Делай только то, что тебе нравится!

– Ты знаешь, что мне нравится! – неожиданно улыбнулась она. – Но это потом… – она отпила немного шампанского. – Как вкусно!

– У тебя начинается маниакальная фаза? – улыбнулся Генрих.

– Возможно… – она отпила еще. – Посмотрим… – еще один глоток. – Поглядим… – и еще один. – Как карта ляжет, – отставила в сторону пустой бокал. – А ведь ты мне соврал, Генрих! – слова серьезные, но во взгляде брызги шампанского. – Тогда, в тридцать девятом… Не об Иване люди говорили, не о бастарде Константина, о тебе…

– Ну, да, – кивнул Генрих, соглашаясь с очевидным: все тайное когда-нибудь становится явным. – Был слух, что по завещанию престол наследую я. Родной племянник, как ни говори, да и Степняк-Казареевы вроде как родня и не так, чтобы далекая. Но, видишь ли, какое дело, завещания того никто не видел, как, впрочем, и венчальной грамоты княгини Збаражской, так что…

– А Иван?..

– Не знаю и знать не хочу! – эту тему Генрих обсуждать не желал. Ни с кем, никогда.

– Значит, отомстил… всем… молодец какой…

– О чем ты? – не понял Генрих.

– Об этом! – повела она небрежно рукой. – Обо всем. Был изгнанником, стал диктатором. Не император, конечно, но, учитывая некоторые обстоятельства… – взгляд стал острым, синева сгустилась еще больше, казалась тьмой.

– Так ты думаешь, я это для себя? – удивился Генрих. – Или для него? – кивнул куда-то вверх и улыбнулся, понимая, что ничего удивительного, на самом деле, в словах Натальи нет. Ее предположения были ожидаемы и, в какой-то мере, логичны. Все-таки даже такая умная женщина, как Наташа, всей интриги разгадать не смогла. Даст бог, и другие не сразу сообразят. Игра-то идет большая. Больше некуда, и ставки под стать.

– Разве нет? – Натали подняла бокал, приглашая Генриха наполнить его шампанским. – Только не говори, что для меня. Я и так с тобой спать стану. Без этих глупостей!

– И в самом деле, глупости! – он наполнил бокалы, закурил, посмотрел на Наталью. – Что ж, госпожа террористка, хочешь правду узнать?

– Хочу!

– Секреты хранить умеешь?

– Сомневаешься?

– Не сомневаюсь, но спросить обязан: не о простых вещах пойдет речь. О высших приоритетах государства, никак не меньше.

– И ты мне доверишь государственные тайны? – Кажется, она была смущена.

– У меня есть повод тебе не доверять?

– Есть… – Она выпила шампанское, ни на мгновение не отведя взгляд от Генриха. – И не один. Сам знаешь. Дай закурить!

Генрих подошел, долил в бокал шампанское, открыл перед Натальей коробку папирос.

– Прошу!

– Спасибо! – Она не стала ждать, пока «галантный кавалер» поднесет огонь, взяла свечу, что стояла справа, прикурила. – Рассказывай! Обещаю, что никому не скажу… даже если гадость какая-нибудь.

– Да, нет, – он сделал глоток шампанского, посмаковал, но тут же понял, что «это не его». – Не в этом смысле, хотя да, та еще головная боль! Не возражаешь, если налью себе коньяка?

– Пей, что хочешь! Мне не мешает.

– Гадость… – повторил Генрих, подходя к буфету, давешнее словцо. – Нет, Наташа, не гадость. Все куда серьезнее. Видишь ли, – он чувствовал ее взгляд спиной и никак не мог решить, нравится ему это или, напротив, раздражает, – летом, в июле, в Берлине состоится конференция Германских государств – «Немецкий форум». Ты, может быть, слышала об этом. Такие конференции собираются регулярно, раз в два года. Эта станет юбилейной, десятой. Серьезное мероприятие. Съезжаются главы государств… короли, герцоги, премьер-министры… – Генрих налил себе коньяка, сделал глоток, повернулся к Наталье. – Аристократия, генералитет… Звезды и бриллианты… Много пафоса, ну ты же знаешь немцев! Вагнер, Орф и все такое! Торжественные мероприятия, банкеты и парады, но в тени всего этого великолепия идет серьезная работа. Экономическое сотрудничество, военные альянсы, да мало ли чего! Много всего, если честно.

– Договаривай! – Натали отсалютовала ему бокалом и выпила шампанское. – Что же случится на этот раз?

– Они объявят о создании империи.

– Что?! – у Натальи даже глаза округлились. На мгновение, но даже ее проняло. Есть слова, которые так просто не переварить.

– Я тебя удивил?

– Ну, в общем, да. Хотя… Постой, Генрих! Такое не скрыть! Об этом должны говорить на всех углах! И давно!

– И говорят, – кивнул Генрих. – Много лет подряд говорят. Пишут статьи и книги, обсуждают на научных конференциях, вносят в политические программы. Опросы общественного мнения показывают, что, в зависимости, от государства, идею объединения поддерживают от пятидесяти трех до семидесяти восьми процентов населения. Другое дело, что никто не верит, что это осуществимо. Ни голландцы с датчанами, ни французы, ни мы, грешные. А зря! Они наконец договорились, как ни странно, хотя до времени и не афишируют. Секрет высшего приоритета, поскольку неожиданность объявления дает немцам преимущество, временную фору, оставляет свободу маневра. Ставит контрагентов – Россию, например, – в невыгодное положение, связанное с потерей инициативы. Но декларация прозвучит, ты уж мне, Наташа, поверь, я точно знаю! Что произойдет дальше, представляешь? – Он выбросил в пепельницу окурок и закурил снова, пережидая мгновение «слабости», пока не исчезнет вставшая перед глазами кровавая пелена.

– Пруссия – пятая экономика мира, – выдохнул он вместе с дымом. – Баварское королевство – восьмая, ну, в крайнем случае, девятая. Но ведь есть еще Саксония, Вюртенберг, Баден, Тюрингия… Но и это не все. Как только возникнет новая империя, развалится старая. Это тоже дело решенное и тоже секрет. Австро-Венгерская монархия дышит на ладан. Достаточно любого резкого движения, и населенные немцами территории – Тироль, Австрия, Штирия, Судеты, Каринтия, да мало ли еще! – все они окажутся в границах Германской империи. А в орбите влияния, если уж и не внутри имперских границ будут все те же Венгрия и Чехия, Милан и Савойя, Хорватия и Богемия… Это будет монстр, Наташа. Порядка восьмидесяти миллионов дисциплинированного, образованного и трудолюбивого населения, третья, а может быть, и вторая по величине экономика мира, огромная боеспособная армия и слабый флот. Они не сунутся в колонии – куда им с тремя-то прусскими линкорами! – они развернутся на континенте, и первым делом попрут на нас… Цели и причины очевидны. У нас тут значительная доля немецкого населения, пространство и ресурсы, и рыхлая консистенция. В такой войне, если не быть к ней готовым, Россия очень скоро может превратиться во второстепенную азиатскую державу, потеряв Запад, утратив свою европейскую долю.

– А что же литовцы и русские? – почти шепотом спросила Натали. – Поляки, евреи…

– Нынешние русские станут завтрашними немцами, – пожал плечами Генрих, он думал уже об этом, и немало. – Германия не станет их притеснять, я думаю, она их интегрирует. Тем более, если по эту сторону границы нет ни порядка, ни экономического роста.

– А там будет?

– Немцев не знаешь? Будет. Они о великой империи грезят, никак не меньше. Но для этого им нужен флот – в Африку и Азию без флота и соваться нечего, а это означает, им понадобятся ресурсы, и ресурсы эти здесь, по эту сторону границы.

– То есть война неизбежна?

– Абсолютно.

– И как скоро?

– Очень скоро. В худшем случае, через год, в лучшем – через два…

Ну вот, все и сказано. Все, чем жил последние девять месяцев, словно ребенка вынашивая этот свой план, – все воплотилось в одном простом слове «война».

«Война… Эка невидаль! Мало мы, что ли, воевали?» – но он знал, невидаль! Такой войны Россия еще не знала. И никто не знал. Та война, что случилась в тридцать третьем и которую по привычке называли Великой, великой, на самом деле, не была. Она была всего лишь большой. Великой станет та, которую Генрих угадывал своим великолепным чутьем в ближайшей перспективе. И проиграть ее России никак нельзя…

– Я беременна, – неожиданно сообщила Наталья, прервав его размышления.

Они так и смотрели друг другу в глаза. Молчали, думая каждый о своем. Пауза длилась, и вдруг это.

– Я беременна… – А в глазах…

Впрочем, Генрих не стал разбираться, что там у нее в глазах. Не сейчас. Не здесь.

– Я беременна…

– Ну, вот и славно! – он среагировал так быстро, как только смог, а значит, практически мгновенно. – Хорошее предзнаменование для всех наших планов, Наташа, – улыбнулся он, ощущая, что искренность дается ему хоть и не без труда, но все-таки куда легче, чем обычно. – И великолепный повод объявить о нашей свадьбе, как считаешь?

1

Модус операнди— образ действия (лат.).

2

От comprenez-vous— вы понимаете (фр.)?

3

Чуть больше метра восьмидесяти.

4

Кокер— народное прозвище автомобиля марки «Кокарев и Ершов», Товарищество «Моторные заводы Симендера».

5

То есть из города Троки, ныне Тракай.

6

Перифраз строки А. С. Пушкина «Что в имени тебе моем…».

7

Каратэ.

8

Парвеню— человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду и подражающий аристократам в своем поведении, манерах; выскочка.

9

В нашей реальности Михайловский дворец, площадь Искусств и Михайловская улица.

10

Михайловский театр (Малый театр оперы и балета).

11

В нашей реальности Итальянская улица.

12

Enigma, энигма— загадка, головоломка, что-то таинственное, невыразимое, или шарада, или сложная задача.

13

Шампанское.

14

Гусиная печень.

15

Для исполнения хоры танцоры— мужчины и женщины— собираются вкруг, берутся за руки и начинают движение вправо сначала левой, потом правой ногой. На следующем шаге левую ногу ставят за правой, и снова делают шаг правой. Эти движения повторяются сначала в медленном, а потом в быстром темпе. При большом количестве танцоров люди делают несколько кругов, один в другом.

16

То есть члена художественного объединения «Мир искусства». Н. П. Ульянов (1875–1949) – замечательный русский живописец. Портрет Гончаровой и Пушкина перед зеркалом он написал в 1937 году.

17

Вагина (нем. бранное) – в переносном смысле— женщина, девушка.

18

Камербанд— широкий пояс для талии, который часто носят со смокингом.

19

Предупрежден, значит, вооружен (лат.).

20

Имеется в виду Beretta M 951 под патрон 9х9 мм, парабеллум.

21

Гай Муций Сцевола прославился тем, что, согласно легенде, пытался убить этрусского царя, который осадил Рим в 509 году до н. э. Сцевола пробрался в шатер царя, но по ошибке убил царского писца. Сцеволу схватили, и тогда он объявил, что он лишь один из 300 римских юношей, поклявшихся ценою своей жизни убить царя. Когда герою стали угрожать пыткой и смертью, если он откажется раскрыть все детали этого замысла, Сцевола протянул правую руку в разведенный на алтаре огонь и держал её там, пока она не обуглилась. Отвага римлянина так поразила этрусков, что его отпустили и заключили с Римом мир.

22

На самом деле, это был знакомый нам по нашей реальности Mashinepistole 3, он же HK MP3.

23

Пистолет FN Browning High Power.

24

Клио— муза истории в древнегреческой мифологии.

25

Николо-Богоявленский морской собор.

26

Гальярда— весёлый танец с прыжками и скачками, его танцевали соло или парами. Старинный танец итальянского происхождения, распространённый в Европе в XV–XVII веках.

27

А. С. Пушкин.

28

Свобода, равенство, братство— лозунги Великой Французской революции.

29

Цитата из Уильяма Оккама, но Оккам, разумеется, имел ввиду методологический принцип, а Генрих, скорее, эстетический.

30

Разумеется, речь идет о легендарном пистолете Кольт М1911.

31

Бранль— старо-французский народный круговой танец (хоровод) с быстрыми движениями. Иногда сопровождался пением, куплетами с припевом, повторяющимся после каждой строфы. Бранль имел множество разновидностей: «простой», «двойной», «весёлый». Некоторые виды этого танца были связаны с профессиональной деятельностью людей: «бранль прачек», «бранль булочников».

32

Цитата из стихотворения литовского поэта Людаса Гира «Где сон мой красивый»/ «Kur sapnų grožybė…» (1909). Перевод К. Бальмонта (1929).

33

Ульрика Майнхоф— командир террористической группы в Германии.

34

Конкубинат (лат. concubinatus, от con (cum) – вместе и cubo— лежу, сожительствую) – в римском праве фактическое сожительство мужчины и женщины (в отличие от полноценного брака) с намерением установить брачные отношения.

35

Подходящим случаем может являться необходимость представиться вышестоящему воинскому начальнику или вступление в должность.

36

По некоторым данным, род Ховриных был в родстве с Комниными и Палеологами.

37

Возможно, это был профессор Лотман, работавший в нашей реальности в Тартуском университете.

38

Фрустрация— психическое состояние, возникающее в ситуации несоответствия желаний имеющимся возможностям.

39

Имеется ввиду ржаная водка, выдержанная в бочках из-под портвейна с добавлением яблоневых и грушевых листьев.

40

По названию Дайновского княжества, исторический регион Дзукия на юго-востоке Литвы.

41

Намек на толкование пророком Даниилом надписи, возникшей на стене дворца царя Валтасара: «мене, текел, фарес»– «мене— исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел— ты взвешен на весах и найден очень лёгким; Перес— разделено царство твое и дано Мидянам и Персаммене» (Дан.5:26–28).

42

Трюизм— общеизвестная, избитая истина, банальность.

43

Когнитивный диссонанс— состояние психического дискомфорта индивида, вызванное столкновением в его сознании конфликтующих представлений: идей, верований, ценностей или эмоциональных реакций. В реальной истории теорию когнитивного диссонанса создал (1957) американский психолог Леон Фестингер.

44

Агуте ментш— хороший человек (идиш).

45

Соседний встрою корабль.

46

Всеволод Михайлович Эйхенбаум (1882—1945), больше известный под псевдонимом Волин – российский анархо-коммунист.

47

Понимаете (фр.).

48

Отъезжее поле (белорус.) – псовая охота, первоначально – места, куда выезжали с ночевкой на псовую охоту.

49

Слободка (лит.).

50

The Rolling Stones.

51

Русское искажение литовского Senas dvaras – Старое поместье – исторический район в Новогрудке.

52

Березовая Роща (литов.) – городской район.

53

Склеп (белорус.) – подвал, погреб (в том числе винный).

54

Совместная музыкальная сессия, когда музыканты собираются и играют без особых приготовлений и определённого соглашения, либо когда взять инструмент и выступить может каждый из присутствующих.

55

Альт саксофон.

56

Из оперы П. И. Чайковского «Пиковая дама», либретто Модеста Ильича Чайковского, брата композитора.

57

А. Блок, Незнакомка.

58

Белая лошадь, мука, коля (Николай) – кокаин.

59

Болезнь, о которой говорят герои, официально называлась в 1965 году маниакально-депрессивный психоз. Сейчас она называется биполярное расстройство. Наталья демонстрирует некоторые симптомы этого заболевания.

60

Торт, отдаленно напоминающий «Наполеон».

61

Суперлатив – использование превосходных степеней.

62

В тесном кругу (фр.).

63

Ты меня понял (чеш.).

64

Се человек.

65

Инжир, винная ягода.

66

К. М. Станюкович – русский писатель, известен произведениями на темы из жизни военно-морского флота.

67

Джозеф Конрад (Теодор Иосиф Конрад Корженевский) – английский писатель, классик английской литературы.

68

Народно-освободительная армия Китая.

69

Строчка из стихотворения Ю. Балтрушайтиса.

70

Миндовг (1195–1263) – первый великий князь литовский. Король Литвы с 1253 года.

71

Ю. Г. Балтрушайтис, Предчувствие.

72

От литовского «Ąžuolai» – дубы.

Content

Макс Max
Кондотьер

Глава 1 Чужой в чужом городе

Глава 2 Медленный фокстрот

Глава 3 Танго

Глава 4 Сарабанда, или танец соблазнения

Глава 5 Хора

Глава 6 Белый танец

Глава 7 Гальярда

Глава 8 Мазурка

Глава 9 Офицерский бранль

Глава 10 Фламенко

Глава 11 Фокстрот

Глава 12 Вальс

Глава 13 Рок-н-ролл

Эпилог Фламенко

1