Эдмон Лепеллетье

Капитан Наполеон

© ООО «Издательство «Вече», 2014

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

Сайт издательства www.veche.ru

Об авторе

Французский писатель, журналист и политический деятель Эдмон Адольф Лепеллетье родился в Париже 26 июня 1846 года. Он получил среднее классическое образование в лицее Бонапарта, потом окончил юридический факультет Сорбонны, однако адвокатской практикой не занимался, переключив свои интересы на журналистику. Лепеллетье семнадцать раз дрался на дуэлях, был ранен, и только благодаря умелому и своевременному вмешательству хирурга Пеана не остался калекой.

Его журналистский дебют состоялся в 1867 году. В конце имперского периода французской истории будущий романист был осужден за нападки на барона Османа, префекта департамента Сены, «преобразователя» родной столицы. Во время заключения в тюрьме Сент-Пелажи Лепеллетье познакомился со многими из будущих коммунаров, в частности с Делеклюзом, Раулем Риго и писателем Жюлем Валлесом. Во время войны с Пруссией Эдмон как пламенный журналист-патриот вступил во французскую действующую армию и участвовал в защите Парижа. После провозглашения Парижской коммуны Лепеллетье становится членом Государственного совета, что приводит к новому аресту после разгрома революционного правительства. Правда, новый арест был кратковременным, поскольку выяснилось, что коммунарская деятельность писателя была незначительной.

В 70-е годы Лепеллетье обращается к художественной прозе и публикует несколько романов, которые благодаря живому стилю автора пользовались немалым успехом: «Капитан Анго» (1875), «Собака комиссара» (1876), «Иван-нигилист» (1880), «Фанфан-Тюльпан» (1897–1898), «Любовные похождения Дон Жуана» (1898) и др. Многие романы писатель создавал на основе сюжетов популярных драматических произведений. Наибольший успех выпал на долю цикла исторических романов из времен Великой французской революции, Консульства и наполеоновской империи «Мадам Сан-Жен», написанного по мотивам одноименной пьесы известного драматурга Викторьена Сарду. Лепеллетье увлекался поэзией, писал стихи. Еще со времен учебы в лицее он дружил со знаменитым поэтом Полем Верленом, после смерти которого принял на себя заботу о его семье и написал одну из лучших биографий поэта: «Поль Верлен, его жизнь и творчество» (1907).

В своей журналистской деятельности Лепеллетье долгое время придерживался радикальных взглядов, но со временем он перешел на более умеренные позиции. Тем не менее почти до конца своих дней писатель работал над историей Парижской коммуны, в которой пытался доказать решающую роль восстания 1871 года в установлении Третьей республики во Франции. Лепеллетье был одним из самых активных пропагандистов масонства во Франции. В 1882 году он основал собственную ложу под названием «Права человека», которая стала одной из наиболее значительных в стране. В 1888 году писатель получает орден Почетного легиона, а в следующем году, после пламенного выступления за объединение республиканских сил, Лепеллетье был избран на пост мирового судьи в кантоне Марли, в этой должности он продержался десять лет. Дважды, в 1889 и 1893 гг., писатель пытался стать депутатом, но проигрывал на выборах. Порвав с масонством и прежними политическими друзьями, решительно выступая против пересмотра дела Дрейфуса, в мае 1902 года романист наконец становится членом парламента (палата депутатов Национальной ассамблеи) от партии национал-республиканцев. В парламенте Лепеллетье заседал четыре года, не проявив себя ничем особо выдающимся. На выборах 1906 года он потерпел сокрушительное поражение. Умер Эдмон Лепеллетье 22 июля 1913 года в Вителе (департамент Вогезы). Сын писателя, Сен-Жорж де Буэлье, продолжил литературную карьеру отца и в начале XX века снискал славу талантливого драматурга.

Избранная библиография Э. Лепеллетье:

Серия «Мадам де Сан-Жен, или Тайна Наполеона»

(Madame Sans-Gêne, 1894–1895; Les Trahisons de Marie-Louise, 1895–1896; Martyr des Anglais, 1898–1899):

1. «Капитан Наполеон»

2. «Путь к славе»

3. «Тайна Наполеона»

4. «Прачка-герцогиня»

5. «Римский король»

6. «Коварство Марии-Луизы»

7. «Фаворитка Наполеона»

8. «Шпион императора»

9. «Мученик англичан»

10. «Наследник великой Франции»

Капитан Наполеон

I

На улице Бонди в Париже горящие и коптящие лампионы освещали вход в народный зал «Bo-Галь». Этот зал с таким экзотическим названием находился под управлением гражданина Жоли, артиста театра «Дез'Ар». Это было в знаменательные дни июля 1792 года. Людвик XVI номинально еще сохранял королевский титул, но его голова, украшенная 20 июня фригийским колпаком, уже начинала пошатываться на плечах. В предместьях революционная гидра уже поднимала с ворчанием голову. Робеспьер, Марат и красавец марселец Барбару провели тайное совещание; правда, на нем не удалось прийти к соглашению относительно выбора главного вожака, диктатора, как того хотел «Друг народа»[1], но было решено нанести окончательный удар королевской власти, которая укрывалась, словно в крепости, во дворце Тюильри. Ожидали только прибытия марсельских батальонов, чтобы дать сигнал к восстанию. Со своей стороны, прусский король и австрийский император собирались броситься на Францию, которая казалась им легкой добычей; они рассчитывали на предательство и внутренние раздоры, благодаря чему было бы легко довести армию быстрым маршем до столицы.

Герцог Брауншвейгский, генералиссимус имперских и королевских войск, издал в Кобленце свой знаменитый манифест, в котором с высокомерием объявил:

«Если Тюильрийский дворец будет разгромлен или подвергнется нападениям, если будет учинено хоть малейшее насилие, нанесено хоть малейшее оскорбление их величествам королю Людовику XVI и королеве Марии Антуанетте или кому-либо из членов королевского дома, если немедленно не будут приняты меры к обеспечению их безопасности, неприкосновенности и свободы, то император и король отомстят за обиду так, что это останется памятным во веки веков; город Париж будет предан разгрому войсками и полному уничтожению, а бунтовщики, виновные в преступлении, понесут тяжкие, заслуженные ими муки».

Париж ответил на этот грубый вызов восстанием 10 августа.

Но Париж постоянно является вулканом о двух кратерах: веселье перемешивается у него с яростью. В предместьях вооружались, в клубах шли горячие прения, в коммуне раздавали патроны патриотически настроенным солдатам национальной гвардии; но это не влияло на жажду удовольствий и любовь к танцам, и во времена революции плясали особенно много.

На свежих развалинах Бастилии, наконец-то разрушенной, водрузили вывеску с надписью: «Здесь танцуют». И это было совсем не насмешкой. Самым приятным употреблением этого на редкость мрачного и весьма унылого места, где в течение многих веков страдали несчастные жертвы произвола, было огласить его звуками скрипок. Веселые крики заменили унылые стоны сов, и это тоже было своего рода способом отметить исчезновение прежнего строя.

Революция совершилась под пение «Марсельезы» и под пляску «Карманьолы».

Перечисление всех общественных балов в Париже заняло бы целую страницу: танцевали в отеле «Д'Алигер», на улице Орлеан-Сент-Оноре; в отеле «Бирон», в павильоне Гановера; в павильоне Лэкишье, в отеле «Де Лонгвиль», на улице Филь-Сен-Тома, в «Модести», на балу Калипсо, в Монмартрском предместье у Поршерон и, наконец, в «Во-Гале», на улице Бонди, куда мы теперь и поведем читателя.

Как и костюмы, танцы прежнего режима перемешались с новыми фигурами: за благородными паваной, менуэтом и гавотом следовали трениц, ригодон, монако и пользовавшийся особенной популярностью фрикасе.

В один из летних вечеров 1792 года в большом зале «Во-Гале» собралась громадная толпа и царило оживленное веселье. Дамы были молоды, игривы и хорошо сложены, а танцоры – полны огня и увлечены. В толпе можно было встретить самые разнообразные костюмы. Короткие панталоны при чулках, парик и костюм «а-ля франсэз» соперничали в грации во время второй фигуры кадрили с революционными брюками. Заметим, кстати, что кличка «санкюлот»[2], которую дали патриотам, абсолютно не обозначала собой того, что они были лишены этой части костюма, предназначенной закрывать ноги; наоборот – революционные ноги были более закрыты, чем дореволюционные: граждане удлинили одежду и носили теперь не панталоны, а брюки. Повсюду сверкало множество мундиров. Масса национальных гвардейцев, одетых в походную форму и готовых по первому призыву барабана броситься вон из зала, танцевала танец трона или водила хоровод революции.

Среди гвардейцев, разгуливавших с победоносным видом и горделиво выпячивавших грудь, проходя мимо красивых девушек, обращал на себя внимание высокий подвижный юноша с чертами лица одновременно и энергичными, и нежными; он был одет в кокетливый мундир французской гвардии с двухцветной кокардой парижского муниципалитета. На рукаве серебряный галун обозначал его чин сержанта в отставке, каковой имело и большинство его товарищей, перешедших на службу городу после отставки от действительной службы во французской армии. Сержант ходил по пятам за крепкой, аппетитной молодой девицей с честным взглядом голубых глаз и разбитными манерами. Последняя иронически поглядывала на красивого гвардейца, который не решался подойти к ней, несмотря на подзуживания товарищей.

– Да ну же, Лефевр, – прошептал один из гвардейцев, – смелей! Крепость не из неприступных!

– Да и по всем признакам эта крепость уже познакомилась с атаками и получила от них здоровую брешь! – прибавил другой.

– Если ты не решишься пойти на приступ, то я попытаю счастья! – заметил третий.

– Ты ведь отлично видишь, что она глаз с тебя не спускает! Сейчас будут танцевать фрикасе. Пригласи же ее! – снова сказал первый, подбадривая сержанта Лефевра.

Последний остановился в нерешительности; он никак не мог набраться храбрости, чтобы пристать к этой хорошенькой, свеженькой бабенке, которая, однако, нисколько не казалась смущенной, да и вообще не производила впечатления застенчивой особы.

– Ты думаешь, Бернадотт? – ответил Лефевр тому из сержантов, который больше всего поддразнивал его. – Черт возьми! Французский солдат никогда не отступает ни перед неприятелем, ни перед красавицей… Рискну пойти на приступ!

Сержант Лефевр отделился от группы товарищей и прямо направился к красавице, глаза которой загорелись гневом и которая собиралась на славу встретить его, услыхав не особенно-то почтительные отзывы военных на свой счет.

– Постой, милая, – сказала она своей соседке, – я покажу этому гвардейскому отрепью, знакома ли я с атаками и может ли кто-нибудь потрепать меня!

Она вытянулась, уперлась кулаками в бока и с горящими глазами поджидала врага, равно готовая как к отпору, так и к нападению.

Сержант подумал, что дело важнее слов. Протянув руки, он обхватил девушку за талию и попытался поцеловать ее в шею, говоря:

– Не пожелаете ли станцевать со мной фрикасе?

Но проказница была очень ловка и проворна. В одно мгновение она вывернулась из его рук, отскочила, затем замахнулась и запечатлела на его лице здоровую пощечину, воскликнув без всякой злобы, а скорее весело:

– Получай, нахал, вот тебе и фрикасе!

Сержант отскочил назад, потер щеку, которая стала темно-красного цвета, и, поднеся правую руку к треуголке, вежливо сказал:

– Извините!

– Ничего, ничего! Пусть это послужит вам уроком… В другой раз будете осмотрительнее и станете разбирать, на кого наскакиваете! – ответила девушка, у которой, казалось, уже прошел весь гнев, а затем, повернувшись к подруге, сказала вполголоса: – Он очень недурен, этот гвардеец!

Тем временем Бернадотт, с завистью смотревший на то, как товарищ подходил к красивой девушке, и очень довольный оборотом, который приняло дело, подошел к нему, взял его под руку и сказал:

– Пойдем с нами… Сам видишь, что с тобой не желают танцевать. Да и барышня-то, пожалуй, даже и не умеет танцевать фрикасе.

– Вас-то кто просит соваться сюда? – быстро парировала бойкая девушка. – Я умею танцевать фрикасе и буду танцевать его с кем мне захочется… только уж не с вами, нет! Но если ваш товарищ пожелает вежливо пригласить меня… ну, что же, я с удовольствием попляшу с ним. Забудем то, что произошло между нами, сержант?

И эта веселая, добросердечная девушка, вся во власти момента, искренне протянула Лефевру руку.

– О, конечно, забудем, – произнес Лефевр, – забудем! Еще раз прошу простить меня. В том, что только что произошло, видите ли, отчасти виноваты товарищи. Бернадотт, вот этот самый, подзудил меня. О, я получил только то, что вполне заслуживал!

Девушка перебила его посреди этих извинений, спросив:

– Скажите-ка, судя по вашему выговору, можно подумать, что вы эльзасец?

– Я родом из верхнерейнских областей! Из Руффаха!

– Черт возьми! Вот совпадение. А я – из Сент-Амарена.

– Так вы моя землячка!

– А вы мой земляк. Вот как привелось встретиться, а?

– А как зовут вас?

– Екатерина Юпшэ. Я прачка с улицы Рояль-Сен-Рок.

– А меня зовут Лефевром; я сержант гвардии в отставке, ныне в милиции.

– Ну ладно, земляк! Потом, если вы пожелаете, мы познакомимся поближе, а сейчас нас ждет фрикасе! – И, взяв его без всяких церемоний за руку, Екатерина увлекла его в водоворот танцующих.

Танцуя, они пронеслись мимо молодого человека с бледным, почти болезненным лицом, с длинными волосами, ниспадавшими на собачьи уши, с хитрой и осторожной миной; его широкая поддевка казалась скорей рясой.

При виде танцующей парочки он пробормотал:

– Ба! Вот и Екатерина! Она танцует с гвардейцем!

– Вы знаете эту Екатерину? – спросил Бернадотт, услыхавший его слова.

– О, имею честь знать ее доподлинно! – ответил молодой человек духовного склада. – Это моя прачка. Славная девушка, работящая, опрятная и добродетельная. Говорит все, что думает, а язык у нее болтается, что у колокола! За ее откровенность и прямоту ее во всем квартале зовут мадемуазель Сан-Жен – бесцеремонная.

Оркестр заиграл еще громче, и продолжение разговора потерялось в веселом шуме и топоте ног, отплясывающих фрикасе.

II

После танца сержант Лефевр отвел свою землячку Екатерину на место. Теперь между ними царил полнейший мир. Они разговаривали, словно были знакомы тысячу лет, и шли под руку, словно влюбленная парочка. Чтобы окончательно закрепить мир, Лефевр предложил своей даме освежиться напитками.

– Отлично! – ответила Екатерина. – О, я не умею жеманничать… вы мне кажетесь славным парнем, и я не хочу ответить отказом на вашу любезность, тем более что фрикасе вызывает порядочную жажду. Присядем здесь!

Они присели за один из столиков, расставленных в зале.

Лефевр был в полном восхищении от оборота, который приняло это знакомство. Тем не менее, прежде чем сесть, он явно выказал сильное колебание.

– Что с вами? – резко спросила Екатерина.

– Да вот, видите ли, барышня: как в гвардии, так и в милиции у нас не в обычае разбивать компанию, – ответил он с легким смущением.

– А! Понимаю! Ваши товарищи. Ну, так что же, пригласите и их! Если хотите я позову их. – И, не дожидаясь его согласия, Екатерина поднялась, встала на деревянную, выкрашенную в зеленый цвет скамейку, стоявшую у стола, и, сложив руки рупором, окликнула трех гвардейцев, которые не без насмешки во взгляде следили издали за парочкой. – Эй, ребята, – крикнула она, – идите сюда! Здесь вас не съедят! А если вы ограничитесь тем, что будете смотреть, как пьют другие, то у вас типун на языке вскочит!

Трое гвардейцев не стали ломаться и приняли это фамильярное приглашение; только четвертый из них не тронулся с места.

– А что же ты, Бернадотт? – спросил один из гвардейцев сержанта, оставшегося на месте.

– Я разговариваю с гражданином, – с раздражением ответил Бернадотт, завидовавший всякому успеху товарища.

Раздраженный тем, что ухаживания Лефевра за красивой прачкой увенчались успехом, он хотел остаться вдали, притворяясь, будто поглощен разговором с молодым человеком в поддевке.

– О, гражданин не будет лишним за нашим столом! – крикнула Екатерина. – Я знаю его. Да и он меня – тоже. Разве не правда, гражданин Фушэ?

Молодой человек, названный так, подошел к столу, где Лефевр уже заказал горячего вина с пышками, и, здороваясь, сказал:

– Раз мамзель Екатерина этого хочет, что же, сядем! Я в восторге, что буду в обществе бдительных стражей города!

Четверо гвардейцев и штатский, которого назвали Фушэ, присели и, наполнив стаканы, все принялись пить.

Екатерина и Лефевр, которые уже позволяли по отношению друг к другу галантные вольности, пили по очереди из одного стакана.

Лефевр набрался смелости и захотел сорвать поцелуй. Но Екатерина воспротивилась этому.

– Ну, уж это дудки, земляк! – сказала она. – Я с удовольствием пошучу и посмеюсь, но не больше!

– Вы не ожидали найти добродетель у прачки, сержант? – сказал Фушэ. – Да, знаете ли, с мадемуазель Сан-Жен[3] каши не сваришь!

– Ну скажите, гражданин Фушэ, – оживленно подхватила Екатерина, – вы меня знаете, потому что я стираю ваше белье с тех пор, как три месяца тому назад вы приехали из Нанта. Разве можно что-нибудь сказать на мой счет?

– Нет! Ничего… абсолютно ничего!

– Я не прочь пошутить, вот как сейчас, сплясать фрикасе, даже чокнуться со славными людьми, какими вы кажетесь мне, но ни один мужчина, ни один, не только в моем квартале, но и вообще на свете не может похвастаться, что ему удалось перешагнуть порог моей комнаты. Ну, моя мастерская открыта для всего света, что же касается моей комнаты, то ключ от нее получит только один-единственный человек…

– Ну а кто же будет этим счастливчиком? – спросил Лефевр, покручивая усы.

– Мой муж! – гордо ответила Екатерина, а затем, чокнувшись с Лефевром, смеясь прибавила: – Теперь вы предупреждены, земляк! Что вы скажете на это?

– Скажу, что это, быть может, окажется совсем не так уж неприятно, – ответил сержант, теребя свои усы. – Там видно будет… За ваше здоровье, мадемуазель Сан-Жен!

– За ваше здоровье, гражданин! В ожидании вашего предложения…

И оба они принялись весело прихлебывать вино, посмеиваясь над этими откровенными признаниями.

В этот момент среди столиков показался какой-то странный человек, одетый в остроконечную шапку, в длинное черное платье, усеянное серебряными звездами вперемешку с перекрещивающимися голубыми лунами и кометами с пунцовыми хвостами.

– А, вот и Фортунатус! – крикнул Бернадотт. – Это колдун! Кто хочет узнать свое будущее?

В те времена у каждого бального помещения имелся свой колдун или гадалка, которые предсказывали будущее и угадывали прошедшее всего за пять су.

В эпоху великих переворотов того времени, в такую эпоху, как канун 10 августа 1792 года, когда целому общественному строю приходилось исчезать, уступая место внезапно надвинувшемуся новому миру, в быстрой смене условий жизни неминуемо должна была развиться сильная вера в чудеса. Калиостро со своим графином, Месмер со своим чаном вскружили немало аристократических голов, а народное легковерие довольствовалось уличными ворожеями и астрологами.

Екатерине захотелось узнать свое будущее. Ей казалось, что встреча с красивым сержантом должна будет внести какую-то перемену в ее жизнь.

В тот самый момент, когда она попросила Лефевра позвать Фортунатуса и спросить его о ее судьбе, колдун подошел к группе из трех молодых людей, сидевших за соседним столом.

– Послушаем-ка, что он скажет им, – заметила Екатерина вполголоса, указывая головой на соседей.

– Я знаю одного из них, – сказал Бернадотт, – его зовут Андош Жюно. Он бургундец. Я встречался с ним, когда он служил волонтером в батальоне Кот д'Ор.

– Второй – это аристократ, – сказал Лефевр, – его зовут Пьер де Мармон. Это тоже бургундец, он из Шатийона.

– Ну а третий? – спросил Фушэ. – Кто этот молодой человек, такой сухой, с лицом почти оливкового цвета, с такими впалыми глазами? Мне кажется, что я уже видел его где-то… но где?

– Вероятно, в моей прачечной, – сказала Екатерина, слегка краснея. – Это артиллерийский офицер в отставке… он ищет места. Он квартировал около меня в гостинице «Патриотов», на улице Рояль-Сен-Рок.

– Он корсиканец? – спросил Фушэ. – Они все селятся в этой гостинице. У этого вашего клиента еще такое странное имя. Постойте-ка: Берна… Буна… Бина… нет, не так! – старался он припомнить имя, ускользнувшее из его памяти.

– Бонапарт! – сказала Екатерина.

– Да, да, именно. Бонапарт… Тимолеон, кажется?

– Наполеон! – поправила его Екатерина. – Это очень ученый человек, внушающий уважение всем, кто его видит.

– У него такое отвратительное имя, у этого Тимоде… Наполеона Бонапарта… и такая печальная физиономия! Ну, вряд ли он когда-нибудь добьется чего-либо! Такого имени даже и не запомнишь! – проворчал Фушэ, а затем прибавил: – Однако внимание! Колдун уже говорит им. Но что он может предсказать?

Молодые люди замолчали и стали прислушиваться, а Екатерина, вдруг ставшая очень серьезной, настроенная несколько мистически благодаря близости чародея, шепнула Лефевру на ухо:

– Я очень хотела бы, чтобы он предсказал много счастья Бонапарту. Это такой достойный молодой человек! Он поддерживает четырех братьев и сестер. А он далеко не богат, настолько, что, видите ли, я никак не могу решиться представить ему счет. А он мне много должен за стирку белья! – прибавила она с легким вздохом встревоженного коммерсанта.

Тем временем Фортунатус, покачивая остроконечной шапочкой, важно рассматривал руку молодого человека, которого Бернадотт назвал Жюно.

– Твоя карьера, – замогильным голосом начал он, – будет блестящей и удачной. Ты станешь другом великого человека. Ты будешь спутником его славы. Твою главу увенчает герцогская корона… ты будешь победителем на юге.

– Браво! В настоящий момент я сижу на половинном пайке! Ты обещаешь утешительные вещи, друг! Но скажи мне, какой смертью умру я после такого счастья? – воскликнул Жюно.

– Ты умрешь в сумасшествии! – мрачно произнес колдун.

– Черт! Начало твоего пророчества гораздо приятнее конца! – смеясь, сказал второй, которого Бернадотт назвал Мармоном. – Ну, а мне ты тоже предскажешь сумасшествие?

– Нет! Ты будешь жить на несчастье родины и на позор себе. После существования, полного славы и счастья, ты изменишь своему повелителю, станешь предателем своей родины, и твое имя получит печальную известность Иуды Искариотского!

– Ну ты не очень-то щадишь меня в своих предсказаниях! – с громким смехом воскликнул Мармон. – Ну, а что ты предскажешь нашему товарищу?

С этими словами он указал на молодого артиллерийского офицера, к которому Екатерина питала столько участия.

Но тот резко отдернул руку и сказал суровым тоном:

– Я не желаю знать будущее. Я сам знаю его. – Он простер руку по направлению к небу, кусочек которого виднелся сквозь забор из дранок, окружавший садик «Во-Галя», и сказал дрожащим голосом: – Видите вы там звезду? Нет, не правда ли? Ну а я вот вижу ее; это – моя звезда!

Чародей отошел от их стола.

Екатерина знаком подозвала его; он подошел к компании и сказал, глядя на двоих гвардейцев:

– Пользуйтесь вашей молодостью… ваши дни сочтены!

– А где мы умрем? – спросил один из тех, которым было суждено умереть за свободу десятого августа среди прочих героев, расстрелянных швейцарской лейб-гвардией.

– На ступенях дворца!

– О, как это величественно! – воскликнул Бернадотт. – А мне ты тоже собираешься предсказать трагическую смерть… с дворцом?

– Нет, твоя смерть будет очень тихой. Ты воссядешь на трон, и после того как отречешься от своего знамени и победишь прежних товарищей по оружию, ты опочиешь в далекой, обширной гробнице около ледяного моря…

– Но если товарищи все разберут себе, то что же останется для меня? – спросил Лефевр.

– Ты, – сказал Фортунатус, – женишься на той, которую полюбишь, ты будешь командовать громадной армией, и твое имя постоянно будет синонимом храбрости и порядочности!

– Ну а мне что вы скажете, гражданин колдун! – пролепетала Екатерина, почувствовавшая невольную робость, что, наверное, случилось с ней в первый раз в жизни.

– Вы, барышня, станете женой того, кого полюбите… и будете герцогиней!

– Значит, в таком случае мне тоже надо стать герцогом! Генерала с меня не хватит? – весело спросил Лефевр. – Эй, колдун! Докончи же свои предсказания, скажи мне, что я женюсь на Екатерине и что мы с ней станем герцогом и герцогиней!

Но Фортунатус медленно пошел прочь, не обращая внимания ни на смех молодых людей, ни на любопытные взгляды женщин.

– Однако! – сказал Фушэ. – Этот колдун очень изобретателен. Вам он предсказал самые высшие должности и отличия, а мне не сказал ничего. Значит, я никогда не стану важной особой?

– Да вы уже были священником, – сказала Екатерина, – кем же вы еще хотите стать?

– Я был просто проповедником, моя милая, а в настоящее время я просто патриот, враг тиранов. Кем я хотел бы стать? О, это так просто! Министром полиции!

– Вы, может быть, и станете им. Вы так хитры, так умеете держаться в курсе всего происходящего, всего, что говорят, гражданин Фушэ! – отрезала Екатерина.

– Да, я стану министром полиции, когда вы будете герцогиней! – ответил Фушэ с какой-то странной улыбкой, которая на минуту осветила его печальное лицо и смягчила куний профиль.

Бал кончился. Четверо молодых людей встали и ушли, посмеиваясь над колдуном и его колдовством.

Екатерина приняла руку Лефевра, который получил разрешение проводить ее до дверей прачечной.

Впереди их шли трое соседей по столу. Наполеон Бонапарт важно и медлительно шел в стороне от своих друзей, Жюно и Мармона; время от времени он вскидывал голову кверху, всматриваясь в голубой свод неба, словно отыскивая там ту звезду, о которой он говорил и которая была видна только ему одному.

III

10 августа 1792 года приходилось на пятницу. Ночь с девятого на десятое была очень теплой, звездной, ясной. До самой полуночи луна заливала холодными лучами город, который внешне казался вполне спокойным, мирным, заснувшим. Но, несмотря на это, вот уже две недели как Париж засыпал только на один глаз, с оружием в руках, готовый воспрянуть по первому призыву.

С того вечера, как Лефевр встретился с прачкой Екатериной в «Bo-Гале», город кипел, как в котле. Словно в гигантской печи, все ярче и ярче разгорался огонь революции. Явились марсельцы и заполнили все улицы, все клубы своим пылом, своим жгучим, как солнце юга, патриотизмом, своим воинственным подъемом. Эхо разносило звуки бессмертного гимна Рейнской армии, вырвавшегося из глубины гениальной души и вдохновенного сердца Руже де Лиля. Марсельцы научили этому гимну парижан, которые, вместо того чтобы дать ему, ставшему навсегда национальной песней, название «ла Франсэз», великодушно окрестили «Марсельезой».

Двор и народ открыто готовились к бою. Двор забаррикадировал Тюильрийский дворец, поставил там гарнизон из швейцарцев и созывал фанатиков из аристократов, которых после октябрьского банкета, когда национальные кокарды срывались ими и бросались на пол, прозвали «рыцарями кинжала».

День 10 августа был полной победой революции и фактическим наступлением республики, так как 22 сентября 1792 года было только объявлено и узаконено то, что было добыто 10 августа. И между тем никто не может похвастаться, что это именно он организовал и руководил движением народных масс. Дантон спал у Камила Дюмулена, когда пришли пригласить его в коммуну. Марат прятался у себя в погребе. Робеспьер держался в стороне: он был избран в члены коммуны только на следующий день, 11 августа. Барбару отклонил честь повести в бой марсельцев, а Сантер, великий агитатор предместья Сент-Антуан, участвовал в сражении только в середине дня. 10 августа в анонимном восстании, в сражении без руководителя, главнокомандующим и героем был весь народ.

Все началось только после полуночи, в ночь с девятого на десятое августа.

Эмиссары сорока семи секций, требовавших гибели роялизма, безмолвно обходили улицы и из двери в дверь передавали приказ:

– К оружию, как только послышатся звуки набатного колокола и бой барабанов!

Около часа ночи во многих церквах колокола забили набат. Колокол церкви Сен-Жермен-л'Оксеруа, когда-то призывавший к резне Варфоломеевской ночи, зазвонил тризну по монархии. К этому мрачному звону вскоре присоединился грохот барабанов, забивших тревогу; Париж проснулся и, протирая глаза, взялся за оружие.

Луна зашла, город потонул во мраке, но во всех окнах один за другим зажигались огни. В этой внезапной иллюминации было что-то мрачное, трагическое. Это была искусственная заря того дня, когда дым сражений, копоть пожаров и кровавые испарения заставили потускнеть солнце.

Улицы просыпались, и двери одна за другой распахивались. На порогах показывались вооруженные люди. Они всматривались во тьму, прислушивались, поджидая появления старшего их секции, чтобы стать в ряды, и глядели, как над крышами занимался день.

Слышался грохот ружейных прикладов по мостовой. В переулках и во дворах стоял треск барабанов, металлический звук от штыков, прочность которых испытывали, и бряцанье сабель, и пик. В домах, находившихся по соседству с Тюильри, были подняты все ставни и открылось много лавочек.

Мадемуазель Сан-Жен не преминула сунуть свой нос в начинающуюся историю. В коротенькой юбке, в легкой кофточке, накинутой на пышную грудь, в кокетливом ночном чепчике на голове, она сначала прислушивалась из окна к ночным шумам; разобрав звуки набата и треск барабанов, она пошла в прачечную, зажгла там огонь и осторожно приоткрыла дверь.

Улица Рояль-Сен-Рок, где находилась прачечная, была еще совершенно пустынной. Екатерина ждала, прислушиваясь и глядя во все глаза. Но не одно только любопытство заставляло ее поджидать прохождения вооруженных секций. Сан-Жен была доброй патриоткой, но в данный момент не только ненависть к тиранам волновала ее.

После фрикасе, который она танцевала в «Во-Гале», Екатерина снова виделась со своим земляком, сержантом Лефевром. Они познакомились поближе. На прогулке в Ла-Ранэ, куда она позволила себя свести без всякого ломанья, они обменялись признаниями, клятвами и построили немало воздушных замков. Отставной гвардеец проявил изрядную предприимчивость, но Екатерина ответила ему настолько энергично, выказала такое решительное намерение отдаться только мужу, что сержант, окончательно влюбленный, кончил тем, что попросил ее руки, и она приняла его предложение.

– Правда, у нас с тобой не бог весть что имеется, – весело сказала она сержанту, – и в хозяйство мы многого не внесем… У меня – моя прачечная, в которой нет недостатка в плохих плательщиках.

– А у меня – галуны да жалованье, которое сплошь да рядом сильно запаздывает.

– Это – пустяки! Мы молоды, любим друг друга и впереди у нас будущее! Разве колдун не предсказал мне тогда, что я буду герцогиней?

– А мне разве не предрек он, что я стану генералом?

– Да, но он сначала сказал, что ты женишься на той, которую полюбишь.

– Ну так что же! Осуществим предсказание с начала!

– Теперь нельзя еще жениться. Предстоит бой…

– Так давай назначим время, Екатерина!

– После низвержения короля, хочешь?

– Да, это ладно! Тираны! О, я так ненавижу их. Ну-ка, Катрин, посмотри сюда! – Лефевр завернул рукав и показал своей нареченной правую руку, на которой виднелась великолепная татуировка: две скрещенные сабли, над ними пылающая граната, а кругом надпись: «Смерть тиранам». – Ага! Вот что значит быть патриотом! – гордо сказал он, с торжествующим видом протягивая ей руку.

– Это очень красиво, – промолвила Екатерина.

Она протянула палец, словно желая ощупать татуировку, но Лефевр поспешил сказать ей:

– Не трогай! Это еще совсем свежо.

Екатерина отдернула руку в испуге, что она чуть-чуть не испортила такое мастерское произведение.

– Не бойся, это не стирается… зато горит здорово! Ну, это пройдет! Но слушай-ка, через несколько дней у тебя будет кое-что получше.

– А что именно? – с любопытством спросила Екатерина.

– Мой свадебный подарок! – таинственно ответил сержант.

На этот раз он не захотел сказать ей ничего больше, и, весело чокнувшись за погибель предателей, за низвержение короля и за их свадьбу, которая будет позже, Екатерина и ее жених вернулись на шарантонском дилижансе, на котором доехали до улицы Булуа; оттуда они пешком пошли под покровом ласково мигавших звезд на улицу Рояль-Сен-Рок. Когда они добрались до прачечной, то Екатерина, желая избежать всяких нежных сцен, закрыла дверь перед самым носом сержанта и крикнула ему:

– Спокойной ночи, Лефевр! Ты войдешь сюда, когда станешь моим мужем!

С тех пор каждый раз, когда Лефевр мог оторваться от службы, он прибегал в прачечную и проводил несколько сладких минут со своей землячкой.

Но оба начинали находить, что что-то уж очень задерживается падение короля. Поэтому легко понять, с каким двойным нетерпением патриотки и невесты Екатерина созерцала зарю десятого августа. Набатный колокол, оглашая ночную тьму зловещими звуками, вызванивал для Тюильри «Со святыми упокой», а для Екатерины – «Гряди, гряди, голубица!».

Двое соседей последовали примеру Екатерины и в ночных одеждах высунулись за дверь, ожидая новостей.

– Ну, что слышно новенького, мамзель Сан-Жен? – спросил один из них через улицу.

– Сама жду, сосед, погодите! Потерпите немного – скоро узнаете, что там делается.

Задыхаясь от быстрого бега, Лефевр, вооруженный и в полной боевой форме, прибежал с улицы Сент-Оноре, поставил ружье у двери и в обе щеки расцеловал прачку.

– Ах, милая Екатерина, как я рад видеть тебя! Жаркое будет дело, да и сейчас, впрочем, уже началось. Сегодня все решится. Да здравствует нация!

Соседи робко подошли к ним и спросили, в чем дело.

– А вот, – ответил Лефевр, вытягиваясь, словно собираясь читать прокламацию. – Надо вам сказать, что в Тюильри хотели убить достойного Петиона, мэра Парижа…

Слушатели издали недовольно зароптали.

– Да что ему нужно было там? – спросила Екатерина.

– Господи! Его потащили туда в качестве заложника. Знаете ли, Тюильри теперь представляет собой настоящую крепость. Окна забиты толстыми дубовыми досками, двери забаррикадированы; швейцарцы вооружены до пят, и вместе с ними там засели эти негодяи, рыцари кинжала, предатели, друзья иностранцев; они поклялись перебить всех патриотов. О! Если в мои руки попадется один из них во время сегодняшней заварухи, то я не завидую ему! – воскликнул Лефевр с почти дикой энергией.

– Продолжай, – сказала Екатерина, – здесь у нас нет этих рыцарей кинжала, да и сомневаюсь я, чтобы тебе попался навстречу один из них. Ну а Петион, с ним-то что стало?

– О, ему удалось ускользнуть! Теперь он в безопасности.

– А что, разве бой уже начался?

– Нет, но тем не менее есть уже один убитый. Это – командир национальной гвардии.

– Ваш начальник? Его застрелили швейцарцы?

– Его? Да ведь он был на их стороне! Нашли подписанный его рукой приказ расстрелять патриотов из предместья, расстрелять сзади, когда они дойдут до Поль-Пефа, чтобы соединиться с товарищами из Сен-Марсо и Сен-Виктор. Но его измена была обнаружена: предатель, призванный в ратушу для объяснений, был застрелен из пистолета кем-то из толпы. Ничто не будет в силах остановить отряды, двинувшиеся вперед; сегодня мы победим, а через неделю мы уже повенчаемся с тобой, Екатерина! Смотри-ка, у меня уже имеется свадебный подарок для тебя. Ты помнишь, я обещал тебе. – И в присутствии изумленных соседей сержант обнажил левую руку, где виднелась новая татуировка, изображавшая два горящих сердца. – Смотри-ка, – сказал он невесте, – что здесь написано: «Катрин на всю жизнь!»

Он отошел на шаг, чтобы дать лучше рассмотреть рисунок.

– Как красиво… еще красивее той руки! – сказала Екатерина, вся красная от удовольствия, и, бросившись на шею сержанту, сказала ему: – О, мой Лефевр, как ты мил и как я люблю тебя!

В этот момент вдали затрещал ружейный огонь и послышался ответ пушек. Зеваки попрятались в дома.

– До скорого свидания, Катрин! Я должен идти туда, куда меня призывает долг… Будь спокойна! Мы вернемся победителями! – весело сказал Лефевр.

Он взял ружье и, поцеловав еще раз невесту, побежал по направлению к Тюильри.

Швейцарцы дали залп по почти безоружной толпе, которая пыталась вступить с ними в переговоры. Трупы покрыли площадь Тюильри, все три дворика и Карусель! Но пушки патриотов уже слали туда ядра, возвещавшие падение роялизма!

Людовик XVI укрылся в здании Национального собрания, которое собралось в два часа утра при звуках набата. Ожидая событий, законодатели занялись под председательством Верньо прениями по вопросу об освобождении негров. Святое дело человеческой свободы в те дни защищалось повсюду, без различия рас и цвета кожи.

Укрываясь в ложе логотахиграфа, как в те времена называли секретаря-стенографа, в обязанности которого входило редактирование отчетов, тучный монарх спокойно ел персик, не слушая грохота выстрелов, грозивших опрокинуть его трон, равнодушный к судьбе швейцарцев и забыв об аристократах, которые умирали за него.

Уже совершенно рассвело. Последняя ночь монархии кончилась, и марсельцы с пением гимна шли на приступ последнего оплота феодализма.

IV

Был полдень, когда со стороны Тюильри замолчали пушки. Слышались неясные крики, среди которых смутно угадывался клич: «Победа! Победа!» Над домами вздымались громадные клубы густого дыма, по улицам вихрем кружились искры, обрывки бумаги и клочки горящей материи…

В этот на вечные времена достопамятный день было очень много разных перипетий.

Отряды избрали каждый по три комиссара, которые должны были образовать парижскую коммуну. Мэр Петион, вызванный в ратушу, был арестован там, чтобы восстание могло развиваться в полной независимости. Командир национальной гвардии, признанный виновным в измене, был убит, а на его место был назначен Сантер. Арсенал взломали, и добытое оттуда оружие позволило первой колонне, явившейся из предместья Сент-Антуан, двинуться в путь.

Король, обойдя батальоны национальной гвардии, вызванной для защиты дворца, обескураженный, скрылся в своих апартаментах. Только батальон де-Пти-Пэр встретил его приветствиями. Остальные кричали: «Да здравствует нация! Долой Вето!», а артиллеристы повернули пушки против дворца.

Людовик XVI увидел, что он погиб и что его могущество и престиж готовы исчезнуть навсегда. Тогда он отправился просить защиты у Национального собрания, заседания которого в то время проходили в манеже, вблизи тюильрийских садов, там, где теперь находится отель «Континенталь» на улице Риволи. Его эскортировали триста гвардейцев и триста швейцарцев.

Всех швейцарцев было девятьсот пятьдесят человек, очень хорошо вооруженных, высокодисциплинированных. Большинство из них говорило только по-немецки. Эта личная стража, привязанная к королю и считавшая делом личной чести соблюсти условия найма, была полна решимости пожертвовать собой ради хозяина, который завербовал ее и платил ей. К тому же, не зная истинного положения вещей, обманутая начальниками и возбуждаемая «рыцарями кинжала», швейцарская гвардия на заре десятого августа все еще верила, что речь идет о том, чтобы защитить особу короля от разбойников, явившихся убить его. Поэтому многие из швейцарцев, как сообщил один из их полковников, Прейфер, были удивлены и поражены, когда увидели, что на дворец наступает национальная гвардия. Их смутили мундиры. Они думали, что им придется иметь дело с чернью, с насильниками, против которых протестовали все честные граждане, и вдруг увидели, что против них выступает вся нация, вооруженная и дисциплинированная.

Таким образом, можно думать, что в этот день, когда успех уже был достигнут благодаря бегству Людовика XVI, кровь не пролилась бы, если бы в дело не вмешался один из тех ужасных случаев, столь частых в моменты народного смятения, который подал знак к безжалостной резне.

Марсельцы и бретонцы под начальством друга Дантона, отставного унтер-офицера эльзасца Вестермана, человека очень энергичного, проникли во двор Тюильри. В то время всех дворов было три, и Карусель, более тесная, чем теперь, была сплошь застроена домиками.

Вестерман выстроил свой батальон в боевом порядке. Швейцарцы разместились по окнам дворца, готовые в любой момент открыть огонь. Обе стороны оставались в выжидательном настроении. Вестерман сказал по-немецки несколько слов швейцарцам, чтобы убедить их не стрелять в народ и побрататься с ним. Уже кое-кто из этих несчастных наемников принялся выбрасывать из окон патроны, подавая этим знак к сдаче оружия.

Патриоты ободрились и, обнадеженные этой мирной демонстрацией, направились в вестибюль дворца.

Посредине лестницы, ведшей в часовню, была устроена баррикада. На каждом выступе лестницы стояли по два швейцарца, один – спиной к стене, другой – к барьеру; безмолвные и суровые, они стояли с ружьями на прицеле, готовые стрелять по первому знаку. Высокого роста, в красных куртках и меховых шапках, эти горцы невольно внушали страх.

Но в толпе были не только бретонцы или марсельцы. К ним присоединились еще и шутники из предместий, которых можно было встретить в первом ряду и в дни сражений, и на местах казней и около фейерверка.

Кому-то из этих парижан пришло в голову крюками и пиками подтянуть к себе в шутку двух-трех наиболее близко стоявших швейцарцев. Последние даже не сопротивлялись, быть может, довольные, что таким образом избегают всякой драки.

При громком смехе зрителей это выуживание швейцарцев шло своим чередом, когда вдруг ни с того ни с сего артиллерийский залп смел эту толпу, до сих пор совершенно безобидную и скорее насмешливую, чем грозную; в дыму сражения так и не удалось узнать, откуда последовал первый выстрел и на чьей совести должна лежать ответственность за эту резню. Но мы вправе думать, что «рыцари кинжала», наблюдая с верхней площадки, как швейцарцы без сопротивления переходили в руки осаждающих, готовые побрататься с ними, решили остановить эту сдачу и воздвигнуть кровавый ров между народом и швейцарской гвардией; по всей вероятности, они и дали первый сигнал к бою.

Артиллерийский огонь, направляемый совершенно хладнокровно защитниками дворца, причинил жестокий урон. В одно мгновение вестибюль наполнился трупами. Кровь ручьями текла по полу. Весь вестибюль застилали густые клубы дыма.

За первым выстрелом последовала общая перестрелка. Швейцарцы и «рыцари кинжала», многие из которых переоделись в гвардейскую форму, стреляли через забаррикадированные окна. Все их выстрелы попадали в цель.

Дворы опустели. Карусель казалась словно выметенной.

Тогда швейцарцы сделали отважную вылазку до улицы Сент-Оноре. Но марсельцы, бретонцы и национальная гвардия собрались с силами и вернулись с пушками. Швейцарцы были выбиты, дворец опустошен. Ничто не могло сопротивляться победоносной толпе. Большинство швейцарцев было перебито во дворце, в садах; их преследовали до Елисейских Полей. Большинство из оставшихся в живых было обязано жизнью великодушию победителей, которые старались защитить их от народной ярости.

Король Людвик XVI потребовал, чтобы швейцарцы прекратили огонь. Этот приказ он дал д'Эрвальи, но предводитель шайки «рыцарей кинжала» предпочел не передавать его пока что куда следует. Он, как и королева, думал в то время, что победа останется за защитниками дворца и что пальба проучит тех, кого он называл не особенно лестно – «сволочи». Когда он увидал свою ошибку, было уже слишком поздно: дворец был во власти толпы, а король, пленник Национального собрания, вскоре был посажен в тюрьму.

Екатерина, которая не чувствовала ни малейшего страха, с волнением прислушивалась к началу боя и, не слыша потом выстрелов, решила добраться до Карусели. Она хотела узнать, не согласится ли король добровольно отказаться от своих прав и ускорить ее свадьбу, а кроме того, ей хотелось бы найти среди сражающихся Лефевра.

Эта мысль встретить его всего черного от порохового дыма сражающимся, словно дьявол, в первых рядах, под градом выстрелов, не только не внушала Екатерине страха, но и положительно вдохновляла ее. Ей хотелось бы быть подле жениха, иметь возможность подавать ему патроны, даже больше – самой держать ружье и стрелять из него по защитникам короля. Вдыхая запах пороха, она чувствовала в себе сердце вояки. Она хотела бы делить с Лефевром все опасности, и слава, которая неминуемо осенит Лефевра, заставляла ее и гордиться им, и немного завидовать ему.

Но ни разу ей не пришло в голову, что он может пасть, сраженный пулей швейцарца. Разве же им не было предсказано, что он будет командовать армией, а она станет его женой?! Значит, ни он, ни она не обречены на гибель в бойне этого дня! И, не обращая внимания на опасность, Екатерина все дальше и дальше продвигалась вперед, разыскивая Лефевра и бравируя своей храбростью.

Когда со стороны швейцарцев последовал ужасный залп, то все бросились врассыпную. Толпа беглецов увлекла за собой Екатерину на улицу Рояль-Сен-Рок. Около своей прачечной она несколько оправилась, боясь, как бы паника не разрослась еще более и как бы толпа не бросилась к ней в дом. Она еще не потеряла окончательно надежды, но уже начинала бояться, как бы день ее свадьбы не был отложен в долгий ящик.

– Ну уж эти мужчины! Как им не стыдно так позорно отступать? – ворчала она со злостью, толкая ногой дверь своей прачечной. – О, если бы у меня было ружье, я-то уж осталась бы! Держу пари, что и Лефевр тоже не бросился бежать, как они.

Возбужденная, нетерпеливая Екатерина прислушивалась, поджидала вестей о победе, на которую не переставала надеяться. Когда пушки загромыхали изо всей силы, Екатерина подскочила от радости и закричала:

– Вот это наши! Браво, артиллеристы!

Затем она снова стала прислушиваться.

Пушечные выстрелы все учащались, доносились треск ружейных выстрелов, боевые крики. Очевидно, патриоты продвигались вперед, победа была за ними!

О, как не терпелось Екатерине поскорее увидеть своего Лефевра целым и невредимым, поцеловать его как победителя и сказать ему:

– Ну, теперь мы можем жениться.

Она лихорадочно металась по прачечной, ставни которой из предосторожности заперла.

Она не решалась уйти. Правда, ей очень хотелось вернуться на поле сражения, но она боялась, как бы в ее отсутствие не пришел Лефевр. Он будет встревожен и не будет знать, где ее искать. Самое лучшее было обождать его. Очевидно, после взятия дворца он с товарищами пройдет по улице Рояль-Сен-Рок.

Улица снова стала спокойной и пустынной, соседи позапирались у себя. Только что пробило двенадцать. Издали доносились отдельные ружейные выстрелы. Сквозь щель своей двери Екатерина видела вдали по улице Сен-Онорэ какие-то бегущие тени, преследуемые вооруженными людьми. Это были последние защитники дворца, которых преследовали по улицам.

Вдруг после двух-трех выстрелов, раздавшихся совсем близко от нее, Екатерина услыхала шум шагов по аллее, которая вела ко второму выходу из ее прачечной на улицу Сен-Рок. Она вздрогнула и пробормотала:

– Можно подумать, что сюда кто-то бежит. Да… кто-то идет. Но кто это может быть?

Бесстрашная, она подбежала к двери и открыла засов.

Показался человек, бледный, слабый, весь окровавленный, с рукой, прижатой к груди, он с трудом волочил ноги. Этот раненый был в белом костюме, коротких панталонах и шелковых чулках. Это был не патриот; если же он и сражался, то уж наверняка в рядах врагов народа.

– Кто вы? Что вам нужно? – решительно спросила Екатерина.

– Побежденный… я ранен… меня преследуют. Спрячьте меня, во имя Неба, мадам! Я граф Нейпперг… австрийский офицер…

Он не мог сказать ничего более. Розовая пена показалась на его губах, а лицо покрылось ужасающей бледностью. Покачнувшись, он рухнул у порога.

Екатерина, увидев, что этот молодой человек, так элегантно одетый, с жабо и жилетом, залитыми кровью, падает перед нею, испытала жалость и ужас.

– Ах, бедный юноша! – сказала она. – Как они отделали его!.. А ведь это аристократ! Он стрелял в народ, он даже не француз… он сказал, что он австриец. Но это все равно, во всяком случае, он человек!

И движимая чувством доброты, которой так много в сердце женщины, как бы энергична она ни была (во всякой здоровенной маркитантке можно встретить нежную сестру милосердия), Екатерина нагнулась, ощупала грудь раненого, осторожно расстегнула залитое кровью белье и стала смотреть, жив ли он еще.

– Он еще дышит, – радостно сказала она, – значит, его можно спасти!

Затем, подбежав к кадке с водой, Екатерина набрала ведерко и, тщательно заперев дверь с улицы и осмотрев засов, вернулась к раненому.

Она наложила ему компресс, разорвав для этого на тряпки первое белье, попавшееся ей под руку. В спешке она не заметила, что разорвала мужскую рубашку.

– Батюшки! Что я наделала, – сказала она, – я изодрала рубашку клиента! – Она посмотрела на метку. – Ах, эго рубашка бедного артиллерийского капитана… Наполеона Бонапарта! У бедного парня их не очень-то много. Правда, он мне должен по громадному счету, но все равно – я верну ему новую рубашку; пойду куплю и снесу ему сама, скажу, что прожгла его рубашку утюгом. Только бы он принял, а то он так горд. Да, вот человек, который не обращает внимания на белье… не больше, чем на женщин, впрочем! – прибавила она с легким вздохом.

Продолжая думать о клиенте, рубашку которого она расщипала на корпию, Екатерина осторожно накладывала компрессы на рану артиллерийского офицера – гостя, совершенно неожиданного для такой патриотки, как она.

Вид этого молодого человека, пораженного, быть может, насмерть, бледного, совершенно без сил, перевернул все чувства Екатерины. Это уже не была амазонка в короткой юбчонке, которая стремилась затесаться в среду сражающихся, которая подскакивала от радости при каждом залпе и желала иметь ружье, чтобы принять участие в этом празднике смерти. Она стала ангелом-хранителем, склонившимся к человеческим страданиям. На ее устах почти дрожало проклятие войне, а в голове мелькала мысль, что люди до сих пор остались порядочными дикарями, если могут таким образом решетить друг друга. Но в то же время у нее еще больше закипала ненависть против своих короля и королевы, сделавших неизбежной подобную бойню.

– Это австриец, – пробормотала Екатерина. – Что ему нужно было у нас? Защищать австриячку, госпожу «Вето»? А ведь у него далеко не злой вид…

Она внимательно всмотрелась в офицера.

– Он еще так молод… не больше двадцати лет… да и то нет! Можно подумать, что это девчонка.

Потом ей пришло в голову чисто профессиональное замечание:

– Какое у него тонкое белье… все батист! О, это аристократ.

И она вздохнула, словно бы желая сказать: «Как жаль»…

Под благотворным влиянием холодной воды и компрессов, приостановивших кровотечение, раненый постепенно приходил в сознание. Он медленно открыл глаза. Помертвелые зрачки что-то искали вокруг.

Вместе с сознанием к нему пришел и страх опасности. Он сделал движение, как бы желая встать.

– Не убивайте меня! – пробормотал он с чрезвычайным усилием, простирая руки вперед, словно собираясь отражать удары невидимых врагов, а затем, собрав все силы, заставил себя выговорить следующую фразу: – Вы – Екатерина Юпшэ… из Сент-Амарена? Меня послала к вам мадемуазель де Лавелин. Он сказала мне, что вы очень добры, что вы поможете мне спрятаться… позднее я вам все объясню.

– Мадемуазель Бланш де Лавелин? – с изумлением переспросила Екатерина. – Дочь губернатора Сент-Амарена, моя благодетельница? Та, которая помогла мне устроиться, купить эту мастерскую? Так вы ее знаете? О, для нее я готова не отступить ни перед какой опасностью! Вы не ошиблись, придя сюда. Здесь вы в безопасности, и тот, кто захочет вырвать вас из этого убежища, должен будет перешагнуть через мой труп!

Раненый пытался заговорить. Очевидно, он хотел еще раз упомянуть имя Бланш де Лавелин, которое оказало такое сильное действие на Екатерину.

Но та жестом приказала ему замолчать.

– Будьте благоразумны, – сказала она ему материнским тоном, – никто не собирается убивать вас! Мадемуазель Бланш будет довольна мной. Вы у патриотки. – Но тотчас она перебила себя, проворчав: – Что это я вздумала ему говорить? Разве австрийцы знают, что такое патриоты? Это – рабы. Вы у друзей, – поправилась она вслух. Нейпперг опять рухнул на пол. Его силы снова истощились. Но он услышал сочувственные слова Екатерины и понял, что спасен. Выражение несказанной радости и признательности осветило его лицо. Он был у друзей, имя Бланш де Лавелин покровительствовало ему, значит, ему больше нечего бояться… В последнем усилии, с полузакрытыми глазами он протянул руку и стал искать своей похолодевшей, бескровной рукой руку Екатерины.

– Хорошо, хорошо! Успокойтесь! Дайте мне сделать для вас все, что нужно, гражданин австриец! – сказала Екатерина, стараясь успокоить его волнение.

Она задумалась и сказала себе:

«Ему было бы лучше, если бы он прилег на кровать. Но у меня не хватит силы дотащить его до кровати. Ах, если бы Лефевр был здесь! Но он что-то не идет! Да и будет ли он?»

Екатерина не докончила своей мысли. Ей впервые пришло в голову, что и Лефевр мог быть теперь таким же недвижимым, как и этот иностранный офицер, мог истекать кровью и находиться при последнем издыхании. И от этой мысли у Екатерины все похолодело внутри.

– Какой ужас – эта война! – пробормотала она.

Но сейчас же энергичный характер взял верх над грустными мыслями, и она подумала:

«Ну вот еще! Лефевр слишком храбр, слишком основателен, чтобы быть вроде этого аристократишки. Мой Лефевр – настоящая ловушка для пуль! Он примет их целую дюжину и даже “уф” не скажет. Не так он скроен, как эти ветрогоны. А еще суются защищать мадам “Вето”, осмеливаются стрелять в народ!»

Она пожала плечами, затем, снова взглянув на раненого, сказала:

– Но он не может остаться так, он, наверное, умрет. Но как быть? Это друг мадемуазель Бланш; я не могу оставить его умирать таким образом. Я должна все сделать, чтобы вернуть ему жизнь.

Вдруг ей пришло в голову:

«Может быть, это жених мадемуазель Бланш? Вот-то чудно будет, если я обвенчаю ее, я, которой она хотела дать приданое! О, я непременно должна спасти этого молодого человека. А тут еще Лефевр не идет! – встревоженно прибавила она, не зная, каким образом перенести австрийца на кровать. Вдруг ей пришла в голову новая мысль: – А ведь и лучше, что Лефевра нет! О, не потому, что он был бы зол или что ему придет в голову упрекнуть меня в спасении аристократа! Когда он узнает, что это друг моей благодетельницы, он ничего не скажет. Да кроме того, французский солдат не знает врагов по окончании сражения, Лефевр это часто говаривал мне. Но он ревнив, как тигр; ему не понравится, что ухаживаю за этим изнеженным аристократом. Он, быть может, начнет раздумывать, как это могло случиться, что молодой человек стал искать убежище прямо у меня. “Для того чтобы искать убежище у тебя, он должен тебя знать!” – вот что он скажет! Правда, я отлично знаю, что ответить ему на это. Но это ничего не значит, я все-таки предпочитаю, чтобы он не видел».

Екатерина снова сделала попытку приподнять юного австрийца, ставшего очень тяжелым.

В этот момент в дверь с улицы постучали.

Екатерина вздрогнула и прислушалась, побледнев больше раненого.

«Кто это может быть? – подумала она. – Прачечная заперта, да никому и в голову не придет явиться с бельем или зайти за чистым в такой день».

На улице послышался стук ружейных прикладов. В то же время раздался стук в дверь с аллеи. Слышались раздраженные голоса:

– Он скрылся сюда. Он здесь спрятался.

Екатерина задрожала.

– Это его ищут! – пробормотала она, сочувственно глядя на раненого, по-прежнему остававшегося без сознания.

За дверями слышались ворчливые голоса. Нетерпеливый ропот толпы свидетельствовал о ее раздражении.

– Да взломаем дверь! – вдруг сказал какой-то голос.

– Как спасти его? – пробормотала Екатерина, а затем, встряхнув умирающего, сказала ему: – Да ну же, гражданин, смелее! Попробуйте встать на ноги.

Раненый открыл глаза и сказал задыхающимся голосом:

– Не могу… дайте мне умереть!

– Ну вот, хорошее занятие «умереть»! – проворчала Екатерина. – Ну, ну! Поэнергичнее, черт возьми! Знайте, что я решила вернуть вас мадемуазель де Лавелин живым во что бы то ни стало. Ей не стоило и посылать вас сюда, чтобы умирать здесь. Ну, подымитесь-ка!.. Вот так! Вот видите, это совсем нетрудно, стоит только захотеть.

Нейпперг шатался, словно пьяный. Екатерина с трудом поддерживала его.

Крики и угрозы на улице раздавались с удвоенной силой. От ударов в дверь дрожали все косяки. Вдруг из общего гула толпы выделился голос, крикнувший:

– Постойте, граждане, пустите-ка меня! Мне-то откроют! – И тот же голос громко закричал: – Катрин, это я! Не бойся, выйди к нам!

– Лефевр! – дрожа, произнесла Екатерина, счастливая, что ее жених здоров и невредим, но испуганная за раненого. – Постой, я бегу отворять! – крикнула она.

– Ну, вот видите, граждане, она откроет! Немножко терпения! Черт возьми! Вы перепугали ее вашей манерой просить о входе, высаживая дверь! – сказал Лефевр громким голосом, чтобы Екатерина могла узнать его голос.

– Вы слышали? – торопливо спросила она раненого. – Они хотят войти… я должна открыть им. Идите!..

– Куда надо идти?

– Попытайтесь влезть по этой лестнице. Я спрячу вас на чердаке.

– Влезть? О, это невозможно. Вы видите, я еле волочу ноги.

– Ну ладно! Туда… в мою комнату!

Екатерина, подталкивая австрийца, заставила его войти в ее комнату и заперла дверь на ключ. Затем, красная, задыхающаяся, довольная, она поторопилась открыть дверь Лефевру и толпе, сказав про себя с выражением радостного удовлетворения: «Теперь он спасен!»

V

Как только засов был откинут, задвижка отперта и дверь открылась, в комнату вошел Лефевр в сопровождении трех-четырех национальных гвардейцев и большой толпы соседей и зевак, среди которых преобладали женщины и дети.

– Однако ты долго не отпирала, милая Катрин, – сказал Лефевр, целуя невесту в обе щеки.

– Господи! Этот шум, крики…

– Да, я понимаю… ты испугалась. Но это стучали патриоты, друзья. Катрин, мы победили по всей линии! Король превратился в простого узника нации, твердыня деспотизма взята. Теперь хозяином Франции является народ!

– Да здравствует нация! – послышались голоса.

– Смерть тиранам! Долой швейцарцев и рыцарей кинжала! – закричали другие из толпы, теснившейся у порога прачечной Екатерины.

– Да, смерть тем, кто стрелял в народ! – громко сказал Лефевр. – Катрин, знаешь, почему к тебе в прачечную ломились с таким ожесточением?

– Нет… Я очень испугалась. Тут поблизости слышались ружейные выстрелы.

– Мы стреляли по аристократу, который бежал из Тюильри, в одного из рыцарей кинжала, которые хотели перебить патриотов. Я поклялся, что если мне попадется один из них, то я заставлю его поплатиться за пролитую кровь наших братьев. И вот мне и моим товарищам, – сказал Лефевр, указывая на сопровождавших его национальных гвардейцев, – удалось напасть на след одного из них. Мы выстрелили в него из ружья, но вдруг на повороте улицы он бесследно исчез. А между тем он был ранен, кровавые следы вели по аллее вплоть до твоей двери, Катрин. И тогда мы подумали, что он укрылся у тебя. – Лефевр осмотрелся по сторонам и затем сказал: – Но его нет, иначе мы видели бы его, да и потом ты бы сказала нам, что он здесь? – Затем, обращаясь к своим товарищам, он продолжал: – Товарищи, нам здесь больше нечего делать. Особенно вам! Вы видите, что аристократа здесь нет. Надеюсь, что вы позволите одному из победителей при Тюильри спокойно обнять свою женушку.

– Жену? О, пока еще нет, Лефевр! – сказала Екатерина.

– Как? Да разве король не свергнут? – воскликнул Лефевр и снова обратился к товарищам: – До свиданья, граждане, до скорого свидания в отряде. Нам надо выбрать капитана и двух лейтенантов и потом священника на приход… конечно, священника-патриота. Старый священник испугался и удрал, оба лейтенанта и капитан убиты швейцарцами, значит, надо заменить их. До свиданья!

Гвардейцы ушли. Зеваки продолжали торчать у дверей.

– Вы что же, друзья мои? – добродушно-ворчливым тоном сказал им Лефевр. – Разве вы не слышали или не поняли? Так чего же вы еще ждете? Аристократа? Так его нет у моей Катрин, это ясно. О, наверное, он свалился где-нибудь недалеко отсюда за углом. У него по крайней мере три пули в груди. Ищите, это – ваше дело! Сам охотник никогда не подбирает дичи.

И он стал попросту выталкивать их за дверь.

– Ладно уж, ладно! Идем, сержант, идем!

– Вовсе не из-за чего толкать людей, – сказал один из зевак и прибавил ироническим тоном: – Точно нельзя было спрятать его у себя в комнате.

Лефевр резко прикрыл дверь и снова подошел к Екатерине, чтобы опять расцеловать ее.

– Я думал, что они никогда не уйдут! – произнес он. – Слышала ты, какие глупости они болтали? Они говорили о комнате, о твоей комнате. Что за идея! Но как ты дрожишь, Катрин! Ну чего ты? Успокойся! Все кончено, займемся теперь друг другом.

Он поймал взор Екатерины, боязливо брошенный на дверь ее комнаты и, невольно направившись прямо к этой двери, хотел ее открыть.

Дверь оказалась запертой. Лефевр остановился, обеспокоенный. Тень подозрения скользнула по его лицу.

– Катрин, – спросил он, – почему эта дверь заперта?

– Да потому… что… мне это так нравится! – ответила Екатерина с явным смущением.

– Это не причина. Дай мне ключ!

– Нет, ты не получишь его.

– Катрин, – крикнул Лефевр, побелев от бешенства, – ты обманываешь меня!.. Там есть кто-то в твоей комнате… наверное, твой любовник. Дай мне ключ!

– Я сказала, что не дам!

– В таком случае я сам возьму его! – И Лефевр, запустив руку в кармашек фартука невесты, взял оттуда ключ и отпер им дверь ее комнаты.

– Лефевр! – крикнула ему Екатерина. – Я предупреждала тебя, что туда войдет только мой муж. Ты хочешь войти насильно, так никогда я не войду туда вместе с тобой.

В ставни прачечной снова постучали. Екатерина пошла отворять. Там оказалось несколько вооруженных солдат национальной гвардии.

– Где сержант Лефевр? – спросили они. – Его требуют в отряд. Говорят, будто его произведут в лейтенанты.

Лефевр вышел из комнаты Екатерины взволнованный, бледный, серьезный. Он тщательно запер дверь, вынул оттуда ключ и вернул его невесте, причем тихонько произнес:

– Ты не сказала мне, что у тебя в комнате лежит мертвец.

– Он мертв? Ах, бедный мальчик! – грустно воскликнула Екатерина.

– Нет, он жив. Значит, это правда? Это не был ухаживатель?

– Дурачок! – ответила Екатерина. – Если бы он был здоров, зачем бы я спрятала его туда? Но ты не выдашь его, по крайней мере? – снова заговорила она с беспокойством. – Хотя он и австриец, но это друг мадемуазель Бланш де Лавелин, моей благодетельницы…

– Особа раненого священна! – произнес Лефевр. – Твоя комната превратилась в госпиталь, а по госпиталю никогда не стреляют! Выходи этого беднягу, спаси его! Я рад помочь тебе уплатить долг той барышне, которая когда-то выручила тебя. Но постарайся, чтобы этого никогда не узнали; это может сильно повредить мне в глазах отряда.

– О, какой ты порядочный! Ты так же добр, как честен! Лефевр, я дала тебе слово. Когда ты захочешь, я буду твоей женой!

– Это будет очень скоро. Однако друзья приходят в нетерпение, я должен идти за ними.

– Сержант Лефевр, вас ждут… сейчас приступят к выборам! – сказал один из гвардейцев.

– Хорошо, хорошо, я иду за вами. Идем, товарищи!

В то время как Лефевр шел в отряд, урны которого заполнялись избирательными записками, Екатерина на цыпочках прошла в комнату, где в легком забытьи, прерываемом приступами лихорадки, спал юный австрийский офицер, которого она приняла как гостя, так как он воспользовался именем Бланш де Лавелин.

VI

Екатерина принесла раненому бульон и немного вина и, так как он проснулся от легкого шума ее шагов, сказала:

– Вот кушайте, вам надо подкрепиться. Вам понадобятся силы, так как нельзя долго оставаться в этой комнате. О, не потому, что я хотела бы прогнать вас! Вы здесь – гость мадемуазель Бланш, это она направила вас ко мне, это она приютила и защитила вас. Но, видите ли, в эту лавочку заходит много разного народа, а ваш вид очень подозрителен. Мои работницы, клиенты скоро пронюхают, что вы здесь, и донос не заставит себя ждать. Господи! Вы стреляли в народ!

Нейпперг сделал жест и медленно произнес:

– Мы защищали короля!

– Толстяка «Вето»? – сказала Екатерина, пожав плечами. – Он сбежал в Национальное собрание… там его не стали искать, он в безопасности, спокоен. Он самым эгоистичным образом предоставил другим погибать, забыв о них так же, как забыл о том красном колпаке, который сорвал с себя двадцатого июня, после того как перед нашими товарищами из предместья Сент-Антуан его украсили удалившиеся патриоты… Ваш «Вето» – ни на что не годный лентяй, которого бездельница-жена водит за нос и приведет… вы знаете куда? Под выстрелы народа! О, это с ним случится наверняка! Но зачем же вы, иностранец, вмешались в эту сумятицу? – спросила она после некоторого молчания. – Вы ведь сказали, что вы австриец?

– Как лейтенант лейб-гвардии ее величества я нес известные обязанности перед королевой…

– Перед австриячкой! – проворчала Екатерина. – Так, значит, вы за нее сражались? Да какое вам дело до наших раздоров?

– Я хотел умереть! – ответил молодой офицер с удивительной простотой.

– Умереть! В ваши-то годы? За короля? За королеву? Тут должны быть другие причины, молодой человек, – заметила Екатерина добродушно-шутливым тоном. – Извините меня за нескромность, но когда человек в двадцать лет умирает за людей, которых не знает, сражается с людьми, против которых не может ничего иметь, то… он, очевидно, влюблен. А? Я угадала?

– Да, вы угадали, моя добрая покровительница!

– Ей-богу, это нетрудно отгадать! Хотите, я даже скажу вам, в кого вы влюблены! Держу пари, что в мадемуазель Бланш Лавелин. Я не требую от вас признания, – поспешила прибавить Екатерина, заметив беспокойство на лице раненого, – дальнейшее не касается меня; к тому же мадемуазель Лавелин вполне достойна быть любимой.

Граф Нейпперг приподнялся и воскликнул:

– Да… моя дорогая Бланш добра и прекрасна! Ах, если я умру, передайте ей, что я умирал с ее именем на устах и с мыслью о ней и о…

Молодой человек сдержал готовое сорваться с уст признание.

– Вы не умрете, – сказала Екатерина ободряющим тоном, – разве умирают в ваши годы, да еще влюбленные?! Вы должны жить для мадемуазель Бланш, которую вы любите и которая, по всей вероятности, любит вас; вы должны жить еще и для той особы, которую хотели только что назвать. Это, вероятно, ее отец, маркиз Лавелин? Он прекраснейший господин… я видела его раза два-три там, в нашем родном Эльзасе.

Услыхав имя маркиза, Нейпперг сделал движение, которое можно было принять за выражение презрения и гнева.

«Кажется, они не слишком большие друзья, – подумала Екатерина, – надо принять это к сведению и не говорить больше о нем. Вероятно, отец Бланш противился их браку. Бедная барышня! Так вот из-за чего этот молодой человек искал смерти».

Она участливо вздохнула и, поправив подушку под головой больного, сказала:

– Я слишком много болтаю… быть может, вы желаете отдохнуть? Это для вас полезно, лихорадка уменьшится.

Больной слегка тряхнул головой.

– Говорите еще о ней, говорите о Бланш, – попросил он, – в этом мое облегчение.

Екатерина улыбнулась и принялась рассказывать о Бланш, которая выросла у нее на глазах, так как сама она родилась на небольшой ферме близ замка вельможи Лавелин. Маркиз служил при дворе и потому большую часть года отсутствовал дома. Бланш воспитывалась при матери и вела вполне деревенский образ жизни, бегая по лесам и полям, прыгая через рвы и заборы. Она не была горда и запросто беседовала с крестьянами, часто заходила на ферму и очень благосклонно относилась к маленькой Екатерине. Когда маркиз вызвал в Версаль жену и дочь, Екатерина и еще три крестьянские девушки были отправлены в качестве прислуги при маркизе де Лавелин и ее дочери, причем Екатерина несла обязанности прачки. Так прошло несколько счастливых лет ее жизни, пока не умерла госпожа Лавелин. Вскоре после того маркиз получил дипломатическое поручение в Англию и увез свою дочь в Лондон. Уезжая, Бланш захотела обеспечить Екатерину и приобрела для нее прачечную, где она и сейчас находится. Ах, мадемуазель Бланш – добрейшее создание и достойна любви!

Не успела Екатерина кончить свой рассказ и самыми лестными похвалами осыпать свою благодетельницу, как постучали в дверь.

«Неужели это Лефевр так рано возвратился со своими товарищами?» – подумала встревоженная Екатерина.

– Не беспокойтесь! – обратилась она к Нейппергу, который стал прислушиваться. – Если Лефевр один, то нет никакой опасности, если же он с товарищами, я с ними поговорю и удалю их. Подождите меня и не бойтесь ничего!

Она пошла открывать дверь несколько смущенная. Но каково было ее удивление, когда она увидела молодую женщину, очень испуганно и торопливо вошедшую и сказавшую ей:

– Он здесь, не правда ли? Мне говорили, что видели человека, который с трудом дотащился сюда. Жив он еще?

– Да, мадемуазель Бланш, – ответила Екатерина, узнав в этой взволнованной женщине дочь маркиза де Лавелина, – да, он здесь, в моей комнате; он жив и все время говорит только о вас! Хотите взглянуть на него?

– Ах, моя милая Катрин, какая счастливая мысль пришла мне в голову указать ему твой дом как самое надежное убежище! – При этом мадемуазель Лавелин схватила руку Екатерины и, с чувством благодарности горячо пожав ее, сказала: – Проводите меня к нему!

Неожиданное появление Бланш произвело на раненого чрезвычайно сильное впечатление; он чуть не вскочил с постели, на которую с таким трудом Екатерина уложила его. Обеим женщинам пришлось употребить все усилия, чтобы удержать его.

– Гадкий, – произнесла Бланш своим мягким голосом, – ты, оказывается, хотел умереть?

– Жизнь без тебя была бы слишком тягостна мне. А мог ли представиться более удобный случай, как умереть в сражении, со шпагой в руке, с улыбкой идти навстречу славной и красивой смерти?

– Неблагодарный! Ты должен был жить для меня!

– Для тебя? Разве ты не была потеряна для меня? Ведь ты собиралась покинуть меня навсегда!

– Этот ненавистный брак не был еще заключен; простая случайность могла расстроить его, нужно было надеяться!

– Ты сама сказала мне, – заметил Нейпперг, – что нет никакой надежды. Сегодня, десятого августа, ты должна была стать женою другого и назваться баронессой Левендаль; так решил твой отец, и ты не протестовала!

– Ты отлично знаешь, что все слезы, все мольбы были напрасны. Моему отцу грозило полнейшее разорение из-за барона Левендаля, этого бельгийского миллионера, который одолжил ему значительную сумму и теперь требовал немедленной уплаты или моей руки. Отцу ничего не оставалось, как согласиться на это требование.

– Твой отец избрал самый легкий способ оплаты своих долгов!

– Друг мой! Отцу неизвестно, насколько серьезна наша любовь, он ничего не знает, решительно ничего! – повторила Бланш с возрастающей настойчивостью.

Во время этого разговора двух влюбленных Екатерина из деликатности ушла в мастерскую, чтобы не мешать их интимной беседе.

В болезненном волнении глядя на Бланш, Нейпперг возразил:

– Да, они ничего не узнают, потому что я исчезну. Моя смерть водворит полное спокойствие, предаст все полному забвению. Но, к сожалению, народные пули не захотели уложить меня, и придется все начать снова! Впрочем, удобный случай не преминет представиться в ближайшем будущем; война объявлена, я пойду сражаться в рядах королевской армии, и если смерть не захотела меня принять под обломками Тюильри, то примет на берегах Рейна.

– Ты не сделаешь этого!

– Кто может помешать мне? Впрочем, позвольте спросить, Бланш! Сегодня десятое августа, день, назначенный для вашего бракосочетания; как же это случилось, что вы здесь, когда ваше место там, подле вашего супруга? Оглашение в церкви уже сделано… чего же вы медлите? Спешите осчастливить барона Левендаля и покрыть долги маркиза. Вероятно, сражение помешало совершению обряда; но теперь выстрелы прекратились, набатный колокол умолк, свадебный звон может свободно раздаваться. Оставьте меня, я хочу умереть все равно здесь или в другом месте, сегодня или завтра – безразлично!

– Нет-нет, ты должен жить! Для меня… для нашего ребенка, – воскликнула Бланш, бросаясь к Нейппергу и страстно обнимая его.

– Наш ребенок? – пробормотал раненый.

– Да, наш милый маленький Анрио! Ты не имеешь права умереть! Твоя жизнь не принадлежит только тебе одному!

– Наш ребенок! – с грустью повторил Нейпперг. – А твой брак?

– Он еще не заключен, еще есть надежда.

– Правда? Ведь ты еще не баронесса Левендаль!

– Нет и, быть может, никогда ею не буду!

– Объясни мне все это, – произнес раненый с лихорадочной болезненностью.

– Когда мы расстались, как нам казалось, навеки, – начала Бланш, – и ты известил меня, что идешь в ряды защитников Тюильри, то есть, другими словами, идешь на смерть, у меня в глубине души все же таилась надежда; вот почему я и указала тебе на Катрин как на ту, которая могла бы дать тебе надежное убежище в случае, если бы тебе удалось уйти из Тюильри. Кроме того, у меня была также надежда снова встретиться с тобой.

– Ты надеялась на это? А между тем ты повиновалась отцу и согласилась сделаться женой этого Левендаля.

– Да, но что-то вселяло в меня уверенность, что эта свадьба будет отложена.

– И что же, действительно так случилось?

– В предместьях поднялось восстание. Мой отец объявил, что в назначенный день свадьба не может состояться. Тогда барон Левендаль предложил отложить свадьбу на три месяца, до шестого ноября.

– А, барон, видимо, не слишком спешит!

– Будучи взволнован событиями и боясь успеха революции, Левендаль уехал вчера из Парижа раньше, чем была закрыта застава. Он отправился в свое имение близ Жемапа, на границе Бельгии; это место он предназначил для празднования этой нелепой свадьбы.

– И ты поедешь в Жемап?

– Мой отец, также испуганный событиями, решил отправиться в замок барона. Он предполагает, что мы тронемся в путь, как только проезд станет свободным.

– И ты поедешь с ним?

– Да, я поеду с ним. Но будь спокоен, я знаю что мне предпринять. Никогда я не выйду замуж за барона.

– Ты клянешься мне в этом?

– Клянусь!

– Но откуда явится у тебя решимость в Жемапе, если здесь ее не было у тебя?

– Перед своим отъездом барон получил мое письмо, которое я написала ему со слезами. Я подкупила его слугу, и тот должен был передать письмо не раньше, чем они проедут заставу.

– Значит, он знает?

– Он знает правду. Он знает, что я люблю тебя и что наш маленький Анрио не может иметь иного отца, кроме тебя.

– О, моя обожаемая Бланш, моя дорогая жена! Я боготворю тебя, ты возвращаешь мне жизнь. Мне кажется, что силы вернулись ко мне и я снова могу сражаться с революционным сбродом.

Нейпперг в порыве увлечения сделал такое резкое движение, что повязка, покрывавшая рану, соскользнула, рана открылась и кровь хлынула струей. Он громко вскрикнул. Екатерина прибежала на помощь. Обе женщины занялись перевязкой, и наконец им удалось остановить кровь.

Нейпперг впал в обморочное состояние.

Лишь спустя некоторое время он пришел в себя и первые его прерывистые слова выдали их секрет.

– Бланш, я умираю, береги нашего малютку! – прошептал он.

Это открытие поразило Екатерину.

«У мадемуазель Бланш есть ребенок», – подумала она, а затем обратилась к молодой женщине, стыдливо потупившейся, и сказала:

– Не бойтесь ничего! То, что я сейчас узнала, в одно ухо вошло, в другое вышло. Если я понадоблюсь вам когда-нибудь, то знайте, что я принадлежу вам всецело. Не смущайтесь!.. Дети – это случайность, которая появляется у всех любящих друг друга людей. А сколько лет вашему херувиму? Он, наверное, очень мил.

– Ему скоро три года.

– А как зовут его?

– Анри, но мы зовем его Анрио.

– А я увижу его когда-нибудь?

Бланш де Лавелин задумалась, а затем промолвила:

– Послушай, моя милая Катрин! Ты могла бы оказать мне большую услугу… окончив таким образом то, что ты так хорошо начала, оказав помощь графу Нейппергу.

– Говорите, что нужно сделать?

– Мой сын находится в окрестностях Парижа, в предместье Версаля, у одной хорошей женщины, бабушки Гош.

– Старушку Гош я знаю! Ее сын – приятель Лефевра, моего возлюбленного, или, вернее, моего мужа, так как я собираюсь выйти замуж за Лефевра и у меня тоже будет маленький Анри… много маленьких Анри.

– Поздравляю тебя! Ты, значит, можешь посетить бабушку Гош?

– У меня даже есть поручение к ней от ее сына, Лазаря, который служил во французской гвардии вместе с Лефевром; они вместе брали Бастилию. А что нужно передать гражданке Гош?

– Ты передашь ей деньги и это письмо, – сказала Бланш, подавая Екатерине кошелек и письмо. – Затем ты возьмешь ребенка и привезешь его ко мне. Не слишком ли много я потребовала от тебя, Катрин?

– Только-то? Вы хорошо знаете, что если бы вы послали меня взять Тюильри, в случае если бы швейцарцы снова явились, то и это я сделала бы для вас! Разве не вам обязана я тем, что смогла приобрести эту лавчонку и скоро стану гражданкой Лефевр? Требуйте от меня большего, этого недостаточно! А когда я вывезу крошку из Версаля, что тогда нужно делать?

– Привези его ко мне.

– Куда?

– В замок Левендаля, близ деревни Жемап. Это на границе Бельгии. Тебе удастся увезти Анрио?

– Для вас я рискну всем! А когда должна я доставить вашего малютку в Жемап?

– Не позже шестого ноября.

– Хорошо, будет сделано. Лефевр устроит мой отъезд; к тому же мы тогда уже будем повенчаны и, быть может, он поедет со мной. Возможно, что и там будут сражаться!

– Дай обнять тебя, Катрин! Чем я могу вознаградить твою услугу? Итак, в Жемап!

– В Жемапе мы встретимся шестого ноября!

Затем Бланш указала на Нейпперга и сказала:

– Он спит, я побуду с ним. Иди, Катрин, занимайся своим делом; мы, должно быть, очень мешаем тебе.

– Располагайтесь как у себя дома, я уже говорила вам. Но тише, он, кажется, просыпается, – указала Екатерина на раненого, который медленно стал открывать глаза. – Ну, я пойду, не буду мешать вам; у вас, наверное, есть о чем поговорить!

– Ты уходишь? Ты оставляешь меня одну?

– Я ненадолго; отнесу только белье здесь неподалеку. Никому не открывайте дверей! До скорого свидания!

VII

В то время как граф Нейпперг и Бланш Лавелин, находясь в приятном одиночестве, обменивались планами на будущее и говорили о своем ребенке, Екатерина взяла корзину, наполненную бельем, и собралась уходить. Пусть влюбленные поболтают – они не рассердятся на ее отсутствие, тем более что и так все утро у нее было потеряно. Конечно, не каждый день завоевывают Тюильри, но все же надо было наверстать потерянное время. Екатерина размышляла о всех событиях, происшедших в последнее время. Отныне на ее душе была новая забота. Нейпперг очень одобрил доверие Бланш, поручившей Екатерине забрать маленького Анрио у старухи Гош, которая воспитывала его в Версале, и препроводить в Жемап. Со временем, когда Нейпперг выздоровеет, он заберет мать своего ребенка, не обращая внимания на гнев маркиза Лавелина и готовый снести голову барону Левендалю, если бы то понадобилось для освобождения Бланш.

Екатерина, отправляясь в путь, думала: «Лефевр находится в своем отряде, где происходят выборы. Он не вернется, прежде чем будут объявлены результаты выборов новых офицеров, а это займет добрых два часа. Там голосуют долго… много там таких говорунов, как мой Лефевр! Тем временем я успею сбегать к капитану Бонапарту».

При воспоминании о своем клиенте, худом, изнуренном артиллерийском офицере, она улыбнулась.

«Нельзя сказать, чтобы у моего капитана было слишком много рубашек, и эти будут для него нелишними! – подумала она и, вздохнув, прибавила: – Собираясь стать гражданкой Лефевр, я не хочу остаться в долгу у капитана Бонапарта… пусть лучше он мне будет должен. На всякий случай возьму с собой и счет; если он спросит, подам его, а если нет – и так обойдется… я никогда не осмелюсь требовать от него уплаты долга. Бедный малый, вот-то работник! Ученый! Всегда за письмом или чтением. Печальная молодость! Как будто уж не найдется времени и для чего-нибудь другого!» – подумала она с легким раздражением, надув губки и опуская в карман счет капитана Бонапарта.

Затем она отправилась в гостиницу «Мец», принадлежавшую Можару, где жил скромный артиллерийский офицер, занимая простенькую комнатку на третьем этаже, под номером 14.

Молодость этого человека, впоследствии великого и рокового, именем которого был наполнен целый век и слава которого еще и до сих пор окрашивает в багровый цвет наш горизонт, проходила без каких бы то ни было чрезвычайных или выдающихся событий. Случаю угодно было открыть в нем недюжинные способности и дать возможность проявить гений, создавший чудесную славу. Ребенком и юношей Бонапарт не обращал на себя ничьего внимания. Никто не мог бы предсказать его судьбу и даже подумать о его будущей славе. В первые учебные годы он был бедным, застенчивым, работящим, гордым и немного угрюмым юношей. Он сильно бедствовал, а это заставляло его уединяться. Обладая живым темпераментом, он выбивался из сил, чтобы выйти из тяжелого положения.

Отец Наполеона, Карло Бонапарте, по профессии адвокат, происходил из древнего тосканского рода, переселившегося еще два века тому назад в Аяччо. Его предки были достойными представителями своего рода. Карло Бонапарте был одним из самых пылких приверженцев Паоли, замечательного корсиканского патриота. Он принужден был подчиниться французам, когда Паоли покинул остров. Хотя Карло Бонапарте как член административного совета Корсики и занимал видное положение, но всегда сильно нуждался в деньгах. Единственным средством к существованию у него было небольшое поместье с виноградником и оливковым садом, дававшее едва 1200 ливров дохода и требовавшее такого же расхода. Позже, во время восстания на Корсике, его материальное положение еще более ухудшилось, доведя его до полной нужды.

Его жена, Летиция Рамолино, родившаяся 24 августа 1749 года, была красивой женщиной с правильными чертами лица и профилем античной камеи. Впоследствии она проявила необычайную твердость духа, чуткость и тонкое понимание. В качестве государыни-матери находясь на троне рядом со своими сыновьями, властителями Европы, она была скромна в расходах и не тратила всей полагавшейся ей суммы. Однажды в ответ на упрек Наполеона она ответила:

– Я экономлю для вас, дети мои, на тот случай, когда вы будете нуждаться.

По некоторым источникам, Наполеон Бонапарт родился от Карло и Легации 15 августа 1769 года, он был вторым их сыном. По другим, более верным сведениям, Жозеф, родившийся в Аяччо, был вторым сыном, колыбелью же Наполеона, родившегося 7 января 1768 года, является Корт. В бриеннской военной школе существует метрическое свидетельство юного Наполеона, в котором временем его рождения указано 15 августа 1769 года. По другим источникам, эта неточность возникла позже. Главные объяснения этому можно найти в свидетельстве о браке Бонапарта с Жозефиной. Говорят, что Жозефина из кокетства убавила свой возраст на четыре года, а Бонапарт, желая будто бы сгладить разницу лет, прибавил себе два года. Весьма возможно, что он из любезности не назвал своих настоящих лет, а потом, в свидетельстве о гражданском положении, родители не изменили его показаний. Настоящая же причина уменьшения лет, вернее всего, зависела от возраста, требовавшегося для поступления в военную школу в Бриенне. Наполеону было больше десяти лет, то есть больше предельного возраста. Поэтому родители, дав ему метрику Жозефа, который был моложе на два года и к тому же не чувствовал склонности к военной службе, предоставили таким образом Наполеону возможность поступить в военную школу.

Два обстоятельства воздействовали на его ум и закаливали его характер; с одной стороны – политические перевороты в родной стране, с другой – семейные бедствия. Гражданская война и нужда родительского очага закалили его душу и вместе с тем омрачили его детство.

Поступая в школу в Бриенне, Наполеон был серьезен, а окончив ее, был печален и озлоблен. Товарищи смеялись над его итальянским произношением и над странным именем Наполеон; его прозвали «Palle-au Nez». Над его бедностью глумились, а известно, сколь жестоки детские шутки и какие глубокие раны причиняют они своим жертвам!

Наполеон хорошо учился и особенно преуспевал в математике. В играх он редко принимал участие; любил только зимой играть в снежки, где при штурмах ледяных крепостей на школьном дворе оказывался великолепным стратегом. Так незаметно прошли первые годы детства Наполеона.

В школе он сошелся с Буррьеном, будущим казнокрадом, впоследствии личным секретарем Наполеона, отплатившим за благодеяния и снисходительность своего друга, ставшего императором, тем, что вышучивал и клеветал на него в своих мемуарах, подкупленный полицией во времена Реставрации.

Из Бриенна Наполеон перешел в военное училище, где продолжал страдать от мелких уколов самолюбия и насмешек над его бедностью. Не имея денег, он не мог принимать участие в дорогостоящих удовольствиях своих сверстников; ему приходилось держаться в стороне, как парии. Постоянное одиночество в тот период жизни, когда велика потребность в дружеском общении, развило в нем, по всей вероятности, те бесстрашность и безжалостность, которые придали ему облик закаленного, как бронза, человека.

1 сентября 1785 года у Наполеона умер отец, тридцати девяти лет от роду, вследствие рака желудка. Это совпало с моментом его назначения младшим лейтенантом в роту бомбардиров, в полк, находившийся в Валенсе. В свободное от занятий время он писал историю Корсики; вступая в свет, брал уроки танцев у профессора Дотеля и ухаживал за полковыми дамами, которых встречал в салоне госпожи Коломбье. Внезапно его полк перевели в Лион, потом в Дуэ. Наполеон получил отпуск и отправился повидаться с родными в Аяччо. Затем он отправился в Париж, где остановился в гостинице «Шербург», на улице Сент-Оноре, и оттуда получил приказ к 1 мая 1788 года явиться в свой полк, стоявший в Осоне.

От усиленных трудов, лишений и плохого питания – из-за отсутствия денег он обходился одним только молоком – Наполеон заболел.

Чтобы помочь матери, оставшейся вдовой с восемью детьми, он взял к себе младшего брата, Людовика, и жил с ребенком, урезая себя во всем, на девяносто два франка пятнадцать сантимов в месяц.

Две темные, холодные конурки с жалкой мебелью составляли жилище. В одной комнате стояли убогая кровать, чемодан, наполненный бумажным хламом, соломенный стул и простой некрашеный деревянный стол. Там спал и работал будущий владелец дворца Тюильри и Сен-Клу. Во второй конурке, на матраце, брошенном прямо на пол, спал будущий король Голландии. Слуги у них, конечно, не было. Бонапарт сам чистил себе сапоги и одежду, готовил обед.

Наполеон намекнул однажды на это тяжелое время своей жизни в присутствии одного чиновника, жаловавшегося на скудость своего жалованья.

– Я хорошо знаю это, – сказал он. – Когда я имел честь быть подпоручиком, я завтракал сухим хлебом; но моей бедности никто не видел; в обществе я не позорил своих товарищей. Бедность делает человека целомудренным и не располагает к любви.

В этот период времени Бонапарт относился к женщинам весьма отрицательно и нередко высказывал такого рода суждения: «Любовь вредит обществу и личному счастью людей; наконец, любовь приносит больше зла, чем добра». Насколько эти суждения были искренни, неизвестно; быть может, это не более как утешение голодной лисы, смотрящей на недосягаемый виноград.

Добрая Екатерина, стирая белье своего клиента, чувствовала к нему некоторое расположение. Это было еще до ее встречи с Лефевром. Однако она успела убедиться, что и в Париже, как в Осоне, Бонапарт держался своих строгих философских воззрений.

Получив чин поручика, Бонапарт был переведен в четвертый артиллерийский полк и возвратился в Валенс в сопровождении брата Людовика. Там он снова зажил замкнутой жизнью и много занимался. Тем временем загоралась заря революции. Наполеон оказался горячим приверженцем идей свободы и народной эмансипации и стал везде выступать как революционер. Он говорил, писал, агитировал, записался в члены клуба конституционалистов и даже стал секретарем этого общества. Он казался искренне убежденным. Этот необыкновенный человек мог увлекаться различными точками зрения, мог казаться верующим и заставлял других верить в себя.

В октябре 1791 года Наполеон попросил трехмесячный отпуск под предлогом свидания с родными и поправки здоровья и отправился на Корсику. Там, в своей среде, он приобрел приверженцев и добился звания начальника батальона национальной гвардии в Аяччо. Это назначение дало ему авторитет, известную общественную силу, и он с пылом отстаивал свои убеждения.

Его главным противником был Мариус Перальди, принадлежавший к очень влиятельному роду.

Бонапарт с лихорадочной поспешностью вербовал приверженцев своей партии. Жители Аяччо разделились на два лагеря. Члены учредительного собрания, посланные от центрального управления, одним своим присутствием могли повлиять на число избирательных голосов и одержать победу.

Представитель правительства, Мюратори, остановился у Мариуса Перальди. Это имело огромное значение при подаче голосов среди конкурентов Бонапарта. Известно, какой вес имела официальная поддержка на Корсике.

Друзья Бонапарта, не имевшие возможности отразить этот удар, считали победу Перальди неминуемой. Но пылкий и упорный молодой революционер не отчаивался. Он собрал несколько наиболее надежных друзей и вечером, когда Перальди ужинал, толпа вооруженных людей ворвалась в его столовую. Прицелясь в присутствующих, они потребовали, чтобы Мюратори встал и пошел в дом Бонапарта под конвоем двух вооруженных людей.

Чиновник был ни жив ни мертв. Бонапарт вышел к нему, как будто не зная, каким образом попал к нему его гость, приветливо протянул ему руку и сказал:

– Милости просим! Я желал бы, чтобы вы чувствовали себя свободным: ведь вы не у перальдийцев. Садитесь поближе к очагу, мой милый комиссар!

Так как конвой с ружьями наготове стоял еще у дверей в ожидании приказаний Бонапарта, то Мюратори сел скрепя сердце и не заикался даже о возвращении к Перальди.

На следующий день Бонапарт был избран командиром национальной гвардии в Аяччо.

Назначение Бонапарта командиром действующей армии не было вполне законно. Но время было революционное. Случись это в другое время, он мог бы жестоко поплатиться. Он действительно продлил свой отпуск сверх положенного срока. Причинами, побудившими Наполеона остаться во главе корсиканского войска, где он получил чин подполковника, не были ни честолюбие, ни политическое увлечение; его гений не мог бы удовольствоваться небольшим, бедным островом. На Корсике его удержал вопрос материальный, который в ту пору его жизни был крайне острым, а он всегда поступался своими интересами в пользу семьи.

В национальной гвардии он получал жалованья 162 ливра в месяц, то есть вдвое больше оклада поручика артиллерии. С этой суммой он мог быть поддержкой для своей многочисленной семьи и воспитывать брата Людовика.

Нужно заметить, что, командуя батальоном в Аяччо, Наполеон не дезертировал, как то утверждали. В то время служба в национальной гвардии считалась действительной службой.

Бонапарт в свое оправдание сослался на разрешение фельдмаршала Росси, данное ему в ожидании выяснения его положения, согласно декрету Национального собрания от 17 декабря 1791 года, которым офицерам действительной службы разрешалось служить и в рядах национальной гвардии. Но Бонапарт был смещен полковником Мальяром и явился в Париж для объяснения своего поведения и защиты своего дела перед военным министром.

Он надеялся реабилитировать себя; а пока в ожидании декрета жил в Париже в одиночестве и нужде. Обедал он обычно не у себя в гостинице, а в городе, в семье Пермон, которую он знал еще в Валенсе и дочь которых вышла затем замуж за Жюно и сделалась герцогиней д'Абрантэс. Позже Бонапарт думал сам жениться на госпоже Пермон, которая осталась вдовой и имела некоторое состояние.

Несмотря на свою бережливость, Наполеон имел в это время долги; за обеды он был должен пятнадцать франков и, как мы уже знаем, своей прачке Екатерине Сан-Жен – сорок пять франков.

У него были странные знакомства; он ежедневно общался с Жюно, Мармоном и Буррьеном. Все трое, как и он, были преисполнены надежд, но всегда нуждались в деньгах.

Утром 10 августа Бонапарт проснулся под звуки набата и побежал как простой зритель к Фовле, старшему брату его приятеля, Буррьена, который держал кассу ссуд и торговал старыми вещами на площади Карусель. Наполеону нужны были деньги, и он не желал терпеть какие бы то ни было убытки от революции; он заложил у Фовле свои часы и получил за них пятнадцать франков.

Из лавки ростовщика Бонапарт наблюдал за всеми перипетиями борьбы. Лишь в полдень, когда победа была одержана народом, он смог выйти на улицу и отправиться домой. Он шел медленно, в задумчивости, опечаленный видом трупов и полный отвращения к запаху крови.

Еще много лет спустя «великий мясник Европы», забыв все кровавые ужасы своего народа и груду трупов, сопровождавших его победоносный путь, вспоминал об этом ужасном зрелище. На острове Святой Елены он испытывал негодование и волнение, вспоминая неисчислимые жертвы швейцарцев и «рыцарей кинжала», которые попадались ему по дороге в свою квартиру в то памятное кровавое утро 10 августа.

VIII

Таков был человек, еще не известный и таинственный, к которому Екатерина Лефевр пришла в его маленькую комнату, где он с нетерпением поджидал капризную богиню счастья, все еще не решившуюся постучаться в его дверь. Казалось, все было против Наполеона. Ничто не удавалось ему, его преследовало несчастье. Вернувшись с площади Карусель в кровавое утро 10 августа, он старался в работе найти успокоение, рассеять свои заботы и забыть трагическое зрелище, которое он наблюдал из лавочки ростовщика.

Он развернул географическую карту и принялся внимательно изучать южные области, побережье Средиземного моря, Марсель и в особенности тулонский порт, где сильна была роялистская реакция и которому грозил английский флот. Время от времени он отодвигал от себя карту и, опустив голову на руки, погружался в мечты.

Пылкое воображение Наполеона разгоралось… Как при путешествии по пустыне, он видел перед собой чудесные, феерические миражи. Взятые города, в которые он въезжал победителем, верхом на белом коне, среди ликований толпы и приветствий солдат. Обстреливаемый картечью мост, по которому он шел со знаменем в руке, увлекая за собою войско и оттесняя неприятеля. Странные всадники в богатых, шитых золотом костюмах размахивали вокруг него и над ним палашами и, вдруг останавливаясь, бросали оружие и склоняли головы в тюрбанах перед его палаткой… Потом он, торжествуя, медленно проезжал среди груд тел побежденных в далеких, разнообразных странах. Палящее южное солнце жгло его голову, снег далекого севера осыпал его плащ. Праздники, процессии, торжества… Короли покоренные, униженные, королевы, предлагающие ему свою любовь… опьянение, слава, апофеоз. Этот фантастический сон рассеивался и снова начинался, чтобы снова рассеяться, и Наполеон охлаждал пылающий лоб ладонями.

Открыв глаза, Наполеон увидел убогую и банальную обстановку своей комнаты, и этот вид вернул его к грустной действительности. Горькая улыбка скользнула по его губам; здравый смысл одержал верх над мечтами. Наполеон сознавал, что настоящее плохо, а в будущем приходилось ждать еще худшего.

Положение было отчаянное, и не представлялось никакого выхода из него. У Бонапарта не было ни денег, ни места. Военный министр оставался глух к его просьбам; друзья отсутствовали, и не было надежды на какую бы то ни было протекцию. Все честолюбивые замыслы погибли при столкновении с суровой жизнью; проекты рухнули, подобно карточным домикам.

Холод разочарования охватил душу Наполеона.

«Что предпринять?» – невольно возникал вопрос.

Как-то проходя по одной из новых улиц, Бонапарт увидел дома, и ему пришла мысль нанять один из них и устроить меблированные комнаты. Он подумывал также и о том, чтобы совсем покинуть Францию и поступить на службу в турецкие войска.

Несмотря на безотрадную действительность, какая-то смутная надежда шевелилась в душе Наполеона и заставляла сильнее биться его сердце. Он снова брался за изучение топографии бассейна Средиземного моря; он искал на карте места, где вскоре раздастся грохот пушек. О, если бы он мог быть там, где будут громить англичан, защищая интересы французской нации!

Чтобы победить отчаяние, все сильнее охватывавшее его сердце, Наполеон постарался отогнать от себя неприятные мысли и совершенно погрузился в работу.

Два легких удара в дверь заставили Бонапарта поднять голову. Он вздрогнул, и смутная тревога закралась в его душу. Самые храбрые люди, не имея никаких средств к существованию, пугаются при внезапном появлении постороннего человека. Они смело смотрят в глаза смерти, но трусливо дрожат при мысли, что может явиться кредитор с требованием уплаты долга.

Снова раздался стук в дверь, на этот раз более сильный, чем первый.

«Это, вероятно, Можар явился со счетом», – подумал, краснея, Бонапарт.

– Войдите! – пригласил он.

Прошла минута, но никто не показывался.

– Войдите же! – нетерпеливо повторил Наполеон.

«Нет, это не хозяин гостиницы, – продолжал размышлять Бонапарт. – Жюно или Буррьен тоже не ждали бы так долго. Кто же может прийти сегодня?»

Наполеон не привык к посещениям и теперь смотрел на дверь скорее с любопытством, чем с тревогой.

Наконец дверь открылась, и в комнату вошел молодой человек в форме пехотинца. Его красивое, нежное лицо отличалось свежестью, а большие черные глаза выражали энергию. На одном рукаве блестела новая нашивка, обозначавшая, что молодой солдат имеет чин унтер-офицера.

– Что вам угодно? – резко спросил Бонапарт. – Вы, очевидно, ошиблись адресом.

– Я имею честь говорить с капитаном артиллерии Бонапартом, не правда ли? – спросил молодой человек, отдавая честь.

– Да, я Наполеон Бонапарт! – ответил капитан. – Что вам угодно?

– Мое имя Ренэ! – с некоторой заминкой проговорил маленький солдат.

– Ренэ? – удивленно повторил Бонапарт, разглядывая незнакомца таким острым взглядом, точно желал проникнуть в глубину его души.

– Да, Ренэ! – более уверенным тоном подтвердил солдат. – В батальоне машенских добровольцев, где я состою на службе, меня называют также Красавчик Сержант.

– Вы вполне заслуживаете это прозвище, – улыбаясь, заметил Наполеон, – вы слишком изящны, слишком кокетливы для солдата…

– Подождите высказывать обо мне свое мнение, капитан, до того дня, когда увидите меня в бою, – смело прервал Бонапарта молодой воин.

Наполеон грустно вздохнул и пробормотал:

– Удастся ли мне когда-нибудь быть на поле сражения? Однако скажите, что вам нужно от меня, чем я могу быть вам полезен?

– Вот в чем заключается моя просьба, капитан, – начал Ренэ, – мой батальон под командой Борепэра…

– Ах, я знаю, это храбрый и энергичный воин, – перебил солдата Бонапарт. – Где же теперь ваш батальон? – с интересом спросил он, не переставая пристально вглядываться в сержанта, который поражал своей девичьей застенчивостью и нежными чертами лица.

– В Париже, – ответил сержант, – но только всего несколько дней! Мы пришли из Анже и теперь хлопочем о том, чтобы нам предоставили честь первыми перейти границу… Нас посылают на помощь Вердену.

– Это прекрасно! Как вы счастливы, что имеете возможность сражаться! – со вздохом воскликнул Наполеон. – Однако скажите же наконец, что вам от меня угодно?

– У меня есть брат Марсель, капитан, – застенчиво проговорил сержант.

– Вашего брата зовут Марсель? – недоверчиво спросил Бонапарт.

– Да, Марсель Ренэ, – смутившись, поспешил ответить солдат, потупясь под инквизиторским взглядом капитана. Мой брат – доктор… Его командировали как полкового лекаря в четвертый артиллерийский полк в Валенсе.

– Мой полк, или, вернее, мой бывший полк! – воскликнул Наполеон.

– Да, капитан. Я узнал от национальной гвардии, с которой столкнулся сегодня при сражении в Тюильри, что вы в Париже. Мне, между прочим, сообщил об этом Лефевр, который знает вас.

– Ах, Лефевр, это чудесный малый, – прервал сержанта Бонапарт, – да, да, я тоже знаю его. Что же сказал вам Лефевр?

– Что вы могли бы оказать протекцию моему брату, попросив командующего войсками перевести его. Одним словом, мне хотелось бы, чтобы Марселя отозвали из артиллерийского полка, который находится в Валенсе, и перевели в северную армию.

Бонапарт глубоко задумался, не спуская взгляда с красивого сержанта, который смущался все больше и больше. По-видимому, он хотел поскорее отделаться от тяготившей его просьбы и торопливо говорил, время от времени робко запинаясь.

– Марсель был бы таким образом со мной, – продолжал сержант, – я не потерял бы его из виду, мы были бы с ним вместе и, если бы его ранили, я мог бы ухаживать за ним; может быть, даже спасти от смерти! О капитан, окажите нам обоим эту огромную услугу! Если мы будем вместе, то оба станем благословлять вас, будем признательны вам на всю жизнь.

При последних словах голос молодого солдата задрожал, как будто он удерживался от рыданий.

Наполеон поднялся с места и, подойдя к взволнованному сержанту, произнес:

– Прежде всего, дитя мое, я не в состоянии ничего сделать ни для вас, ни для того господина, которого вы называете своим братом; Лефевр, вероятно, сказал вам, что я теперь не у дел. Моя рекомендация не только не принесла бы вам пользы, но, несомненно, повредила бы. В Париже у меня вовсе нет знакомых, я совершенно одинок и сам должен искать для себя протекции. Я знаю здесь только одно лицо – брата влиятельного человека, бывшего депутата, Максимилиана Робеспьера, он живет близко отсюда, на улице Сент-Оноре. Пойдите к нему от моего имени; может быть, ему и удастся добиться того, в чем мне, наверное, отказали бы.

– О, благодарю вас, капитан! – радостно воскликнул сержант. – Чем я могу доказать вам свою признательность?

Бонапарт поднял вверх палец и полусмеясь, полусерьезно медленно проговорил:

– Вы можете доказать ее, храбрый воин, тем, что объясните мне, по какой причине вы облеклись в костюм, не соответствующий вашему полу?

Красавчик Сержант задрожал от страха.

– Простите, капитан, не выдавайте меня, – умоляющим тоном начал просить он. – Будьте великодушны! Не губите меня, не открывайте никому моего обмана. Да, я женщина!

– Я это заподозрил сразу же, – добродушно ответил Наполеон. – Но каким образом ни ваши товарищи, ни ваши начальники не заметили подлога – для меня совершенно непонятно.

– В нашем батальоне много совсем юных солдат без малейшего намека на усы, – ответила Ренэ. – И кроме того, я отношусь очень серьезно к своим обязанностям и точно исполняю порученное мне дело.

– Я в этом не сомневаюсь! – заметил Наполеон. – Итак, вы – доброволец, желаете вступить в северную армию и хотите, чтобы этот полковой лекарь по имени Марсель был переведен туда же. Несомненно, что он для вас ближе родного брата; я предполагаю, что ради него вы переменили костюм и подвергаетесь всем опасностям войны. Нет-нет, можете не открывать мне своей тайны! Я очень заинтересовался вами и рад оказать вам услугу. Если я буду в состоянии сделать что-нибудь для вас, то, пожалуйста, рассчитывайте на меня. А теперь пойдите к Робеспьеру-младшему и скажите, что вас послал к нему его друг Бонапарт.

Он подал руку Красавчику Сержанту, который горячо пожал ее.

Капитан следил глазами за удалявшейся, сиявшей от счастья Ренэ, и его лицо омрачилось.

– Они любят друг друга, – с завистью пробормотал он, – и оба будут сражаться за свое отечество. Счастливцы! – Наполеон подошел к столу и снова начал водить пальцем по карте. Он долго с задумчивым видом смотрел на то место, где должен был находиться город Тулон, главнейшая морская южная гавань. – О, если бы я мог драться с англичанами, – тихо произнес он, – я оттуда начал бы громить их!

Палец Наполеона лихорадочно дрожал на одной точке, и он мысленно представлял себе горячий бой, в котором он уничтожал английский флот.

IX

Граф Сюржэр, обладатель замка, находившегося возле Лаваля, поспешил переселиться на гостеприимный берег Рейна при первых шумных раскатах революции. Он поселился в Кобленце и решил в качестве постороннего наблюдателя следить за событиями. Номинально он числился в армии принцев, но, ссылаясь на свой возраст – хотя ему минуло всего пятьдесят лет – и на всевозможные недуги, считал себя вправе спокойно сидеть на месте под защитой королевской и императорской армий. Поспешность, с которой граф бросил свой замок, объясняется не только страхом перед санкюлотами или любовью к принцам, а еще и совершенно посторонними обстоятельствами.

После нескольких лет супружеской жизни граф овдовел. Не имея детей и никого из близких родных, граф вступил в тайную связь с женой своего соседа по имению, горячего роялиста. Со времени ночи 4 августа сосед не переставал говорить о вооружении, о необходимости бить в набат и собирать крестьян для защиты веры и старых дворянских устоев. Графу Сюржэру, ввиду его близких отношений с соседом, волей-неволей пришлось бы последовать за другом в его воинственных предприятиях. Между тем граф не проявлял никакой склонности к военному делу; он предпочитал проводить время в обществе дам, и успех у них для него был выше всяких почестей битвы.

Помимо всех вышеприведенных соображений у графа Сюржэра была одна наиболее важная причина, заставлявшая его стремиться подальше от своего дома: его начала страшно тяготить связь с женой соседа. Дама его сердца с годами отяжелела и из легкой, грациозной сильфиды превратилась в тучную, почти квадратную матрону с огромнейшим бюстом. Из всех весомых тел наибольшей тяжестью обладает всегда та женщина, которую перестали любить; по крайней мере, так думал граф Сюржэр. Он считался человеком очень умным, любил удовольствия и не переносил слез, жалоб и угроз ревности. Отличаясь независимым характером, он не мог примириться ни с каким гнетом, и рабство любви теперь казалось ему самым ужасным.

Сюржэр долго оставался верен маркизе Лювиньи, терпеливо перенося свою роль нежного друга дома, но внутренне тяготился этой связью. Если он раньше не порвал ее, то лишь потому, что нигде во всей округе не было ни одной подходящей дамы для ухаживания, а у него самого не хватало денег для того, чтобы переехать в столицу и вести жизнь придворного.

Надвигавшиеся события привели наконец к развязке. Маркиз Лювиньи непременно хотел вовлечь своего соседа в партизанскую войну, а маркиза требовала, чтобы граф Сюржэр сопровождал ее в странствованиях по лесам. Она собиралась изображать воинственную амазонку с пистолетами за поясом и с белой кокардой на шляпе. Соседи Лювиньи так напугали бедного графа, что он твердо решил как можно скорее уехать из своего замка. Это решение имело двойное преимущество: у графа Сюржэра появлялась возможность показать свою верность королю и вместе с тем освободиться от тяжеловесной дамы сердца и ее слишком храбро настроенного супруга. Граф был одинок и потому мог чувствовать себя совершенно свободным. В один прекрасный день он объявил, что получил предписание от графа Прованса спешно присоединиться к нему и потому должен немедленно расстаться со своими друзьями.

Из боязни, чтобы маркиз и маркиза не вздумали отказаться от своих планов и не последовали за ним, граф Сюржэр сообщил соседу, что граф Прованс поручил ему передать маркизу де Лювиньи горячую благодарность за его верную службу и за старание сохранить для короля преданность народа западных провинций.

Маркиз пришел в восторг от доверия королевского дома и решил, что не имеет права покинуть свой почетный пост. Маркиза же немного поплакала, но скоро утешилась при мысли, что она будет воевать, сидя верхом на лошади, в шляпе с белой кокардой и пистолетами за поясом.

Когда граф Сюржэр попросил у маркиза разрешения поцеловать его жену на прощанье, маркиза улыбнулась сквозь слезы и подставила графу свою щеку. Целуя даму своего сердца, Сюржэр нашел возможность прошептать ей:

– Береги Ренэ! Я заеду к ней проститься.

Маркиза молча наклонила голову в знак того, что исполнит желание своего друга.

Граф, веселый, помолодевший, вскочил на свою лошадь и, посылая рукой последний привет маркизу и его жене, направился по дороге в Фужер, к чистому беленькому домику, окруженному цветущими растениями, который назывался сторожкой. Когда-то этот домик служил местом свидания для всех великосветских охотников окрестностей Маенны, а теперь в нем жил лесничий графа Сюржэра, старик Бризэ.

Граф остановил лошадь перед изгородью, окружавшей двор, и соскочил с седла, вспугнув при этом кур, рывшихся в траве, и уток, барахтавшихся в пруду, покрытом зеленой плесенью.

Собака залаяла.

– Смирно, смирно, Рамоно, – раздался чей-то громкий голос, – разве ты не узнал его сиятельства?

– Здравствуй, Бризэ! Ну, что нового у вас? – спросил граф.

– Новостей нет никаких, ваше сиятельство! – ответил старый лесничий, стоя на пороге дома.

Он был одет в бархатную куртку и высокие сапоги, на боку у него висел большой нож. Казалось, что лесничий готов каждую минуту спустить своих собак для загонки или, схватив ружье, просидеть в засаде до самого захода солнца.

Внутри дом был так же чист, как и снаружи; охотничьи рога блестели, как зеркало; стены были украшены клыками животных и чучелами лисиц и диких коз.

– Не окажете ли вы мне чести, ваше сиятельство, войти в дом и выпить кружку сидра? – предложил лесничий.

– Я не отказал бы тебе в этом, мой милый Бризэ, во всякое другое время, но сегодня никак не могу! – ответил граф. – Я уезжаю и пробуду довольно долго в отсутствии.

– Ах, ваше сиятельство, вы покидаете нас? – грустно воскликнул лесничий. – Да еще в такое неспокойное время! Что мы будем делать без вас?

– Я вернусь, старина, – поспешил граф успокоить своего слугу, – я просто хочу прокатиться для удовольствия.

– Конечно, ваше сиятельство, вполне от вас зависит уехать или остаться, – покорным тоном заметил Бризэ. – Может быть, вам угодно будет что-нибудь приказать мне на время вашего отсутствия?

– Мне нечего приказывать, Бризэ! – возразил граф. – Как тебе известно, исключительное право на охоту отменено; таким образом тебе, собственно, нечего делать.

Бризэ печально махнул рукой.

– Это разрешение охоты вызвано отчаянием, – пробормотал он. – Если бы только этим ограничились… – Он вдруг остановился, вспомнив, что говорит с графом и своим повелителем. Слепой приверженец революции во всех ее проявлениях, Бризэ становился врагом ее, когда дело касаюсь охоты. – Стрелять чужую дичь! – мрачно прибавил он. – Ведь это нечто невиданное!..

– Вам придется, то есть я хочу сказать, нам всем придется еще очень многое увидеть и услышать, мой милый Бризэ, – заметил граф. – Но вернемся к тому, что привело меня сюда. Скажите мне, где Ренэ?

– Барышня Ренэ пошла с моей женой на ферму Вербуа, близко отсюда! – ответил лесничий. – Они скоро вернутся; я думаю, что через четверть часа они будут уже здесь.

– Я не могу ждать! – возразил граф. – Мне нужно еще сегодня вечером поспеть в Ренн. Поцелуй за меня Ренэ. Ну, прощай, милый Бризэ, будь здоров! Я вернусь, я непременно вернусь!

Благосклонно кивнув своему слуге, граф Сюржэр затем быстро и ловко вскочил в седло и ускакал. Мысль о нежной сцене расставания с Ренэ тяготила графа, и теперь он был рад, что избежал ее. Всякие сердечные излияния были неприятны ему, но это вовсе не было доказательством того, что у него отсутствовали нежные чувства к молодой девушке.

Ренэ была дочерью графа и маркизы Лювиньи; Сюржэр по-своему любил ее, хотя довольно умеренно. Он, конечно, заботился о Ренэ, не жалел денег ей на подарки, но почти никогда не ласкал девочку и держался вдали от нее.

Сразу же по рождении Ренэ, которая, к счастью, появилась на свет во время продолжительного отсутствия маркиза де Лювиньи, девочку отдали на воспитание лесничему Бризэ и его жене. Ребенок не знал своих настоящих родителей и лишь изредка встречался с ними случайно на прогулках или во время их редких приездов в сторожку. Эти свидания происходили почти всегда при свидетелях, так как появление важных господ привлекало массу любопытных крестьян. Таким образом Ренэ не знала тайны своего происхождения, и ей никогда не приходила в голову мысль, что величавая маркиза и граф, владелец большого поместья, хозяин лесничего Бризэ, приезжают изредка специально для нее, что между нею и этими людьми существует самая близкая естественная связь.

Благодаря либеральным взглядам графа Ренэ воспитывалась на свободе; она получила хорошее образование и держала себя с непринужденностью светской барышни. Еще будучи девочкой, Ренэ отлично ездила верхом, большей частью одна, без всяких провожатых. Не зная страха, она быстро мчалась по полям и лугам на маленькой лошадке, присланной из конюшни графа Сюржэра. Иногда Бризэ брал с собой в лес маленькую Ренэ, и девочка очень полюбила таинственный шум деревьев, шорох высохших листьев и звонкие голоса птиц.

Однажды Бризэ, пообедав на свежем воздухе, крепко уснул в лесу, Ренэ, сопровождавшая своего приемного отца, тихо подкралась к спящему и унесла его ружье. Выйдя на лужайку, она прицелилась в пролетавшего мимо фазана и спустила курок. Птица тяжело упала на землю.

Ренэ стояла в первые минуты, точно ошеломленная, и с удивлением смотрела на свою жертву; но вдруг радость победы промелькнула в ее глазах. Легавая собака быстро подбежала к фазану, лежавшему на земле с распростертыми крыльями, и, схватив его, принесла своей маленькой госпоже. Ренэ ласково погладила собаку и, отняв у нее птицу, так тщательно спрятала фазана в сумку, точно оберегала какое-нибудь сокровище. Бризэ проснулся и, не видя своего ружья, сильно испугался. Он думал, что браконьеры воспользовались его сном и обезоружили его. Узнав, что виновницей была Ренэ, он успокоился; правда, он слегка побранил девочку, но в душе был очень горд, что его приемная дочь оказалась такой смелой и ловкой охотницей.

С тех пор Ренэ постоянно охотилась со своим названым отцом и почти всегда возвращалась с какой-нибудь добычей. Таким образом Ренэ привыкла к долгой, утомительной ходьбе, к лишению известного комфорта, к запаху пороха и оружию.

Часто, когда Бризэ, расставив силки и устроив западню, оставался в лесной чаще, высматривая браконьеров, Ренэ брала ружье и под видом охоты уходила далеко от старика. Но в такие дни зайцы, куропатки и другая дичь могли свободно наслаждаться прелестью теплого дня, так как молодая девушка не обращала на них никакого внимания. Она спешила к тенистому уголку, расположенному на берегу реки, возле мельницы, где за стеной высоких тополей образовалась как бы беседка. Ренэ привлекали не прохлада и тишина этого уединенного места, не журчанье ручейка, а нечто другое: сын мельника, Марсель, постоянно приходил сюда с книгой. Увидев Ренэ, Марсель бросал книгу и спешил навстречу молодой девушке.

Ренэ было в то время семнадцать лет, а Марселю пошел двадцатый год. Марсель был сыном зажиточного крестьянина-мельника и приходился племянником приходскому священнику. Благодаря своему дяде он выучил латынь и должен был сделаться духовным лицом, но служение церкви не прельщало юношу. Он страстно любил природу и потому хотел посвятить себя естественным наукам. Священник дал своему племяннику возможность подготовиться к деятельности медика, и Марсель даже прослушал курс анатомии у одного доктора, друга его дяди. Юноша прилежно учился и успешно сдал вступительный экзамен в городе Рене.

Всеми своими мечтами он делился с Ренэ, которая очень часто под предлогом охоты приходила к мельнице. Молодой человек представлял себе свою жизнь сначала в Ренне, а потом в Париже, где он приобретет славу и деньги и сможет помогать всем страждущим и убогим. Марсель отличался нежной, отчасти сентиментальной душой. Он был горячим поклонником Руссо и преклонялся перед природой. Он не понимал национального патриотизма, называл себя гражданином всего мира и утверждал, что не должно существовать никаких отдельных государств, что люди всего мира равны и имеют одно общее отечество – земной шар. Марселю удалось познакомиться с некоторыми трудами греческого философа Анаксагора, он проникся его учением и мечтал о всемирной республике.

Развивая свои планы на будущее, Марсель присоединял к ним и Ренэ. Она должна была ехать с ним в Париж в качестве его любимой жены. Хотя молодые люди до сих пор еще не объяснялись в любви, но твердо были уверены в чувствах друг друга; и каждый из них давно решил в глубине своей души, что никогда не расстанется с предметом своей страсти. Казалось, что не существовало никаких препятствий для их брака; оба были почти одинакового возраста, нравились друг другу, и их общественное положение было тоже одинаково. Марсель, сын мельника, был вполне подходящей партией для дочери графского лесничего.

Однажды старушка Туанон, жена Бризэ, собирала траву на берегу ручья для своих кроликов и невольно подслушала разговор молодых людей. В это время Марсель как раз говорил Ренэ, что надеется назвать ее своей женой. Старушка слегка пожурила молодую девушку и, к величайшему удивлению Марселя, намекнула, что для их брака может явиться серьезное препятствие со стороны Ренэ. Сын мельника, обладавший известным состоянием, мог еще рассчитывать на сопротивление со стороны своего отца, ввиду того, что Ренэ была бедной девушкой, но совершенно не мог понять, о каком препятствии говорит Туанон.

Когда граф Сюржэр неожиданно покинул свое поместье, а затем разнеслась весть, что он эмигрировал за границу для того, чтобы присоединиться к принцам, старушка Бризэ пошла к молодым и лукаво проговорила:

– Ну, милые дети, если у вас еще не пропала охота пожениться, то вам нужно теперь просить разрешения только у одного мельника.

Марсель никак не мог понять, почему вдруг исчезло то препятствие со стороны Ренэ, о котором недавно говорила Туанон, но не желал ни о чем расспрашивать ее и поспешил объявить своему отцу, что хотел бы жениться на Ренэ.

Мельник ответил, что ничего не имеет против молодой девушки, но тем не менее старался отговорить сына от этого брака.

– Ты еще очень молод, – сказал мельник, – тебе нужно много работать, достичь положения и только потом думать о женитьбе!

Одним словом, он сказал все то, что говорят обычно родители, когда находят невесту или жениха неподходящими и стесняются почему-нибудь отказать прямо.

Пораженный отношением отца к его заветной мечте, Марсель старался понять настоящую причину этого отказа. Молодой человек не допускал мысли, что мельник считает дочь лесничего недостойной женой для него. Ссылке на молодость Марсель тоже не придавал никакого значения.

Наконец жена мельника открыла Марселю, в чем заключается суть. Матери обычно не умеют хранить тайны, когда вопрос касается счастья их детей, этому правилу не изменила и жена мельника. Она рассказала Марселю, что нотариус Бертран ле Гоэц, управлявший всеми имениями графа и бывший полновластным хозяином в отсутствие Сюржэра, питает нежные чувства к хорошенькой Ренэ и собирается просить ее руки у Бризэ.

Марсель глубоко опечалился сообщением матери, а гнев и ревность еще усилили его страсть к молодой девушке.

Отвратительный старый Бертран, о котором говорят так много дурного, осмеливается быть соперником Марселя! Конечно, Ренэ не могла любить безобразного старого нотариуса, она не приняла бы его предложения, с этой стороны не о чем было беспокоиться; но Марселя страшно пугала мысль, что лесничий, из боязни потерять место, заставит свою дочь согласиться выйти за Бертрана. Граф Сюржэр, уезжая, дал широкие полномочия своему управляющему, и тот мог рассчитать каждого, кто показался бы ему лишним.

Однако опасения Марселя были напрасны: Бертран ле Гоэц не мог отказать Бризэ – старому, опытному лесничему графа – без какой-нибудь особенно веской причины, тем более что Бризэ служил образцом честности и порядочности для всех окрестных лесничих и егерей.

Хитрый нотариус прекрасно сознавал это и потому стал искать поддержки своим планам у мельника. Отец Марселя арендовал у графа землю, необходимую для благосостояния мельницы, и от Бертрана зависело, продолжить ли договор об аренде или уничтожить его; в последнем случае мельник был бы совершенно разорен. И вот Бертран, нисколько не стесняясь, заявил мельнику, что отдаст ему на будущий год землю лишь при том условии, что Марсель порвет всякую связь с Ренэ и никогда не будет встречаться с ней. Если же этого не произойдет, то Бертран собирался уничтожить договор и заставить мельника переселиться в какое-нибудь другое место.

Когда Марсель узнал о планах и условиях нотариуса, он пришел в ярость и объявил, что «пойдет в контору старой обезьяны и переломает ему ребра». Мать отговорила его от этого безумного поступка, напомнив Марселю, что нотариус обладал большим влиянием и любил мстить своим врагам.

По своим взглядам Бертран был самым страшным, кровожадным революционером. Он не переставал говорить о казнях, требовал, чтобы без всяких колебаний рубили головы всем противникам революции. Он переписывался с самыми влиятельными агитаторами в Париже и легко мог уничтожить всякого, кто стал бы ему поперек дороги. С таким гражданином нельзя было не считаться и опасно было шутить над ним.

– Что же мне делать? – в отчаянии воскликнул Марсель.

– Уехать отсюда, – ответила мать, – и не думать больше о Ренэ. Поезжай в Рен, продолжай заниматься; скоро ты станешь известным доктором, успокоишься и, может быть, найдешь счастье.

Молодой влюбленный молча покачал головой и погрузился в глубокое раздумье. Он не хотел ни покоя, ни другого счастья, кроме брака с Ренэ; да оно было и немыслимо для него без его возлюбленной. Марсель решил сначала, что никуда не уедет, но и не уступит нотариусу любимой девушки.

«А впрочем, не лучше ли будет покинуть эту старую Европу, с ее ужасами кровопролитных войн и междоусобиц? – вдруг изменил свой план Марсель. – Я буду прекрасно чувствовать себя в свободной, независимой Америке. Там я стану учиться, работать и сделаюсь полезным гражданином. Ренэ, конечно, поедет со мной».

Вечером в день решительного разговора с матерью Марсель встретил Ренэ в обычном месте, на берегу ручья. Песня, которую напевала молодая девушка, казалась особенно грустной среди сумерек угасающего дня. На западе виднелась красная полоса заходящего солнца, скрывшегося за темно-серыми облаками. На востоке медленно поднималась луна, обливая серебристым светом ветви высоких и стройных тополей.

Марсель и Ренэ сидели, взявшись за руки, на траве и следили взглядом за бледным месяцем, плывущим в необъятном небе. Минута была торжественная. Словно пение птиц, раздавались в ночной тиши голоса влюбленных молодых людей.

– Я люблю тебя, Ренэ, и никогда никого не буду любить, кроме тебя! – горячо произнес Марсель.

– Я думаю только об одном тебе, Марсель, мое сердце навсегда принадлежит одному тебе! – нежно ответила Ренэ.

– Мы никогда не расстанемся! – воскликнул Марсель.

– Всегда, всегда будем вместе! – подтвердила его невеста.

– Ничто не будет в силах разлучить нас!

– Мы не расстанемся до самой смерти.

– Поклянись, что ты всюду последуешь за мной, моя Ренэ!

– Клянусь следовать за тобой всюду, куда ты пойдешь, Марсель!

– Мы вечно будем любить друг друга!

– Пусть эти ветви, эмблемы свободы, пусть эти деревья, являющиеся колоннами в храме Природы, пусть эти вековые тополя примут мои клятвы и будут свидетелями! – сказал Марсель с той напыщенностью, которая в те времена царила как в оборотах речи, так и в жестах, и, словно присягая, протянул руку к деревьям, которые были в особенном почете у революции как символы нации.

Ренэ последовала примеру Марселя: протянув руку, она тоже поклялась вечно любить и повсюду следовать за тем, кого она добровольно признала своим нареченным под тополями, посеребренными ласковым светом луны.

X

Когда молодые люди скрепили целомудренным поцелуем клятвы, которыми только что обменялись в ясном свете луны, озарившей все небо и пронизавшей даже закатные туманы, им показалось, словно сзади них послышался шорох листвы, за которым последовал пронзительный совиный крик. Крик этого зловещего вещуна смутил их нежный восторг. Они испуганно поднялись, и тайная скорбь вдруг стеснила их сердца.

Марсель взял камень и, чтобы спугнуть назойливую птицу, кинул его в густую заросль ветвей, откуда послышался крик.

– Пошла прочь, мерзкая сова! – крикнул юноша, со злобой поглядывая на темную листву, где в каком-нибудь дупле засел этот ревнивый свидетель их нежности.

Но из темной чащи не вылетела никакая птица. Вместо шума крыльев наши влюбленные услыхали звук чьих-то шагов, и им показалось, будто там, в густой купе деревьев, язвительно захохотал человек.

Значит, их накрыли, выследили, подслушали?

Влюбленные вернулись в деревню опечаленные, молчаливые, обеспокоенные.

– Меня пугает это дурное предзнаменование, – сказала Ренэ, когда они прощались на луговине, окружавшей сторожку.

– Ну, вот еще, – возразил Марсель, стараясь успокоить девушку, – это просто какой-нибудь шутник дурного тона, захотевший позабавиться на наш счет, человек, позавидовавший нашему счастью… Не будем даже и думать об этом, крошка! Мы любим друг друга, мы поклялись в вечной верности, и ничто не сможет разлучить нас!

Тем не менее они расстались, взволнованные этим предупреждением, которое им было дано. Значит, кто-то хотел помешать им быть счастливыми? Но кто же мог выслеживать и грозить им таким образом? Кому могло быть не по душе их счастье? И сейчас же Марселю пришла в голову мысль о словах мельничихи о Бертране ле Гоэце, который желал обладать Ренэ, но он старался разубедить себя в таком необоснованном подозрении.

«Бертран ле Гоэц – очень злой и ревнивый человек, – сказал он себе, – но что же он может иметь против нас, раз Ренэ любит меня и поклялась не принадлежать никому, кроме меня?»

Тем не менее Марсель твердо решил быть настороже и следить за деревенским нотариусом.

Опасения, всплывшие у него, не были лишены некоторого основания. Ле Гоэц все чаще захаживал на мельницу. Он вторично предупредил отца Марселя, что срок аренды истекает в самое ближайшее время и что мельник не может рассчитывать ни на какое возобновление договора. На основании доверенности, выданной ему графом де Сюржэром, он предпишет мельнику очистить арендуемые земли и не потерпит никаких отсрочек в этом. В то же время нотариус предупредил отца Марселя, что если тот пошлет сына в Ренн и заставит его отказаться от всяких надежд на брак с Ренэ, то он согласится на продление срока аренды.

Мельник находился в сильном замешательстве: сын настаивал на своих намерениях и клялся, что все-таки женится на Ренэ, несмотря на Бертрана ле Гоэца; со своей стороны, и молодая девушка ответила категорическим отказом на все увещевания влюбленного нотариуса.

Тогда Бертран ле Гоэц решил силой разлучить молодых людей.

Вся Франция бралась за оружие, со всех сторон в муниципалитеты стекались добровольцы, требовавшие ружей и пик, желая умереть за родину. Нотариус в качестве председателя коммуны созвал одним воскресным утром всех местных молодых людей и обратился к ним с пламенным воззванием: надо было отправиться в Рен, чтобы пополнить состав батальона от Иль-э-Вилен. Тут же многие высказали желание стать под ружье, записались волонтерами и на следующий день выехали к месту сбора. Тогда Бертран ле Гоэц стал повсюду кричать о дурном примере и подлости тех, кто, будучи молодыми, сильными, способными носить ружье, старались увернуться от чести защищать родину, предпочитая нежиться в обществе стариков и девушек.

Это было явно направлено против Марселя. Поэтому, понимая, какую выгоду для себя может извлечь ле Гоэц из подобного положения дела, Марсель отправился к лесничему и застал ла Бризэ за чисткой ружья, которое он смазывал салом, насвистывая охотничью песенку.

Ренэ что-то шила около жены лесничего и удивленно вскрикнула, когда увидела Марселя, решив, что, очевидно, случилось какое-то несчастье. Она взглядом обратилась к нему, прося сказать, в чем дело.

– Дедушка ла Бризэ, – сказал молодой человек взволнованным голосом, – я пришел проститься с вами и Ренэ… Я уезжаю…

– Боже мой! – вскрикнула девушка, хватаясь рукой за сердце. – Почему же вы покидаете нас, Марсель? Неужели этот злой ле Гоэц все-таки хочет отнять землю у вашего отца?

– Я должен уехать не только из-за этого…

– А куда ты отправляешься? – спокойно спросил Бризэ, продолжая натирать ружейный замок.

– Не знаю… Перед всей деревней меня упрекнули в подлой трусости… Но я вовсе не из трусости не берусь за ружье; правда, я смотрю на войну как на страшный бич человечества, а люди, которые дают вести себя в сражение, словно бараны на бойню, по-моему, просто сумасшедшие, как это ясно доказал Жан-Жак Руссо, мой учитель! Ну к чему они жертвуют собою во имя интересов, которые нисколько не касаются их? Одна только война может быть справедливой – это та, когда рабы стремятся разрубить свои оковы, война свободы против тирании, и даже сам Жан-Жак Руссо одобрил этот род войны!

– Так ты, значит, попал в рекрутчину? – спросил ла Бризэ. – Но это хорошо, очень хорошо… ты поступил так же, как и все… Ты бравый парень! Ступай и перебей побольше этих разбойников-пруссаков… Жалко только, что ты никогда еще не стрелял из ружья! Ты не похож на Ренэ… Вот из нее вышел бы славный солдат! Ну, да со временем научишься! Только не вешай носа, Марсель!

Ренэ вскочила, близкая к обмороку, смертельно бледная.

– Я уезжаю отсюда, – со всевозрастающим волнением продолжал Марсель, – потому что не могу больше жить посреди вечных угроз и оскорблений… Дедушка ла Бризэ, я с отцом и матерью отправляюсь в Америку…

– Как? – воскликнул лесничий, изумленный до того, что даже ружье выпало у него из рук. – Значит, ты отправляешься вовсе не в армию? Да что тебе делать в Америке-то, господи!

– Я хотел бы, – продолжал молодой человек с приливом энергии, – чтобы вы позволили мне взять с собой в качестве жены вашу дочь Ренэ. Там мы создадим семью, там мы будем счастливы под вековыми деревьями девственных лесов.

Ренэ бросилась к ла Бризэ, умоляя его:

– Папа! Папа! Поедем с нами в эту Америку, которой я не знаю, но которая должна быть очень хорошей, раз Марсель говорит, что там хорошо жить.

Лесничий взволнованно встал и посмотрел на жену, которая, казалось, ничего не слыхала, так как спокойно продолжала водить взад и вперед иголкой.

– Вот так штука! Увезти Ренэ в Америку! Жениться на ней! Ну а ты что скажешь на это, старуха?

Старушка ла Бризэ перестала шить и, подняв голову, сказала язвительным тоном:

– Скажу, что все это – одни глупости, только и всего! Пора кончать с этим. Ну-ка, расскажи всю правду этим воркующим голубкам! Они не знают, что они неровня друг другу. Так объясни им это!

Тогда ла Бризэ открыл Ренэ, что она дочь графа де Сюржэр и не может стать женой мельника.

Ренэ, пораженная и опечаленная, проклинала знатность своего происхождения, ставшую преградой между ними. Но она подумала, что раз, как говорил ла Бризэ, ее отец уехал, бросив ее на попечение приемных родителей, то он в силу этого потерял всякие права на нее и не мог помешать отдаться любимому человеку. В силу незаконности рождения она оказывалась вне светских условий, так почему же ей не порвать с ними окончательно?

Повсюду носились идеи революции, и в самых спокойных умах, даже в душе такой молодой девушки, как Ренэ, она посеяла зародыши независимости и свободы.

Со своей стороны и Марсель погрузился в раздумье. Происхождение Ренэ переворачивало вверх дном все его проекты и сбивало его с толку. Само по себе благородство этого происхождения не казалось ему препятствием – революция стерла все привилегии и объявила всех людей равными. Но Ренэ была богатой. Она уже не могла следовать за сыном разорившегося мельника: то, что на самом деле было только любовью и пылом юности, впоследствии могло бы показаться преступным расчетом с его стороны, чем-то вроде подлого обольщения. Нет! Он не смел принять жертву, на которую была готова Ренэ… Он уедет, заставит себя забыть ее, постарается найти вне пределов Франции если не счастье, то по крайней мере забвение, отдых, он один уедет в Америку.

Его решение было быстро принято: он сейчас же отправится объявить о том, что собирается эмигрировать, воздвигнуть расстоянием преграду между собой и объектом своей любви.

Вдруг в дверь постучали. Ла Бризэ пошла отворить.

Появился Бертран ле Гоэц. Он был опоясан шарфом; его сопровождали двое окружных комиссаров в треуголках с трехцветными перьями и значками муниципальных делегатов.

В то время как ла Бризэ выразил удивление по поводу этого появления, ле Гоэц сказал, обращаясь к одному из комиссаров и указывая на молодого человека:

– Гражданин, вот Марсель! Приступите к исполнению своих обязанностей!

– Вы хотите арестовать меня? – с изумлением спросил Марсель. – Что же я сделал?

– Мы просто пришли спросить тебя, гражданин, – ответил один из комиссаров, – правда ли, что ты собираешься уезжать, покинуть свой очаг, свое знамя, как это заявил твой отец-мельник?

– Я в самом деле имел это намерение.

– Ну вот видите! – с торжеством сказал ле Гоэц, призывая комиссаров в свидетели сказанного Марселем. – Значит, ты хочешь эмигрировать? Хочешь воевать против родины? Разве ты не знаешь, что закон карает тех, кто эмигрирует в данный момент? Отвечай!

– Я не дезертирую, а эмигрирую. Но я не могу больше жить здесь. Меня с семьей гонит отсюда бедность. Я хотел поискать под другим солнцем работы и свободы!

– Свобода – под знаменами нации, – ответил ему первый комиссар. – Что же касается работы, то нация даст тебе таковую! Ты врач, как нам говорили?

– Я собираюсь быть им: мне остается только получить диплом…

– Ты получишь его… из полка.

– Из полка? Что вы хотите сказать этим?

– У нас на тебя есть реквизиционный ордер, – сказал второй комиссар. – В наших армиях недостаток врачебного персонала, и нам с коллегой поручено позаботиться пополнением его. – Он протянул пораженному Марселю какую-то бумагу и продолжал: – Подпишись вот здесь и в течение суток изволь отправиться в Анже. В штабе тебе скажут, к какому полку ты будешь причислен!

– А если я откажусь подписать?

– Мы немедленно арестуем тебя как дезертира, как эмигранта и пошлем тебя в Анже… но уже в тюрьму! Ну же, подписывай!

Марсель остановился в нерешительности.

Бертран ле Гоэц мигнул комиссарам и сказал им вполголоса:

– Вы сделали бы лучше, если бы послушались меня и сразу арестовали его. Он не подпишет, это аристократ, враг народа!

Ла Бризэ с женой молча и смущенно смотрели на эту сцену. Тем временем Ренэ подошла к Марселю, взяла перо и, подав его, шепотом сказала:

– Подпиши, Марсель… так нужно. Я хочу, чтобы ты подписал!

– Значит, вы хотите, чтобы я покинул вас, чтобы я оставил вас беззащитной против всех покушений этого негодяя? – сказал он, показывая на ле Гоэца.

Ренэ, наклонившись к самому его уху, продолжала:

– Подпиши! Я разыщу тебя… клянусь!

Марсель изумленно посмотрел на нее и тихо сказал:

– Ты? Среди солдат? Ты – в армии?

– А почему бы и нет? Я умею обращаться с ружьем, спроси у отца! Я не в тебя! Да ну же, подписывай!

Марсель взял перо и нервно подписал согласие на вступление на военную службу, а затем спросил, обращаясь к комиссарам:

– А куда следует идти?

– В Анже. Там формируют батальон из Майен-э-Луар. Желаю счастья, гражданин врач!

– Привет, гражданин комиссар!

– Ну а мне ты и словечка не скажешь? – насмешливо спросил ле Гоэц.

Марсель указал ему на дверь.

– Ты совсем напрасно сердишься на меня. Теперь, когда ты добрый санкюлот и служишь отечеству, я возвращаю тебе свое уважение, Марсель! А чтобы доказать тебе это, я даже готов возобновить арендный договор с твоими родителями! – сказал нотариус с натянутым смехом.

Бертран ле Гоэц ушел, потирая руки. Теперь-то он возьмет свое! Соперник отправляется далеко, к врагам. Вернется ли он когда-нибудь оттуда? В его власти останется Ренэ, происхождение которой он знал и которая, став его женой, принесет ему в приданое часть владений графа де Сюржэр. Ле Гоэц уже видел себя хозяином и собственником этих обширных поместий, сторожем которых был в настоящее время. Он может оказать ряд любезностей родителям Марселя, оставит им их землю. Тогда они станут его верными союзниками и Марсель будет не в силах восстановить их против него. Все благоприятствовало ле Гоэцу, и он предвкушал радость объезжать поместья графа уже не в качестве управителя, а как настоящий хозяин, рядом с Ренэ, которая во что бы то ни стало будет его женой. По закону граф де Сюржэр как эмигрант потеряет все права на них, ну, а уж права наследницы он, ле Гоэц, сумеет заставить признать.

Тем временем Ренэ, заявив ла Бризэ и Туанон, что, несмотря ни на какого Бертрана, она все-таки не полюбит никогда никого, кроме Марселя, и что последний все-таки будет ее мужем, с наступлением вечера отправилась на место обычных свиданий на берегу ручья под тополями. Там она застала печального и очень обеспокоенного Марселя. Его рука дрожала, словно в лихорадке, и слезы катились из глаз. Она постаралась ободрить его, повторила свое обещание отыскать его в полку, а так как он снова выразил недоверие, то она с уверенностью сказала ему:

– Ну, вот увидишь! Разве из меня не выйдет славного солдата? – И она, смеясь, прибавила: – Господи! Я не разделяю твоих взглядов на войну! Я не философствую, а просто люблю тебя и последую за тобой всюду!

– Но усталость… переходы? Ружье тяжело, а ранец оттягивает плечи. Ты не имеешь понятия о всех тяготах войны, бедная девочка! – сказал Марсель, чтобы отговорить ее от этого замысла, который казался ему безумием.

– Я достаточно сильна, да, кроме того, ко всему можно привыкнуть! Каждый день на войну отправляется масса молодых людей, и среди них очень много таких, которые гораздо слабее меня. Да и на их знамени нет, как у меня, их любви! – хвастливо ответила девушка.

– Ну, а если ты будешь ранена?

– Да ведь ты врач! Ты будешь ухаживать за мной и вылечишь меня!

Через несколько дней после этого на рассвете можно было видеть, как по дороге, ведшей в Анже, быстро шагал молодой человек, перекинув через плечо палку, на конце которой был узелок с бельем; этот юноша был одет в мундир национальной гвардии. По прибытии в Анже юноша явился в мэрию, где и записался волонтером в батальон из Майен-э-Луар под именем Ренэ Марсель, сына Марселя, мельника в Сюржэре. Молодой человек заметил при этом, что хочет попасть в полк, где служит лекарем его старший брат Марсель.

Ренэ была зачислена в полк без всяких затруднений.

Никто не заподозрил ее пола. Во времена тогдашнего всеобщего смятения и самопожертвования на благо родины случаи поступления женщин в солдаты встречались неоднократно, и в батальонах революции служило немало рекрутов женского пола. В золотых книгах военных летописей республики еще сохранилось много безвестных имен героических амазонок, оказавших в качестве простых солдат много славных услуг родине.

В батальоне из Майен-э-Луар, где Ренэ скоро добилась серебряных нашивок и заслужила прозвище Красавчик Сержант, ей пришлось вскоре испытать жестокое разочарование. Ей не суждено было долго оставаться подле того, ради которого она пошла на эту жертву: приказ свыше заставил лекаря Марселя перейти в четвертый артиллерийский батальон, где не хватало докторов и который спешили двинуть на Тулон.

Расставание было очень тяжелым. Необходимость сдерживать свою скорбь и таить слезы, чтобы не выдать истины посторонним наблюдателям, усиливала страдание разлуки. Но влюбленные дали друг другу слово, что каждый из них сделает все возможное, чтобы им снова очутиться вместе.

Мы уже видели, как Красавчик Сержант хлопотал у капитана Бонапарта, из чего знаем, насколько Ренэ старалась поскорее соединиться с возлюбленным.

Благодаря протекции Робеспьера-младшего, бывшего в дружбе с Бонапартом, желаемый перевод был получен, и мы вскоре встретим под командой Борепэра, геройского защитника Вердена, Ренэ, воодушевленную любовью, и Марселя, философа-гуманиста, ученика Жан-Жака Руссо, апостола мира и международного братства, гражданина мира, как он называл себя после своего несколько невольного поступления в полк.

XI

После ухода Красавчика Сержанта Бонапарт, замкнувшись в себе, снова взялся за работу. Раскинув карту, он представлял грандиозные проекты защиты побережья Средиземного моря, завистливо поглядывая на горы, отделявшие Францию от Пьемонта, ключа Италии.

Стук в дверь заставил его очнуться от этих стратегических расчетов.

«Ну кто там еще? – нетерпеливо подумал Наполеон, недовольный тем, что ему опять помешали. – Сегодня какой-то приемный день у меня!»

– Кто там? – громко крикнул он.

– Это я, – ответил женский голос. – Екатерина, прачка!

– Войдите! – буркнул Наполеон.

В дверях появилась Екатерина с корзиной в руках; она казалась несколько смущенной.

– Не беспокойтесь, капитан, – почти робко сказала она. – Я просто принесла вам ваше белье. Я подумала, что оно может понадобиться вам.

Не поднимая глаз, Бонапарт буркнул:

– Белье? Хорошо… Положите его на кровать!

Екатерина чувствовала себя очень смущенной. Она не решалась ни тронуться с места, ни поставить корзину, которую продолжала держать в руках. Она думала: «У меня, должно быть, очень глупый вид. Но я ничего не могу поделать с собой – этот человек внушает мне невольное уважение!»

Та, которую во всем квартале Сен-Рок звали Сан-Жен и которая постоянно оправдывала это прозвище, на этот раз явно чувствовала себя стесненной. Она посмотрела на постель, которую ей показал Бонапарт, взяла корзину в другую руку и помяла в кармане передника принесенный счет, не решаясь предпринять что-либо. Она испытывала как раз сильные денежные затруднения.

Бонапарт продолжал рассматривать карту, разложенную на столе, даже не замечая присутствия прачки.

В конце концов Екатерина принялась покашливать, чтобы обратить на себя его внимание.

«А капитан-то не очень галантен! – думала она. – Конечно, я порядочная женщина и не пришла к нему для… глупостей, но стою же я того, чтобы он хоть посмотрел на меня!»

Уязвленная в своем женском самолюбии, она снова принялась покашливать.

Бонапарт поднял голову и нахмурил брови.

– Как, вы все еще здесь? – не особенно-то любезно сказал он. – Что вам нужно? – продолжал он после короткого молчания с обычной для него резкостью.

– Да… но… гражданин… извините – капитан. Я хотела сказать вам… ну, словом, я выхожу замуж! – поспешно докончила Екатерина.

Она была красная как рак. Под полотняной кофточкой бурно волновалась пышная грудь. Капитан решительно заставлял ее терять обычный апломб.

– А, вы выходите замуж? – холодно заметил Бонапарт. – Ну что же, тем лучше для вас. Желаю вам счастья! Надеюсь, что вы выходите замуж за славного парня, наверное, за какого-нибудь прачечника?

– Нет, капитан! – поспешно ответила Екатерина, почувствовавшая себя задетой. – Мой суженый – солдат… сержант!

– А, это очень хорошо! Вы хорошо делаете, что выходите замуж за военного, мадемуазель, – произнес Бонапарт более любезным тоном. – Быть солдатом – значит быть вдвойне французом. Желаю вам счастья!

Наполеон хотел снова приняться за работу, мало интересуясь любовными делами своей прачки; тем не менее он не мог не улыбнуться при виде волнующегося корсажа Екатерины, здоровья, которым так и дышали ее щеки, и всей ее бодрой, задорной фигуры, совершенно не вязавшейся со скромной миной и видом недотроги, с которым она приносила ему белье. Его всегда особенно тянуло к полным женщинам; тощий, голодающий офицер, как и нервный первый консул, как и пузатый император, любил касаться пышных, аппетитных форм.

Полная силы красота Екатерины заставила Наполеона оторваться на минутку от своих стратегических занятий; с некоторой, уже в то время свойственной ему грубостью он быстро кинулся к молодой прачке и дерзко схватил ее за грудь.

Екатерина слегка вскрикнула.

Будущий победитель при Арколе был не из тех, кто станет колебаться в подобных случаях. Началась атака. Наполеон удвоил быстроту натиска и прижал Екатерину, вынуждая ее сесть на край кровати, она же отважно, лицом к лицу встретила неприятеля и стала защищаться, но без ложного стыда, не стараясь показать вид оскорбленной невинности. А так как Наполеон, забывая о Тулоне, очевидно, хотел ускорить победу, то для защиты она выставила перед собой в виде бастиона корзину от белья и сказала изумленному атакующему:

– Нет, нет, капитан! Слишком поздно. Вам не взять меня… я уже капитулировала. Что сказал бы мой муж!

– В самом деле! – ответил Бонапарт, приостанавливая враждебные действия. – Значит, этот брак вполне серьезен?

– Очень серьезен… и я пришла, чтобы объявить о замужестве и предупредить вас, что не буду больше стирать на вас.

– Вы закрываете заведение, красавица?

– В настоящее время прачечное дело идет очень плохо. Кроме того, я хочу следовать за мужем.

– В полк? – с удивлением спросил Бонапарт.

– А почему бы и нет?

– Это уже бывало! – заметил Наполеон и, вспомнив о Ренэ, которая поступила в солдаты, чтобы быть около Марселя, он пробормотал: – Право, кажется, в армии теперь будут одни только воркующие парочки! – Затем он сказал вслух насмешливым тоном: – Значит, вы будете теперь учиться заряжать ружье в двенадцать приемов, а быть может, даже и управляться с пушкой?

– С ружьем я уже умею обращаться, а что касается пушки, то мне легко было бы научится под вашим руководством. Но мой муж служит в пехоте, – прибавила она смеясь. – Нет, я не буду стрелять… если не придется в силу необходимости. Но ведь полки нуждаются в маркитантках, и я в этой роли буду служить товарищам моего мужа. Надеюсь, что и вы тоже будете моим клиентом, капитан, если только будете служить в наших краях!

– Обязательно запишусь в ваш обоз. Но только не теперь! Министр не дает мне ни сражаться… ни… – Он хотел сказать: «ни есть», но сдержался и окончил свою фразу следующим образом: – Ни тратиться на маркитанток. Это будет позднее, немного позднее, дитя мое! – со вздохом прибавил он и, объятый печальными мыслями, вернулся обратно к рабочему столу.

Екатерина медленно стала раскладывать белье по кровати, как ей указал клиент; ее сердце теснили печаль и сочувствие к этому молодому человеку, которому приходилось во всем отказывать себе. Затем она сделала ему реверанс, подошла к двери, открыла ее и сказала:

– Простите, я по неосторожности прожгла утюгом одну из ваших рубашек. Я заменила ее новой… вы найдете ее там, среди кальсон и платков. До свидания, капитан!

– До свидания… в вашей маркитантской палатке, красавица! – ответил Бонапарт и сейчас же вновь погрузился в свои занятия.

Спускаясь по лестнице гостиницы «Мец», Екатерина пробормотала:

– Я принесла ему счет… но так и не решилась подать его. Ба! Он мне когда-нибудь заплатит… Я верю в этого парнишку! Не то что гражданин Фушэ. Я-то уверена, что он пробьет себе дорогу!

Затем она подумала, внутренне смеясь и окончательно приходя в хорошее расположение духа под влиянием забавного воспоминания: «А как боролся со мной капитан! О! Он все-таки оторвался от своих бумаг. Нечего сказать, он быстр на руку. Ну что же, это хоть немного развлечет его. Этому бедному юноше представляется не так-то много случаев подурачиться! – Слегка покраснев, она прибавила: – Подумать только, что если бы он захотел… О, не сегодня, но прежде, еще до того, как я влюбилась в Лефевра! – Екатерина прервала свои сожаления о неразделенной в прошлом симпатии этого худого и печального артиллерийского офицера и весело продолжала: – В конце концов, я даже и не думаю об этом… а он так и никогда не думал. Ну-ка посмотрим, в прачечной ли Лефевр? Вот этот меня сильно любит, и я уверена, что из него выйдет лучший муж, чем из капитана Бонапарта».

Не успела Екатерина вернуться в свою прачечную, как на улице раздались крики и возгласы радости. Она открыла дверь, чтобы посмотреть, что там происходило.

Все соседи были взволнованы, Екатерина увидала Лефевра без ружья, без амуниции, но с саблей в руках, на которой красовался золотой дракон. Его окружили товарищи, которые словно устроили ему триумфальный кортеж.

– Катрин, я лейтенант! – воскликнул он радостным тоном, обнимая невесту.

– Да здравствует лейтенант Лефевр! – кричали национальные гвардейцы, поднимая над собой треуголки и ружья.

– Прибавьте, товарищи, – сказал новоиспеченный лейтенант, представляя Екатерину: – «Да здравствует гражданка Лефевр!..», потому что вот моя будущая жена!.. Мы обвенчаемся на будущей неделе!

– Да здравствует гражданка Лефевр! – крикнули восхищенные гвардейцы.

– Да здравствует мадам Сан-Жен! – подхватили сбежавшиеся кумушки.

– Пусть они не кричат так громко, – шепнула на ухо Екатерина жениху, думая о Нейпперге, лежавшем в соседней комнате. – Они разбудят нашего раненого.

В это же время в маленькой комнатке гостиницы «Мец» артиллерийский офицер без жалованья и места окончил изучение карты и принялся методически складывать на сосновую полочку белье, принесенное Екатериной.

– Батюшки! Да она даже и счета не оставила! – сказал будущий император. Но в глубине души он был очень доволен такой забывчивостью, так как в противном случае ему пришлось бы сознаться в своей несостоятельности. Прикидывая в уме общий счет своих долгов, он сказал: – Я должен ей по крайней мере тридцать франков, а может быть, и больше… Черт! Постараюсь заплатить ей из первых же денег. Эта Катрин – славная девушка, и я не забуду ее.

Он оделся, чтобы идти обедать к друзьям Пермонам.

Много лет Наполеону не приходилось вспоминать об этом долге. Только много времени спустя ему вдруг предъявили забытый счет прачки, что случилось в совершенно неожиданный для него момент. Но читатели еще встретятся с этим, если захотят последовать за нами дальше, где они смогут проследить за судьбой Нейпперга, Бланш, Красавчика Сержанта, Марселя, маленького Анрио и познакомиться с полными приключений эпизодами на пути к славе прачки Екатерины, ставшей маркитанткой в тринадцатом легкопехотном полку, затем – женой маршала Лефевра, наконец, герцогиней Данцингской; но все время она оставалась такой же симпатичной и смешливой, такой же мужественной и добродушной, героической и милосердной, сохраняя парижское прозвище мадам Сан-Жен.

Путь к славе

I

– Э, полно, они не остановятся здесь… Как почтальон прищелкнул бичом, когда проезжал мимо «Экю»! Точно хотел подразнить нас.

– Да, в эти дни не так-то много проезжающих.

– Да их совсем не видать теперь.

– Они, наверное, остановятся в «Лион-д'Ор». Или в «Шеваль-Блан».

Двойной вздох последовал за этим обменом мыслей между пузатым хозяином гостиницы «Экю» и его тощей супругой на пороге главной гостиницы Даммартена.

Путешественники в почтовой карете стали показываться очень редко после приключений, последовавших за 20 июня 1792 года.

Карета, промелькнувшая мимо полных отчаяния содержателей «Экю», отбыла из Парижа накануне вечером. Очевидно, это был последний экипаж, которому удалось пробраться через заставу, так как вечером того дня, когда была начата атака Тюильри, был отдан приказ, запрещавший кому бы то ни было выезжать из Парижа.

Осведомленный через друзей о том, что произошло в секциях, и о готовящемся движении, барон Левендаль отложил свою свадьбу с дочерью маркиза де Лавелин и на скорую руку собрался в дорогу. Будучи генеральным откупщиком, он боялся в будущем контроля со стороны истинных уполномоченных нации; у барона Левендаля было тонкое чутье.

Таким образом, в канун десятого августа он в сопровождении своего слуги Леонарда сел в почтовую карету, увозя с собой столько денег, сколько мог собрать, и приказал почтальону гнать во весь дух.

Путешествие барона было похоже на бегство. Но в Крепи, несмотря ни на что, пришлось сделать остановку, так как лошади не могли больше двигаться.

Утро сменило ночь, и ясный день разогнал облака, заставив поредеть туманы. Последние звезды померкли на бледном своде неба, тогда как со стороны Суассона занималась заря.

Барон Левендаль направлялся к своему замку, выстроенному около села Жемап, на бельгийской границе. Родом из Бельгии, хотя и натурализовавшийся во Франции, барон думал, что будет чувствовать себя в своем замке в большей безопасности. Революция не пойдет отыскивать его на бельгийскую территорию; к тому же армия принца Брауншвейгского была сосредоточена около границы; она не замедлит проучить санкюлотов и восстановить короля во всех его прерогативах. Он пока отдохнет и подготовится к свадьбе с очаровательной дочерью маркиза Лавелин. Просто предсвадебное путешествие, и только!

Барон назначил празднование свадьбы на шестое ноября, так как сначала хотел урегулировать большое дело в Вердене, где он держал на откупе табачный акциз. Он решил если не выехать, так ускользнуть из Парижа, если его будут преследовать. У него были дивные лошади, так что стоило ему только выбраться из города, а там уж его не настигнуть ни в коем случае.

Левендаль проснулся только тогда, когда его и санкюлотов разделяло достаточное количество добрых миль. Высунув нос в окошко, он вдохнул утренний воздух, и так как карета уже проехала первые дома Крепи, то, чувствуя себя в безопасности, он приказал почтальону остановиться.

Последний с радостью повиновался. Он был крайне недоволен, что приходится так гнать, не останавливаясь нигде, чтобы сделать добрый глоток вина, и не порассказав любопытным провинциалам о парижских делах. А порассказать было что: не каждый день можно было видеть, как Париж вооружается и готовится выгнать короля из дворца его предков. Это были новости, да! С каким жадным любопытством стали бы слушать его и расспрашивать о том, что происходит в секциях!

Они остановились в «Почтовой гостинице».

В то время как хозяин и слуги торопились услужить барону, предлагая ему кровать, завтрак, перечисляя напитки, имеющиеся у них, и с нетерпением выискивая предлог заговорить о парижских новостях, его слуга Леонард скрылся на момент под предлогом удостовериться, не бродит ли вокруг какой-нибудь чересчур любопытный гражданин.

Со времени неудавшегося бегства Людовика XVI в Варенне не только муниципалисты стали более недоверчивыми, но и масса частных лиц, завидуя славе гражданина Друэ, имевшего честь остановить Людовика XVI, стала добровольно шнырять повсюду, осматривая каждую подозрительную карету. Почтовые кареты были поручены особенной бдительности граждан.

К счастью для барона, местный патриотизм еще не пробудился в то время, когда его почтовая карета с грохотом въехала в славный городок Крепиан-Валуа.

В то время как путешественник сидел за аппетитной чашкой шоколада, принесенной дородной горничной, которую он похлопал по румяным щекам, так как был нестерпимым бабником, Леонард заперся на ключ в конюшне. Там, при свете фонаря, он принялся за чтение письма, которое получил от мадемуазель де Лавелин в момент отъезда.

Бланш очень просила его, присовокупляя к мольбам пару двойных луидоров, передать это послание, страшно важное, не ранее того, как барон выедет из Парижа.

Леонард, нюхом угадывая здесь какую-то тайну, знакомство с которой могло оказаться для него очень выгодным, решил первым ознакомиться с содержанием этого важного письма. Ведь секреты господ часто являются богатством слуг. Он уже заметил, насколько для мадемуазель Бланш неприятно это супружество, которого так страстно желал барон. Как знать, может быть, в этом письме она делала ему какие-либо признания, из которых можно будет извлечь свою выгоду?

Леонард смело, но приняв известные предосторожности, чтобы можно было потом придать письму прежний вид, взломал печать, пользуясь лезвием ножа, предварительно нагретым на огне фонаря, и принялся за чтение. Вдруг его лицо выразило глубочайшее изумление, когда он увидал, какая важная тайна заключалась в письме. Вот что было написано в письме Бланш:

«Барон! Мне приходится сделать Вам очень неприятное признание, Которое необходимо для того, чтобы Вы не заблуждались более на мой счет, так как грядущие события все равно несут вам жестокое разочарование.

Вы признались мне в своей любви и получили от отца согласие на брак со мной, надеясь найти у меня свое счастье, быть может, любовь. Но в подобном союзе для Вас немыслимо никакое счастье: я не могу обещать Вам любовь, так как мое сердце принадлежит другому. Простите, если я не называю вам того, который захватил всю мою душу и на которого я смотрю как на мужа пред Богом!

Мне остается еще сделать Вам последнее признание: я мать, и только одна смерть может разлучить меня с мужем, отцом моего маленького Анрио.

Я последую за моим отцом в Жемап, так как такова его воля, но осмеливаюсь надеяться, что, осведомившись о том препятствии, которое возникает перед осуществлением Ваших проектов, вы сжалитесь надо мной и избавите меня от стыда открыть отцу настоящую причину, делающую этот союз невозможным.

Я вверяюсь Вашей чести и порядочности. Сожгите это письмо и верьте моей признательности и дружбе. Бланш».

Прочтя это, Леонард даже вскрикнул от удивления и радости.

– Черт возьми! Вот из чего можно составить целое состояние! – сказал он себе. Он вертел письмо Бланш в руках, словно желая немедленно выжать из него все то золото, которое в будущем оно принесет ему. – Я давно догадывался кое о чем, – продолжал он про себя с гримасой, которая должна была изображать улыбку. – Барон очень хотел жениться на барышне, а барышня решительно не желала моего барона. Но я не мог даже представить себе, что у мадемуазель Бланш де Лавелин имеется ребеночек, и еще менее – что она поведает барону об этом. Господи, до чего женщины глупы! Крошка Бланш даже не догадывается, какую глупость она сделала… О! Я говорю не о том, что, быть может, кажется глупостью ей самой: это-то еще ничего; одним ребенком больше или меньше – не все ли равно! Но глупость заключается в том, что она доверила бумаге такую тайну… Какое счастье, что письмо попало мне в руки!

Он остановился, поднес письмо к фонарю, свет которого наполнял конюшню неясным полумраком, и пробормотал после внимательного разглядывания бумаги:

– Это писала она сама… почерк не допускает никаких сомнений. О! Как эта девочка наивна! Впоследствии она, может быть, пожалеет о том, что рассказала в момент отчаяния и нервного возбуждения. Хорошо еще, что именно мне она доверила заботы о своем счастье и состоянии.

Он на мгновение задумался, а потом, засовывая письмо в карман, сказал про себя:

– Быть может, когда-нибудь потом барышня согласна будет дорого заплатить… о, потом, когда она станет баронессой Левендаль, что непременно должно случиться. Тогда она рада будет заплатить сколько угодно, чтобы получить обратно это письмо… Вот я тогда и посмотрю, сколько мне запросить с нее!

Леонард снова улыбнулся задорной, похотливой улыбкой.

– А может быть, – пробормотал он, – я не удовольствуюсь небольшим количеством золота и пожелаю еще чего-нибудь получше… или по крайней мере еще и другой награды… потому что я тоже нахожу мадемуазель Бланш очень хорошенькой… Но в данный момент я еще ничего не могу поделать, кроме как тщательно беречь этот драгоценный документ, это оружие, поддерживая надежды хозяина, так как теперь более, чем когда-либо, важно, чтобы мадемуазель Бланш вышла замуж за барона!

И Леонард, тщательно застегнув на все пуговицы жилет, еще раз нащупал обличительное письмо, словно желая удостовериться в обладании им, с тайной и жестокой радостью думая о клочке бумажки, которому суждено будет впоследствии предать в его власть неосторожную жертву.

Он вернулся к барону, который уже кончил завтракать и несколько беспокоился, так как маленькая толпа зевак окружила почтовую карету, с любопытством разглядывая ее. Он уже два раза спрашивал, почему не запрягают?

Объясняя свое отсутствие, Леонард сообщил, что задержался, так как хотел убедиться, все ли готово и нет ли препятствий к продолжению их путешествия. Барон, успокоенный, в отличнейшем расположении духа, снова сел в карету, и та с грохотом покатила по дороге, уже не принадлежавшей королю.

II

Стоя на пороге своей зеленной лавки, на улице Монтрей, в Версале, бабушка Гош обслуживала клиентов, не забывая материнским оком поглядывать на маленького карапуза, толстенького и краснощекого, который возился среди груд капусты и моркови.

– Анрио! Анрио! Опять ты тащишь что ни попало в рот! Ты заболеешь наконец! – покрикивала она время от времени, когда карапуз собирался засунуть в рот морковку или откусить кусок репы, а затем добрая женщина продолжала отвечать на требования покупателей, не переставая ворчать: – Вот тоже мальчишка, прости господи! Что за аппетит! Что за баловник! А все-таки какой славненький! – И она прибавляла добродушным голосом, обращаясь к покупателям: – Ну-с, милая, что же вам еще нужно?

Вдруг, остановившись среди деликатного занятия, состоявшего в отмеривании салатной приправы для мещаночки, покупавшей салат, она громко вскрикнула от удивления.

На пороге появился рослый молодой человек с воинственным лицом, сопровождаемый поручиком, ведшим под руку разодетую в праздничный наряд молодую женщину, всю закутанную в кисейное платье, с головой, увенчанной высоким плотным чепчиком. Молодой человек был одет в гренадерский мундир. Он улыбался, протягивал руки.

– Ну что же вы, бабушка Гош, разве так-таки и не знают меня здесь? – сказал он, крепко прижимая к своей груди добрую женщину, взволнованную, дрожащую от радости и преисполненную гордости.

Покупатели с изумлением разглядывали кабриолет, который привез из Парижа молодого человека и его спутников. Все любовались новеньким мундиром, шапкой, шарфом, поясом и золотым эфесом сабли юного вояки, а кумушки уже зашептались:

– Это капитан!

– Господи! Да я отлично знаю его, – сказала одна из них.

– Ведь это маленький Лазарь… племянник зеленщицы, тот самый, которого она воспитывала как сына. Еще недавно мы видели, как он играл со сверстниками-сорванцами здесь на площади, а теперь он вдруг стал капитаном!

– Да, милая мама, – сказал Лазарь Гош своей доброй тетке, приемной матери. – Ты видишь меня капитаном. Да, вот так сюрприз, а? Правда, я произведен только вчера, но нагоню потерянное время, клянусь тебе! Первым же делом я бросился сюда, чтобы расцеловать тебя. Я хочу, чтобы ты первая выпила за мой чин, и навязываюсь к тебе на угощение с этими друзьями. – И Гош представил своих спутников: – Франсуа Лефевр… лейтенант… товарищ по гвардии… человек солидный! И ведь это он первый учил меня владеть оружием! – сказал Гош, фамильярно похлопывая товарища по плечу.

– А теперь ты стал моим начальником! – весело ответил Лефевр.

– О, ты еще догонишь и даже, быть может, перегонишь меня. Ведь война – это лотерея, в которой любому может выпасть билет с выигрышем… при условии остаться в живых. Но позволь мне докончить представление. Мамаша, вот Екатерина, жена товарища Лефевра, – продолжал Гош, указывая на бывшую прачку с улицы Рояль-Сен-Рок.

Екатерина поспешно сделала два шага вперед и без церемоний подставила обе щеки зеленщице, которая и расцеловала их.

– А теперь, – сказал Гош, – когда все знакомы, мы покинем тебя на минутку, мамаша!

– Как, вы уже уходите? – недовольно сказала зеленщица. – Так не стоило и приходить в таком случае!

– Успокойтесь, мы только зайдем здесь поблизости с Лефевром. Тут есть кое-кто… гм… офицеры, которые нас ждут, – прибавил Гош, подмигивая одним глазом товарищу, словно предупреждая его не выдавать секрета. – О, мы придем, мы не долго задержимся, я думаю. А тем временем ты состряпай-ка нам свое великолепное рагу, секрет которого известен тебе одной.

– Из гусиных потрохов с брюквой, не правда ли, постреленок?

– О, это очаровательно – рагу из потрохов! Кроме того, Катрин нужно поговорить с тобой относительно вот этого карапуза, который, присев на корточки, смотрит на нас такими удивленными глазами.

– Относительно маленького Анрио? – переспросила зеленщица.

– Да, – ответила Екатерина, – речь идет о маленьком Анрио, гражданка, из-за него я и явилась к вам, без этого я оставила бы Лефевра одного с капитаном Гош. Им я вовсе не нужна для того, что они собираются делать в лесу Сатори. Мне нужно поговорить с вами относительно этого крошки.

– Ладно, поговорим о карапузике, а тем временем вы мне поможете чистить брюкву, – предложила зеленщица. – Потом мы свернем шею курочке. С яичницей на шпике это будет вкусно. Что вы скажете, ребята?

– Дивная вещь – эта яичница на шпике! – сказал Гош Лефевру. – Мамаша делает ее замечательно вкусно. Ну пойдем, их надо оставить наедине, чтобы они могли на досуге и поболтать, и постряпать. До скорого свидания! Нас ждут!

Друзья отправились на таинственное свидание, тайна которого, казалось, была известна Екатерине.

Оставшись наедине, обе женщины занялись приготовлениями к ожидаемому пиршеству. Очищая зелень и помогая щипать кур, Екатерина рассказала зеленщице, что она явилась за ребенком, чтобы отвезти его к матери, как последняя того пожелала. Добрая зеленщица совершенно разволновалась. Она очень привязалась к Анрио, так как он напоминал ей Лазаря, когда тот еще совсем маленьким играл у ее дверей. Одновременно с этим Екатерина рассказала ей, что ее муж уезжает и потому-то и приходится так торопиться с сыном Бланш де Лавелин.

– А куда вы отправляетесь? – осведомилась бабушка Гош.

– Черт возьми! На границу, где идет сражение. Лефевр будет скоро произведен в капитаны.

– Как Лазарь?

– Да… в тринадцатом легкопехотном полку. Он получил приказ направиться в Верден.

– Ну так как же это? Ваш муж отправляется в действующую армию, так почему же маленькому Анрио не остаться пока здесь? Вы можете видеть его настолько часто, насколько захотите, а в последний момент, когда настанет время везти его к матери, вы возьмете его.

– В этом есть маленькое затруднение, – улыбаясь, ответила Екатерина. – Дело в том, что я отправляюсь вместе с Лефевром.

– В полк? Вы, моя красавица?

– Да, в тринадцатый, бабушка Гош. У меня в кармане патент на звание маркитантки. – Екатерина улыбнулась ребенку, который не спускал с нее взгляда, а затем вытащила из-за корсажа большую бумагу делового формата, испещренную подписями, припечатанную печатью военного министра, и с торжеством протянула эту бумагу зеленщице: – Вот видите, назначение в порядке, и я должна явиться в полк через неделю, это последний срок… Приходится очищать Верден от роялистов, которые вступили там в заговор с принцем Брауншвейгским. Ну да мы их выбьем из их гнездышек! – весело прибавила новоиспеченная маркитантка.

Бабушка Гош с удивлением смотрела на нее.

– Как? Вот вы и маркитантка? – сказала она, покачивая головой, а затем, бросив на мадам Сан-Жен взгляд, полный зависти, продолжала: – Ах, это славная служба… Как я любила ее в молодости! Идешь под треск барабана, видишь незнакомые страны. Целый день тебя окружает одна сплошная радость. Солдату так хорошо в палатке маркитантки! Он забывает там все свои невзгоды и мечтает о том, как станет генералом… или капралом! А потом вдруг разражается сражение. И вот тогда на тебя уже не смотрят как на бабу, способную только хныкать и визжать от грохота пушек; тут ты составляешь часть армии и за два су наливаешь вместе с маленьким стаканчиком геройство и храбрость. Ведь водка, которой торгует маркитантка, – это тоже порох, и ее пары уже не раз обеспечивали победу… Я восхищаюсь вами и охотно желала бы быть на вашем месте, гражданка! Право же, если бы я была моложе, то я тоже попросилась бы в полк, чтобы сопровождать моего Лазаря, как вы сопровождаете Лефевра… Но ребенок? Что вы будете делать с ребенком посреди сражений, на переходах, в грохоте снарядов?

– Как маркитантка я имею право на экипаж и лошадь. Мы уже купили все это на наши сбережения, – с гордостью сказала Екатерина. – Я продала свою прачечную, да и Лефевр получил к свадьбе небольшую сумму денег: досталось наследство от отца, мельника в Руффахе, это в наших краях, в Эльзасе. О, у нас нет недостатка ни в чем! И крошке будет удобнее в нашей тележке, чем сыну главнокомандующего. Ведь не правда ли, тебе будет удобно, и ты не пожалеешь, что отправился с нами? – сказала она, взяв карапуза и поднимая его кверху, чтобы расцеловать.

В этот момент раздался шум шагов, и ребенок, испуганный этим, повернул голову, прячась за плечо Екатерины, и заплакал.

Вошел Гош, опираясь на плечо Лефевра. Половину его лица закрывала повязка из носового платка, насквозь промокшего от крови.

– Не бойся, мамаша! – крикнул он с порога. – Это пустяки, простая царапина, которая не помешает мне сесть за стол! – весело прибавил он.

– Ах, боже мой, он ранен! Что же случилось? – завопила бабушка Гош. – Вы повели его туда, где убивают, лейтенант Лефевр?

Гош стал смеяться и сказал:

– Не обвиняйте Лефевра, мама! Он был просто моим свидетелем в одном, в достаточной мере глупом, деле! У меня состоялась дуэль с одним из сотоварищей. Повторяю, ничего особенного не произошло.

– О, я была уверена, что с вами не случится ничего серьезного, – сказала Екатерина, – но он?

Гош ничего не ответил. Он стал успокаивать свою приемную мать и, попросив воды, промыл глубокий порез, проходивший вдоль всего лба и оканчивавшийся у переносицы.

– Гош был храбр, как всегда, – сказал Лефевр. – Когда-то в гвардии, а впоследствии в ополчении, служил поручик Сэрр, самый неуживчивый человек, какого только можно представить себе как товарища. Он обозлился на Гоша из-за буйства, происходившего в кабачке, когда Лазарь вступился за своих старых сотоварищей, простых гвардейских солдат. Этот негодяй донес на него. Гоша наказали трехмесячным тюремным заключением, так как он отказался назвать своих сотоварищей, которых разыскивали. После освобождения из тюрьмы Сэрр и Лазарь встретились друг с другом. Надо вам сказать, что Сэрр слыл за хорошего бойца, он был грозой всего квартала и уже нескольких человек убил или ранил на дуэли.

– Опасно было идти драться с этим бретером, – заметила старушка Гош, взволнованная той опасностью, которой подверг себя ее дорогой Лазарь.

– Но дуэль не могла состояться тогда же, – сказал Лефевр, – так как Лазарь был только лейтенантом, а Сэрр был уже капитаном.

– Однако ж они подрались?

– Да, лишь только Лазарь сравнялся в чине со своим противником.

– Но ведь мой Лазарь такой храбрый, ловкий! Как мог он получить этот ужасный удар?

– Очень просто, мама, – улыбаясь ответил Гош, – хотя я и небольшой охотник до таких схваток, но в данном случае мне невозможно было оставить безнаказанными угрозы и оскорбления этого негодяя. Он приводил в трепет новичков, он оскорбил жену отсутствующего друга.

Лефевр со слезами на глазах схватил руку Гоша и крепко пожал ее, после чего, обернувшись к жене, сказал:

– Это он дрался за меня, за нас!

– Да ведь Сэрр говорил, что десятого августа у тебя в комнате был спрятан любовник!

– О, чудовище! – воскликнула рассерженная Екатерина. – Где он? Теперь он будет иметь дело со мной. Скажите, пожалуйста, где этот негодяй?

– В госпитале, с раной в животе, которая вряд ли заживет раньше чем через полгода, – ответил Лефевр. – Если он поправится, я с ним постараюсь повидаться, чтобы свести одновременно счеты за себя и за Гоша.

– У нас есть теперь более важные обязанности, наше оружие может пригодиться для более высоких целей, друг Лефевр, – энергично возразил Гош. – Отечество в опасности! Родина призывает нас. Забудем же личные счеты! Мой противник оклеветал и оскорбил меня; сверх того он утверждал, что я просил о переводе в северную армию, чтобы скрыться от него. Он заставил меня против желания обнажить саблю и доказать ему, забияке, что смелого солдата запугать нельзя. Зато он и получил хороший урок, который надолго будет памятен ему. Ну, а теперь поговорим о чем-нибудь другом и, если рагу готово, окажем ему честь.

– А твоя рана? – сказала все еще испуганная зеленщица, ставя на стол миску, распространявшую вкусный запах.

– Ну, – весело сказал Гош, усаживаясь и развертывая свою салфетку, – австрийцы и пруссаки, наверно, нанесут мне не одну рану… одним рубцом больше или меньше – ведь это не так важно. При всем том кровь уже остановилась. Смотрите!

Он беззаботно снял повязку и открыл шрам, по которому позже всегда можно было узнать воинственное лицо будущего знаменитого генерала.

III

Когда обед кончился, старуха Гош и Екатерина стали снаряжать маленького Анрио в дорогу и для этого уложили его скромные пожитки в чемодан, куда добрая зеленщица прибавила несколько баночек варенья, пирожков и сластей.

Ребенок безучастно относился к этим сборам. Ведь дети любят перемены! Восхищенный золотым темляком на сабле Гоша, с которой он все время играл, Анрио даже был рад предстоящему отъезду. Он предвкушал радости путешествия да, кроме того, воображал, что там, куда его перевезут, он увидит много солдат, выполняющих военные упражнения, и что ему, без сомнения, позволят играть со всеми темляками военных, среди которых он будет жить.

Анрио забыл всю любовь, все заботы бабушки Гош. Мысль о том, что он уедет далеко, очень далеко, занимала его фантазию, не давая места печальным размышлениям.

Гош и Лефевр, предоставив женщинам хлопотать, уселись верхом на стулья и стали разговаривать о разгоревшейся революции и о войне, которая уже началась на всех четырех концах границы. Они вышли из лавки и поставили свои стулья перед дверью зеленной, выходившей на дорогу Монтрей. Жизнерадостные, молодые, с душой, полной надежд и мужества, будущие герои республиканской армии, отдыхая, переваривали превосходный завтрак старушки Гош и весело разговаривали, покуривая, смеясь и разглядывая прохожих.

Дорога Монтрей, теперь называющаяся аллеей Сен-Клу, в то время была обыкновенной большой дорогой для пешеходов, идущих из Парижа. Из экономии многие из скромных путешественников пользовались перевозом от «Самаритянского колодца» к Новому мосту, а от Северного моста доходили пешком до Версаля.

На дороге среди пешеходов Лефевр вдруг заметил худощавого молодого человека с длинными волосами, в поношенной артиллерийской форме. Этого путника сопровождала молоденькая девушка в коротком черном шерстяном платье, с небольшой картонкой в руках. Оба задумчиво двигались по пыльной дороге.

Лефевр, вглядевшись внимательнее, вдруг сказал:

– Это капитан Бонапарт, если я не ошибаюсь!

– Кто этот Бонапарт? – спросил Гош.

– Честный республиканец… превосходный артиллерист и горячий якобинец, вот он кто! – ответил Лефевр. – Он корсиканец, его на родине, кажется, лишили чина за убеждения. Ведь там на острове все аристократы, находящиеся под влиянием священников. Я позову жену, она знает его больше меня.

Сказав это, Лефевр кликнул Екатерину. Та прибежала удивленная.

– Что случилось, муженек? – спросила она подбоченясь (привычка, от которой ни один из учителей танцев, с Деспрео во главе, не мог отучить ее даже впоследствии, когда она стала женой маршала и герцогиней).

– Это не капитан ли Бонапарт идет там по дороге с молоденькой барышней? – спросил Лефевр.

– Ей-богу, да, я узнала бы его за десять миль не потому, что он мне должен, но потому, что он мне по душе. Что ему понадобилось в Версале с этой девушкой? А что, Лефевр, если бы его с барышней запросто пригласить зайти освежиться? Такая жара и пыль.

Лефевр, с одобрения Гоша, побежал, догнал Бонапарта с его спутницей и передал им приглашение.

В первый момент Бонапарт хотел отказаться. Он совсем не страдал ни от жары, ни от жажды, да притом у него и его спутницы не было времени, так как они хотели попасть на паром, отходивший через час.

– В пять часов пойдет еще другой паром, – сказал Лефевр. – Я думаю, и барышня не прочь будет немного отдохнуть, – прибавил он, обращаясь к спутнице Бонапарта.

Молодая девушка сказала, что она была бы не прочь напиться воды. Бонапарт последовал за Лефевром.

Принесли стол и стулья и поставили их в тени, потом подали стаканы и две бутылки легкого кисленького вина виноградников Марли. Чокнулись за народ, и Бонапарт, развеселившись, представил свою сестру Марию Анну, известную более под именем Элизы, которая впоследствии вышла замуж за Феликса Баччоки и стала сначала принцессой Пьомбино Де Лукка, а потом великой герцогиней Тосканской.

Элизе было тогда шестнадцать лет. Это была высокая девушка, смуглая и худая, с матовым цветом лица, пышными черными волосами, чувственными губами, несколько выдающимся подбородком, великолепным овалом лица и глубоким, умным взглядом. Она гордым и презрительным взором окинула с головы до ног тех людишек, с которыми ее усадили за стол перед фруктовой лавкой.

Элиза воспитывалась на казенный счет в Сен-Сире, где все воспитание велось по правилам мадам де Ментенон, супруги Людовика XIV, и где воспитанницы воображали себя явившимися, по меньшей мере, с высоты Олимпа.

Указом от 16 августа 1792 года институт в Сен-Сире был закрыт как очаг роялизма. Родители вынуждены были взять своих дочерей обратно, и заведение быстро опустело.

Бонапарт из-за отсутствия денег несколько запоздал взять сестру из упраздненного учреждения. Между тем необходимо было очистить дом к первому сентября. Тогда по совету брата Элиза подала прошение в дворцовое управление Версаля, прося о пособии на возвращение в свою семью. Обрен, начальник управления Версаля, выдал удостоверение в том, что девица Мария Анна Бонапарт, родившаяся 3 января 1777 года, поступила 22 июня 1784 года в число воспитанниц заведения Сен-Луи, находится еще там и просит пособия в 352 ливра для возвращения в город Аяччо, находящийся в 352 лье от Версаля. После удовлетворения этого прошения Бонапарт приехал в Версаль за своей сестрой и повез ее в Париж, а оттуда собирался направиться на Корсику.

Лефевр и Гош поздравили капитана с успешным окончанием его семейного дела. Бонапарт прибавил, что необходимость сопровождать сестру дала ему возможность одновременно похлопотать с большей энергией и о собственном деле – восстановлении на военной службе.

– Значит, – спросил Гош, – вы скоро вернетесь в свой полк?

– Военный министр Серван снова назначил меня в четвертую артиллерийскую бригаду в чине капитана, – ответил Бонапарт, – но сейчас я сопровождаю сестру на Корсику. Там я уполномочен снова принять командование моим батальоном волонтеров.

– Желаю удачи, товарищ! – сказал Гош. – Может быть, и там придется драться.

– Скоро будут повсюду драться!

– Жаль, что нельзя драться сразу в двух местах, – с увлечением сказала Екатерина, которой сильно хотелось вмешаться в разговор.

– Друзья мои, если обстоятельства будут благоприятствовать мне, – сказал Бонапарт убежденным тоном, – я доставлю вам случай либо погибнуть с честью, либо стяжать славу, чины, титулы, почести, богатство в ореоле победы! Но, простите, нам с сестрой пора, становится поздно, а нам придется добираться пешком до самого Севра.

– И нам, прежде чем двинуться на освобождение осажденного Вердена, которому угрожают пруссаки, нужно поспешить в Париж, чтобы доставить туда вот этого будущего гусара, – весело сказала Екатерина, указывая на маленького Анрио, полностью одетого и готового в дорогу.

Ребенок с нетерпением смотрел на всех этих людей, которые болтали вместо того, чтобы двинуться в путь.

– Быть может, еще встретимся, капитан Бонапарт, – сказал Гош, пожимая руку своего сотоварища.

– На пути к славе, – прибавил Лефевр.

– Чтобы попасть на этот путь, – с улыбкой сказал Бонапарт, – начнем с того, что завладеем перевозом у Севрского моста. Ну пойдем, воспитанница Сен-Луи! – сказал он сестре, показывая рукой вперед.

По дороге они вступили в разговор.

– Как тебе понравился этот капитан? – спросил пансионерку Бонапарт.

– Капитан Лефевр?

– Нет, не он… он женат. Его жена – веселая, славная Екатерина. Я спрашиваю про другого. Лазаря Гоша.

– Он недурен.

– Хотела бы ты его себе в мужья?

Будущая великая герцогиня покраснела, сделав отрицательный жест.

– Он тебе не понравился? – сказал брат, принявший ее движение за отказ. – Жаль, Гош – хороший солдат и малый с будущим.

– Я не сказала, что Гош не нравится мне, – возразила Элиза, – но я еще слишком молода для того, чтобы думать о замужестве; к тому же я не желала бы быть женой человека, не преданного королю. Я никогда не выйду замуж за республиканца.

– Так ты роялистка?

– Как и все в Сен-Сире.

– Вот чем оправдывается упразднение Сен-Сира! – заметил, смеясь, Бонапарт. – Какие же вы все аристократки! Следовало бы восстановить в правах всех аристократов, чтобы выбрать для вас достойных мужей!

– Почему же нет? – гордо сказала Элиза.

Бонапарт нахмурил брови и ничего не ответил. На задорные слова сестры он не сердился, но был обеспокоен ее слишком гордыми мечтами.

«При таких взглядах нелегко ей будет найти мужа, – подумал он. – Эти молоденькие девушки слишком самоуверенны! Без приданого… братья без положения… это создаст еще много трудностей!»

Наполеон, всегда думавший о своей семье, вспомнил скорбное лицо своей матери, Летиции, окружающее ее многочисленное потомство, потухший очаг, опустевшие кладовые и пришел в ужас, представив себе всю взятую им на себя ответственность в качестве главы семьи. Особенно беспокоило его будущее трех его сестер. Он сгорал от нетерпеливого желания устроить их судьбу и повсюду подыскивал им мужей. Сегодня он встретил Гоша и захотел, чтобы тот понравился юной институтке. Правда, Гош был только капитаном, но можно было надеяться, что он на этом не остановится. Размышляя над отказом сестры, он ворчал про себя:

– Капитанам, собственно говоря, не следовало бы жениться; но чем рискуют девушки без гроша за душой? – И, как бы возражая своим тайным мыслям, он продолжал: – Капитану есть смысл жениться, если ему попадется красивая, богатая, влиятельная жена, которая сможет создать ему связи и положение в свете… Но для этого нужно обращать свое внимание никак не на молодых девушек!

Смотря на брак как на способ вывести своих близких в люди и избавить их от надвигающейся нужды, Наполеон и сам был не прочь при помощи брака, хотя бы и неравного, выкарабкаться из бедности, составить себе карьеру и шагнуть из ничтожных капитанов вперед.

IV

На другой день, получив деньги, причитавшиеся его сестре Элизе на путевые издержки для возвращения в семью, Бонапарт отправился вместе с нею к госпоже Пермон. Он хотел перед отъездом на Корсику представить последней свою сестру, да, кроме того, им руководили еще и другие намерения.

Госпожа Пермон, мать будущей герцогини д'Абрантес, гречанка по происхождению, была еще очень красивая женщина, из кокетства тщательно скрывавшая свой возраст. Беззаботная, веселая, она умела одеться и окружить себя роскошью, столь опасной в ту эпоху. В изящной обстановке стиля Людовика XV она являлась в глазах бедняка Наполеона царицей красоты и обольстительной светской дамой. Явные морщины на лице и несколько полная, отяжелевшая фигура, указывавшая на возраст, не замечались молодым и пылким влюбленным.

Пермоны обладали довольно значительным состоянием. Часто посещая их дом и пользуясь гостеприимством, в особенности в голодные дни, когда он являлся вместе со своими товарищами Жюно, Мармоном и Буррьеном, Бонапарт успел убедиться, что состояние вдовы еще довольно значительное, и это соображение побудило его сделать двойную попытку.

Оставив Элизу наедине с Лорой, старшей дочерью госпожи Пермон, он перешел с матерью в небольшую гостиную и стал ей советовать женить ее сына. Когда она заинтересовалась, на ком именно предполагал бы он женить ее сына, он ответил:

– На моей сестре Элизе.

– Но ведь она еще слишком молода, – возразила гречанка, – и я знаю, что у моего сына пока еще нет никакого желания вступить в брак.

Бонапарт закусил губы, но немного спустя сказал:

– Быть может, моя сестра, красавица Полетта, более была бы подходяща для вашего сына? – И тут же прибавил, что одновременно можно было бы выдать Лору Пермон за одного из его братьев – Людовика или Жерома….

– Жером моложе Лоретты, – смеясь возразила госпожа Пермон. – Что это вы, мой друг, взяли на себя роль свата? У вас сегодня возникло стремление всех женить, даже детей!

Бонапарт сделал усилие улыбнуться и со смущенным видом сознался, что судьба близких родных действительно сильно заботит его. Затем, склонясь к ручке госпожи Пермон, он запечатлел на ней два горячих поцелуя и признался, что решил соединиться с ее семьей родственными узами, самая же заветная мечта его – сочетаться самому с нею узами любви, как только окончится срок ее траура по мужу.

Застигнутая врасплох таким неожиданным признанием, госпожа Пермон рассмеялась ему прямо в лицо.

Бонапарт, казалось, обиделся, и чтобы загладить неловкость, госпожа Пермон поспешила объясниться.

– Мой милый Наполеон, – сказала она, принимая покровительственный материнский тон, – поговорим об этом серьезно! Вы заблуждаетесь относительно моего возраста, и я не сознаюсь вам, сколько мне лет; пусть это будет моим секретом, моей маленькой слабостью. Скажу вам только, что я гожусь в матери не только вам, но и вашему брату Жозефу. Поэтому оставим шутки, в ваших устах они огорчают меня.

– Я вовсе не думал шутить, – возразил Бонапарт обиженным тоном, – и не вижу, что смешного вы находите в моем предложении. Возраст женщины, на которой я собираюсь жениться, для меня безразличен. Наконец, без лести могу сказать, что на вид вам нельзя дать более тридцати.

– Мне много больше!

– Какое мне дело! Я вижу вас молодой, прекрасной, – воскликнул с пылом Бонапарт, – вы именно та женщина, о какой я мечтал как о подруге жизни.

– А если я не соглашусь на этот безумный шаг? Что вы сделаете тогда?

– Если вы откажете мне, я буду искать счастья в другом месте, – ответил Бонапарт решительным тоном. – Я намерен жениться, – прибавил он после некоторого размышления, – мои друзья подыскали мне невесту, такую же прелестную женщину, как и вы, приблизительно одинакового возраста с вами… и очень почтенного происхождения. Повторяю, я намерен жениться, подумайте об этом!

Госпоже Пермон не над чем было думать, так как ее сердце было не свободно. Она тайно любила одного из своих кузенов, красавца по имени Стефанополис. Она представила его Бонапарту с тем, чтобы тот помог ему вступить в гвардию конвента, создавшегося в то время. Ради этого храброго солдата, который умер, впрочем, довольно прозаичной смертью, неосторожно срезав мозоль на ноге, она отвергла предложение Бонапарта, чем сильно оскорбила его.

Как странно складывается иногда судьба! Женившись на госпоже Пермон, Бонапарт никогда не стал бы генералом, начальником итальянской армии, а остался бы незаметным артиллеристом, бесславно участвовавшим в войнах.

Из этого разговора обнаружилось, что Бонапарт хотел жениться по расчету на женщине богатой, могущей облегчить ему доступ в высший свет, в то время запуганный и бывший тогда в опале, но готовый, как Наполеон догадывался, выйти из-под эшафота более надменным, чем он был когда-либо. Двойной отказ госпожи Пермон привел к тому, что пансионерка из Сен-Сира сделалась принцессой Пьомбиной, а будущий генерал женился на Жозефине Богарнэ.

V

Барону Левендалю удалось благополучно добраться до Вердена. Приехав, он тотчас отправился в городское управление. Две важные причины заставили его приблизиться к театру военных действий и добровольно запереться в городе, который с минуты на минуту мог оказаться осажденным. Ему необходимо было ликвидировать свои денежные дела и добиться от города Вердена возвращения залога, внесенного им за табачное производство. Кроме того, еще одно важное обстоятельство вынуждало барона явиться в Верден. Необходимо было перед вступлением в брак с Бланш де Лавелин порвать связь, тянувшуюся уже несколько лет и ставшую совершенно невыносимой для него.

В Вердене барон познакомился с бедной молодой девушкой из очень почтенной семьи, которая явилась из Анже, чтобы поступить в монастырь. Ее звали Эрминия Борепэр. Она не чувствовала большой склонности к этому призванию и решила поступить в монахини исключительно для того, чтобы дать возможность брату сохранить положение в свете и приобрести поместье.

Барону Левендалю не пришлось долго убеждать Эрминию отказаться от намерения поступить в монастырь, и он соблазнил ее. Однако, часто отлучаясь в Париж по делам своего огромного состояния, он вскоре совершенно забыл бедную Эрминию, а увлеченный затем любовью к Бланш де Лавелин стал равнодушен к молодой женщине, с надеждой и нетерпением ожидавшей его возвращения, живя у богатой, но старой и болезненной тетки.

Барон был в затруднении, какого рода объяснение придумать ему для женщины, которая несколько лет считала себя его женой. Приходилось нанести ей удар в самое сердце, дав понять, что ей уже нечего больше рассчитывать на него.

Барон спешил и волновался, так как по городу ходили самые противоречивые, самые странные известия. Явившись к прокурору – синдику города, он изложил свои требования. Тот ответил, что финансы города Вердена иссякли и что не может быть и речи о каком-либо возвращении залога.

– Впрочем, есть некоторая возможность застраховать себя от убытков, – прибавил синдик с таинственным видом.

– Какая же? Говорите! – поспешно перебил его Левендаль.

– Если у нас нет денег, – сказал синдик, – то у австрийского императора их достаточно. Пусть только будет сохранен мир – и несчастный город избавится от всех ужасов осадного положения; я ручаюсь, барон, что вы не понесете никаких убытков.

Барон медлил с ответом. В сущности он был космополитом, как и все финансисты, и ему было все равно, откуда шли деньги – от короля Франции или от австрийского императора, и патриотические чувства нимало не смущали его. Он не испытывал ни малейшего негодования при мысли о добровольной сдаче города неприятелю и только спрашивал себя, действительно ли представитель города осведомлен и уверен, что прусские и австрийские солдаты, завладев Верденом, будут в силах отстоять его при наступлении добровольцев-революционеров. Он обсуждал лишь выгоды от такой сделки, какую предлагали ему.

Обсудив все выгоды предложения, он осведомился о подкреплении, посланном из Парижа.

– Оно явится слишком поздно, – ответил представитель города.

– В таком случае я на вашей стороне! – сказал барон.

– Хорошо! Вы приехали сюда из Парижа? Ни с кем не говорили?

– Да!

– Имеется ли при вас человек скрытный и вместе с тем болтливый?

– Скрытный, то есть умеющий хранить секреты?

– И вместе с тем болтливый, который невзначай мог бы бросить несколько многозначительных слов.

– Такой человек есть у меня; это Леонард, мой лакей. О чем же должен он молчать?

– Прежде всего о наших планах.

– Они останутся неизвестными ему.

– Это самое верное ручательство его надежности; лучшими хранителями секретов являются те, кто не посвящены в них.

– А что должен он разболтать?

– Известия из Парижа, а именно, что город находится в руках разбойников, но королевский авторитет силен, что приближаются армия австрийского императора и войска короля Пруссии, что королевская власть будет восстановлена, а бунтовщиков постигнет кара.

– Это все? Леонард не любит народа, он с удовольствием выполнит эту миссию.

– Ваш Леонард может еще прибавить, что восемьдесят тысяч англичан высадились в Бресте и идут на Париж.

– А какая цель распространения таких слухов?

– Оправдать решение, которое мы примем этой ночью. Здесь состоится собрание главнейших граждан города, и нужно выработать ответ, заготовленный герцогу Брауншвейгскому. Вы будете на нашей стороне?

– Я обещаю это вам так же, как вы обещаете мне возвращение моих денег.

– Между порядочными людьми, барон, достаточно данного слова, – сказал синдик, пожав руку откупщику.

Соумышленники расстались. Один пошел настраивать Леонарда, чтобы тот поднял шум и тревогу в городе; другой пошел вербовать новых тайных союзников для приведения в исполнение изменнического плана.

VI

Добровольцы весело, с песнями двигались к Вердену в сопровождении отряда 13-го кавалерийского полка, в котором Франсуа Лефевр в чине поручика исполнял обязанности капитана. Их глаза сверкали энтузиазмом, и они были проникнуты жаждой победы. Когда они проходили через деревни, женщины выставляли своих детей на пороге, как при проходе религиозной процессии, добровольцы же посылали им поцелуй, а мужчинам обещали победить или умереть. Они шли, доверчивые и гордые, при резких звуках рожка и под звуки барабанов; трехцветный флаг весело развевался по ветру над ними, и все они были воодушевлены патриотизмом. Покидая родину, они подарили своим родственникам все, что имели, заявив, что идут на смерть. Они с песней шли навстречу этой смерти за отечество, самой прекрасной и самой завидной из всех смертей. В дороге, чтобы сократить время, они начинали петь на мотив «Карманьолы» какую-нибудь простую и детски-наивную песенку, припев которой громко подхватывал весь отряд.

Когда в конце долины, окруженной лесом, показались стены Вердена, командир Борепэр приказал остановиться. Нужно было предварительно осмотреть местность. Пруссаки были близко; по последним сведениям, можно было опасаться засады.

Маленькая армия расположилась на небольшом холме под защитой рощицы, скрывавшей ее со стороны города. У подножия холма, среди зелени, теснилось несколько домиков.

Борепэр обратился с расспросами к пастуху, следовавшему за солдатами. Тот не мог ничего сказать о предполагаемом движении неприятельской армии. Борепэр собирался уже отпустить пастуха, но позвал его снова и спросил:

– Знаешь ли ты, как называется деревушка, вон там напротив, между холмами, среди деревьев?

– Да, сударь… это Жуи-Аргонн!

Борепэр вздрогнул, но тотчас же овладел собой. Он взят подзорную трубу и стал внимательно и грустно рассматривать эту скромную деревушку. Он не мог оторвать от нее взгляда… Можно было подумать, что он искал чего-то, что глубоко интересовало его. Однако не было никаких признаков лагеря, ничего, что указывало бы на присутствие солдат в этой лесистой равнине…

Борепэр задумчивый вернулся к солдатам, которые, сложив оружие, уже готовили обед. Одни рубили дрова, другие носили воду из источника, который весело журчал, стекая по склону холма, помощники поваров чистили овощи, собранные по дороге на полях, и над всем этим продолжала звучать веселая песня.

В нескольких шагах от походных кухонь, под открытым небом, стояла повозка. Выпряженная из нее славная старая лошадь серой масти мирно жевала траву, натягивая повод, чтобы достать кору молодых кустарников. На кузове повозки была надпись: «13 легкопехотный полк. Екатерина Лефевр, маркитантка».

Недалеко от повозки резвился ребенок, бродя вокруг ружей, поставленных в козлы; как будто ища защиты, он время от времени подбегал к маркитантке, и та ради его успокоения трепала его по щечке, не оставляя, однако, своих хлопот, потому что солдаты требовали открытия шинка. С помощью рядового Екатерина раскладывала походный стол из пары козел и большой доски.

Вскоре на этом импровизированном столе были расставлены правильными рядами кувшины, жбаны и целый бочонок водки, а также стаканы и тарелки. Торговля открылась. Желавшие выпить уже обступили неприхотливый буфет. Стаканы проворно наполнялись, поднялось оживленное чоканье за успех батальона из Майен-э-Луар, за освобождение Вердена, за торжество свободы! Не у всех были деньги, но маркитантка, женщина добрая, открывала кредит неимущим. Что за важность: с ней рассчитаются после победы.

Борепэр с улыбкой любовался этой оживленной картиной; когда же его взоры обращались к деревне Жуи-Аргонн, он в смущении бормотал про себя:

– Мне невозможно уйти… но кого же послать туда? Тут нужен человек надежный… желательно женского пола. Но где найти такую посланницу?

И он продолжал наблюдать за людьми, толпившимися перед стойкой Екатерины Лефевр.

Поодаль от прочих, как будто равнодушные к веселью отдыхающего отряда, оживленно разговаривали сержант и молодой человек в аксельбантах, указывавших на его принадлежность к врачебному ведомству; они понижали голос всякий раз, когда им казалось, что они служат предметом любопытства.

То был Марсель, встретившийся вновь с Ренэ, Красавчиком Сержантом. По протекции Робеспьера-младшего и по рекомендации Бонапарта он добился отчисления из 4-й артиллерийской бригады, как и рассчитывала молодая девушка. Назначенный в батарею, состоявшую при маленьком корпусе, которым командовал Борепэр, Марсель присоединился к батальону в Сен-Менегу. Требования службы, различие в чинах и место полкового лекаря в хвосте колонны мешали Марселю и Ренэ обменяться признаниями и выразить друг другу радость по поводу их встречи. Но неожиданная остановка по приказу командира на опушке леса, над маленькой деревней Жуи-Аргонн, доставила им наконец этот случай, ожидаемый с огромным нетерпением, и они спешили им воспользоваться.

Борепэр хотел уйти, несколько удивленный короткостью, как будто существовавшей между этим сержантом и полковым лекарем. Он решил осведомиться потом о причинах подобной близости, как вдруг Лефевр, проходивший мимо, внезапно заговорил с Марселем.

– Вы из четвертой артиллерийской бригады? – спросил он, нарушая интимный разговор двоих влюбленных.

– Да, господин лейтенант… прямо оттуда.

– Скажите, пожалуйста, капитан Бонапарт, которому вернули чины, находился в полку, когда вы покинули его?

– Капитан Бонапарт был на Корсике… ему дали разрешение. Однако он писал друзьям в Валенс, и мы имели сведения о нем в полку. О капитане Бонапарте ходило много толков.

Услышав это, Борепэр подался вперед и с живостью воскликнул, обращаясь к Марселю:

– Ах! Да как же поживает Бонапарт? Надеюсь, с ним не случилось ничего дурного? Не можете ли вы сообщить мне о нем что-нибудь? Я также принадлежу к числу его друзей.

– Капитан Бонапарт, – ответил полковой лекарь, – находится в безопасности, в Марселе, со всем своим семейством. Но он чуть не погиб.

– Черт возьми! Расскажите мне про это! Ах, наш славный Бонапарт! Что же с ним приключилось?

– Извините, – вмешался тогда Лефевр, – не находите ли вы, что нам было бы удобнее слушать рассказ этого лекаря, сидя там за угощением? Моя жена подаст его нам.

– Я не прочь, – ответил Борепэр, – выпьем за здоровье гражданки Лефевр, прекрасной маркитантки тринадцатого полка!

Все направились к палатке маркитантки и вскоре чокнулись стаканами, между тем как Лефевр, лукаво подмигивая, сказал жене:

– Вот послушай-ка, что расскажет нам господин лекарь! Видишь ли, у него имеются известия с Корсики. Дело идет о твоем приятеле, капитане Бонапарте!

– Не вздумай, пожалуйста, ревновать меня к этому бедняге Бонапарту! – пожимая плечами, воскликнула Екатерина. – Разве с ним стряслась какая-нибудь беда? – обратилась она к Марселю.

– Он только чудом спасся от смерти.

– Да неужели? О, расскажите нам скорее, в чем дело! – воскликнула маркитантка и примостилась на пне, разинув рот, насторожив слух, в нетерпеливом ожидании известий о своем бывшем клиенте.

Марсель сначала объяснил, что корсиканцы, враждебные революции, пытались перейти к Англии. Паоли, герой первых лет независимости, вступил в переговоры с англичанами и попытался вовлечь Бонапарта в задуманное им дело отделения Корсики от Франции. Поддержка командира национальной гвардии в Аяччо была ему необходима. Однако Бонапарт с негодованием отказался от соучастия в измене. Раздраженный отказом, Паоли подговорил население к бунту против Наполеона и всей семьи Бонапартов. Наполеон и его братья, Жозеф и Люсьен, были вынуждены бежать переодетыми. Тогда Паоли обратил свою ярость против матери Бонапарта. Дом, где нашла себе убежище Петиция Бонапарт со своими дочерьми, был осажден, разграблен, сожжен, а храбрая женщина должна была бежать ночью через лесные заросли.

То было трагическое бегство. Кое-кто из друзей, под предводительством энергичного виноградаря по имени Бастелика, охранял беглецов. Семейство Бонапарт шло в центре маленького отряда, вооруженного карабинами. Легация вела за руку малютку Полину, будущую генеральшу Леклерк, Элиза, воспитанница Сен-Сира, только что выпущенная из этого мирного учебного заведения, попала прямо в передряги беспорядочного и опасного перехода через горы. Она шла рядом с дядей, аббатом Фешем, которому тогда было еще далеко до кардинальского пурпура. Маленький Луи бежал вприпрыжку впереди колонны, зорко всматриваясь в чащу кустарников и настойчиво требуя, чтобы ему дали карабин. Самого младшего, Жерома, несла на руках преданная служанка Савария.

Проезжих дорог избегали, отдавая предпочтение самым крутым тропинкам. Задача состояла в том, чтобы добраться до берега, не попав на глаза паолистам. Кустарники и колючки, цепляясь, разрывали на ходу одежду, царапали руки и лица плакавших детей. После утомительной, бессонной ночи изгнанники достигли потока. Переправиться через него вброд с детворой не было возможности. К счастью, нашлась лошадь, и опасная переправа была совершена.

В момент высадки на противоположный берег был замечен отряд паолистов, высланный вдогонку за Бонапартами. Беглецы, затаив дыхание, поспешно забрались в лесные заросли. Летиция старалась удержать от крика боязливую Полину. Лошадь, которую держал за повод Луи, как будто чувствовала опасность; она притаилась неподвижно, насторожив уши, с дрожью, пробегавшей у нее по коже.

Наконец с вершины скалы увидали Наполеона, который подъезжал в шлюпке с французского корабля, крейсировавшего в заливе. Бонапарт поспешил пристать к берегу, и только он присоединился к своим, как прибежал пастух с предостережением, что паолисты обнаружили их.

Беглецы едва успели отойти от берега. Корсиканцы, высыпавшие на берег, послали вдогонку дружный залп из мушкетов, но не попали в них, так как шлюпка была уже далеко.

Вступив на борт корабля, Бонапарт проворно побежал к единственной пушке, которой было вооружено судно, зарядил ее картечью, навел и послал паолистам такой убийственный снаряд, что восьмеро или десятеро из тех, кто покушались убить его, остались мертвыми на песке, а остальные обратились в бегство. Семейство Бонапарт и его глава были спасены.

– Браво, Бонапарт! – воскликнула Екатерина, хлопая в ладоши при окончании рассказа. – Ах, эти канальи-корсиканцы! Жаль, что меня там не было с нашими солдатами! Не так ли, Лефевр?

– Достаточно с них и одного Бонапарта! – возразил Лефевр. – Он славный канонир.

– И добрый француз! – прибавил Борепэр. – Он не захотел, чтобы его родину предали врагам. Так хорошо вышло! Но представьте себе Бонапарта, умирающего от ран на острове, пленника англичан! Это было бы обидной нелепостью, и он заслуживает лучшего жребия. Спасибо вам за ваши новости, – сказал он Марселю, – когда мы освободим Верден, я напишу Бонапарту поздравительное письмо.

Командир поднялся. Находя, что его отряд достаточно отдохнул, и не заметив ничего подозрительного под Верденом, он отдал приказ готовиться к выступлению… Через два часа им предстояло двинуться в путь, чтобы достичь Вердена немного раньше ночи, пользуясь сумерками.

Пока солдаты Борепэра, подкрепив силы горячей похлебкой, вычистив запыленное оружие, собирались строиться в колонну, сам он направился к запряженной и совершенно готовой в дорогу повозке Екатерины. Он подал знак маркитантке, что желает говорить с нею, и, понизив голос, дал свои инструкции молодой женщине, которая выслушала его как будто с удивлением.

Когда Борепэр закончил, она просто ответила ему:

– Я поняла, господин командир. А когда я покину Жуи-Аргонн и явлюсь в Верден, то что мне делать?

– Ожидать нас, если город спокоен, или вернуться как можно скорее, если неприятель двинулся с места…

– Хорошо, господин командир!.. Я переоденусь в штатское и надеюсь, что вы останетесь довольны мною! – Тут Екатерина крикнула мужу, который недоумевал, какое секретное поручение мог дать начальник его жене: – Франсуа… я увижу тебя в Вердене. Приказ командира! Присмотри хорошенько за Анрио. Да пускай Виолетт (так звали молодого солдата, приставленного для услуг к походному шинку) будет поострожнее на спусках… лошадь должна идти непременно шагом… и даже в поводу.

– Присмотрю, не бойся! – ответил Лефевр. – Только будь осторожна, Екатерина! Ну что, если, не ровен час, прусские кавалеристы, рыскающие кругом, заберут тебя в плен?

– Дуралей! Разве у меня под юбками нет двух сторожевых собак? – весело воскликнула маркитантка и, приподняв свою верхнюю юбку, показала мужу приклады двух пистолетов, заткнутых за пояс, в котором у нее хранились деньги.

Между тем добровольцы по знаку Борепэра выстроились в шеренги и собирались двинуться в путь.

Екатерина храбро спускалась с крутых скатов горловины, на дне которой ютилась деревенька Жуи-Аргонн, и уже достигла крайних хижин селения, как вдруг рощи, луга, поля огласились молодецкой песней удалых волонтеров, шедших на Верден.

И эхо долины вторило припеву, звучавшему в такт мерному солдатскому шагу этих сынов отечества, стремившихся к победе с пением, под знаменем свободы!

VII

Эрминия де Борепэр сидела в просторной комнате дома Блекуров, в Вердене, обращенной в молельню по желанию ее тетки, де Блекур, крайне богомольной особы. Два аналоя для моленья и маленький импровизированный алтарь, на котором стояла статуэтка Богоматери со Святым Младенцем на руках, в голубой одежде и позолоченном венце из резного дерева, с двумя канделябрами и двумя вазами цветов по сторонам, составляли убранство этой гостиной, обращенной в домашнюю часовню со времени упразднения – монашеских орденов. Набожная тетка хотела, чтобы Эрминия продолжала готовиться к монастырской жизни в ожидании открытия монастырей.

Когда Левендаль показался на пороге молельни, Эрминия вскрикнула, вскочила от удивления, а потом остановилась, глядя на посетителя, нерешительная, смущенная, оробевшая, в ожидании слова, жеста, порыва, движения губ, сердечного возгласа.

Однако барон оставался холоден; он чувствовал легкую неловкость и закусил губы, не решаясь говорить.

– Ах, это вы? – дрожащим голосом произнесла наконец молодая женщина. – Я совсем не рассчитывала когда-нибудь свидеться с вами… Прошло так много времени с тех пор, как мы встретились в последний раз здесь, на этом месте… а потом еще там, в деревне Жуи-Аргонн…

– Ах, да! Жуи! Как поживает малютка? Надеюсь, по-прежнему хорошо?

– Ваша дочка подросла… ей скоро минет три года. Ах, если бы Господу было угодно, чтобы эта бедная крошка совсем не появлялась на свет! – воскликнула Эрминия, и ее глаза наполнились слезами.

– Не плачьте! Не убивайтесь! – сказал барон, сохраняя спокойное равнодушие. – Послушайте, Эрминия, надо образумиться! Ваши слезы, ваши рыдания могут возбудить любопытство… в доме уж и так поднялся переполох по поводу моего прихода. Неужели вы желаете огласки того, что вам крайне важно скрыть!

Эрминия подняла голову и гордо ответила:

– Когда я отдалась вам, во мне говорило только сердце, теперь же моими действиями руководит мой отрезвившийся рассудок. Час безумия, толкнувший меня в ваши объятия, миновал… я не живу больше для любви… от былой страсти во мне не тлеет ни единой искры. Перебирая свою жизнь, я не нахожу в ней ничего, кроме пепла и развалин! Но у меня есть ребенок… ваша дочь, Алиса. Ради нее я должна жить, ради нее соблюдать приличия.

– Вы совершенно правы, ей-богу! Свет безжалостен, моя дорогая Эрминия, к маленьким приключениям вроде нашего. Да-да, мы с вами оба, как вы сейчас выразились, были безрассудны, нами овладело безумие, то было опьянение… теперь же мы протрезвели… да! Но это в порядке вещей… нельзя же оставаться всю жизнь сумасшедшим и опьяненным…

Тут барон сделал жест, проникнутый самодовольством и циничной развязностью.

Эрминия подошла к нему, строгая, почти трагическая.

– Барон, – сказала она, – я не люблю вас больше!

– Неужели? Это страшное несчастье для меня!

– Не смейтесь! О, я прекрасно чувствую, что и вы точно так же разлюбили меня! Да и питали ли вы когда-нибудь ко мне любовь? Я была для вас минутной забавой, игрушкой сердца… нет, даже и не сердца, а прихотью чувств, способом скоротать часы безделья в глухой провинции. Вас здесь задерживали дела. Жизнь провинциального дворянства и военного круга с доступными развлечениями и шумными кутежами казалась вам пресной и недостойной вас, блестящего царедворца, обычного посетителя Трианона, друга принца де Рогана и графа де Нарбонна; вы увидали меня в моем углу печальной, одинокой, задумчивой.

– Вы были прелестны, Эрминия! Вы до сих пор привлекательны и хороши собой, но тогда в вас было неодолимое очарование… пикантность… сочность…

– А теперь я утратила все это, не правда ли?

– Я протестую! – любезно воскликнул барон.

– Не лгите! Я уже не прежняя в ваших глазах. Вы не ошиблись я сказала вам: тогда я вас любила, а теперь вы сделались безразличны мне.

«Так оно и лучше! – подумал барон и прибавил про себя: – Э, все складывается благополучно! Разрыв происходит без потрясения, без лишних слез и упреков. Это превосходно!»

И он продолжал вслух, протягивая руку Эрминии:

– Останемся добрыми друзьями! Согласны?

Молодая женщина осталась неподвижной, отказываясь пожать протянутую руку Левендаля, и ее губы презрительно сжались.

– Выслушайте меня, – сказала она строгим тоном. – Здесь я была далека от всякой мысли о любви. Меня предназначили к монастырской жизни, и я была готова повиноваться тем, кто предложил мне монастырь как благородное и достойное убежище для таких девушек, как я, – со знатным именем, но без всякого состояния. Возле мадемуазель де Блекур я ожидала времени своего пострига в монашество. Сказать вам, что я не жалела покинуть свет, который видела лишь мельком, но о котором составила себе довольно приятное понятие, – значило бы солгать. Я завидовала тем подругам, которые могли благодаря своему богатству выйти за честного человека и пройти по жизни с радостным сердцем, с гордым челом между своим мужем и детьми. Этого счастья мне не предложили… я покорилась судьбе.

– Однако же вы были из тех, кому жизнь должна была бы приносить одни радости.

– А между тем принесла одни горести! Простите, что я напоминаю вам такие скорбные обстоятельства. Но именно тогда, когда я считала себя совершенно покинутой, принесенной в жертву в расцвете молодости, в разгаре желаний, в чаду юношеских грез… именно тогда явились вы предо мной. Сознавала ли я, что делала? Не знаю… О, я не хочу упрекать, я даже не пытаюсь оправдать свою ошибку. Но сегодня, при этом свидании, которое может сделаться для нас обоих решительным, позвольте мне задать вам один вопрос.

– Какого рода? Говорите! Предоставляю вам задать мне хоть десять, хоть двадцать вопросов! Чего вы боитесь? В чем сомневаетесь?

– Я перестала бояться, – грустно промолвила Эрминия, – и, к несчастью, утратила право сомневаться… Барон, вы клялись, что женитесь на мне; пожалуй, цель вашего сегодняшнего визита сдержать это обещание?

«Черт возьми! Договорились!» – подумал Левендаль и с улыбкой, плохо скрывавшей гримасу недовольства, пробормотал: – Ваш вопрос восхищает меня… и, признаюсь, приводит в затруднение. Конечно, я не забыл, что в былое время… в те минуты безумия, как вы определили их сейчас, я мог взять на себя обязательство. О, я не отрекаюсь. Прошу вас верить, что мои чувства к вам всегда почтительны, горячи, искренни…

– Однако вы отказываетесь?

– Я не говорю этого!

– Значит, вы согласны? Послушайте, отвечайте откровенно! Я уже сказала вам, что у меня больше нет ни сомнений, ни боязни. Я могла бы прибавить, что надежда была со мной, но внезапно покинула меня на повороте дороги. Я ожидаю вашего ответа с твердостью сердца, в котором все успокоилось, все умерло!

– Боже мой, милая Эрминия, вы захватили меня в данном случае врасплох. Я явился в Верден вовсе не для разговоров о женитьбе. Важные дела, интересы первейшего значения требуют моего пребывания в этом городе, где мне было бы совсем некстати заниматься брачными утехами.

– Не говорите об утехах между нами! Так вы отказываетесь?

– Нет, я только прошу дать мне отсрочку. Погодите до заключения мира… это протянется недолго.

– Вы полагаете? Значит, вы надеетесь, что трусы и изменники возьмут верх и что Верден не окажет сопротивления?

– Я думаю, что оборона для него немыслима. Не вашим ремесленникам, мелким буржуа, гвоздарям и башмачникам давать отпор императорскому и королевскому войскам!

– Не оскорбляйте местных людей, которые будут драться как герои, если сумеют избавиться от изменников и неспособных руководителей! – с жаром возразила Эрминия.

– Я не оскорбляю никого, – произнес барон, не меняя слащавости своего тона, – я прошу вас только принять во внимание, что у этого города нет гарнизона.

– Он скоро обзаведется гарнизоном! – пробормотала Эрминия.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил остолбеневший барон.

– А вот что. Постойте, прислушайтесь! – И Эрминия подала ему знак насторожить слух.

Неопределенный гул, крики, возгласы «виват!» доносились до верхнего города. Веселый грохот барабанов сливался с криками бегущего народа. Барон побледнел.

– Что значит этот содом? – спросил он. – Верно, это какой-нибудь бунт. Жители требуют открытия городских ворот и не хотят слышать об осаде.

– Нет, это шум совсем иного свойства, барон! Итак, еще раз: согласны ли вы сдержать свое обещание и дать нашему ребенку, нашей дочери Алисе, имя, звание и состояние, которые принадлежат ей по праву?

– Я уже сказал вам, что в данный момент я не хотел… не могу принять какое-либо решение. Подождите! Мне нужно прежде покончить слишком серьезные дела. Немножко терпения. До заключения мира, говорю я вам! Когда крамольники будут наказаны, а его величество спокойно водворится не в Тюильри, нет, нет, революция проникает туда чересчур свободно, в Версале… тогда я посмотрю… я решу.

– Берегитесь! Я женщина, способная отомстить за ложные клятвы!

– Угрозы? Перестаньте! – усмехаясь, воскликнул барон. – Впрочем, предпочитаю это. Угрозы менее опасны, чем потоки женских слез!

– Берегитесь еще раз! Вы считаете меня слабой, безоружной, лишенной поддержки. Смотрите, как бы вам не ошибиться!

– Повторяю снова, что вам не удастся запугать меня.

– Разве не слышите уличного шума, смятения? Барабанный бой все ближе!

– В самом деле… странно! Неужели пруссаки уже заняли город? – пробормотал Левендаль и мысленно прибавил с явным удовольствием: «Наши добрые друзья-неприятели явились кстати, чтобы положить конец этой глупой истории и доставить приличный предлог откланяться этой несносной женщине!»

– Это не пруссаки, – торжествующим тоном возразила Эрминия, – это патриоты, явившиеся на выручку Вердена.

– Ожидаемые подкрепления? Полноте, это невозможно! Лафайет во власти австрийцев, Дюмурье занят в лагере Мульда, Диллон подкуплен союзниками. Неоткуда взяться подкреплениям! Да и что это за подкрепления?

– Вот вы увидите! – И Эрминия, отворив двери молельни, сказала женщине, сидевшей в соседней комнате с двумя маленькими детьми: – Войдите сюда и объясните барону Левендалю, что означает этот барабанный бой, поднявший на ноги весь город.

VIII

В молельню вошла молодая, бойкая женщина. Она отдала по-военному честь и сказала, самоуверенно поглядывая на барона:

– Екатерина Лефевр, маркитантка тринадцатого пехотного полка, к вашим услугам! Вы желаете знать, что новенького? Так вот, ей-богу, это батальон Майен-э-Луар вступает в Верден с ротою тринадцатого полка под командованием моего мужа, Франсуа Лефевра. Эге, мадемуазель, это большая неожиданность для всех!

– Батальон Майен-э-Луар! – пробормотал озадаченный барон. – Что ему тут делать?

– Что нам тут делать? – сказала Екатерина. – Дать острастку пруссакам, успокоить патриотов и ударить по аристократам, если они вздумают пошевелиться!

– Отлично сказано! – подхватила Эрминия. – Прибавьте же, как зовут предводителя добровольцев батальона… это доставит удовольствие моему гостю.

– Ими командует храбрый Борепэр!

– Борепэр! – с ужасом повторил Левендаль.

– Да, мой брат. За час до своего вступления в город он прислал ко мне вот эту доблестную женщину, чтобы известить меня заранее и успокоить! – подтвердила Эрминия, бледное лицо которой разгорелось от радости.

– Вам это как будто не по нутру, мой батенька? – заметила Екатерина Лефевр, фамильярно хлопая по плечу сбитого с толку барона. – Значит, вы не патриот? Ах, надо быть поосторожнее, потому что аристократам, которые вздумали бы завести речь о капитуляции Вердена, придется теперь от нас плохо!

– А сколько ваших добровольцев? – спросил не на шутку озабоченный Левендаль.

– Четыреста… да еще в придачу рота моего мужа Лефевра. Это составляет в общем пятьсот молодцов, которые взбудоражат город, поверьте моему слову!

А Левендаль в это время думал:

«Пятьсот человек! Не так еще велика беда, как я боялся! Этим бешеным не удержать в своей власти города… особенно когда городское население, настроенное ловким манером, с шумом и гамом потребует капитуляции. Хуже всего – присутствие этого Борепэра. Как бы мне избавиться от него?»

Между тем Эрминия пошла в соседнюю комнату и привела оттуда белокурую малютку, бледную и боязливую, слабо державшуюся на худеньких ножках.

– Вот ваша дочь, – сказала она гостю, – не хотите ли поцеловать ее?

Левендаль, скрывая брезгливость, нагнулся к ребенку и наскоро поцеловал в лобик. Испуганная девочка расплакалась. На ее плач из соседней комнаты выскочил мальчуган во фригийском колпаке с национальной кокардой, бросился к Алисе, увел ее с собой и успокоил, говоря:

– Не плачь! Нам будет превесело, Алиса… станут палить из пушки! Бум! Бум! Ах, какая это славная штука – пушечная пальба!

Екатерина Лефевр с гордостью указала на маленького республиканца и сказала:

– Это мой крошка Анрио… будущий сержант, которого я воспитываю в ожидании, что мой муж подарит мне сыновей для защиты республики!

Эрминия, тихонько пожимая руку маркитантки, сказала барону:

– Эта превосходная женщина проходила с батальоном мимо деревни Жуи-Аргонн. Полковник Борепэр велел позвать ее и попросил зайти в один из деревенских домов, чтобы взять оттуда указанного ей ребенка. Он дал ей также адрес нашего жилища… здесь она должна была передать мне девочку и сообщить о прибытии добровольцев, о близости покровителя несчастной, покинутой матери.

– Значит, – в смущении пробормотал Левендаль, – полковнику известно…

– Решительно все! – с твердостью сказала Эрминия. – О, то было мучительное признание, могу вас уверить! Но у меня оставалась надежда только на брата… я не знала, как отнесется он к подобному факту, когда однажды, впав в уныние, решилась открыть ему свою грустную тайну. Тяготясь всем на свете, я хотела в то время одного – умереть.

– И ваш брат отнесся к вам снисходительно? – спросил барон, стараясь казаться равнодушным и спокойным, как и в начале разговора.

– Мой брат простил… он торопился мне на помощь, на выручку. Добровольцы батальона Майен-э-Луар, увлекаемые им, быстро прошли всю Францию…

– Ах, черт побери, какие переходы, ребятушки! – подхватила Екатерина. – Все мы ужасно хотели поспеть вовремя на помощь вашему славному городу Вердену, но командир Борепэр мчался, словно на крыльях!

Грохот барабанов приблизился. Город точно справлял праздник. Крики радости, усиливаясь, неслись со стороны Масса.

– Мне пора, – сказал барон, – меня ожидают в ратуше!

– А мне надо расцеловать своего муженька! – заявила Екатерина. – Ну ты, молодой рекрут, шевелись живее, марш! – прибавила она, хватая за ручонку маленького Анрио.

Но ребенок стал сопротивляться. Он не выпускал из пальцев юбочки Алисы, по-видимому, желая остаться с ней.

– Посмотрите, бога ради, на этого молодца! – добродушно воскликнула маркитантка. – Он уже цепляется за женскую юбку! Каково! Раненько начал! Ну пойдем, малыш, ты еще увидишься с Алисой. Мы придем опять к ней в гости, когда зададим хорошую взбучку пруссакам.

– Никогда не забуду я того, что вы сделали для меня, – с волнением произнесла Эрминия Екатерине. – Скажите моему брату, что я благословляю вас и ожидаю его! Что же касается этого ребенка, – продолжала она, указывая на Алису, которая улыбалась маленькому Анрио и, по-видимому, также не хотела расстаться с ним, – то если со мной случится несчастье и я буду уже не в силах защищать мою дочь, любить ее и беречь… тогда передайте бедняжку на руки моего брата.

– Положитесь на меня! У нас с мужем есть уже этот мальчуган, которого я вожу в своей повозке, а тогда составится пара… чтобы я терпеливее ждала, когда мой муж решится наконец подарить мне родных детей… А за этим, должно быть, дело не станет! – прибавила Екатерина, заливаясь своим открытым, раскатистым смехом и выпячивая полную грудь. – До свидания. Чу! Забили сбор. Солдаты, надо полагать, ждут меня не дождутся на бивуаке, а Лефевр, конечно, удивляется, что не видит меня среди них.

И, уведя своего малютку Анрио, надутого и недовольного из-за разлуки с Алисой, Екатерина поспешила примкнуть к роте, отделенной из состава тринадцатого полка, которая ставила ружья в козлы на городской площади.

После ледяного поклона барону Эрминия вышла в соседнюю комнату с дочерью, которую она осыпала горячими ласками.

Левендаль в глубокой задумчивости шел из дома Блекуров к городской ратуше, говоря про себя:

«Ах, если бы капитуляция избавила меня от Борепэра! Но нет! Этот бешеный захочет защищать город, а потом женить меня на своей сестре! Ах, я попал впросак!»

И крайне раздосадованный событиями этого дня барон поднялся в ратушу, где уже собрались именитые граждане по приглашению президента директории Терно и прокурора-синдика Госсена, двоих изменников, имена которых должны быть пригвождены к позорному столбу истории.

IX

В большом зале верденской ратуши, при свете канделябров, собрались члены городского управления и почетные лица города. Начальник инженерного ведомства и комитета обороны присутствовал на прениях. Когда президент Терно открыл заседание, прокурор-синдик Госсен ознакомил присутствующих с положением дел.

Герцог Брауншвейгский стоял лагерем у городских ворот. Следовало ли распахнуть их настежь перед ним и провозгласить императорского генералиссимуса освободителем или же поднять подъемные мосты и ответить пушечной пальбой на требования спустить их? Позорно было даже ставить подобный вопрос.

– Господа, – жалобным голосом произнес прокурор, – сердце у нас обливается кровью при мысли о бедствиях, которые могут обрушиться на осажденный Верден. Господа, сопротивление вдесятеро сильнейшему неприятелю – прямое безумие. Желаете ли вы принять лицо, посланное к нам с целью примирения?

Тут президент обвел взором собрание, спрашивая его согласия.

– Да, мы хотим этого! – раздалось несколько голосов.

– В таком случае, господа, – продолжал президент, – я представляю вам особу, о прибытии которой было нам сообщено. – Присутствующие с любопытством переглянулись. Затем все взоры устремились на дверь президентского кабинета.

Она вскоре отворилась, чтобы пропустить молодого человека в штатском платье. Он был очень бледен и держал руку на перевязи. При взгляде на него можно было подумать, что ему только что пришлось перенести продолжительную болезнь.

– Граф Нейпперг, адъютант генерала Клерфэ, генерал-аншефа австрийской армии! – сказал президент, представляя присутствующим уполномоченного герцога Брауншвейгского.

Действительно, то был молодой австриец, спасенный Екатериной Сан-Жен утром 10 августа 1792 года.

Едва оправившись от раны благодаря уходу доброй маркитантки, он бежал из Парижа и добрался до главной квартиры австрийцев. Хотя все еще больной, он захотел непременно вернуться на службу. Воспоминания о Бланш де Лавелин заставляли его страдать больше, чем рана. Думая о своем ребенке, маленьком Анрио, подвергавшемся всем опасностям внебрачного рождения, вспоминая о попытках Левендаля, который пользовался поддержкой маркиза и мог принудить Бланш к браку, разлучавшему их навсегда, Нейпперг подвергал себя жестокой и медленной пытке. Ему требовалось забвение, а война мешала мыслям сосредоточиваться на личном горе. Вот почему граф с удовольствием снова поступил на военную службу.

Генерал Клерфэ, оценивший достоинства храброго и умного Нейпперга, причислил его к своему главному штабу, а благодаря тому, что он в совершенстве владел французским языком, генерал выбрал его для передачи знатным лицам и властям Вердена предложения о капитуляции.

После приветствия собранию молодой посланец изложил условия герцога Брауншвейгского: он требовал сдачи города с его цитаделью в двадцать четыре часа под угрозой обстрела Вердена, который после осады будет предан ярости солдат. Эти суровые условия были выслушаны в мрачном оцепенении. Можно сколько угодно называть себя роялистом, как делали заседавшие здесь знатные горожане, и вместе с тем дрожать за свое имущество, но тяжело было этим богатым буржуа выслушать без невольного ропота надменную и оскорбительную угрозу австрийца. Многие из этих трусов были бы очень не прочь заявить мужественный протест, хотя бы ради формы, чтобы соблюсти внешние требования чести, однако никто ничего не сказал. Все боялись и тщательно избегали вызвать упрек в том, что они накликали на Верден гнев спесивых немцев.

Нейпперг сидел неподвижно, потупив взор. Во время переговоров он внутренне возмущался трусостью этих торгашей, предпочитавших позор и раздробление отечества мужественному отпору, при котором их домам грозили разрывные снаряды. В то же время ему приходило в голову, что это не были уже французы 10 августа, с которыми он сражался и которые яростно взяли приступом дворец Тюильри. На душе у него оставалось только восхищение патриотами, нанесшими ему рану. Солдатские сердца не помнят зла после битвы; но страх этих буржуа претил храбрецу, а их постыдное молчание вызывало в нем отвращение…

Нейпперг захотел выйти на воздух, чтобы зрелище этой коллективной трусливости не мозолило ему глаза. Ему мерещилось, будто бы боль раны усиливается от соприкосновения с этими малодушными людьми, которые являлись вместе с тем изменниками.

Он встал с места и холодно заявил:

– Вы слышали, господа, сообщение генерал-аншефа, какой же ответ мне передать от вас его светлости герцогу Брауншвейгскому?

И он, стоя, ожидал ответа, опершись рукой на край стола.

Тут среди всеобщего безмолвия раздался голос:

– Не думаете ли вы, господа, что, отдавая должное человеколюбивым чувствам его светлости герцога Брауншвейгского, вам все-таки не мешало бы отсрочить свой ответ… хотя бы для того, чтобы позволить герцогской артиллерии оказать нашему городу честь несколькими снарядами?

Человек, так внезапно возвысивший голос, был бароном Левендалем.

Нейпперг узнал своего соперника. Кровь ударила ему в лицо; он сделал инстинктивное движение, точно хотел броситься к барону, чтобы вызвать его. Однако граф сдержался: в данный момент он был посланником, ему предстояло выполнить важное поручение; он не принадлежал себе. Одновременно с этим у него мелькнула мысль: если барон Левендаль находится в Вердене, не тут ли и Бланш де Лавелин? Но где можно с ней встретиться? Где повидать ее? Где поговорить с ней? Вдруг у графа возникла смутная надежда, что барон, пожалуй, сам, без своего ведома, невзначай, укажет ему убежище Бланш. Значит, надо было прикидываться бесстрастным, ждать, отыскивать.

Довольно оживленный шепот последовал за речью Левендаля в зале ратуши.

«Куда суется этот откупщик? – перешептывались между собой горожане. – Разве у него есть собственные дома, мастерские, склады товаров в городе? Разве он понесет имущественный ущерб? Раз мы знаем, что вооруженное сопротивление невозможно, как это признано начальником инженерной части, зачем же тогда доводить до кровопролития, устраивать бесполезную бойню народа? И с какой стати подвергать недвижимое имущество действию артиллерийского огня?»

– Наше население благоразумно и боится ужасов осады, – сказал президент, – предложение барона Левендаля было бы поддержано только жалким сбродом. Вдобавок почти вся крикливая голытьба успела покинуть город… Эти бездомные горланы бежали в сторону Тионвиля и там обрели какое-то ничтожество под стать себе, некоего Билло-Варенна, который пошлет их в огонь. Будем надеяться, что этой доблестной рати никогда больше не вернуться в Верден. Господа, намерены ли вы следовать по их стопам? Есть ли у вас охота быть расстрелянными картечью?

– Нет-нет! Не надо бомбардировки! Подпишем сейчас условия капитуляции! – крикнуло двадцать голосов, и самые усердные, вооружившись перьями, обступили президента, требуя, чтобы он дал им поскорее приложить свою руку к проекту капитуляции, составленному заранее, с самого объявления о прибытии австрийского уполномоченного.

Нейпперг молча наблюдал за этим собранием, которое из мирного грозило превратиться в бурное.

Барон Левендаль между тем снова занял свое место поодаль от прочих.

– Сочтем, что я ничего не говорил, – с досадой пробормотал он.

Президент уже взялся за перо и отыскивал глазами место, где ему подобало поставить свое имя на проекте капитуляции, затрагивавшем честь города, когда послышалась вдруг отдаленная ружейная пальба. В то же время барабан на городской площади забил сбор, а под окнами ратуши грянула лихая песня волонтеров.

X

Все вскочили с мест в неописуемом смятении. Те, кто не так перетрусил, подбежали к окнам.

Город казался иллюминированным, словно в праздничный день. На площади горели факелы, и в их красноватых отсветах женщины и дети хлопали в ладоши и водили какой-то фантастический хоровод. Добровольцы Майен-э-Луар запели свою военную песню, давая этим сигнал к веселому пробуждению замершего города.

В этой толпе было мало мужчин; они предпочитали держаться в стороне и, казалось, только взглядами принимали участие в обуявшем толпу воинственном задоре.

– Ну и шум же подняли добровольцы! – вздыхая, сказал Терно.

– Терпение! Герцог Брауншвейгский вскоре освободит нас от них, – произнес Госсен, – если только эти сорвавшиеся с цепи дьяволы не навлекут на нас обстрел!

В тот же момент возник какой-то красноватый свет, и в один из домов, выходивших углом на площадь, попало какое-то пылающее тело, причем в то же время звук сильного взрыва заставил задрожать окна ратуши.

– Вот видите, – крикнул синдик, – вот чему мы подвергаемся из-за этих буянов! Пруссаки осыпают наши дома ядрами! Вот и обстрел, который вы желали. Теперь вы довольны, барон?

Синдик обернулся, отыскивая взглядом Левендаля, но того и след простыл.

Полный нетерпения, стремясь за ним, предполагая, что Левендаль направился к Бланш де Лавелин, Нейпперг тоже захотел уйти и, прощаясь, сказал:

– Теперь мне уже нечего здесь делать, господа! Раз заговорили пушки, то мне остается только молчать. Я возвращаюсь в свою главную квартиру. Мой ответ – это ваши выстрелы.

– Ваше сиятельство, – взмолился председатель собрания, – не уходите… останьтесь! Это недоразумение. Все объяснится… все уладится.

– Не представляю себе как! – улыбаясь, возразил Нейпперг. – Прислушайтесь! Вот заговорили пушки и с ваших валов, отвечая нашим гаубицам. На улицах слышен барабанный бой. Мне кажется, что сюда, в ратушу, идут за подкреплением, чтобы выставить людей на стены и к пушкам!

Действительно, на лестнице ратуши трещал барабан, и слышно было, как по ступенькам шагает большая толпа; из вестибюля доносился стук ружейных прикладов о пол.

– Они осмеливаются явиться сюда! – воскликнул возмущенный синдик. – Господин комендант, поскорее подпишите приказ о прекращении барабанного боя и прикажите добровольцам вернуться обратно в отведенные им квартиры, – прибавил он, обращаясь к Бельмону, начальнику артиллерии.

– Хорошо, – произнес этот малодушный офицер, – я сейчас дам приказ. Через четверть часа в Вердене все будет спокойно…

– Через четверть часа Верден будет объят пламенем, и мы запоем «Марсельезу» под аккомпанемент гранат! – раздался сзади их чей-то громкий голос.

Дверь распахнулась от сильного толчка, Борепэр, сопровождаемый Лефевром и окруженный солдатами 13-го полка, равно как и добровольцами Майен-э-Луар, предстал перед перепуганными насмерть горожанами.

Председатель попытался принять авторитетный вид.

– Кто уполномочил вас, полковник, врываться на заседание муниципалитета и граждан, собранных им на совет? – спросил он голосом, которому пытался придать твердость.

– Уверяют, – нисколько не смущаясь, ответил Борепэр, – что вы затеваете здесь подлое предательство и собираетесь сдать город. Правда ли это, граждане? Отвечайте!

– Мы не обязаны вам отчитываться в постановлениях властей, полковник. Благоволите удалиться отсюда вместе со своими людьми и приказать прекратить огонь, который вы начали без согласия комитета обороны! – строго возразил председатель, опираясь на симпатии именитых горожан, собранных им здесь.

Борепэр задумался на минутку, потом, сняв шляпу, произнес с выражением почтения:

– Господа, это правда, я не ждал указаний комитета обороны, чтобы открыть огонь по пруссакам, которые уже подошли к воротам города и собирались войти в них по первому сигналу… сигналу, которого они, казалось, поджидали из города. Я баррикадировал ворота; мой доблестный друг Лефевр, вот этот самый, разместил своих стрелков с обеих сторон ворот по стенам, и неприятель приостановился. В то же время, чтобы помешать им видеть со слишком близкого расстояния, что мы поделываем на укреплениях, я послал им пару ядер, которые заставили несколько отодвинуться взвод австрийцев, слишком спешивших посетить нас… Я только что явился со своими добровольцами, когда меня предупредили о том, что здесь происходит… Должен признаться, что я и не собирался обращаться за указаниями в комитет обороны!

– И были совершенно не правы, полковник! – сказал ему Бельмон.

Борепэр снова надел шляпу и возразил:

– Товарищ, это уж касается меня одного! Если понадобится, я лично сумею ответить за свой образ действий перед представителями нации, которые не замедлят явиться сюда. Я отношусь с большим уважением к коммуне Вердена и ко всем чинам ее муниципалитета, верю, что они тоже патриоты и готовы выполнить свой долг. Я подчинюсь всем их приказаниям, касающимся внутренней службы и полицейских мер, но в том, что касается моего ремесла как солдата и ядер, которые нужно послать пруссакам, тут уж, позвольте мне, товарищи, действовать так, как это покажется мне полезным. Здесь я совершенно равен вам, и нам остается только идти рука об руку, чтобы отразить неприятеля и спасти город!

Эти энергичные слова, сказанные мужественным голосом, произвели впечатление на Бельмона; еще недавно он был младшим офицером, и его производство состоялось несколько слишком быстро; он, наверное, выказал бы во всей этой истории больше порядочности и храбрости, если бы не поддался давлению трусливых главарей города.

– Однако, – замялся Бельмон, – комитет обороны существует. Вы обязаны были спросить его указаний, прежде чем начать сражение…

– Когда враг у ворот города, а городские ратники колеблются, то комитет обороны, будучи спрошен об указаниях, не мог бы приказать командующему войсками ничего другого, как преградить неприятелю дорогу, распределить стрелков по крепостным валам, направить пушки на приближающиеся неприятельские войска и открыть по ним огонь. Я как раз именно и сделал это, товарищ! Да разве на самом деле комитет мог бы приказать мне поступить иначе? Единственное, в чем комитет мог бы упрекнуть меня, – это что я не так быстро открыл огонь, как то было бы желательно. Но у нас был недостаток боеприпасов. Вот их везут. Слышите? Ну теперь у нас пойдет уж музыка не та!

За словами Борепэра последовал грохот оглушительных залпов, раздавшихся со стороны ворот святого Виктора.

Присутствовавшие задрожали. Большинство из именитых граждан скользнуло за дверь, беспокоясь за судьбу своих жилищ, так как на эту бешеную канонаду пруссаки и австрийцы, наверное, должны были ответить градом снарядов.

«Черт возьми! Вот это человек! – подумал Нейпперг, глядя в открытое лицо Борепэра. – Как отрадно смотреть на него после всех этих позорных трусов и негодяев!»

И, подойдя к Борепэру, он вежливо поклонился и сказал:

– Полковник, я не считаю себя вправе оставить вас в неизвестности относительно своей особы. Я граф Нейпперг, флигель-адъютант генерала Клерфэ.

– Вы в штатском? – недоверчиво сказал Борепэр, глядя на того, кто так странно представился ему.

– Я явился сюда не в качестве парламентера, полковник, а просто для того, чтобы передать верденскому муниципалитету и комитету обороны официальную ноту генералиссимуса.

– Без сомнения, это требование сдать город?

– Да!

– И что вам ответили здесь?

Борепэр бросил грозный взгляд на представителей горожан и муниципалитета; те потупились и отвернулись, причем синдик Госсен шепнул на ухо председателю:

– Если этот агент герцога Брауншвейгского скажет все, то, пожалуй, прохвост Борепэр прикажет своим разбойникам расстрелять нас, бедный господин Терно!

– Я сам опасаюсь этого!

Но Нейпперг удовольствовался уклончивым ответом:

– Я еще не успел выслушать мнение этих господ. Вы позаботились лично ответить генералиссимусу!

Эта откровенность понравилась Борепэру, и он сейчас же сказал Нейппергу:

– В таком случае ваша миссия кончена. Может быть, вы позволите мне проводить вас лично до аванпостов?

– К вашим услугам, полковник!

Борепэр, уходя из зала, в последний раз обратился к главам города:

– Господа, я обещал своим людям лучше похоронить себя вместе с ними на развалинах Вердена, чем сдать город. Надеюсь, что вы согласны со мной?

– Но, полковник, если весь город пожелает капитулировать? Если граждане не пожелают подвергаться бомбардировке, тогда что вы сделаете? Неужели вы пойдете против всего населения и будете продолжать свой губительный огонь? – сказал председатель. – Ну так как же? Что вы предпримете в этом случае? Мы ждем вашего ответа…

Борепэр задумался на секунду, а потом сказал следующее:

– Если вы, господа, заставите меня сдать город, то скорее, чем обречь себя такому позору и изменить данной присяге, я пущу себе пулю в лоб! Я поклялся защищать Верден до самой смерти! – Он дошел до двери, потом вернулся, с бешенством стукнул кулаком по столу и повторил: – Да, до самой смерти!

Он вышел в сопровождении Нейпперга, оставив собравшихся в страхе и смущении.

– Он покончит с собой? Ей-богу же, это было бы утешением для всего света, – сказал вполголоса Левендаль, который только что бесшумно вошел в зал совещания.

Его стали расспрашивать о том, что делается в городе.

– Перестрелка идет с обеих сторон, – ответил барон с обычной скептической улыбкой. – Добровольцы бегут сломя голову на укрепления. Среди них есть уже несколько раненых. Ах, эти фанатики из тринадцатого полка! Среди них имеется некто вроде демона в юбке; это, как мне сказали, жена капитана Лефевра, маркитантка, которая носится во все стороны, подает снаряды и патроны, впрягается в пушки, вырывает горящие фитили из прусских гранат, падающих на укрепления. Говорят, она неоднократно подбирала ружья павших стрелков и не уходила с места до тех пор, пока не стреляла из них… совсем, как мужчина! По счастью, не так-то много солдат, похожих на эту амазонку, а то австрийцы никогда не пройдут в город!

– А вы все еще надеетесь на это, барон?

– Более чем когда-либо. Этот обстрел был необходим, я говорил вам это. Жители не были достаточно напуганы. Мой слуга, верный Леонард, подпоил порядочное количество ремесленников, мещан и наговорил им кучу сказок согласно моим инструкциям, но они все еще не были достаточно убеждены и соглашались на капитуляцию лишь после долгих колебаний. Но завтра все они будут требовать ее!

– Вы возвращаете нам надежду!

– Я уже сказал, что к вам явятся горожане и силой заставят согласиться на капитуляцию. Вы просто уступите силе.

– Да услышит вас небо! Но посол герцога Брауншвейгского вернулся в главную квартиру. Как бы нам снова повидать его? Он взял с собой проект капитуляции.

– Достаточно, чтобы кто-нибудь, вполне надежный, отправился в австрийский лагерь и отнес туда дубликат, сохранившийся у вас, с уверениями, что завтра генералиссимус найдет ворота города открытыми.

– Но кому можно было бы поручить это?

– Мне! – сказал Левендаль.

– О, вы спасаете нас! – воскликнул председатель и от радости даже облобызал барона как вестника ожидаемой победы.

XI

Через несколько минут Левендаль, снабженный копией проекта капитуляции, выходил из здания ратуши. На площади он встретил поджидавшего его Леонарда.

Шепотом, хотя вокруг и не виднелось никого, барон дал ему подробное распоряжение. У Леонарда вырывались жесты крайнего изумления, доказывавшего, что он понимает важность поручения, но смущается и даже несколько боится его. Барону пришлось два раза повторить ему сказанное, а затем он прибавил:

– Вы, кажется, колеблетесь, Леонард. А между тем вам следовало бы знать, что хоть мы и находимся в осажденном городе, но здесь все-таки найдутся и тюрьмы, и жандармы для ареста тех, кто, подобно некоторым из моих знакомых, подделали государственную печать и выдали сборщикам податей и налогов фальшивые квитанции.

– Увы, я знаю все это! – покорно произнес Леонард.

– А если вы знаете это, то не забывайте, – смягчившимся тоном продолжал Левендаль, – потому что мне очень прискорбно быть вынужденным напомнить вам, преданному слуге, что я спас вас от галер.

– И что вы можете еще отправить меня туда! О, этого я не забуду!

– Значит, вы согласны повиноваться?

– Да! Но подумайте, как серьезно, как ужасно то, что вы требуете от меня!

– Вы преувеличиваете важность этого дела, доверием в котором мне заблагорассудилось почтить вас. Черт возьми, я привык встречать в вас больше послушания и преданности! Вы становитесь неблагодарным, а неблагодарность – отвратительный недостаток, Леонард…

– Я вечно буду признателен вам, – захныкал несчастный, которого Левендаль уличил в присвоении откупных податей при помощи поддельных штемпелей. – Я готов следовать за вами всюду и во всем повиноваться вам, но то, что вы приказываете мне теперь…

– Кажется вам ужасным? Да уж не завелась ли у вас совесть?! – сказал барон насмешливым тоном.

– Я не позволил бы себе находить ужасным то, что вы мне приказываете… Я хотел сказать совсем другое.

– А что именно? Мне было бы очень интересно узнать ваше мнение.

– Это очень опасно… о, разумеется, только для меня одного, – поспешил добавить Леонард, – потому что если меня поймают, то я лучше позволю сжечь меня на медленном огне, чем выдам, что это сделано по вашему приказанию.

– Прежде всего вам даже и не поверил бы никто, – сухо перебил его Левендаль, – а потом если бы вы даже и стали настаивать, что получили приказание от меня, то в доказательство не могли бы привести и тени улик. Наконец – и это должно обнадежить вас – я принял свои меры, чтобы обеспечить вам отступление на тот случай, если вы будете обнаружены.

– В самом деле? – радостно сказал Леонард.

– Моя почтовая карета будет ждать вас около Порт-Нев, на дороге в Коммерси. В той стороне не сражаются.

– Но как я выйду?

– По поручению комитета обороны. Вот возьмите этот пропуск и явитесь завтра ко мне в лагерь герцога Брауншвейгского. – И с этими словами Левендаль вручил Леонарду пропуск от муниципалитета.

– Слушаю-с! – произнес Леонард более уверенным тоном.

– Постарайтесь не скомпрометировать свою миссию и не допустите, чтобы вас арестовали эти сумасшедшие добровольцы Борепэра. Если вы отдадитесь им, то я не смогу умолчать о ваших прошлых прегрешениях, а тогда уж вам не избежать галер. А возможно, что вас ждет также и немедленная смерть в качестве шпиона.

– Постараюсь! – пробормотал Леонард.

– Хорошо! Вы поняли – теперь ступайте! И я должен получить от вас доклад в лагере эмигрантов!

– Сделаю все, что могу. Конечно, то, что вы от меня требуете, не так-то легко сделать, и я боюсь, что почтовая карета будет напрасно ждать меня у Порт-Нев.

– Да полно! В городе, который обстреливают со всех сторон, где повсеместно пылают постройки, немыслимо учинять достаточно строгий надзор. Полагаюсь на вас, Леонард! Если вы измените мне или вас одолеет слабость, то первым же делом, когда я завтра вернусь в Верден, навещу прокурора и потом чиновника, обязанности которого заковывать осужденных на галеры в ожидании отправки первой партии их на Тулон.

После этого Левендаль спокойным шагом направился в Порт-Нев, а Леонард, смущенно раздумывая над выполнением своей миссии, спросил себя:

«Как, не возбуждая ничьего внимания, проникнуть в дом госпожи Блекур? Как напасть посреди ночи на полковника Борепэра… заснувшего, безоружного?»

XII

Левендаль, расставаясь с Леонардом, пробормотал с довольным видом:

– Этот дурень сделает все, как я приказал ему. Правда, он немного трусит, но галер он боится несравненно больше, чем большой сабли этого хвастунишки Борепэра. Раз человек поставлен перед задачей, возможные последствия которой далеко не одинаковы, так как, с одной стороны, ему наверняка грозят галеры, а в случае, если он будет схвачен, только предположительно, ну, тогда всякий разумный человек – а Леонард не дурак! – выберет последнее. Следовательно, он сделает все это и постарается не попасться. Он пойдет неохотно, но все-таки пойдет. Разве солдаты не так идут в сражение? Когда их заставляют идти прямо на обращенное против них жерло пушки, то ими двигает не всегда одна только любовь к славе. Если они не поворачивают назад, то только из-за боязни расстрела. Это можно видеть хотя бы из того, что спасаются бегством всегда не поодиночке, а целым стадом, так как наказание, ввиду массы виновных, в этом случае не коснется их. Леонард же один, он не отступит, и я надеюсь вскоре получить от него утешительные вести.

Барон медленно шел посреди ночного мрака по пустынным кварталам города, прислушиваясь к отдаленным выстрелам и равнодушным взглядом следя за блестящей траекторией падавших снарядов, которые перекрещивались на черном фоне неба, словно хвосты комет.

В этой части города не было сражения. Несколько часовых сторожили укрепления, и только их протяжные окрики «слушай!» нарушали безмолвие местности около Порт-Нев, куда направлялся барон.

У ворот города барон застал стражу из национальной гвардии, которой еще раньше, как было тайно решено при его выходе из ратуши, синдик послал приказ пропустить барона Левендаля. Без всяких затруднений начальник поста открыл барону ворота и пропустил его, пожелав успеха.

Сориентировавшись в пустынной местности, Левендаль направился к тощему леску, редкие деревья которого одиноко вздымались на поляне, и затем свернул к огоньку, горевшему невдалеке, по всей вероятности, к бивуаку аванпостов.

Окрик «кто идет?» по-французски заставил его остановиться.

– Я не ошибся, – пробормотал барон, – это французы! – И замер в неподвижности, ответив: – Друг, человек, командированный муниципалитетом Вердена.

Ответом было сначала молчание, а потом барон увидал, как от костра отделилась какая-то темная фигура. Огонек, танцуя, двигался к нему и вскоре подошли четыре человека с факелами.

Назвав себя начальнику дозора, барон попросил, чтобы его направили к командующему армией; его очень вежливо попросили присесть у бивуака в ожидании, пока можно будет проводить его в главную квартиру. Так как ночь была очень свежей, то барон с удовольствием присел к костру с роялистами-добровольцами.

Появление барона вызвало большое волнение, даже спавшие проснулись и встали, чтобы послушать новости и узнать от новоприбывшего о событиях в Вердене.

Лагерь эмигрантов представлял очень странное и пестрое зрелище. Армия принца Кондэ состояла из добровольцев, сбежавшихся со всех уголков Франции, но преимущественно с запада, чтобы сражаться с войсками патриотов, защитить белое знамя, восстановить на престоле короля и подавить революцию. Многие из этих добровольцев явились до известной степени поневоле: одни пришли, уступая давлению семьи, увлеченные примером, не чувствуя возможности оставаться в своих опустошенных поместьях, другие – из фанатизма, большинство – в надежде вернуться во Францию с триумфом и выгодой.

Эта армия была разделена по провинциям. Дворянство сохраняло все свои привилегии и преимущества и не смешивалось с разночинцами. Так, Бретань доставила семь отрядов знати и восьмой – среднего сословия. Разницу каст подчеркивал костюм. Непривилегированные солдаты были одеты в серые костюмы; дворянство же носило светло-голубые мундиры с отворотами. Таким образом, роялисты, собравшись для единой цели, подвергаясь одним опасностям, заботились о том, чтобы поддерживать в своих отрядах иерархию и социальные категории, являвшиеся уже пережитком прошлого. Мещане в своих унылых касках проявляли больше самоотверженности и преданности, чем знать, хотя они сражались в защиту тех привилегий, на которые не имели ни малейшего права.

Несколько дезертиров, сохраняя мундиры полков, и масса морских офицеров представляли собой единственный действительно военный элемент. Моряки, отличавшиеся храбростью, в особенности начиненные предрассудками и преданные идее роялизма, преимущественно набирались в среде прибрежного бретонского дворянства, сплошь враждебного революционным идеям. Дезертирство этих моряков надолго ослабило морские силы французов и, несмотря на отвагу матросов, обеспечило Англии победу над французским флотом, сохранило за нею владычество на морях. До сих пор еще недостаточно учтено влияние дезертирства моряков-роялистов на общее положение дел, когда перечислялись репрессивные меры, принятые конвентом против западной части Франции. Геройское сопротивление фанатиков-шуманов нанесло прекрасной стране неизмеримо меньше вреда, чем дезертирство опытных моряков, спутников Лаперуза и д'Эстенга, этих славных противников англичан в американских войнах, которые покинули палубы своих кораблей, чтобы ползать перед прусскими генералами и подставлять головы под пули и сабельные удары солдат национальной гвардии.

Добровольцы-роялисты были плохо экипированы, плохо вооружены, скудно снабжены всем необходимым. Их ружья немецкого происхождения отличались громадной тяжестью. У многих аристократов только и были, что их охотничьи ружья. Состав этой армии, разбившейся на отдельные отряды, делал ее похожей на табор взбунтовавшихся цыган. Там можно было встретить людей всех возрастов. Старые аристократы, разбитые, согбенные, с волочащейся ногой, шли рядом с чахлыми юношами. Там можно было встретить целые семьи, от дедушки до внука включительно. Все это имело трогательный и фантастический вид.

К тому же армия принца Кондэ страдала недостатком в артиллерии, и, несмотря на личную храбрость, проявленную этими импровизированными солдатами, их заступничество за идею роялизма не представило собой мало-мальски значительной величины. Пруссаки и австрийцы не упускали, разумеется, случая неоднократно дать понять этим господам, что они бесполезны и только стесняют свободу передвижения.

Барон Левендаль с обычной насмешливой улыбкой выслушивал признания, похвальбу и перебранки добровольцев. Так как он недавно прибыл из Парижа, то его забросали вопросами о положении дел в столице и о том, какие шансы имеются на торжественное восстановление короля на престоле.

Барон отвечал очень уклончиво, говоря, что, по его мнению, все еще может наладиться, но тем не менее приходится считаться с сильным возбуждением в народе и рвением, с которым патриоты принялись записываться в солдаты с тех пор, как отечество было объявлено в опасности.

Роялисты с высокомерным смехом встречали ответы барона, а он со своей стороны, настойчиво интересовался, когда же командующий войсками примет его, так как ему хотелось поскорее выполнить свою миссию.

Продолжая рассказывать возбужденной аудитории обо всем, что он знал относительно готовности нации оказать сопротивление, о всеобщем восстании, о решимости умереть, барон, искоса посматривая сквозь красноватые отблески бивуачных огней в сторону Вердена, старался рассмотреть что-то на укреплениях около ворот святого Виктора. Казалось, он ждал какого-то сигнала, которого все не было и не было. Временами он доставал часы, с беспокойством смотрел на них, рассеянно слушая болтовню роялистов, и снова поглядывал все на тот же кусочек темного неба.

– Что же мешкает этот негодяй Леонард? – бормотал он про себя. – Неужели он изменил мне? Неужели в последнюю минуту у него не хватило храбрости? О, я жестоко отомщу ему. Я сошлю его на галеры, как сказал, если он обманул меня!

И, не притворяясь более внимательным к разговорам добровольцев, уступая непреодолимой сонливости, барон закрыл глаза и приготовился завернуться в плащ, чтобы улечься около красноватой золы бивуачных огней, но вскоре ему пришли сказать, что генерал Клерфэ готов принять его и ждет немедленно в своей палатке.

Барон с неудовольствием встал и последовал за вестовым, который должен был проводить его; при этом Левендаль не упустил случая в последний раз бросить беспокойный взгляд на дома Вердена, видневшиеся над укреплением в верхней части города. Погруженные в тень и покой, эти строения казались равнодушными к обстрелу, продолжавшемуся с другой стороны города, хотя теперь и значительно ослабевшему; пруссаки отвечали очень умеренно на орудийный огонь осажденных, а те, предвидя осаду, которая могла затянуться, берегли боевые припасы.

В палатке командующего войсками барон встретил флигель-адъютанта, бывшего в ратуше. Он внутренне скорчил гримасу, но вежливо поклонился графу Нейппергу. Последний холодно ответил ему тем же.

Переговоры были очень короткими. Австрийский генерал осведомился о боеспособности города, а когда барон заявил ему, что город снабжен всем необходимым и может продержаться очень долго, то генерал ответил немым жестом, полуоткрыв полотно палатки, словно показывая, как сверкают снаряды, разрываясь над вражескими укреплениями.

Барон машинально проследил за движением руки генерала и вдруг, как он ни владел собой, не мог сдержаться, чтобы не издать короткого возгласа, в котором слышались торжество и удовлетворение: он заметил в северной части города пылающее зарево. Пламенные вихри кружились среди облаков дыма в том квартале Вердена, который до сих пор казался пощаженным огнем осаждающих.

– Что с вами? – спросил командующий войсками, удивленный выражением необыкновенного волнения на лице барона.

– Ничего, генерал, абсолютно ничего… просто усталость, волнение да, кроме того, радость при мысли, что завтра ужасы обстрела и осады уже не будут грозить этому прекрасному городу. Вот чем объясняется мое восклицание при виде снарядов и раскаленных ядер, бороздящих небо! – ответил Левендаль, стараясь казаться спокойным.

– Значит, вы думаете, что завтра город откроет ворота? – спросил Клерфэ.

– Я уверен в этом, генерал… еще сегодня утром мне принесут подписанную капитуляцию.

– Почему же вы не принесли ее сами? Почему мой флигель-адъютант, граф Нейпперг, вот этот самый, уполномоченный мной и герцогом Брауншвейгским принять капитуляцию, был отослан вами обратно?

– Я не был уверен, что завтра город будет расположен сдаться.

– Вот как? В чем же было препятствие?

– Вчера в зал, где мы совещались, неожиданно вошел человек, совершенно неистовый, прямо атаман шайки разбойников, полковник Борепэр, который мог перевернуть вверх дном все наши проекты и разрушить все надежды.

– Этот полковник – храбрый солдат и достойный противник! – сказал граф Нейпперг генералу Клерфэ.

– Вы видели его? – с интересом спросил генерал.

– Я видел его, слышал, как он говорил, вы же можете видеть, как он действует, так как именно он так быстро привел Верден в оборонительное состояние. До тех пор пока Борепэр не сложит оружия, я не соглашусь с этим господином: Верден не капитулирует!

И Нейпперг с презрением поглядел на барона.

– Что вы скажете на это? – заметил Клерфэ барону. – Вы обещаете мне, что завтра утром ворота города будут открыты… а мой флигель-адъютант, который был там на месте и лично убедился в энергии защитников Вердена, говорит, что город не так-то легко сдастся. Ну, отвечайте!

– Простите, – сказал барон масляным голосом, – я и не собираюсь противоречить вашему флигель-адъютанту. Я уже указывал вам на препятствие. И я тоже разделял ваши опасения и недоверие, и я не был уверен, что Верден капитулирует.

– А теперь вы считаете капитуляцию возможной?

– Безусловно.

– Но… Борепэр…

– Борепэр умер.

– Умер? Откуда вы знаете это? Кто сказал вам?

Барон поклонился и с еще более, чем всегда, заискивающей улыбкой ответил:

– Ваше превосходительство, разрешите мне подождать официального подтверждения новости, вестником которой я являюсь! Человек, который должен доставить капитуляцию, подписанную муниципалитетом, расскажет вам о кончине полковника Борепэра, хотя лично для меня в этом нет ни малейших сомнений.

– Хорошо, мы подождем! – холодно произнес Клерфэ, делая рукой знак, означавший, что аудиенция окончена.

Когда Левендаль ушел, граф Нейпперг сказал австрийскому генералу:

– Каким образом этот подозрительный субъект с видом шпиона под маской добродушия и улыбки может знать, что Борепэра нет больше в живых? Ведь он был жив еще каких-нибудь два часа тому назад, когда я уходил из Вердена! Неужели его убили там?

Клерфэ с удивлением поглядел на своего флигель-адъютанта и сказал:

– Мы, солдаты, сражаемся честно и открыто, но эти торгаши, протягивающие к нам руки и готовые открыть ворота города, способны на большие подлости! На кухне славы попадается много сора и всяких не особенно-то чистых отбросов. Приглашенные на пиршество не должны много расспрашивать о том, как и из чего приготовлены подаваемые им блюда, так как иначе ни у кого не будет аппетита и никто даже и не попробует славы! Закончим нашу почту, дорогой мой, потому что уже близится утро, и если этот барон сказал правду, то нам предстоит в этот день сделать немало. Надо занять город, расставить посты, сменить власти, не считая еще и смотра войскам, который должны учинить их величества среди подразделений и в сопровождении криков радости обывателей! Итак, за дело, и будем поступать, как будто барон Левендаль солгал. Пошлем-ка им еще несколько энергичных вестников, потому что этот Борепэр и в самом деле кажется мне опасным противником! – И в то время как Нейпперг присел за маленький столик генерала, собираясь писать под его диктовку, Клерфэ, откинув полог палатки, крикнул одному из артиллерийских офицеров, дежуривших около батареи: – Полковник! Усильте артиллерийский огонь, пока на укреплениях Вердена не взовьется парламентарский флаг!

XIII

Леонард, расставаясь в большом смущении со своим хозяином, который, как мы видели, отличался в тот день особенной строптивостью и страстью к воспоминаниям прошлого, направился к воротам де-Франс.

В этой стороне пушки громыхали без отдыха. Правда, Леонард не был особенным любителем музыки пушек, но он получил точный приказ и должен был выполнить его. Там, где шло сражение, он надеялся найти того, кого искал, кого получил приказание разыскать, а именно: полковника Борепэра.

Прежде чем добраться до городских ворот, где по реверсам ложементов виднелось много офицеров, среди которых, наверное, находился и тот, кого ему было поручено разыскать, Леонард замешался в толпу любопытных, окруживших тележку, перед которой стоял стол, заставленный бутылками, стаканами, кусками хлеба, кровяной колбасой и сосисками. Это была лавочка маркитантки 13-го полка.

За столом, освещаемым двумя коптящими факелами, Екатерина Лефевр, проворная, веселая и грубоватая, занималась отпуском еды и питья, с трудом успевая удовлетворять настойчивые требования артиллеристов и пехотинцев, забежавших между двумя выстрелами выпить рюмочку-другую за освобождение Вердена от врага. Время от времени Екатерина переставала наливать вино и резать ломти кровяной колбасы, чтобы кинуть взгляд на тележку. Там, в маленькой постельке, спал безмятежным детским сном маленький Анрио.

– Пушки только убаюкивают его! – говорила успокоенная Екатерина и снова возвращалась к прерванному занятию, не упуская случая лишний раз ругнуть пруссаков.

С самого начала сражения, когда, видя приближающихся врагов, Борепэр носился, как ветер, успевая побывать везде, показываясь на батареях, расставляя стрелков, заставляя втаскивать гаубицы и фашины на укрепления, защищающие ворота де-Франс, Екатерина, бросив на волю судьбы свою палатку, взобралась на ретраншементы. Там, словно богиня войны, одергивая трусов, ободряя храбрых, подбирая первых раненых, время от времени хватаясь за ружье и стреляя из него в австрийских солдат, подобравшихся к самым амбразурам, она энергично помогала подавлению паники и достойному отпору врагу, пораженному таким приемом.

Борепэр заметил это и поздравил ее.

Затем, когда враг отступил, отказываясь взять приступом город, находившийся настолько начеку, Екатерина вернулась к своей лавочке, которую одолевали клиенты. Во время первого боя она успела повидать Лефевра, который рассыпал своих стрелков по парапету и метким ружейным огнем поражал из бойниц австрийских разведчиков. Успокоенная и счастливая, так как это было для нее боевым крещением, Екатерина снова взялась за свои маркитантские обязанности и занималась ими с неизменно веселым расположением духа, ко всеобщему удовольствию.

Наливая водку двум артиллеристам, она заметила, как какой-то стоявший несколько в стороне штатский наблюдал за пьющими.

– Эй, дружок! – без всякого стеснения крикнула она ему. – Что же ты не подойдешь промочить глотку добрым глотком? Хоть ты и в штатском, но это ничего не значит. Завтра ты можешь, как и другие, очутиться под ружьем. Ну, иди же! Можешь выпить вместе с защитниками родины! Ведь все мы братья! – Так как незнакомец не ответил на этот призыв и сделал движение, намереваясь удалиться, то она еще раз окликнула его: – Слушай-ка, дружок, не уходи так-то! Да иди же, говорю тебе, иди! У тебя, может быть, нет денег на выпивку? Так что за беда? Сегодня я всех угощаю, а завтра ты заплатишь в свою очередь. Ну, чем тебе услужить, гражданин?

Тот сухо ответил:

– Спасибо, я не пью.

– Ты не чувствуешь жажды… и не сражаешься? Так что же тебе нужно здесь?

Незнакомец, колеблясь, глухо ответил:

– Я хотел бы поговорить… с полковником Борепэром. Екатерина удивленно посмотрела на него:

– Ты? Говорить с полковником? Да что тебе от него нужно?

– Я имею к нему важное дело.

Екатерина пожала плечами:

– Однако ты выбрал хороший момент!

– Выбираешь момент, какой можешь.

– Возможно! Но в настоящий момент полковника как раз нельзя видеть.

Незнакомец потер лоб и пробормотал:

– Мне непременно надо разыскать его.

Екатерина недоверчиво посмотрела на своего собеседника. Такая настойчивость показалась ей подозрительной, и она решила предупредить мужа.

Она обратилась к одному из солдат с просьбой немедленно разыскать Лефевра, как вдруг появился денщик Борепэра. Взволнованный шумом сражения, с языком, развязанным обильной выпивкой, предложенной ему одним из членов магистрата, долго расспрашивавшим его о полковнике, денщик принялся болтать и, не обращая внимания на многозначительное подмигивание Екатерины, рассказал, что Борепэр отправился отдохнуть к одной из своих родственниц, дом которой находится в верхнем городе, куда он должен будет к четырем часам утра привести лошадь и разбудить полковника.

Наконец терпение Екатерины истощилось, и она крикнула денщику:

– Ты болтаешь, как трещотка! Убирайся спать! Это тебе не помешает – иначе ты не будешь в силах разбудить полковника в четыре часа, как он приказал тебе. Ну, живо, проваливай! Пол-оборота налево! Кру-гом! Марш! Или я скажу лейтенанту Лефевру… а он не шутит с пьяницами и болтунами!

– Ладно, ладно! Молчу… и иду! – буркнул денщик и, пошатываясь, ушел прочь.

Екатерина снова стала подавать солдатам требуемое. Она машинально поглядела туда, где стоял человек, непременно желавший поговорить с Борепэром, но тот исчез.

Екатерине показалось, что он направился с денщиком в кабачок, гостеприимно раскрывший свои двери зевакам, решившим понаблюдать из безопасного места за защитой города. У нее мелькнула мысль, что этот человек принадлежит к заговорщикам, что Борепэру грозит какая-то опасность. Она хотела последовать за незнакомцем, но в такой момент и думать было нечего – бросить лавочку.

Защитники Вердена, всю ночь занимавшиеся втаскиванием пушек на валы, рытьем ретраншементов, укреплением фашин под беспрерывным артиллерийским огнем, имели право найти лавочку открытой. Екатерина дрожала от нетерпения; она пыталась уверить себя, что все ее волнение совершенно необоснованно и Борепэру со стороны незнакомца не грозит ни малейшей опасности. Но, несмотря на это, ей невольно вспоминался Левендаль. У этого барона был вид предателя. Кто мог угадать, на что он был способен против деятельного защитника Вердена.

В конце концов, Екатерина больше не могла выдержать, и когда жаждущих стало значительно меньше, резко заявила, что нуждается в отдыхе; после этого она прямо-таки прогнала запоздавших солдат, заявив, что им не худо было бы для развлечения прогуляться на укрепления, где не хватает рабочих рук для втаскивания пушек.

XIV

Прибрав все в своей лавочке и тихонько поцеловав маленького Анрио, дремавшего в сладком сне, Екатерина бросилась к мрачным улицам верхнего города.

Подозрение одолевало ее. Там, в доме госпожи Блекур, куда полковник приказал отвезти племянницу, какая-то опасность грозила Борепэру. Екатерина подозревала западню, предчувствовала предательство…

В момент, когда она подходила к дому Блекура, она услыхала звук выстрела. В городе, который обстреливают, такой шум не мог бы никого удивить; но этот выстрел раздался в уединенном квартале, мирном, далеком от укреплений, где все казалось спящим. Это испугало Екатерину, и она заподозрила несчастье, преступление.

На углу переулка она разглядела силуэт бегущего человека, и ей показалось, будто она узнала в нем того странного субъекта, поведение которого вызвало ее подозрения около лавочки. На всякий случай она крикнула ему:

– Эй, кто там? Куда бежишь? Кто это стрелял здесь сейчас?

Но неизвестный удвоил скорость и ничего не ответил; сделав резкий поворот, он исчез во тьме.

Екатерина мгновение поколебалась, не побежать ли ей следом за незнакомцем? Но она подумала, что человек, быстро бегущий ночью в осажденном городе, может и не быть непременно преступником. Да и потом, какое отношение мог иметь этот неизвестный к Борепэру? Ведь не тут грозила Борепэру опасность, если ему вообще что-нибудь грозило! Прежде всего следовало узнать в доме Блекур, в безопасности ли полковник.

Поэтому Екатерина прямиком направилась к дому, где Эрминия Борепэр, должно быть, спала около маленькой Алисы и где разбитый усталостью полковник Борепэр бросился на кровать в ожидании, когда его разбудят, чтобы вернуться снова в бой.

Екатерина уже собралась взяться за молоток и постучать во входную дверь, как вдруг из дома послышались крики и возгласы отчаяния. Окна распахнулись и оттуда выглядывали перепуганные люди, звавшие на помощь. На балконе показалась старушка Блекур, которая была в полном отчаянии.

В тот же момент на фасаде противоположного дома мрачно заиграли красные отсветы огня, из открытых окон вырвались клубы густого дыма, а по крыше забегали длинные языки пламени.

– Пожар! Пожар! – закричала Екатерина. – А тут еще дверь не открывается!

Слуги, растерявшись, бегали взад и вперед по лестнице, кричали, звали, требовали друг у друга ключ. Наконец дверь распахнулась, и все они выбежали на улицу. Прибежал кое-кто из соседей, разбуженных поднявшимся шумом.

Но Екатерина уже смело бросилась в объятый пламенем дом. Ее привлекала опасность, да и она говорила себе, что там люди, которых нужно спасти.

Екатерина бежала сквозь дым, озираясь по сторонам при смутном свете пожарища.

Вдруг она увидала комнату на первом этаже, где была открыта дверь, бурно ворвалась туда и принялась кричать:

– Есть здесь кто-нибудь? Спасайтесь скорее!

Дым не давал ей подойти ближе, никто не ответил ей.

Вдруг взметнувшийся кверху огненный язык осветил комнату, и Екатерина вскрикнула от ужаса. Она заметила, что на постели лежит Борепэр, который казался спящим; недвижимый, он не обращал внимания на все возраставший шум. Тогда Екатерина бросилась к нему и крикнула:

– Полковник, живо, проснитесь! Скорей вставайте! Пожар!

Полковник не шевелился. В комнате опять стало темно. Дым крутился вихрем, все сгущаясь.

Екатерина направилась к кровати, ощупью двигаясь вперед. Она хотела в этой дымной тьме найти Борепэра, хотела растолкать его, думая, уж не в обмороке ли он? Она тронула рукой неподвижное тело, прислушалась… От кровати не доносилось ни малейшего звука дыхания.

«Какой странный, глубокий сон!» – подумала отважная женщина, и отчаяние стало смущать ее мужественную душу. Затем, подвинувшись еще ближе, она приложила ухо к груди полковника и пробормотала в смертельном испуге:

– Его сердце не бьется!

Зловещее молчание царило в комнате.

Екатерина положила руку на лоб полковника и почувствовала что-то густое и липкое на пальцах. Она в испуге отскочила и почувствовала головокружение; общая слабость охватила ее, к горлу подступала тошнота… Полковник был мертв…

Екатерина собрала всю свою энергию.

«А! Окно!» – сказала она себе, удивленная, что эта мысль до сих пор не пришла ей в голову, тотчас бросилась к окну и резким движением распахнула его.

Это было сделано более чем вовремя. Екатерина уже задыхалась, ее мысли путались.

Отражение пожарища от противоположного дома осветило кровать, на которой лежал Борепэр. Полковник казался спящим, неподвижный, окоченевший; его лицо было багровым, подушка залита кровью; отверстие в виске, откуда струился ручеек крови, показывало, каким сном спал герой-полковник.

– Ах, негодяи, они убили его! – крикнула Екатерина, бросаясь из комнаты.

Она испустила отчаянный крик, которого никто не услыхал в этом всеобщем смятении и который затерялся в грохоте пожара.

Стараясь сориентироваться на лестнице, где сыпался град обломков, оштукатуренных досок, известки, кусков облицовки, наполовину обгорелой, рушившихся среди потока искр и густых клубов черного дыма, она вдруг услыхала нежный голос, жалобно напевавший колыбельную песенку:

«Баю-бай, баю-бай,

Моя детка будет пай!»

Изумленная, Екатерина старалась определить, откуда раздается это неожиданное пение. Что за слепая и глухая кормилица могла спокойно укачивать ребенка пением этой мирной песенки посреди полной отчаяния и ужаса ночи?

Голос доносился с верхнего этажа.

Екатерина решительно кинулась по лестнице, не обращая внимания на пламя, которое могло перекинуться на деревянные ступеньки и отрезать ей путь к отступлению. Пробравшись сквозь дым, она поспешно толкнула дверь комнаты, из которой доносился заунывный голос, продолжавший монотонно повторять припев колыбельной, и увидала там Эрминию Борепэр. Та, опустив книзу помутившиеся глаза, сидела на краю кровати и держала на коленях маленькую Алису, спавшую глубоким сном.

– Скорей! Скорей, мадам! – крикнула Екатерина. – Пожар!

Но Эрминия продолжала напевать и укачивать маленькую Алису.

От криков Екатерины ребенок проснулся.

– Нельзя терять ни одной минуты! Скорей! Скорей! Вниз! – повелительно крикнула Екатерина и взяла за руку ребенка, дрожавшего от ужаса.

Эрминия встала и с важным реверансом сказала:

– Здравствуйте, мадам! Разве вы не знаете? Я собираюсь выходить замуж. Ведь вы придете на мою свадьбу, не правда ли? О, вы увидите, какой красивой я буду!

– Несчастная помешалась! О, бедная женщина! – сказала Екатерина. – Но теперь не время сентиментальничать. Идем! Вы должны последовать за мной! – обратилась она к Эрминии, придавая своему голосу суровый, повелительный тон.

Сумасшедшая поднялась и пошла с неподвижным взглядом, с повисшими руками, не сгибаясь, словно сделанная из одного куска, как автомат.

Екатерина, волоча за собой маленькую Алису, поторопилась спуститься. Обернувшись, она посмотрела, следует ли за ней Эрминия. Та продолжала идти размеренным, автоматическим шагом, но, проходя мимо комнаты, где лежал Борепэр, вдруг вытянула руки и пронзительно закричала:

– Там… там… человек… с пистолетом к виску… о, он убьет и меня тоже!

После этого Эрминия без чувств рухнула на пол.

Екатерина решила, что ей немыслимо будет тащить за собой и сумасшедшую. Приходилось торопиться изо всех сил. Она быстро спустилась с лестницы первого этажа, продолжая тащить за собой Алису, и наконец выскочила на улицу. Она была спасена вместе с ребенком.

Солдаты, сбежавшиеся на пожар, возникновение которого приписали прусским ядрам, качали образовывать цепь. Екатерина поручила им ребенка и, узнав в них люден из отряда Лефевра, попросила их войти в дом и попытаться вынести из пламени еще живую Эрминию и труп полковника Борепэра. Сейчас же трое или четверо солдат добровольно бросились в огонь. Через несколько минут вынесли труп Борепэра, а два солдата держали за руку сумасшедшую, которая кричала:

– Пустите меня! Я должна идти одеваться. Неужели вы не знаете? Ведь сегодня моя свадьба! О, поглядите только на всех этих людей! Уже зажгли венчальные свечи. Ах, как прекрасна церковь, убранная для свадьбы!

И, говоря это, Эрминия показывала застывшим от ужаса слушателям на пламя, лизавшее стены, уже почерневшие от дыма.

Госпожа де Блекур сломала ногу, прыгнув с балкона на улицу, и умерла через несколько дней после этого. Тогда Эрминию, так и не пришедшую в себя, взял один из родственников, который предложил заботиться о ней.

Тело Борепэра было перенесено в ратушу. Там синдик заявил, что полковник сам лишил себя жизни, чтобы не подписывать капитуляцию Вердена. «Это решение, – сказал он, – было вслух высказано им еще накануне, когда обсуждались условия, на которых можно будет сдать город».

Это подтвердило много свидетелей, и весть о геройской смерти полковника, не желавшего живым присутствовать при сдаче города, который он обязался защищать, распространенная предателями, убившими его, была принята патриотами за чистую монету. Поэтому похороны героя-Борепэра сопровождались величайшими почестями, а конвент назвал кончину Борепэра достойной подражания и достославной.

Негодяи, содействовавшие убийству полковника, совершенному Леонардом, открыли на следующий день ворота города австрийской и прусской армиям на условиях капитуляции.

Прусскому королю была устроена торжественная встреча в Вердене. Все богатые буржуа приветствовали его радостными возгласами. Президент Терно устроил в честь короля торжественный банкет в здании ратуши, а за десертом синдик Госсен сравнил короля с Александром Македонским, овладевшим Вавилоном. Юные дочери роялистов, подвергшиеся позднее экзекуции и воспетые роялистскими поэтами в качестве мучениц, обрызгали грязью самоотверженность защитников Вердена; они, одевшись в белые одежды, со знаменем их братства во главе, преподнесли венок прусскому королю, победителю без сражения, ставшему хозяином города благодаря предательству.

Теперь вражеские войска перешли через границу, дорога на Париж была открыта и армиям австрийцев и пруссаков только и оставалось, что двинуться на столицу, чтобы подвергнуть ее достойному наказанию согласно обещаниям герцога Брауншвейгского. Никакие крепости, никакая армия, никакое сопротивление не могли, как думали роялисты, остановить победоносное шествие союзников. Они не могли предвидеть победу французов у Вальми, которая послужила поводом к отступлению союзников из пределов Франции, тем самым способствуя торжеству революции.

Гарнизон Вердена, согласно условиям капитуляции, мог уйти с оружием и провиантом.

Лефевр, произведенный в капитаны, был направлен вместе с тринадцатым полком в северную армию.

Екатерина Лефевр увезла с собой маленькую Алису, которая стала сиротой из-за сумасшествия матери. Она посадила девочку в тележку рядом с маленьким Анрио, который был в восхищении, что встретил свою верденскую подругу.

Войска пустились в путь с болью в глазах и надеждой в сердце на реванш, поклявшись снова овладеть очищенным городом и выгнать оттуда штыками пруссаков и австрийцев, которым не всегда же придется иметь дело только с верденскими предателями…

XV

Что же делал Бонапарт в то время, когда на востоке происходили все описанные события, а Дюмурье и Келлерман, остановив при Вальми вторжение неприятеля, спасали Францию и республику, вынуждая австрийцев и пруссаков отступить в Бельгию?

Он испытывал большие затруднения вместе с семьей, бежавшей в Марсель и лишенной всяких средств к существованию. После долгих скитаний из дома в дом в дешевых кварталах, безжалостно выгоняемая отовсюду несговорчивыми домохозяевами, Летиция Бонапарт, обладавшая мужественной энергичной душой, нашла довольно приличное помещение в римском предместье. Дом принадлежал богатому торговцу мылом по имени Клари, который сразу стал проявлять к изгнанникам большое внимание.

Жизнь семьи Бонапарт протекала в благородном и честном труде. Поднявшись с зарей, мадам Бонапарт принималась за хозяйство – мела, мыла, готовила скромный завтрак и распределяла между дочерьми работу, одна отправлялась за провизией, другая чинила белье и платье для всей семьи, и только младшей разрешалось проводить время в детских играх. Днем мать и старшие дочери усердно работали иголкой, что помогало им пополнять их скудные средства. Жозеф получил место военного комиссара в продовольственном отделе, но его жалованья едва хватало на его собственные нужды.

В качестве корсиканских изгнанников, пострадавших за свою преданность Франции, семья Бонапарта получала от городского управления солдатский хлебный паек. Бонапарт же, вновь лишившийся жалованья, не мог ничем помогать семье. Очутившись лицом к лицу с грозным призраком нищеты, он упал духом, и в его расстроенном мозгу возникла мысль о самоубийстве.

Однажды, отдав последнее су какому-то бедняку, Наполеон поднялся на возвышавшийся над морем утес и погрузился в глубокую думу. Сверкающая зеленая поверхность моря притягивала его. Бесполезный для своей страны, обескураженный, чувствуя бессилие своего гения, потеряв всякую веру в себя, не видя более на темном небе своей путеводной звезды, удрученный чувством одиночества и не будучи в силах примириться с мыслью, что он в тягость матери, вместо того чтобы быть поддержкой ей, он не сводил мрачного взора с поверхности моря, тихо плескавшегося у едва выступавшей из воды скалы. Если бы он бросился отсюда вниз, то непременно разбил бы себе голову. Освободившись сам от жизни, освободил бы своих родных от лишнего рта, предоставив в их пользу весь хлеб, выдаваемый общественной благотворительностью. Предаваясь самым мрачным размышлениям, Наполеон упрекал себя в нерешительности и старался уверить себя, что на земле для него нет более никаких надежд; а темная бездна внизу продолжала приковывать к себе его холодные глаза. Долго просидел он так на границе небытия.

Вдали показалась лодка, направлявшаяся, по-видимому, к берегу; вид ее вывел Наполеона из оцепенения.

– Надо с этим покончить! – резко произнес он.

Он уже измерял расстояние, отделявшее его от водной поверхности, когда вдруг услышал, что его зовут, и оглянулся. К нему, с широко раскрытыми объятиями бежал какой-то человек в костюме рыбака. Рассерженный тем, что ему помешали исполнить принятое решение, Наполеон уже готовился спуститься с утеса и поискать более уединенное место, когда рыбак закричал:

– Это ты, Наполеон? Какого черта ты тут делаешь? Разве ты не узнаешь меня? Помнишь Дэмазиса, старого товарища-артиллериста из лафетного полка? Или ты забыл, какие славные вечера мы проводили в Валенсе?

Бонапарт признал наконец своего старого товарища, и они крепко обнялись.

Дэмазис рассказал, что при первых взрывах революции он эмигрировал в Италию, где и жил спокойно на берегу моря, в окрестностях Савоне. Узнав, что его старушка мать, жившая в Марселе, опасно заболела, он снарядил на свой счет (так как был очень богат) большую неаполитанскую лодку и добрался до марсельского порта, где его рыбачий костюм не привлек ничьего внимания. Успокоившись относительно здоровья матери, которая после его приезда стала быстро поправляться, он собрался в обратный путь. Из предосторожности он приказал своим матросам встретить его не в гавани, а где-нибудь в удобном месте на берегу и теперь ожидал здесь свою лодку.

– А ты что делал в таком уединенном месте? – с любопытством спросил Дэмазис.

Пробормотав какое-то неопределенное объяснение, Бонапарт снова погрузился в мрачное раздумье и, не отрываясь, глядел на зеленые волны, покрывавшие серебристой пеной черную вершину подводной скалы.

– Да что с тобой? – воскликнул в волнении добродушный Дэмазис. – Ты совсем не слушаешь меня? Разве ты не рад видеть меня? Какое у тебя горе? Тебе грозит какое-нибудь несчастье? Да говори же! Право, ты похож на безумца, который собирается покончить с собой!
Невольно подчиняясь его ласковым увещеваниям, Бонапарт рассказал товарищу о своем положении и признался, что готов был лишить себя жизни.

– Как! Только-то и всего? – сказал Дэмазис. – Ну, я, значит, подоспел как раз вовремя! Слушай, – продолжал он, развязывая пояс, – вот здесь у меня десять тысяч франков золотом. В настоящую минуту они мне не нужны. Ты возвратишь их мне, когда сможешь. Бери их и иди спасать своих. – И он протянул ошеломленному Бонапарту десять тысяч франков, целое состояние для бедного офицера, не получающего жалованья; потом, избегая благодарности и не давая товарищу времени одуматься и отказаться от предложенных денег, он быстро удалился со словами: – До свидания! Моя лодка пристала, и матросы ждут меня. Желаю успеха, Наполеон!

Быстро спустившись по той самой тропинке, по которой только что поднялся, чтобы так кстати прийти на помощь несчастному товарищу, великодушный Дэмазис вскочил в лодку, приказал поднять паруса и быстро вышел в море. Ошеломленный Бонапарт ни слова не сказал своему спасителю; как зачарованный, смотрел он на свалившееся ему с неба золото, потом вдруг бросился бежать к городу, влетел как ураган в бедную комнату, где его мать с дочерьми сидела за шитьем, и, высыпая на стол золотые монеты, закричал:

– Матушка, мы богаты! Сестры, вы можете обедать каждый день и купить себе по новому платью. Вот что значит судьба!

Он радостно пересыпал золотые монеты, прислушиваясь к их звону, когда они падали на пол.

Впоследствии Наполеон через полицию разыскал своего благодетеля. Дэмазис занимался садоводством в скромной провансальской деревушке – разводил фиалки и, казалось, забыл о товарище, которого так кстати выручил из беды. Наполеон с трудом убедил его принять триста тысяч франков в уплату долга, предоставив ему, кроме того, место заведующего казенными садами.

Десять тысяч франков, предложенных старым полковым товарищем, не только спасли Бонапарта от нищеты, а его семью от голода, но еще помогли Жозефу сделать богатую партию, так как дали ему возможность решить повседневные проблемы.

У Клари были две прелестные дочери – Жюли и Дезирэ. Жозеф начал ухаживать за Жюли и вскоре женился на ней.

Бонапарт, по-прежнему поглощенный матримониальными проектами и завидовавший счастью Жозефа, обратил внимание на Дезирэ и несколько раз пытался просить ее руки, но ему было решительно отказано, вежливо, мягко, но все-таки отказано.

Триумфам будущего победителя предшествовали два поражения, оба нанесенные женщинами: подобно госпоже Пермон, Дезире также не прельстилась его невзрачной наружностью и сомнительным будущим.

Наполеон долго не мог простить Дезирэ ее отказ. Упорство, с каким он ухаживал за ней, только усиливало его раздражение.

Желание блестящим образом отомстить глупенькой девушке, осмелившейся отказать тому, кому впоследствии было предоставлено выбирать в изящной среде принцесс и эрцгерцогинь, в значительной степени содействовало его браку с вдовой Богарнэ – будущей императрицей Жозефиной. Но на долю Дезирэ Клари выпала все-таки блестящая, хотя и не такая ослепительная судьба. Она вышла замуж за Бернадотта, и мы встретимся с ней как с королевой Швеции.

Таково было положение Бонапарта в то время, когда Лефевр и его жена, следуя за батальонами северной армии, направлялись к заслужившей впоследствии бессмертную славу деревне Жемап.

XVI

Робеспьер сказал: «Война бессмысленна. – Но прибавил: – А все-таки надо воевать!» Таков был республиканский символ веры.

Война была нелепа, потому что не было ни солдат, ни генералов, ни оружия, ни боевых припасов, ни провианта, ни денег, то есть ни одного из тех условий, при которых народ может предпринять наступательную войну или сплотиться на собственной территории, чтобы воспрепятствовать неприятельскому вторжению.

Все генералы были роялистами и изменниками; к числу их относились Дюмурье, Диллон, Кюстин, Баланс. Молодой герцог Шартрский (впоследствии Луи Филипп) пользовался благосклонностью главнокомандующего. Забегая мыслью далеко вперед, Дюмурье не без тайной цели предоставил королевскому принцу блестящую роль: молодой герцог должен был занять берега Мааса и остановить движение австрийцев на Валансьен и Лилль. Для него таким образом готовили лавровый венок, который мог превратиться в королевский венец.

Хотя в памятный день в Жемапе герцог Шартрский выказал необыкновенную храбрость, однако победа в центре была решена простым солдатом по имени Батист Ренар, находившимся на службе у Дюмурье; этот Ренар привел в порядок расстроенную бригаду молодого герцога, уже готовившуюся отступать.

В армии не существовало ни выучки, ни связи, ни дисциплины; это была просто толпа сражающихся, снаряженных черт знает как: одни были в блузах и деревенских кафтанах, у других вместо ружей были наскоро выкованные пики. В порыве энтузиазма эти люди схватились за то оружие, которое оказалось под рукой, и бросились на освобождение родной страны. Добровольцы шли с песнями, под звуки марсельезы, карманьолы и «са ира», но в этих героях было много веры, увлечения, доблестного порыва. При Вальми они живо справились со старыми иноземными войсками. При Жемапе пехота, наскоро собранная из добровольцев республики, под командой старых сержантов, как, например, Ош и Лефевр, заменивших перешедших к неприятелю благородных офицеров, стяжала себе славу, которую и сохраняла за собой в течение двадцати лет.

5 ноября 1792 года перед заходом солнца, склонявшегося к горизонту подобно кровавому знамени, республиканская армия появилась перед грозными позициями Джемаппа.

На высотах, окружающих город Монс, расположены три деревни: Кюэсм, Бертрэнон и Жемап. На этих-то позициях и укрепились австрийцы. Редуты, кучи валежника, палисады, четырнадцать небольших шанцев, многочисленная артиллерия; скрытые в лесу тирольские стрелки; кавалерия, сгруппированная в долинах между деревнями и ежеминутно готовая уничтожить всех французов, которые рискнули бы атаковать окрестные холмы, – такова была неприступная твердыня, которую предстояло взять первым борцам за свободу.

Главнокомандующим был имперский принц, герцог Саксен-Тешен, правитель Нидерландов, имевший помощником искусного генерала Клерфэ, умные советы которого, однако, никогда не принимались во внимание. Опасаясь галльского задора, Клерфэ предлагал, не ожидая приступа, с тремя колоннами напасть ночью врасплох на французов и рассеять их, прежде чем они составят план сражения. Такая неожиданность давала большое преимущество войскам, привычным к войне и хорошо дисциплинированным. К счастью для французов, герцог Саксен-Тешен считал ночную атаку делом постыдным, так как мечтал о громкой победе среди бела дня.

Воспользовавшись бездействием неприятеля, Дюмурье успел расположить свою армию полукругом: генерал Дарвиль командовал правым флангом, Бернонвиль – левым, который должен был двигаться к деревне Кюэсм; герцог Шартрский, занимавший центр, должен был напасть на Жемап с фронта, а генерал Ферран – с левой стороны. Было приказано двигаться колоннами, побатальонно. Кавалерия должна была поддерживать фланги. Артиллерию разместили так, чтобы она могла свободно обстреливать долины между тремя холмами. Между Кюэсмом и Жемапом были стянуты гусары и драгуны, чтобы преградить путь австрийской кавалерии.

Когда приготовления с обеих сторон были окончены, всюду зажглись огни, и войска провели ночь, наблюдая друг за другом.

Тем временем вот что происходило в замке Левендаля, расположенном на окраине Джемаппского холма, между двумя армиями. От французов его отделяли ручей и небольшая роща, а гора, возвышавшаяся позади его башен, защищала его от огня австрийской артиллерии. В штабах обеих армий этот замок, находившийся на нейтральной территории, был намечен как передовой пост. Под его стенами французские отряды, посланные на рекогносцировку, встретились с австрийскими патрулями. Обменявшись несколькими ружейными выстрелами, оба отряда поспешили донести о результатах разведок. Австрийцы утверждали, что замок был во власти французов, а французы – что замком уже завладели австрийцы. В результате замок барона Левендаля оказался занят только своими постоянными обитателями.

За день до сражения барон Левендаль прибыл в замок, где, согласно условию, принял своего друга, маркиза де Лавелин и его дочь Бланш, приехавших по данному обещанию. Получив от Леонарда успокоительные известия о последствиях своей любовной интриги с Эрминией де Борепэр и сильнее, чем когда-либо, влюбленный в Бланш, барон спешил с приготовлениями к свадьбе. Со смертью Борепэра Эрминия не могла уже быть ему препятствием. Он навсегда отделался от ее упреков, жалоб и угроз. Маленькая Алиса, живое доказательство этой надоевшей ему связи, исчезла, и барон был совершенно свободен. Он достиг предела своих желаний: через несколько часов Бланш должна будет принадлежать ему.

На замечание маркиза де Лавелина, что ни время, ни место не подходят для свадебной церемонии, так как ежеминутно можно ожидать появления неприятеля (в глазах маркиза и его будущего зятя неприятелем были французские солдаты), барон ответил требованием, чтобы маркиз сдержал свое обещание, и грубо напомнил, что военные операции не мешают уплате долгов и что маркизу трудно будет уклониться от выполнения своих обязательств: ведь его поместья в Эльзасе, то есть под защитой императорских войск. Де Лавелин прекрасно понял угрозы барона и перестал ему возражать, сказав в заключение:

– Остается только убедить мою дочь. Не могу же я силой тащить ее к алтарю!

– Это уж ваше дело! – проворчал барон. – Образумьте эту упрямицу как умеете!

Он немедленно послал в Жемап за нотариусом, а своему священнику приказал приготовить все необходимое для брачной церемонии, которая была назначена в полночь, после чего молодые супруги должны были, пользуясь ночной темнотой, немедленно уехать в Брюссель вместе с маркизом де Лавелин.

Тотчас по приезде в замок Бланш заперлась в своей комнате и никого не принимала. Барон два раза пытался поговорить с нею, но она отказалась отворить ему двери. Она тревожно поджидала у окна кого-то, кто все не являлся, и напрасно всматривалась в пустынные окрестности. Она ждала Екатерину Лефевр.

С тревожно бьющимся сердцем, с пересохшим горлом и с нервной дрожью в руках воскрешала она в своей памяти обещания мужественной женщины. Вполне доверяя ей, Бланш говорила себе, что если Екатерина не пришла и не привела, как обещала, ребенка, то, очевидно, возникли неожиданные препятствия. Но что же могло задержать Екатерину Лефевр и заставить ее нарушить свое обещание? Бедная Бланш терялась в догадках.

О присутствии Екатерины в северной армии ей не было известно.

Она и не подозревала, что в нескольких милях от нее разведчики 13-го полка обыскивали Кюэсмский лес; что, возвратившись с рекогносцировки, они сидели в лавочке Екатерины, рассказывая о своих смелых разведках под самыми стенами замка; что Екатерина подливала вино в их стаканы, а около нее вертелись Анрио и Алиса.

Екатерина без труда узнала, что Бланш находится в замке: один из крестьян, преданный делу свободы, рассказал, что накануне в замок приехал важный господин с дамой, и в этих знатных посетителях Екатерина угадала свою покровительницу. Она немедленно составила план действий: она пойдет в замок, увидится с Бланш и скажет ей, что ее ребенок, малютка Анрио, находится по соседству, под защитой штыков Лефевра; они вместе придумают, как безопаснее всего соединить мать с ребенком, облегчить им проход сквозь линию войск.

Приняв это решение, Екатерина заткнула за пояс пару пистолетов, с которыми не расставалась в дни сражений, вышла в сумерки из лагеря и направилась к замку Левендаль. Мужу она ничего не сказала, потому что он не одобрил бы ее поступка, страшась опасностей, которым она подвергалась, идя одна ночью по полям и лесам, между двух армий, ежеминутно готовых вступить в бой. Перед уходом Екатерина долго целовала Анрио, который уже улегся спать в той же повозке, где спала Алиса. «Спи, малютка, я иду за твоей матерью!» – прошептала Екатерина и отправилась в путь. Она смело двигалась вперед, не заботясь об австрийских разведчиках и боясь только, что ей по возвращении домой достанется от Лефевра.

Миновав небольшую рощицу и последний французский аванпост, она внезапно увидела высокого, худощавого человека, прятавшегося за деревом. Она вынула из-за пояса пистолет и, взведя курок, промолвила негромко, из боязни быть услышанной соседними часовыми: «Кто идет?» – и прицелилась, готовая стрелять.

– Без глупостей, мадам Лефевр. Я ваш друг, – ответил голос, показавшийся ей знакомым.

– Какой друг?

– Да… ла Виолетт, к вашим услугам.

– Ах, это ты, дурачок? Ты чуть не напугал меня! – сказала Екатерина, узнав помощника маркитанта, преданного, но простоватого парня, над которым в батальоне охотно подтрунивали; ла Виолетт далеко не слыл храбрецом и всегда был предметом насмешек.

Спрятав пистолет, Екатерина сама посмеялась над своим испугом.

– Иди же сюда! – сказала она. – Я ведь не страшная, черт побери! Чего ради ты, трусишка, бродишь здесь, за нашей линией?

Ла Виолетт застенчиво приблизился на несколько шагов.

– Я скажу вам. Я видел, как вы вышли из лагеря, и захотел идти за вами.

– Чтобы шпионить?

– Ах, нет! Я подумал, что там, куда вы идете, может быть опасно.

– Опасно? Да конечно, опасно, да тебе-то что до этого? Опасность и ты – понятия разные!

– Я уже давно стараюсь свыкнуться с опасностью. Вот я и подумал, что сегодня для этого удобный случай.

– Отчего же именно сегодня? – спросила Екатерина, удивленная его настойчивостью.

– Черт возьми! – смущенно пробормотал ла Виолетт, с трудом подыскивая слова. – Да оттого, что… вечером спокойнее… нечего бояться, что увидят.

– Ты не хотел, чтобы тебя увидели?

– Конечно нет! Если я испугаюсь ночью, никто не увидит этого, а днем мне было бы стыдно. Но мне почему-то кажется, что с вами мне не будет страшно.

– Разве ты хочешь идти со мной? – спросила Екатерина, все более изумляясь.

– О, не отказывайте мне в этом! Не прогоняйте меня! – стал умолять парень. – Я так вас люблю! Днем я никогда не решился бы сказать это в лавочке перед товарищами. А здесь такая темнота… я совсем расхрабрился… я сам себя не узнаю!

Слушая его объяснения, Екатерина продолжала идти дальше. Она только что собралась полунасмешливо, полусердито ответить этому влюбленному чудаку, как вдруг в темноте прозвучали два выстрела.

– Стой! – крикнула Екатерина своему спутнику, бросившемуся вперед. – Куда ты? Берегись! – крикнула она громче.

Но ла Виолетт продолжал бежать. За спиной у него болтался какой-то круглый предмет, который можно было принять за подвижный горб.

Екатерина видела, как он исчез в кустах хмеля, из которых раздались выстрелы.

Опасаясь засады, она остановилась на опушке. Был слышен треск ломающихся сухих веток, шум борьбы, шепот, потом далеко на равнине она увидела неясные очертания человеческой фигуры, бежавшей по направлению к Жемапскому лесу.

«Он совсем не туда бежит! Он наткнется на австрийские аванпосты и его заберут в плен», – думала она, предполагая, что это бежал ла Виолетт, а потом прибавила со вздохом: – Жаль его! Славный был малый, хоть и трус! Трудно будет заменить его в лавочке!

Она решилась продолжать путь, обогнуть рощу и направиться прямо к службам замка, уже видневшегося вдали, когда из кустов внезапно вылез ла Виолетт. В руке у него была обнаженная сабля, которую он обтирал листьями.

– Это ты? – воскликнула пораженная Екатерина. – Откуда ты взялся? Что ты сделал?

– Я помешал австрийцу снова зарядить ружье, как он собирался сделать, – спокойно ответил ла Виолетт, вкладывая саблю в ножны.

– Где же он? – спросила Екатерина.

– Там… в кустах!

– Мертвый?

– Думаю, что мертвый. Второму посчастливилось, что он имел дело с таким трусом, как я. А то уж я его догнал бы. Ведь я шибко бегаю! Мне только вот эта штука мешала, – прибавил он, указывая на круглый предмет за спиной.

– Это еще что такое?

– Это барабан. Я… занял его у немца.

– Для чего же?

– Он может когда-нибудь пригодиться. Мне больше на руку барабан, чем ружье. Ах, как бы я хотел быть барабанщиком! Да уж об этом теперь и думать нечего… я слишком велик. А теперь как бы опять не полетели эти камешки! Австрияк, которого я обезоружил, поднимет, пожалуй, тревогу, и нам может прийтись плохо от белых мундиров. Только ведь я не о себе хлопочу!

– Ты уже не боишься?

– Ночью – никогда! Ведь я сказал вам. Пойдемте дальше!

– Ла Виолетт, ты храбрый малый!

– Не смейтесь надо мной. Я сам знаю, что я трус, и знаю тоже, что люблю вас так крепко, так сильно!

– Ла Виолетт! Я запрещаю тебе говорить это.

– Ладно! Будем молчать! Но идемте же, идем! Путь очищен…

Екатерина опять взглянула на него с изумлением: помощник маркитантки представился ей теперь в совершенно ином свете. Ла Виолетт не дрогнул под выстрелами! Ла Виолетт один бросился с саблей на двоих австрийцев, сидевших в засаде! Ей просто подменили ее помощника! Она думала было отослать его в лагерь, но у него был такой мужественный, такой воинственный вид, что она побоялась огорчить его. Да и вдвоем легче выпутываться из беды.

– Ла Виолетт, – сказала она более дружеским тоном, – предупреждаю тебя, что мне грозит опасность там, куда я иду… серьезная опасность. Ты непременно хочешь сопровождать меня?

– За вами я хоть в огонь пойду!

– Ну, в таком случае начни с того, что иди за мной в воду; чтобы попасть вот в тот замок – видишь? – надо перейти через ручей. Вот куда я иду!

– Вот куда мы идем! Ступайте. Я уж не отстану!

– Хорошо! Теперь молчи и смотри в оба!

Они спустились в ручей Вэм и перешли его, вымочив ноги до колен.

Вскоре они очутились перед конюшнями замка.

Екатерина осторожно двигалась вдоль стен, отыскивая место, где можно было бы проникнуть в сад. Заметив, что в одном месте стена несколько обвалилась, она сделала знак, чтобы ла Виолетт помог ей влезть наверх.

– С восторгом! – ответил наивный влюбленный, подставляя спину и радостно чувствуя на плечах дюжую ногу Екатерины, которая воспользовалась его боками как скамейкой.

Через несколько минут оба уже были в саду и осторожно, прячась за деревьями, направлялись к ярко освещенной комнате нижнего этажа.

XVII

В откровенном разговоре барон Левендаль и маркиз де Лавелин пришли к полному соглашению.

Барон поставил вполне определенные условия: Бланш в эту же ночь должна стать его женой, в противном случае он немедленно отправится в Эльзас и наложит запрет на все поместья маркиза, оставляя за собой право прибегать и ко всяким другим мерам, а так как от него зависело окончательно погубить маркиза, то последний тотчас же выразил горячее желание сделаться тестем барона.

Не только перспектива почетного брака для дочери руководила поступками маркиза: дело шло о спасении его собственной чести, и это заставляло его горячо желать, чтобы Бланш образумилась и уступила мольбам Левендаля.

Заставляя Леонарда освободить его от Борепэра, барон прибегнул к насилию; так же поступил он и теперь: он сумел втянуть вечно нуждавшегося в деньгах маркиза в скандальное и опасное предприятие. Как друг принца де Рогана Лавелин был замешан в злополучную историю, ожерелья Марии-Антуанетты. Ему удалось избежать судебного преследования, но в руках у барона были доказательства участия маркиза в плутовских действиях инициаторов этого крупного мошенничества, в котором королева играла более чем двусмысленную роль.

Если бы маркиз вздумал, спасаясь от барона, бежать из Франции, австрийский двор возбудил бы процесс против своего пленника для отмщения за честь королевы – бывшей эрцгерцогини империи. Если бы он остался на родине – на него можно было донести революционному правительству, и тогда роль, которую маркиз сыграл в истории ожерелья, неизбежно привела бы его на эшафот. Таким образом, он всецело находился во власти барона.

Подобно тому замку, в котором он нашел теперь несколько вынужденный приют, отец Бланш также был между двух огней и потому решился на последнее средство. Так как Бланш решительнее прежнего отказывалась уступить настояниям барона, то маркиз, истощив все доводы, признался наконец дочери, какая опасность угрожала ему: его имущество, честь и даже жизнь были в руках барона. Если Бланш не спасет его, ему остается только умереть. Неужели она не боится, что совесть будет упрекать ее в отцеубийстве, если она доведет несчастного отца до такого отчаянного шага?

Дрожащая, потрясенная этим признанием, Бланш могла лепетать лишь какие-то бессвязные слова. Странное упорство барона поражало ее; неужели у человека, который стремился сделаться ее мужем, не было ни сострадания, ни чувства собственного достоинства? Как мог он домогаться ее руки, зная, что она ненавидит его и любит другого, от которого даже имеет ребенка? Уверенная, что барон получил посланное через Леонарда письмо, Бланш старалась успокоить отца. Она говорила себе, что барон, конечно, был тронут ее признанием и ничего не рассказал маркизу; а если он не выдал ее тайны, то, следовательно, не хотел злоупотреблять своим страшным влиянием на маркиза. Безумно влюбленный, он полагал, что Бланш возьмет назад свое решение, прощал ее и желал забыть, что ее сердце уже раньше принадлежало другому. Может быть, он надеялся, что заставит полюбить себя. Итак, в глубине души Левендаля все еще жила надежда, которую непременно следовало уничтожить; а для этого необходимо было настаивать на отказе. И Бланш, не объясняя отцу причин, еще раз повторила, что никогда не будет женой барона.

– В таком случае, – в бешенстве закричал маркиз, полагая, что его дочь сошла с ума, – я заставлю тебя повиноваться, непокорная развратница! Ты будешь обвенчана нынче же ночью, слышишь? Нынче же ночью, хотя бы мне пришлось самому тащить тебя к алтарю, связанную по рукам и ногам! – И он вышел из комнаты, чтобы повидаться с бароном и посоветовать ему поспешить с приготовлениями к брачной церемонии.

Оставшись одна, Бланш задумалась. Решимость Левендаля разобьется об ее энергию. Она будет бороться до конца, она не перестанет отказываться от союза, внушающего ей отвращение. Но для этой борьбы ей недоставало самого верного союзника – ее ребенка… Отчего он не здесь, не с нею? Присутствие этого живого доказательства ее любви к другому убедило бы маркиза, а барона вынудило бы отказаться от его притязаний.

Бланш с возрастающим беспокойством спрашивала себя, что могло помешать Екатерине Лефевр сдержать обещание.

Наступила ночь, и ей пришлось отказаться от надежды увидеть вдали идущую в замок женщину с ребенком на руках. Глубокая печаль охватила Бланш при мысли об армиях, которые грозной стеной окружили замок. Она говорила себе, что Екатерина, вероятно, побоялась пуститься в путь по местности, наводненной войсками; может быть, ее вынудили отложить путешествие.

«Она не придет! – с тоской думала Бланш. – И кто знает, увижу ли я когда-нибудь свое дитя?»

Мысль, что ее могут вынудить к браку, внушавшему ей отвращение, что ее отказ может стать причиной разорения и даже смерти отца, приводила Бланш в отчаяние. Тогда она решилась бежать, подумав, что пойдет прямо по дороге, наудачу. Ночь темна; соседство двух армий благоприятствует побегу. Дороги кишат испуганными людьми, спасающимися от войск, и она могла бы проскользнуть незаметно или, по крайней мере, не возбуждая подозрений. Добравшись до Брюсселя или хотя бы до Лилля, она оттуда отправится в Париж, в Версаль, разыскивать Екатерину и маленького Анрио. У нее есть драгоценности и немного золота; когда она будет далеко от этого ненавистного замка, то напишет отцу; его гнев утихнет, и он пришлет ей денег.

Составив этот план, Бланш тотчас же начала приводить его в исполнение. Кое-как уложив в небольшой мешок все свои драгоценности, она накинула дорожный плащ, захватив с собой еще другой плащ, с капюшоном, предназначенный служить и одеялом, и тюфяком в неудобных гостиницах, где ей придется искать приюта.

Нарочно оставив в своей комнате свет, Бланш осторожно открыла дверь и на цыпочках сошла вниз, прислушиваясь к каждому звуку и затаив дыхание, останавливаясь на каждом шагу, встревоженная, но не теряя мужества. Добравшись до двери, выходившей на огород, она без шума отворила ее и очутилась под открытым небом.

Ночь была чудная, свежая, но недостаточно темная. Приходилось избегать открытых пространств, чтобы не быть замеченной из замка.

Осторожно огибая замок и проходя мимо ярко освещенной комнаты, где ужинала прислуга, Бланш вдруг заметила за одним деревом две странные фигуры. Она вздрогнула и остановилась. Обе фигуры стали медленно приближаться к ней.

Страх парализовал Бланш; она не могла ни бежать, ни кричать. Смутно различала она высокий и тонкий силуэт мужчины и женщину в короткой юбке и маленькой шляпе с поднятыми полями. Через минуту оба очутились возле нее.

– Молчите! Мы – ваши друзья, – быстро произнесла женщина.

– Этот голос! – прошептала Бланш. – Кто вы? Я боюсь. Я позову на помощь!

– Не зовите! Скажите, где нам найти мадемуазель Бланш де Левелин?

– Но это я! Боже мой! Неужели это вы, Екатерина?! – воскликнула Бланш, узнав наконец ту, которая должна была возвратить ей ребенка.

Изумленная и обрадованная этой встречей, Екатерина поспешно сообщила Бланш, что пришла сюда вместе с ла Виолеттом поговорить с Бланш о ребенке, которого готова передать ей, если мать уже может теперь заботиться о нем.

– Где же мой маленький Анрио? – спросила Бланш, дрожа от боязни услышать дурное известие.

Но ее тотчас успокоили.

Тогда она, удивленная нарядом маркитантки, спросила:

– Что же значит этот костюм?

Екатерина сообщила ей, что служит в полку и что маленький Анрио спит сладким сном под защитой стрелков 13-го полка.

Бланш захотела немедленно отправиться в лагерь, но Екатерина посоветовала ей остаться в замке. Завтра выяснятся намерения австрийской армии. Может быть, французы займут замок, и тогда будет очень легко привести ребенка. Но идти ночью по полям, где на каждом шагу могут встретиться разведчики, – да это безумие! Екатерина добавила, что, по ее мнению, Бланш надо благоразумно переночевать в замке, а завтра видно будет, что делать. Но Бланш объявила, что решилась бежать из замка, так как ее в эту ночь хотели силой отдать за барона Левендаля.

– Что же делать? – в недоумении сказала добрая Екатерина. – Какое несчастье, что с нами нет Лефевра! – прошептала она. – Он-то уж дал бы нам добрый совет! Если бы этот дуралей мог придумать что-нибудь! – проворчала она, глядя на ла Виолетта. – Слушай, есть у тебя какой-нибудь план? – резко спросила она у своего помощника.

– Если хотите, – застенчиво ответил он, – я вернусь в лагерь и приведу ребенка.

Екатерина пожала плечами.

– Не могу себе представить тебя, ла Виолетт, с ребенком на руках.

– А если я пойду с вами? – с живостью сказала Бланш. – О, Екатерина, позволь мне идти с тобой!

– А опасность? А пули? А часовые?

– Ничего этого я не боюсь. Разве мать может бояться, когда дело идет о свидании с ее ребенком?

Екатерина уже была готова согласиться на ее просьбу, когда шум голосов заставил их замолчать и спрятаться в тени деревьев. Это был барон Левендаль, окруженный слугами с факелами в руках.

– Доложите мадемуазель де Лавелин, – приказал барон одному из слуг, – что пора приступить к церемонии и что я жду ее в часовне вместе с маркизом.

Перейдя площадку перед замком, он направился к маленькой часовне, видневшейся посреди лужайки.

– Боже мой! Я погибла! Они заметят мое отсутствие! – прошептала Бланш.

– Надо выиграть время. Но как? Ах, есть одно средство, только очень сомнительное, – сказала Екатерина. – Что, если бы кто-нибудь пошел туда вместо вас? Это на четверть часа задержало бы их розыски.

– Четверть часа? Это было бы спасением! – сказала Бланш. – Я успела бы выйти из парка и укрыться в деревне. Кто знает, может быть, я добралась бы до французских аванпостов. Да, это чудная мысль. Но кто же может заменить меня?

– Я! – сказала Екатерина. – Но нельзя терять ни минуты. Давайте ваш плащ. Скорее! Вот уже идет барон!

Убедившись, что для церемонии все готово, барон отправился к маркизу, намереваясь мимоходом отдать в конюшнях последние приказания относительно своего отъезда. Тотчас после венчания он рассчитывал уехать с молодой женой в Брюссель. Наступление австрийской армии и неизбежность сражения заставили его назначить свадьбу и отъезд раньше предполагаемого.

Екатерина поспешно закуталась в плащ Бланш, а мадемуазель де Лавелин накинула на себя запасной плащ и, крепко поцеловав энергичную маркитантку, удалилась в сопровождении ла Виолетта, гордого своей новой ролью охранителя путешествующей знатной дамы. Екатерина с тревогой провожала их глазами, пока они не исчезли в темноте.

«Бедный маленький Анрио! Увижу ли я его когда-нибудь? – с волнением думала Екатерина. – А что, если моему Лефевру также не придется увидеться со мной? Ах, не надо думать об этом; надо как можно лучше разыграть роль невесты!»

Она смело направилась к низкой, ярко освещенной комнате, где слуги болтали после ужина.

– Доложите барону, что мадемуазель де Лавелин ожидает его в часовне! – отрывисто сказала Екатерина, остановившись на пороге, и медленно удалилась, стараясь придать величие своей походке и боясь запутаться в складках чересчур длинного плаща.

Близ часовни она услышала шум шагов и голоса.

– Так ты действительно знаешь пароль, Леонард? – спросил барон.

– Да, – ответил тот, к кому обращался Левендаль, – мне удалось узнать его. Я заманил курьера к нам в кухню, пообещав сообщить ему разные сведения, и напоил его, потому что его томила жажда и, вероятно, также сон, потому что он теперь крепко спит.

– А его бумаги? – с живостью спросил Левендаль.

– Я прочел их. Ничего важного, кроме пароля, который я запомнил.

– Хорошо, Леонард! Беги скорей к австрийцам, предупреди дежурного офицера! – И с этими словами барон вернулся в замок.

«Что это значит? – спросила себя Екатерина. – Какой пароль они узнали? Уж не наш ли?»

С минуту она колебалась. Может быть, ей следовало бежать во французский лагерь и поднять тревогу? Но она обещала своей покровительнице обмануть ее преследователей, оставшись вместо нее в часовне. Нет, сперва она исполнит свое обещание, а потом успеет добежать до лагеря и предупредить Лефевра об измене.

Екатерина с решительным видом вошла в часовню, сгорая от нетерпения поскорее увидеть барона, а потом ускользнуть, чтобы поднять тревогу в отряде мужа.

«Что, если их захватят во сне! – с ужасом думала она. Но свойственная ей беззаботность скоро взяла верх. – Нет, храбрецы тринадцатого полка спят только одним глазом; они не подпустят австрийцев на ружейный выстрел, несмотря на то что их пароль похищен; они покажут, что у нас бдительная стража и что мы остерегаемся изменников».

Несколько успокоившись, она опустилась в одно из кресел, приготовленных перед алтарем для жениха и невесты.

В углу коленопреклоненный священник усердно молился, не обращая на Екатерину ни малейшего внимания.

Она с любопытством разглядывала изображения крестного пути, украшения на дарохранительнице, мерцавшую в темноте лампаду и четыре зажженные свечи, разливавшие печальный свет. Ожидание казалось ей бесконечным.

Вдруг дверь часовни с шумом растворилась; послышались шум шагов и бряцанье сабель.

Чтобы продлить обман, Екатерина плотнее завернулась в свой плащ и, стараясь скрыть лицо, опустилась на колени.

Священник медленно поднялся с колен и, приблизившись к алтарю, начал вполголоса читать положенные молитвы. Барон Левендаль, со шляпой в руке, подошел к той, кого принимал за свою невесту, и сказал с улыбкой:

– Я надеялся, мадемуазель, иметь честь и счастье лично проводить вас в это святое место вместе с вашим батюшкой… он не меньше меня радуется вашему согласию. Я понимаю вашу застенчивость и охотно прощаю ее. Позвольте мне занять место рядом с вами!

Екатерина молчала и не трогалась с места.

Маркиз приблизился в свою очередь.

– Ты хорошо сделала, дочь моя, – вполголоса сказал он: – Я рад, что ты наконец образумилась! – Затем он прибавил уже громко: – Да сними же этот дорожный плащ, Бланш! Невежливо венчаться в таком виде! Наконец, надо оказать честь нашим гостям, свидетелям с твоей стороны и со стороны твоего мужа; это офицеры генерала Клерфэ! Открой, по крайней мере, свое лицо! Да улыбнись же! В такой день, как сегодня, это обязательно!

При упоминании об австрийских офицерах Екатерина сделала резкое движение, от которого плащ распахнулся, и из-под него показалась юбка с трехцветным шнурком. Маркиз почти сорвал с нее плащ и крикнул ошеломленный:

– Это не моя дочь!

– Кто вы? – спросил не менее озадаченный барон.

В эту минуту священник обернулся к присутствующим и протянул руки, бормоча:

– Да благословит вас, всемогущий Господь Бог! Мир вам… – Он ждал, чтобы ему ответили: «И со духом твоим», но общее замешательство было так велико, что никто не следил за богослужением, австрийские офицеры тоже приблизились к Екатерине.

– Француженка?! Маркитантка?! – с комическим ужасом воскликнул тот, который казался начальником.

– Ну да, француженка! Екатерина Лефевр, маркитантка тринадцатого полка! Это вам не по сердцу, голубчики мои? – воскликнула мадам Сан-Жен, выпутываясь из длинного плаща Бланш; она готова была смеяться в лицо озадаченному жениху, высунуть язык взбешенному маркизу, щелкнуть пальцами перед носом австрийцев, с тревогой озиравшихся вокруг, точно они ожидали, что из исповедальни или из алтаря выскочат солдаты 13-го полка, название которого так гордо бросила им Екатерина.

XVIII

Когда прошли первые минуты изумления, один из офицеров, положив руку на плечо Екатерины, произнес:

– Мадам, вы моя пленница!

– Ну-ну! Вот еще! – сказала Екатерина. – Ведь я не сражаюсь. Я здесь в гостях как парламентер.

– Перестаньте издеваться! Вы пробрались в этот замок, которым я овладел именем его величества императора австрийского. Вы француженка на австрийской территории, и я вас арестую!

– Вы уже нынче и женщин арестовываете? Это не очень любезно!

– Вы маркитантка.

– Маркитантки не солдаты.

– Я арестую вас не как солдата, а как шпионку! – произнес офицер и, сделав знак своим спутникам, приказал: – Позвать четверых солдат и увести эту женщину. Не спускать с нее глаз!

Барон Левендаль, бросившийся в комнату Бланш, вернулся в часовню совершенно расстроенный.

– Господа, – начал он сдавленным голосом, – эта женщина способствовала бегству мадемуазель де Лавелин, моей невесты. Где мадемуазель де Лавелин? – с гневом обратился он к Екатерине.

Она расхохоталась и ответила:

– Если вы желаете видеть мадемуазель де Лавелин, то вам придется расстаться с господами австрийцами и отправиться во французский лагерь… вот где она ожидает вас!

– Во французском лагере?! Что ей там понадобилось?

– Это должно успокоить вас. Не у французов же станет она искать Нейпперга, к которому вы ревновали ее, – сказал маркиз, пытаясь ободрить ошеломленного жениха.

– Может быть, – произнес барон. – Но что заставило ее бежать к французам? Уж не влюблена ли она в Дюмурье?

– Мадемуазель пошла к своему ребенку, – спокойно сказала Екатерина.

– К своему ребенку?! – в один голос воскликнули маркиз и барон, одинаково озадаченные.

– Ну да! К маленькому Анрио, прелестному херувимчику… от вас такой, наверно, не мог бы родиться, барон! – насмешливо добавила мадам Сан-Жен, поддразнивая обманутого жениха.

Но Левендаль был слишком удручен, чтобы обратить внимание на ее насмешливые слова.

Присутствовавший при этой сцене Леонард совершенно растерялся, вместо улыбки на его лице появилась жалкая гримаса. Все его планы рушились: с исчезновением Бланш ребенок, о существовании которого теперь стало известно барону, потерял значение постоянной угрозы дамоклова меча для той, кому предстояло превратиться в баронессу Левендаль. У него была отнята всякая возможность осуществить выгодные комбинации, зародившиеся в его голове, когда ему стала известна тайна мадемуазель де Лавелин. Он принялся соображать, что теперь предпринять.

– Я тоже отправлюсь во французский лагерь, – прошептал он, – я знаю пароль… меня пропустят. Может быть, для меня не все еще пропало. Мы еще посчитаемся, госпожа баронесса!

Он незаметно пробрался к дверям позади солдат, которых привел один из офицеров, и бросился бежать по направлению к деревне.

– Пора с этим кончать! – отрывисто произнес офицер, арестовавший Екатерину. – Господин барон, вы ничего не хотите сказать нам? Не желаете ли вы задать какой-либо вопрос нашей пленнице?

– Нет-нет! Уведите ее! Сторожите! Расстреляйте! – с гневом воскликнул барон. – Впрочем, – продолжал он с комическим отчаянием, – все-таки лучше допросите ее! Пусть она скажет, что сталось с мадемуазель де Лавелин! Пусть объяснит, что это за ребенок, о котором она говорила.

– Мы запрем ее в одном из залов замка, – спокойно ответил офицер. – Утро вечера мудренее, завтра она все расскажет.

– Завтра сюда придут республиканские солдаты, и никто из нас не будет ничего говорить, потому что вы все или будете убиты, или навострите лыжи! – крикнула Екатерина.

– Уведите ее! – холодно сказал офицер своим солдатам. – Составьте ваши ружья! Если эта женщина окажет сопротивление – свяжите ее и унесите!

Четверо солдат прислонили ружья к решетке, отделявшей клирос, и двинулись тяжелым шагом, готовые повиноваться приказу начальника.

– Не подходите! – крикнула Екатерина. – Первый, кто тронется с места, будет убит! – И, выхватив из-за пояса оба пистолета, она прицелилась в солдат.

Те невольно попятились.

– Вперед! Да двигайтесь же! – заревел офицер. – Вы теперь даже женщины боитесь!

Только что солдаты собрались исполнить его приказание, как вдруг среди ночной тишины, около самой часовни, послышалась барабанная дробь, являвшаяся сигналом к атаке.

– Это французы! Французы! – в ужасе повторял барон.

Наступила всеобщая паника. Солдаты в беспорядке бежали, позабыв о своих ружьях. Следом за ними бросились офицеры, стараясь собрать их, чтобы отступить на австрийские позиции; они были уверены, что их захватил врасплох авангард Дюмурье.

Маркиз и барон поспешили запереться в замке. Часовня опустела. В алтаре священник, безучастный ко всему, что происходило, оканчивал службу, а барабанная дробь слышалась все ближе.

Стоя на пороге часовни, Екатерина с радостным изумлением увидела, как из темноты появилась длинная и тощая фигура ла Виолетта, усердно отбивавшего дробь на барабане.

– Ты здесь?! – воскликнула она. – Зачем ты пришел? Где наш полк?

– В лагере, черт возьми! – ответил ла Виолетт, прекращая свое занятие. – Не правда ли, я пришел вовремя? Только, я думаю, безопаснее будет, если мы запрем вход.

Он быстро затворил двери и заложил их засовом. Потом он объяснил удивленной Екатерине, что повел Бланш к лагерю, но на половине дороги они наткнулись на французский патруль под командой Лефевра. Он передал мадемуазель де Лавелин двум надежным солдатам и в данную минуту она, вероятно, уже в безопасности, в отряде Дюмурье, возле своего маленького Анрио. Сам ла Виолетт решил поскорее вернуться в замок, опасаясь за участь храброй маркитантки 13-го полка. Удивленный шумом в часовне, он обошел ее кругом и, добравшись до окна, понял, какой опасности подвергается жена его капитана. Тогда ему пришло в голову прибегнуть к барабану, чтобы напугать австрийцев.

– Хе-хе! А ведь я умею-таки справляться с ящиком Гийомэ, как вы находите? Я был бы отменным барабанщиком, если бы только не мой длинный рост! – заключил мужественный парень свой рассказ.

– А где ты оставил моего мужа? – спросила Екатерина.

– В двухстах метрах отсюда! Он сейчас же прибежит сюда со своими людьми, если я подам сигнал.

– Какой сигнал?

– Выстрел!

– Подождем! Кажется, сюда идут. Слышишь эти шаги… этот шум? Точно лошадиный топот!

Действительно, шум шагов и стук копыт указывали на прибытие многочисленного отряда, подкрепленного кавалерией.

– Стрелять? – спросил ла Виолетт, снимая с плеча ружье и указывая на брошенные австрийцами ружья, прибавил: – Мы можем еще четыре раза подать сигнал.

– Не стреляй! – с живостью возразила Екатерина.

– Отчего не стрелять? Вы думаете, я боюсь ваших австрияков? Повторяю вам, что ночью я ничего не боюсь.

– Несчастный! Да у австрийцев есть подкрепления. Лефевр с нашими солдатами еще попадет в засаду. Мы-то вдвоем всегда спасемся. Лучше вступить в переговоры.

– Приказывайте, я вам повинуюсь!

Раздался сильный стук в дверь, и кто-то крикнул:

– Откройте или мы выломаем дверь!

Екатерина велела ла Виолетту отодвинуть засов.

Дверь отворилась, и в часовню вошли солдаты. Их темные фигуры смутно виднелись при блеске сабель, касок и штыков.

Екатерина и ла Виолетт укрылись у самого алтаря, где приметили черный, скорчившийся призрак. Это священник, окончив богослужение, тихо бормотал свои молитвы… может быть, он читал отходную.

Солдаты заняли часовню; всюду виднелись ружья и сабли. Офицер, хотевший арестовать Екатерину, тоже вернулся, стыдясь своего бегства от женщины и стремясь отплатить ей. Он обратился к человеку в плаще, украшенном галунами, казавшемуся начальником.

– Полковник, – сказал он, – мы сейчас же расстреляем их!

– И женщину тоже? – холодно спросил тот, кого назвали полковником.

– Это два шпиона, а в приказе очень определенно сказано.

– Спросите, кто они, как их зовут, зачем они проникли в замок, а там мы уже решим, что делать, – сказал полковник.

Екатерина услышала его слова.

– Я требую, чтобы с нами обращались как с военнопленными, – твердо сказала она.

– Сражение еще не началось, – заметил офицер.

– Оно уже начато… нами! Я была в авангарде, и вот первая колонна, – сказала Екатерина, указывая на ла Виолетта. – Вы не имеете права расстрелять нас, потому что мы сами сдаемся. Берегитесь! Если вы сделаете такую подлость, наши узнают об этом. Тогда не ждите пощады, от стрелков тринадцатого полка! Они уже недалеко, скоро будут здесь. Вспомните мельницу у Вальми! Ваши пленники заплатят за нас двоих! Мой муж, капитан, отомстит за нас; это так же верно, как и то, что меня зовут Екатерина Лефевр.

Офицер, которого называли полковником, с жестом удивления подошел на несколько шагов, стараясь в темноте разглядеть лицо женщины.

– Не родственница ли вы того Лефевра, который служил в парижской гвардии и женился на прачке? – вежливо произнес он. – Ее называли мадам Сан-Жен?

– Это я – прачка Сан-Жен! Лефевр, капитан Лефевр – мой муж!

Не скрывая сильного волнения, полковник подошел к Екатерине и, глядя ей прямо в лицо, спросил:

– А вы меня не узнаете?

Екатерина отшатнулась.

– Ваш голос… ваши черты, – проговорила она, – полковник, ваше лицо припоминается мне как сквозь туман.

– Туман от пушечного дыма… Вы забыли утро десятого августа?

– Десятого августа? Так это вы – тот раненый австрийский офицер? – воскликнула Екатерина.

– Да, это был я, граф Нейпперг, которого вы спасли… и который сохранил к вам вечную признательность. Дайте мне обнять вас, обнять ту, которой я обязан жизнью!

Нейпперг протянул руки, чтобы привлечь к себе Екатерину, но она отступила.

– Благодарю вас, полковник, за добрую память обо мне, – быстро заговорила она. – То, что я сделала для вас десятого августа, было сделано из человеколюбия. За вами гнались, вы были безоружны, да еще ранены; я взяла вас под свою защиту, не заботясь о том, под чьим знаменем вы были ранены и почему спасались бегством. Сегодня я встречаю вас в мундире врагов моего народа, начальником солдат, которые нападают на мою родину, и не хочу больше вспоминать о том, что было в Париже. Мои друзья, солдаты моего полка, мой муж, вот этот славный парень – ваш пленник, все патриоты могли бы упрекнуть меня за то, что я спасла жизнь аристократа, австрийца, полковника, расстреливающего людей, которые сдаются ему. Граф, не говорите мне больше про десятое августа! Я и знать не хочу, что спасла врага, подобного вам!

Нейпперг молчал; энергичная речь Екатерины страшно взволновала его.

– Екатерина, благодетельница моя, – начал он задушевным тоном, – не упрекайте меня в том, что я служу своей стране, как вы служите вашей. Ваш храбрый муж защищает свое знамя, я сражаюсь за свое. Судьбе угодно было, чтобы мы родились под разными небесами; она сближает нас только в минуты серьезной опасности. Не огорчайте меня вашей неприязнью. Если вы хотите забыть десятое августа, то я-то должен помнить его, и полковник штаба победоносной императорской армии…

– Пока еще не победоносной! – сухо прервала Екатерина.

– Завтра она будет победоносной, – возразил Нейпперг. – Полковник императорской армии и командир здешнего отряда не забыл, что обязан уплатить долг за того раненого при защите Тюильри, который нашел приют в прачечной улицы Сен-Рок. Екатерина Лефевр, вы свободны!

– Благодарю вас, – просто сказала маркитантка. – Но как же ла Виолетт? – спросила она, указывая на юношу, гордо выпрямившегося во весь свой высокий рост, чтобы показаться неприятельскому офицеру с самой выгодной стороны.

– Он солдат и проник сюда хитростью. Я не могу поступить с ним иначе как со шпионом.

– Тогда расстреляйте и меня вместе с ним! – так же просто сказала Екатерина. – В нашем лагере никто не посмеет сказать, что Екатерина Лефевр, маркитантка тринадцатого полка, позволила расстрелять честного парня, который из-за нее попал в руки австрийцев. Ну, полковник, отдайте приказ, чтобы скорее все кончали, пока я на расчувствовалась. Все-таки не очень-то приятно думать, что в тебя засадят дюжину пуль, когда ты молода и любишь своего мужа. Бедный Лефевр, каково ему будет без меня! Ну да что же! На то и война!

– Извините, полковник, прошу прощения! – начал ла Виолетт своим детским голосом. – Лучше расстреляйте меня одного! Я заслужил это. О, я не отговариваюсь! Каждый за себя, и беда тому, кто попался! Пусть меня казнят, но мадам Лефевр ни в чем не виновата. Честное слово, полковник, это я притащил ее сюда!

– Ты? А зачем? Что вам было нужно в этом доме?

– Я заставил ее прийти, чтобы нести ребенка, когда мы договоримся… ведь я не гожусь в кормилицы!

– Какого ребенка? Боже мой! – воскликнул Нейпперг, обращаясь к Екатерине. – Вам надо было нести ребенка? Какого ребенка?

– Вашего, граф. Я обещала мадемуазель де Лавелин передать ей ее сына здесь, в Жемапе.

– Как? Вы отважились? О, мужественная женщина! Но где же мое дитя?

– В безопасности во французском лагере, со своей матерью.

– Да разве мадемуазель де Лавелин не здесь? Что такое вы говорите?

– Она убежала отсюда в ту минуту, когда отец хотел принудить ее обвенчаться с бароном Левендаль.

– Значит, я не успел бы освободить ее! И если бы не вы…

– Если бы не ла Виолетт! – поправила Екатерина. – Это он все устроил.

– Ну я вижу, что должен освободить и ла Виолетта, – улыбаясь, сказал Нейпперг. – Мадам, повторяю – вы свободны. Возьмите с собой и своего товарища. Я дам вам двоих людей, которые проводят вас за наши линии. – Отдав необходимые приказания, он снова обратился к Екатерине: – Когда вы увидите Бланш, скажите ей, что я по-прежнему люблю ее и жду. После сражения мы встретимся на пути к Парижу. Пользуйтесь последними часами ночи, чтобы добраться до вашего лагеря. Верьте, милая моя мадам Лефевр, я все еще считаю себя вашим должником. Может быть, случайности войны дадут мне возможность доказать вам, что граф Нейпперг не неблагодарный человек!

– За десятое августа, граф, мы с вами квиты, но я вам должна за этого парня, – сказала Екатерина, указывая на ла Виолетта.

– Может быть, мы когда-нибудь и встретимся, тогда и расквитаемся. Ну, до свидания, полковник! А ты, долговязый, направо кругом – и живо вперед! Марш! – добавила она, дружески толкая ла Виолетта.

Они гордо прошли мимо австрийских солдат. Ла Виолетт вытягивался при этом во весь рост, а Екатерина шла, подбоченившись, в сдвинутой набок кокетливой шляпке с трехцветной кокардой, с вызывающей улыбкой на губах. На пороге она обернулась и насмешливо произнесла: – До скорого свидания, господа! К полудню я вернусь сюда с Лефевром и его стрелками!

XIX

Нейпперг озабоченно смотрел вслед удалявшейся Екатерине и думал о том, удастся ли ему найти Бланш и увидеть наконец своего маленького Анрио, как в том уверяла его добрая маркитантка. Как могла бы молодая женщина с ребенком благополучно пробраться сквозь ряды сражающегося войска? Но в то время Нейпперг был счастлив от мысли, что брак, задуманный маркизом Лавелином и бароном Левендалем, не состоялся. Бланш оставалась свободной и могла еще принадлежать ему.

Он стал искать глазами Левендаля и маркиза, но они исчезли. На его вопрос унтер-офицер сообщил, что барон и маркиз сели в снаряженную для них повозку и поспешно направились по дороге в Брюссель.

Нейпперг с облегчением вздохнул; соперник удалился и не будет оспаривать у него то, что ему дороже жизни; мрачная туча рассеялась и будущее озарилось лучом радостной надежды. Он стал мечтать о том блаженном времени, когда, вырвав из тьмы Бланш и малыша, они все вместе будут наслаждаться лучезарным счастьем.

Но затем ясный горизонт снова заволокло тучей. Возникал вопрос: как встретиться с Бланш, где найти ребенка? Сражение начиналось. Нечего и думать было о том, чтобы пробраться сквозь строй или отправиться во французский лагерь хотя бы в качестве парламентера в тот момент, когда с восходом солнца откроется пушечная пальба между Жемапом и Монсом. Нужно было дождаться результатов дневного сражения.

Победа, несомненно, будет принадлежать дисциплинированным, опытным войскам императорской армии. Республиканское войско, состоящее из сапожников, портных и мелких торговцев, ни в коем случае не сможет устоять против солдат, обученных герцогом Саксонским! Канонада Вальми была простой случайностью, в Жемапе же успех будет, несомненно, на стороне численности, порядка и знания военной тактики; герцог Саксонский уже отправил в Вену курьера с депешей, извещавшей о поражении санкюлотов.

Но что станется с Бланш и ее ребенком при этом неизбежном поражении французов? Душевная тревога Нейпперга увеличилась еще более при мысли о всех ужасах этого поражения и переполоха в импровизированной армии, неспособной отступать по всем правилам военного искусства.

Тщетно придумывал он способы оградить дорогие ему существа от грядущих бедствий, как вдруг послышался шум на дворе, заставивший его выйти из зала замка, превращенного в главную квартиру, где офицеры под его диктовку составляли диспозицию предстоящего сражения.

Нейпперг осведомился о причине волнения.

Ему доложили, что при входе в парк часовые арестовали женщину всю в грязи и лохмотьях, с растрепанными волосами и блуждающим взором. Она хотела проникнуть в замок и уверяла, что она дочь маркиза де Лавелин, живущего в данный момент у барона Левендаля.

Нейпперг издал крик удивления и ужаса. Бланш в замке! Бланш прошла сквозь ряды войск, расположившихся в долине. Что могло означать это неожиданное возвращение после того, как Екатерина уверяла его, что молодая женщина в безопасности и находится в лагере французов? Какое новое несчастье предвещала эта неожиданная встреча!

Он приказал немедленно привести эту женщину к нему.

Действительно перед ним появилась Бланш де Лавелин; ее одежда превратилась в лохмотья, видимо, когда она пробиралась по кустарникам и рытвинам болотистых полей.

Нейпперг поспешил к ней и в страстном порыве заключил ее в свои объятия.

Рыдая и вместе с тем улыбаясь от радостной встречи, Бланш стала рассказывать своему возлюбленному о побеге и о том, как она попала в республиканский лагерь, сопровождаемая солдатами капитана Лефевра.

Следуя указаниям Екатерины, она поспешила в маркитантскую палатку тринадцатого полка. Там, в тележке маркитантки, она нашла спящего ребенка, завернутого в одеяльце. Рядом была другая постелька с отброшенным покрывалом. Она бросилась к спящему ребенку и уже хотела запечатлеть материнский поцелуй на чистом челе своего сына, как вдруг личико спящего ребенка осветилось лучом света от фонаря солдата, сопровождавшего ее. Оказалось, то была девочка, которая проснулась и стала испуганно смотреть на нее. Бланш громко крикнула: «Где мое дитя? Где мой маленький Анрио?» – причем ее сердце разрывалось от мучительной тревоги. Девочка посмотрела вокруг себя и спросила: «А где же Анрио, его уже нет в постели? Он, верно, побежал смотреть, как палят из пушек? Ах, гадкий мальчишка, не мог он меня разбудить!» Узнав эту ужасную новость, Бланш потеряла сознание. Ее отправили в лазарет, где ей оказали первую помощь.

Когда она пришла в себя, то стала требовать своего ребенка. Она вспомнила, что слышала, будто какой-то человек бежал по направлению к Мобежу с ребенком на руках. Она пыталась подняться и бежать за ним вдогонку.

Полковой лекарь, который оказывал ей помощь, сжалился над ее горем.

– Вы не в состоянии будете пробраться между тележками, артиллерийскими повозками, войсками и беглецами, – сказал он.

– Я должна разыскать моего ребенка! – с настойчивостью повторяла несчастная мать и умоляла врача отпустить ее. – Зачем этот человек взял моего сына? – спросила она. – Какое преступление кроется в этом похищении? Кем подкуплен этот разбойник? По чьему приказанию действовал он?

Лекарь – это был Марсель – ничего не мог ответить на все эти вопросы, в лихорадочном волнении задаваемые молодой женщиной.

Сержант, который пришел помогать лекарю в походном госпитале и говорил ему что-то на ухо, вдруг, как бы тронутый этим ужасным горем, обратился к несчастной женщине:

– По некоторым сведениям, которые мне удалось получить, вы могли бы напасть на след этого негодяя, который попал в лагерь, очевидно, при помощи обмана.

– Ах, сержант, скажите мне, пожалуйста, что вы знаете! – воскликнула Бланш, оживленная надеждой.

– Говори, Ренэ, – сказал полковой лекарь, – в таком дерзком покушении, как это, малейшая улика может способствовать открытию виновного.

Красавчик Сержант рассказал, что в его роте был человек, который в Вердене состоял вестовым несчастного Борепэра. Этот вестовой узнал в человеке, подходившем к повозке маркитантки, того самого молодца, с которым пил вместе ночью во время обстрела Вердена. Этот человек был не кто иной, как слуга барона Левендаля, звали его Леонардом.

– Леонард? Это доверенный слуга барона Левендаля! – воскликнула Бланш.

Догадываясь, откуда идет удар, она заподозрила, что Левендаль поручил Леонарду украсть ребенка для того, чтобы покорить ее и принудить к браку, который она считала, благодаря своему бегству, окончательно расстроившимся. Малютка Анрио являлся в руках барона как бы залогом.

Поэтому Бланш, несмотря на советы и предостережения полкового лекаря и Ренэ, решилась отправиться на поиски своего ребенка. Она преодолела все опасности пути: пробралась сквозь кустарники и заросли, перепрыгивая через рвы и канавы, с окровавленными ногами и в изодранном платье она явилась в замок, надеясь встретить здесь Левендаля и Леонарда, похитивших ее дитя. Она не отдавала себе отчета, что сказала бы, что сделала бы с целью противостоять угрозам Левендаля и требованиям своего отца. Но она чувствовала себя достаточно сильной, чтобы не сдаться, так как речь шла о том, чтобы вырвать ее сына из рук похитителей.

Радость неожиданной встречи в замке с Нейппергом омрачилась известием об отъезде Левендаля и ее отца и бесследным исчезновением Леонарда с ее ребенком. Без сомнения, в условном пункте разбойник встретился с бароном и передал ему малыша. Но где и как настигнуть Левендаля и маркиза Лавелина? Никто не мог с достоверностью указать, по какому направлению отправился Леонард со своей драгоценной ношей.

Нейпперг сообщил Бланш, что ее отец вместе с бароном отправился в Брюссель.

– Мы догоним их завтра, – сказал он таким убежденным тоном, что Бланш несколько успокоилась.

– Но почему бы нам не отправиться в погоню этой же ночью? – спросила она, сгорая от нетерпения. – Завтра мы были бы уже в Брюсселе.

– Завтра, друг мой, моя дорогая жена, – сказал Нейпперг улыбаясь, – завтра я должен сражаться. Когда мы разобьем французов, я получу возможность вернуться обратно и преследовать злодеев, похитивших нашего сынишку; но теперь обязанности солдата должны быть выше моих родительских чувств и страданий!

Бланш произнесла с глубоким вздохом:

– Я подчиняюсь, я подожду. О, какими бесконечно длинными покажутся мне этот день и наступающая ночь!

Нейпперг глубоко задумался.

– Бланш, – сказал он наконец серьезным тоном, – что станется здесь с вами, одинокой женщиной, среди такого количества воюющих? Я не в состоянии быть все время подле вас, да к тому же мое покровительство может быть только тайным. Я не имею никаких прав, чтобы требовать к вам уважения, помощи или поддержки со стороны наших генералов, наших принцев и даже наших солдат… Бланш, вы понимаете меня?

Мадемуазель де Лавелин покраснела, опустила голову и ничего не ответила.

Нейпперг продолжал:

– Если после сражения мы настигнем вашего отца и барона Левендаля, неужели вы полагаете, что они не станут предъявлять своих прав на вас?

– Я буду защищаться, буду сопротивляться!

– У них есть могущественное оружие против вас – ваш ребенок: они его не выдадут вам и, следовательно, завладеют моим сыном! Какие права могу я предъявить, каким способом могу я заставить их возвратить вам его? Бланш, подумали ли вы о всех затруднениях и препятствиях, которые возможно было бы преодолеть лишь при желании с вашей стороны?

– Что же нужно сделать?

– Дать мне право говорить открыто и предъявлять требования от вашего имени.

– Делайте так, как находите нужным! Разве вы не знаете, что моя судьба тесно соединена с вашей?

– Необходимо, чтобы мы были соединены навсегда, чтобы вы стали моей женой. Согласны вы?

В ответ Бланш молча бросилась к нему в объятия.

– Тут все было приготовлено для торжества бракосочетания, – сказал Нейпперг, – священник у алтаря, нотариус дремлет над своими бумагами в залах замка, остается только разбудить его, и, пока священник будет благословлять нас, он произведет запись. Пойдемте, Бланш, сделайте из меня счастливейшего супруга в мире!

Час спустя в часовне, где Екатерина Лефевр на один момент изображала невесту, Бланш де Лавелин сделалась графиней Нейпперг.

Не успело совершиться таинство, соединившее супругов брачными узами, как послышалась пальба в долине, у самого подножия часовни, и эхо повторило звуки труб и барабанов, возвещавших начало сражения.

– Господа, – сказал Нейпперг, подводя Бланш к группе офицеров, – представляю вам графиню Нейпперг, мою жену.

Все поклонились и пожелали счастья молодым, сочетавшимся так оригинально под гром пушек накануне предполагаемой славной победы.

XX

Находившиеся в памятное утро 6 ноября 1792 года на Жемапском хребте бельгийские крестьяне, которых угнетала империя и должна была освободить победа революционного народа, были свидетелями величественного и незабываемого зрелища.

Бледное серое утро вставало над холмами. Легкий ветерок пробегал по вершинам, раскачивая кусты и крутя сухие листья. Огромные массы австрийцев, венгров, пруссаков покрывали все высоты. Мохнатые шапки гусар, высокие каски гренадеров, полуконические кивера пехоты, копья, кривые сабли кавалерии сверкали, мелькали и гремели в бледном свете осеннего утра.

Несколько ниже наскоро построенные редуты и укрепления скрывали тирольских стрелков в остроконечных фетровых шляпах, украшенных перьями фазана или цапли. Артиллерия, скрытая справа и слева, грозила из амбразур своими бронзовыми жерлами, готовыми начать изрыгать огонь.

Австрийская армия раскинулась широко: правое крыло упиралось в деревню Жемап, образуя угол с центром, а левое подходило вплотную к Валансьенской дороге. На трех лесистых холмах амфитеатром возвышались в три ряда укрепления, снабженные двадцатью большими орудиями и столькими же гаубицами; кроме того, на каждый батальон было по три пушки, так что в общем имелось около ста орудий.

Выгода положения, бесспорное превосходство опытной армии, хорошо снабженной всеми припасами, руководимой опытными генералами Клерфэ и Болье; преимущество артиллерии, громившей с высоты неприятеля, приближавшегося по болотистой равнине и вынужденного под убийственным огнем подниматься на сильно укрепленные высоты, – все это давало имперским генералам почти полную уверенность в победе. Кроме того, австрийская армия, хорошо отдохнувшая, расположенная на сухом месте, хорошо поужинала к тому моменту, когда на рассвете раздался первый пушечный выстрел, начавший сражение. Французы же, всю ночь шедшие по болоту, не успели подкрепиться пищей. Им было сказано, что они позавтракают днем в Монсе, после победы, и они отправились в путь с пустыми желудками, но полные надежды, намереваясь выиграть вместе с битвой и свой завтрак.

Туман медленно поднимался над болотистой долиной, покрытой людьми, усталыми и спотыкающимися, но продвигающимися вперед беспорядочным потоком. При первом выстреле, заставившем всколыхнуться армию, музыканты торжественно и стройно начали «Марсельезу». Звуки труб слились с громом канонады. Пятьдесят тысяч человек подхватили величественные слова гимна революции под аккомпанемент пушек и труб. Высоты Жемапа, Кюэсма и Бертрэнона донесли до австрийцев звуки героических призывов.

«К оружию, граждане! Сомкните ряды».

Теперь уже не армия шла против них; целая нация ринулась на защиту своей страны и своей свободы.

Старая тактика была забыта. Как море, сокрушающее все преграды, возмущенная Франция хлынула на эти высоты, ломая и уничтожая укрепления и редуты, все больше и больше расходясь. Эта битва была похожа на наводнение с ураганом. Только пушки и штыки работали. Артиллерия издали разрушала австрийские укрепления, а добровольцы, вчерашние мирные горожане и ремесленники, бросались на эти развалины, рубили артиллеристов, расстраивали ряды пехоты, останавливали и опрокидывали целые эскадроны конницы.

Старые имперские войска, ветераны династических войн, были разбиты, рассеяны, уничтожены этими новыми героями, большинство которых еще носило платье крестьянина или ремесленника и в первый раз в жизни держало в руках ружье.

Генерал д'Арвиль командовал левым крылом вместе со старым генералом Ферраном. Последний должен был занять Жемап, но встретил сопротивление; Дюмурье послал к нему на помощь Тевено, который вскоре с торжеством вошел в деревню. Это было в полдень.

Бернонвиль наступал справа. Под его начальством Дампьер командовал парижскими добровольцами. Этим детям парижских предместий досталась честь захватить три редута. Импровизированные солдаты несколько колебались. Их поражал стройный порядок в австрийской армии, имперские драгуны смущали их великолепным и внушающим ужас порядком. Однако бесстрашные перед лицом смерти, они скрестили ружья и выждали атаку, затем, выстрелив в упор, бросились вперед в штыки и рассеяли эту кавалерию. Гусары Дюмурье довершили победу, все разрушив вплоть до Монса.

В центре две бригады вдруг остановились. Тогда один из сражавшихся, не имевший ни чина, ни даже форменного платья, лакей Дюмурье, Батист Ренар, взялся их ободрять и воодушевлять, и победа была обеспечена. Здесь командовал генерал-поручик Эгалите, более известный позже под именем Людовика Филиппа.

При звуках «Марсельезы» и песенки «са ира» последние укрепления австрийцев были разрушены парижскими отрядами, а также волонтерами. Регулярное войско, 13-й пехотный полк, где Лефевр дрался как бешеный, стрелки и гусары Бертини и Шамборана также содействовали этой решительной победе, спасшей Францию от вторжения и освободившей Бельгию, уничтожившей старые германские войска и давшей крещение славой нарождающейся республике.

После битвы победители принялись за ужин. Время завтрака и обеда уже прошло, оставалось вознаградить себя ужином.

Пили за победу, за нацию, за Дюмурье, за Батиста Ренара, героя в ливрее, за Национальное собрание, за освобожденных бельгийцев, за человечество! Этот последний тост был провозглашен на бивуаке добровольцев Майен-э-Луэр полковым лекарем в мундире, совершенно забрызганном кровью, так как он так же отчаянно сражался вместе с другими героями этого бессмертного дня.

Среди рассказов о разных отдельных моментах сражения один солдат вдруг сказал:

– А вы не знаете, что мы нашли вон в том замке, на склоне горы, где, кажется, была главная квартира австрийцев? Господин Марсель, это может заинтересовать вас.

– Что же такое было в этом замке? – спросил философ, у которого в этот день не было недостатка в живых и мертвых аргументах против варварства войны.

– Знаете, ведь там был ребенок…

– Как ребенок? Объясните! – сказал Ренэ, подошедший в это время, что никого не могло удивить, так как все были уверены, что встретят Красавчика Сержанта там, где находится Марсель. Ренэ прибавил: – Гражданка Лефевр, маркитантка тринадцатого полка, спрашивала о каком-то ребенке. Скажите же, какого это ребенка вы подобрали под пулями?

– Я его не подобрал, – ответил солдат.

– У вас хватило жестокости оставить это невинное создание там под картечью? Это недостойно французского солдата!

– Послушайте же, сержант, – возразил рассказчик. – Я подошел вместе с несколькими товарищами к этому заброшенному замку… Шли мы осторожно, так как можно было ожидать засады. Это молчание, это спокойствие не обещало ничего доброго.

– Это разумно, – сказал Марсель. – Дальше!

– Вдруг, заглянув через отдушину в погреб, мы увидели какую-то тень. Я прикладываюсь, стреляю… она исчезает. Мы спускаемся в подвал, слышим слабый зов, крик… взламываем дверь и находим, как бы вы думали, кого? – крохотного перепуганного мальчугана, который был там заперт и который сказал, увидев нас: «Это Леонард! Он убежал вот сюда» – и при этом показал нам на отдушину, выходящую на наружный двор.

– Леонард! О, этого предателя найдешь всюду, где может быть совершена какая-нибудь подлость, – сказал голос за спинами солдат.

Это была Екатерина Лефевр, подошедшая к ним и слышавшая конец рассказа солдата.

Она живо спросила:

– Что же вы сделали? Расстреляли Леонарда, надеюсь, и успокоили ребенка? Где же мой милый Анрио? Я уверена, что это он, что его украл негодяй Леонард, который хотел выдать его барону Левендалю. Да говори же, мямля! – прикрикнула она на солдата.

Тот замялся и опустил голову.

– Леонард убежал, а ребенок…

– Ты оставил его там, несчастный?

– Пришлось! Убегая, этот негодяй, которого вы называете Леонардом, поджег бочонок с порохом, оставленный австрийцами. Мы все взлетели бы на воздух вместе с замком! Поэтому мы отступили.

– Друзья! – воскликнула Екатерина. – Здесь нет недостатка в храбрых людях. Кто пойдет поискать ребенка там, под развалинами замка? Может быть, мальчуган еще жив!

– Мы совершенно разбиты от усталости, – заметил один из солдат.

– И еще не ужинали, – прибавил другой.

– А завтра надо быть крепкими для вступления в Монс, – сказал третий.

Тот, который рассказывал всю историю, проворчал:

– Там, в этом проклятом замке, получишь, чего доброго, еще пулю в лоб или взлетишь на воздух! Из-за мальчишки не стоит рисковать своей шкурой.

– В таком случае я пойду сама, – сказала Екатерина, – пойду одна, потому что Лефевр стоит в карауле со своим отрядом, а вы все слишком трусливы для того, чтобы идти со мной. Я обещала его матери вернуть ей ребенка и сдержу это обещание! Пейте, кушайте, спите хорошенько, детки! Покойной ночи!

– Гражданка Лефевр, я пойду с вами, если вы хотите, – сказал Красавчик Сержант. – Вдвоем не страшно!

– Скажу, лучше втроем, – сказал негромкий голос, и к ним приблизился ла Виолетт.

Его сабля не имела ножен, весь мундир был изрублен. На голове у него была австрийская драгунская каска.

– Ты пойдешь с нами, ла Виолетт? Вот это славно, парень! Ты знаешь, ведь это наш малютка Анрио, это его негодяй Леонард бросил в замке!

– Дело не в нем, а в вас! Я не могу оставить вас одну на поле битвы, вы знаете… О, я порядком-таки боялся весь день, и это увидел драгунский капитан, который рассек мне кивер своей саблей. Я остался без шапки, как видите.

– И ты убил его?

– Да, чтобы отнять у него каску. Не мог же я ходить без каски, это имело бы вид, что я заснул во время сражения! О, это было не так просто! Капитан был окружен пятью драгунами, которые не подпускали меня к каске их командира. По-видимому, они очень дорожили ею. Но я все-таки достал ее, хотя это и было нелегко. Пятеро драгун держались долго. Ужасно упрямый народ – эти австрийцы!

– И ты, помощник маркитанта, сделал это? Ай да молодец!

– Да!.. Но пойдемте же в замок! Я докажу вам, что ночью я не трушу, как я вам и говорил.

В ту минуту, когда они собирались отправляться, темная тень загородила им дорогу.

– Как? Это вы, Марсель? – воскликнула Екатерина в изумлении.

– Он тоже пойдет с нами, – заявил Ренэ. – Разве там не пригодится врач, если ребенок ранен?

И они вчетвером пошли во мраке, среди тел, развалин укреплений, поломанного оружия, загромождавших окрестности Жемапа.

Под развалинами замка Левендаля Екатерина нашла маленького Анрио без чувств, но только слегка обожженного. Марсель начал ухаживать за ним и скоро привел в чувство. Когда спасенного мальчика привели в лагерь, он был усыновлен 13-м полком и стал сыном полка.

XXI

Тулон так же, как Марсель, Лион, Кан, Бордо, противился революции. Роялисты в союзе с жирондистами открыли коалиции ворота города и арсенал. В тот момент, когда вся Европа ринулась на Францию, стремясь диктовать ей законы, жирондисты, забывая о своем прошлом, отступили и заключили союз с врагами, призывая во Францию иностранные державы.

Но в это же время в комитете общественного спасения были Робеспьер, Сен-Жюст, Катон, Карно; добровольцы постоянно прибывали в армию; молодые генералы, как, например, Гош и Марсо, заменили на границах Дюмурье и Кюстена, участвовавших в роялистском заговоре. Особенно же счастливый случай сделал то, что артиллерия республики, направленная против Тулона и английского флота, была поручена молодому, неизвестному артиллерийскому офицеру – Наполеону Бонапарту.

Город был наполнен пестрой толпой, собравшейся со всего побережья: тут присутствовали испанцы, неаполитанцы, сардинцы, мальтийцы. Папа прислал монахов для возбуждения населения. Это была Южная Вандея, более страшная, чем Западная, так как в руках восставших был морской путь, благодаря чему они могли получать подкрепления, а среди них – английские войска.

Республиканская армия была разделена на два корпуса, между которыми возвышалась гора Фарон. В ней царила смесь энтузиазма с неопытностью, храбрости с отсутствием дисциплины, и эти импровизированные, нестройные отряды были ядром будущей итальянской армии.

Командирами люди делались случайно; за какую-нибудь неделю простые солдаты превращались в генералов. Высшее руководство находилось в руках плохого художника и еще более плохого солдата Карто. Врач Доппе и бывший маркиз Лапойп были его помощниками. Эта странность объяснялась тем, что почти все прежние офицеры принадлежали к дворянству и потому бежали или эмигрировали. Комиссары конвента – Салисетти, Фрерон, Альбитт, Баррас и Гаспарен – воспламеняли мужество и энергию командиров, возбуждали солдат, призывая их к сопротивлению и ожиданию победы.

Осада длилась. Ольюльские ущелья, примыкающие к Тулону, были взяты, но крепость держалась, защищаемая сильными укреплениями. Осада требует военной опытности, знаний и хладнокровия, а всего этого не было ни у вождей, ни у солдат этой только что возникшей армии. Карто, главный начальник, не имел ни малейшего представления об артиллерии.

Случай привел к нему Бонапарта, который на пути из Авиньона в Ниццу остановился в Тулоне, чтобы повидаться со своим земляком Салисетти. Последний представил его Карто, который с искренним удовольствием, ожидая похвал, принялся показывать артиллерийскому офицеру свои батареи. Бонапарт только пожимал плечами; пушки были поставлены так неумело, что ядра, направленные против английского флота, не долетали даже до берега.

Карто оправдывался тем, что порох был плохой, но Бонапарту не стоило никакого труда опровергнуть все его объяснения. Представители конвента, пораженные его доводами, тотчас же поручили ему руководство осадой.

В несколько дней, обнаружив поразительную энергию, Наполеон вызвал офицеров и артиллерийские припасы из Лиона, Гренобля, Марселя. Он чувствовал, что здесь было бы бесполезно вести атаку по всем правилам. Если бы удалось заставить английскую эскадру уйти из Тулона, то осажденный город должен был сдаться, поэтому необходимо было завладеть пунктом, откуда можно было бы обстреливать рейд; таковым был мыс Эгильетт. «Здесь весь Тулон!» – решил Бонапарт с гениальной проницательностью. Он занял этот мыс; английский флот ушел, и Тулон сдался. Коалиция была побеждена. На юге не могла больше повториться Вандея, а Бонапарт, победоносный и гениальный, занял место в истории. Он был сделан артиллерийским генералом и послан в Ниццу, где находилась главная квартира итальянской армии под начальством Дюмербьона.

Прославленный, достигший в двадцать четыре года такого положения, которое удовлетворило его честолюбие и насытило его желания, Бонапарт занялся устройством судьбы своих братьев и сестер, мысль о которых по-прежнему не давала ему покоя.

Удача брата Жозефа приводила его в восторг. Говоря о нем, он всегда прибавлял: «Счастливец – этот негодяй Жозеф!» Женитьба на дочери торговца мылом казалась ему в то время верхом счастья. К этому восхищению счастьем юной четы присоединилось некоторое сожаление о невозможности жениться на Дезирэ, второй дочери мылоторговца Клари.

Однако другой брак, которого он не предвидел, расстроил и рассердил Наполеона.

В Ницце он узнал, что его брат Люсьен женился, но при таких обстоятельствах, воспоминание о которых еще через десять лет вызывало его гнев.

Люсьен занимал маленькую должность в военном управлении в Сен-Максимене, в Воклюзе. Он был молод и пылок, хорошо говорил и был общим любимцем в трактире, где обедал.

У трактирщика Буайе была хорошенькая дочь Кристина. Она не устояла против красноречия и комплиментов будущего председателя совета пятисот и объявила отцу, что хочет выйти замуж за Люсьена.

Трактирщик, уже собиравшийся отказать в обедах своему клиенту, запоздавшему с платежами, почесал затылок и наконец согласился. Все-таки это было средством покрыть счета этого неисправимого неплательщика.

Наполеон, узнав, что его брат дал ему в родственницы дочь трактирщика, не помнил себя от гнева. Он уже предвидел свое величие и его приводило в бешенство все, что могло повредить его карьере или уменьшить блеск его имени. Он прекратил всякие сношения с братом и никогда не примирился с молодой женщиной. Кристина Буайе была кротка и скромна; несколько раз она пыталась смягчить Наполеона и снискать его расположение, но он оставался глух; дочери трактирщика не было места в его сердце.

Для себя самого он мечтал о блестящем браке, льстящем его самолюбию, и не имел ни малейшего желания представить блестящей даме, на которой ему предстояло жениться, простенькую и невежественную Кристину.

Обстоятельства складывались неблагоприятно для Бонапарта. Он потерял своих покровителей: оба Робеспьера были гильотинированы, деятели термидора спешили отомстить своим врагам. 31 мая 1793 года революция во Франции достигла апогея, вступив в новую эпоху своего развития, так называемую эпоху террора. То была целая система устрашения, которой главари революции думали предупредить всякую возможность попыток возврата к старому. Особенными жестокостями террор отличался тогда, когда в Комитет общественного спасения, главный очаг террора, вступили полновластными членами Дантон и Робеспьер, пользовавшиеся почти диктаторской властью и в своей жестокости не останавливавшиеся ни перед чем. 9 термидора (по революционному календарю, то есть 27 июля 1794 года) произошло падение Робеспьера, чем был положен конец террору. То был новый поворотный пункт в истории Великой французской революции.

Одно время Бонапарт, узнав о 9 термидоре, подумывал предложить представителям конвента идти с войсками на Париж. Он отказался от этого плана, но ему не удалось заставить забыть о его связях с революционерами.

Дюбуа-Крансэ, член Комитета общественного спасения, стремясь разогнать якобинцев, которых, по полицейским сообщениям, было очень много в итальянской армии, назначил Бонапарта командующим артиллерией в Вандею. Пораженный и удрученный этим ударом, Бонапарт отправился в Париж в сопровождении своих адъютантов – Жюно и Мармона.

Незначительный артиллерийский капитан Обри, бывший тогда военным министром, завидовал другим артиллерийским офицерам, быстро возвышавшимся. Будучи, кроме того, жирондистом, Обри выместил все свои неудачи на друге Робеспьера, тулонском герое Наполеоне, отправив его в качестве генерала пехоты к западной армии. Этим он превзошел Дюбуа-Крансэ.

Когда военного министра старались поколебать в его решении, этот жалкий преемник Карно выражал удивление тому, что такая энергичная поддержка оказывается террористу. Бонапарт сам хотел защищать свое дело, но Обри сухо заметил ему:

– Вы слишком молоды для того, чтобы командовать артиллерией целой армии!

– На поле битвы старятся быстро, а я явился оттуда! – резко ответил Наполеон.

Обри остался непоколебим. Бонапарт отказался отправиться в Вандею и был исключен из армии. Тогда он попытался поступить на службу к турецкому султану и был близок к нищете, какую испытывал раньше, если бы ему не помог брат Жозеф.

Один из управляющих военным министерством, Дульсе де Понтекулан, внезапно вспомнил о Наполеоне и дал ему место в топографическом отделе как раз в то время, когда он собирался уезжать в Константинополь.

Восток всегда манил Наполеона. Он мечтал о славе и удаче под далеким небом. В его душе царил чисто мусульманский фатализм.

Рядом со странами Востока другие видения наполняли воображение Наполеона: ему представлялась женщина, прекрасная, блестящая, нарядная, принадлежащая к старинной аристократии, которая принесет ему наслаждение, семейное счастье, комфорт и доступ в возрождающееся высшее общество в обмен на его любовь и имя.

Потрясающее событие превратило эти грезы в действительность.

Конвент закончил свою трудолюбивую и страшную деятельность. Созданием ее была конституция III года Республики. Член конвента, расходясь, постановили, что треть его членов остается на местах. Это решение вызвало в Париже восстание.

11 вандемьера (3 октября 1795 года) избиратели разных округов собрались к Одеону, а 12 октября избиратели округа Лепеллетье (Биржи) подняли оружие. Генерал Мену, которому было поручено обезоружить восставших, запоздал. Он вышел для переговоров из монастыря Сестер святого Фомы, где теперь находятся улица Вивьенн и улица Четвертого сентября. Восставшие торжествовали. Это было около 8 часов вечера.

Бонапарт был в это время в театре Фэйдо. Пораженный всем происшедшим, он отправился в собрание, где обсуждались меры, которые необходимо было принять, и решался вопрос о назначении генерала вместо Мену.

Баррас, которому было поручено поддерживать порядок, вспомнил о Бонапарте; он узнал и оценил его в Тулоне. На другой день, 13 вандемьера, Бонапарт разогнал восставших у церкви Святого Рока и был назначен командующим войсками внутри города.

Он получил власть в свои руки и не думал отдавать ее. Будучи еще накануне без места и без средств, теперь он стал властелином Парижа, а вскоре и всей нации. Его звезда, до сих пор то сиявшая, то меркнувшая, теперь светила ярко и постоянно. В течение двадцати лет ей предстояло быть маяком для ослепленной Франции.

XXII

Счастье внезапно улыбнулось Бонапарту. Неожиданный могущественный толчок возвел его на высоту.

Но, несмотря на проявившийся военный талант и похвалы, публично расточаемые ему людьми, власть имущими, все же его имя оставалось малоизвестным, а положение непрочным.

Камбон, управлявший финансами конвента, человек неподкупный и выдающегося ума, малорасположенный к истинным деятелям революции, отзывался о Бонапарте по поводу сражения при Антибе следующим образом: «Нам грозила неминуемая опасность, когда доблестный и храбрый генерал Бонапарт стал во главе пятидесяти гренадеров и открыл нам проход». Фрерон заявил, что только Наполеон был в состоянии спасти армию. Баррас, развращенный, но умный политик, забыл о нем. Мариэтт, спасенный им от смерти среди тулонских каторжников, выпущенных англичанами, не подавал никаких признаков жизни. Обри, тупоголовый капитан, объявивший себя дивизионным генералом и получивший портфель военного министра, исключил его из армии. Наконец, попытки Наполеона добиться богатой женитьбы сначала на вдове его друга Пермона, потом на Дезирэ Клари оказались неудачными.

Наполеону ничего более не оставалось, как отправиться в Турцию на службу к султану, что и засвидетельствовано Комитетом общественного спасения в следующем документе от 15 сентября 1795 года:

«Генерал Бонапарт отправляется в Константинополь со своими двумя адъютантами, чтобы поступить на службу в армию султана и своими знаниями и талантами способствовать усовершенствованию артиллерии этого могущественного повелителя и исполнять то, что ему прикажут министры Порты. Он будет служить в гвардии султана наравне с прочими генералами султанского войска. Его будут сопровождать граждане Жюно и Анри Ливра в качестве адъютантов; капитаны Сэржи и Било де Вилларсо в качестве батальонных командиров; Блэз де Вильнефть – капитаном инженерного войска; Буржуа и Лашас – поручиками артиллерии первого разряда; Месоннэ и Шпейд – фельдфебелями артиллерии».

Однако восстание 11 вандемьера изменило обстоятельства. Все потеряли голову, за исключением того, кто должен был спасти конвент и восстановить законный порядок.

Баррас, которого воспоминания о 9-м термидоре вынуждали избрать из среды своих коллег людей, облеченных властью, искал вокруг себя людей, способных командовать войском в те знаменательные дни, когда каждый рисковал жизнью. Его взгляд упал на Бонапарта, бродившего по коридорам.

Карно предложил вверить командование войском Брюну. Баррас возразил, что требуется артиллерист. Фрерон, влюбленный в Полину Бонапарт и домогавшийся ее руки, поддержал имя Бонапарта.

– Я даю вам три минуты на размышление, – сказал Баррас.

В продолжение этих трех минут мысль Бонапарта работала с головокружительной быстротой. Он опасался, что согласие возложит на него тяжелую ответственность, которая всегда тяготеет над людьми, применяющими репрессии. Рассеять восставших значило, быть может, навсегда предать свое имя народным проклятиям. Он отказался от команды бригадой, посланной против вандейцев, должен ли он был теперь вести солдат против парижан? Он не создан был для гражданской войны. Кроме того, в глубине души он во многом разделял чувства мятежников. Они хотели изгнать людей слабых и неспособных, стремившихся закрепить за собой навсегда власть, отняв у народа права на выбор своих представителей. Будучи побежден, он стал бы жертвой мести мятежников, овладевших Парижем, а победив, обагрил бы свою шпагу французской кровью и стал бы козлом отпущения за грехи революции, которым он был чужд. Но с быстротой молнии мысль Наполеона менялась и показывала ему последствия отказа: если конвент будет разогнан, что станется с завоеваниями революции? Победы при Вальми, Жемапе, Тулоне, славные успехи двух армий становились бесполезными; их результаты уничтожались изменой и реакцией. Падение конвента было бы концом революции и порабощением Франции; в Страсбурге – австрийцы, в Бресте – высадка англичан; идеи и свобода, введенные в жизнь революцией, должны были погибнуть вместе с завоеваниями. Долг доброго гражданина предписывал ему присоединиться к конвенту несмотря на его недостатки, и, раз уж он носил оружие, он должен был защищать установленное правительство, как бы велика ни была неспособность его членов. Поэтому, подняв голову, Наполеон ответил Баррасу:

– Я согласен, но предупреждаю вас, что, раз обнажив шпагу, я вложу ее в ножны только после окончательного восстановления порядка.

Это было в час ночи. Утром победа явно была за конвентом, и Баррас заявил с трибуны:

– Я обращаю особое внимание конвента на генерала Бонапарта. Только ему и его быстрым и умелым распоряжениям мы обязаны защитой этой ограды, вокруг которой он так искусно расположил охрану. Я прошу, чтобы конвент назначил Бонапарта на должность помощника командующего внутренней армией.

Через несколько дней Баррас подал в отставку и Бонапарт остался один во главе армии.

Это было своевременно. У Наполеона уже не было сапог, и его платье имело почти неприличный вид.

За несколько дней до того он осмелился явиться к мадам Тальен. Эта увлекательная и лукавая женщина, Тереза Кабаррюс, вдохнула огонь в непостоянного Тальена, из своей тюрьмы подготовила день 9 термидора, а теперь властвовала над Баррасом, занимавшим влиятельное положение. Чтобы получить поддержку Барраса и добиться какого-нибудь места, Бонапарт, дошедший до последней крайности, не имея ни денег, ни приличного платья, отправился на один из вечеров прекрасной куртизанки. Ему потребовались вся его энергия и сила его характера для того, чтобы решиться войти в своем жалком костюме в среду прекрасных женщин, нарядных щеголей и блестящих генералов.

Его длинные, ненапудренные (потому что это стоило слишком дорого) волосы падали двумя прядями по сторонам лба; сзади они были связаны. Его сапоги держались на ногах каким-то чудом, дырки на них были замазаны чернилами. Совершенно вытертый мундир, тот самый, в котором он был и на поле сражения, был отделан скромным шелковым галуном вместо блестящего шитья, присвоенного генеральскому чину. Наполеон показался таким жалким блестящей куртизанке, что она тотчас же дала ему письмо к Лефевру, кригс-комиссару 17-й парижской дивизии, по которому ему должны были выдать сукна на новый мундир, согласно сентябрьскому декрету III года, предписавшему давать одежду офицерам действующей армии. Бонапарт не принадлежал к ним и не имел права на такую выдачу, но покровительство госпожи Тальен было сильнее декрета, и бедный офицер без жалованья получил сукно на платье, в котором позже, 13 вандемьера, предстал в почти приличном виде перед членами конвента, полными страха и не помнящими себя от восторга.

Быстро, как сказочные принцессы, для которых вырастают дворцы из тыквы, Бонапарт преобразился; изменилось и все вокруг него. Он разместился в главной квартире, на улице Капуцинок. При нем были Жюно и Лемаруа. Своего дядю он вызвал в Париж в качестве своего секретаря. Первое полученное жалованье он употребил на помощь семье. Матери он послал пятьдесят тысяч франков, а себе купил только новые сапоги, которые ему давно хотелось иметь, и велел расшить золотом мундир, который получил благодаря госпоже Тальен. Он поспешил воспользоваться своим влиянием для того, чтобы устроить братьев: Луи он взял к себе в адъютанты, дав ему чин капитана, а для Жозефа добился консульства. В колледж, где учился брат Жером, он послал денег для уплаты долгов и для обучения его изящным искусствам, рисованию, музыке.

Устроив судьбу своих родственников, спокойный за свое будущее, снова сделавшись генералом, могущим выбирать любое место, так как конвент не мог ни в чем отказать своему спасителю, а директория, вступившая в исполнение своих обязанностей, нуждалась в нем, Наполеон снова стал думать о женитьбе. Выгодный брак, благодаря которому он приобрел бы богатство, влияние и общественное положение, который уничтожил бы следы прежней нужды и помог бы ему поддержать свое новое положение, – вот что было целью его стремлений.

Но Бонапарт, великолепный математик, с сильным и ясным умом, должен был испытать, как самый наивный юноша, силу бурного чувства, направляющего, а иногда и расстраивающего все дела человеческие. Он влюбился.

С легкомыслием школьника он попал в сети стареющей кокетки, пустой, легкомысленной креолки, расточительной и глупой, любившей его только в тот день, когда он, император, снял с ее головы императорскую корону, столь неразумно возложенную им на легкомысленную женщину.

У госпожи Тальен, к которой Бонапарт после 11 вандемьера пришел, чтобы поблагодарить за ласковый прием, оказанный ему в тяжелые дни, он встретил вдову Богарнэ.

Эта вдова была креолкой с Антильских островов, одна из тех авантюристок, которые блуждают по свету, чувственные, смелые, привлекательные, более опасные, чем все куртизанки, и под защитой своего иностранного происхождения проникают в лучшее общество.

Ее звали Мария Жозефа Роза Ташер де ла Пажери. Она родилась 23 июня 1763 года в приходе церкви Богоматери на Мартинике. Отец этой Жозефы, которую звали Жозефиной, по имени Жозеф Гаспар, имел плантации, которые завещал своей семье, переехавшей туда из Франции в 1726 году. Бывший драгунский капитан, кавалер ордена Святого Людовика и паж наследной принцессы, он был беден и очень озабочен вопросом о том, чтобы выдать замуж свою старшую дочь, так как у Жозефины были еще две сестры – Екатерина-Мария Дезирэ и Мария-Франсуаза.

Тетка молодой девушки, госпожа Ренодэн, нашла для нее мужа. Он оказался под рукой: это был сын маркиза Богарнэ, когда-то губернатора островов. Богарнэ были родом из Орлеанской провинции, а госпожа Ренодэн была любовницей маркиза.

Брак был решен заочно, так как молодой Богарнэ был во Франции, и его невеста отправилась туда в сентябре 1799 года. Она приехала в Бордо и через некоторое время обвенчалась с виконтом Александром Богарнэ, назначенным капитаном саррского полка по случаю его брака. Ему было восемнадцать лет, ей – шестнадцать. Бонапарт в то время, когда будущая императрица выходила замуж, был десятилетним мальчиком и поступал в бриеннскую школу.

Молодые супруги поселились в Париже на улице Тевено. Второго сентября 1780 года у них родился сын Евгений, будущий принц и вице-король Италии. Они недолго прожили вместе; скоро молодой виконт покинул жену и отправился в Америку на службу под начальством Булье. Желание доставить американцам независимость и приобрести бессмертную славу вместе с Лафайетом и Рошамбо соединялось у юного супруга с желанием уйти подальше от своей жены-кокетки, очень легкомысленной и расточительной. Он оставил Жозефину беременной. 10 апреля 1780 года она произвела на свет будущую королеву Гортензию, мать Наполеона III.

В это время Жозефина не подавала мужу никаких поводов к упрекам. Сам же он, женившись слишком молодым, стал предаваться новым увлечениям и мимолетным влечениям. Его отъезд мало омрачил легкомысленную женщину, так как возвращал ей свободу, крайне заманчивую для нее.

С той поры Жозефина вела сравнительно регулярный образ жизни: у нее были любовники, долги, приливы и отливы благополучия. Она жила на окраине общества. Доступ ко двору не был для нее закрыт, потому что Богарнэ принадлежали к почтенному орлеанскому дворянству, но затруднен. Представить туда Жозефину могла только ее тетка Ренодэн, между тем сомнительное положение этой дамы преграждало ей вход в Версаль.

По возвращении во Францию Богарнэ подал просьбу о разводе. Парламент уважил ее, но ввиду обоюдной виновности супругов Жозефине была назначена пенсия в десять тысяч ливров. После развода она сочла нужным побывать у себя на родине, поехала на остров Мартинику и возвратилась оттуда в 1791 году в обществе флотского офицера Сциниона де Рура.

В Париже Жозефина нашла своего мужа занимающим высокое положение. Виконт де Богарнэ, депутат дворянства, сделался одним из влиятельных членов учредительного собрания. Ему принадлежит честь предложения в знаменитую ночь на 4 августа, допускать одинаково всех граждан на должности по гражданскому, военному и духовному ведомствам, а также установить одинаковые наказания для всех классов населения, что было равносильно отмене старого порядка в двух статьях закона. Его неоднократно выбирали президентом Национального собрания, и в своем особняке, на Университетской улице, он принимал множество депутатов, старшиной которых состоял.

Честолюбивая Жозефина, жаждавшая быть главой политического салона, где вращался цвет национального собрания, вздумала примириться с мужем. Она прикинулась смиренной, кроткой, раскаявшейся, и благодаря ее ласковой вкрадчивости креолки цель была достигнута. Некоторое время она блистала в этом особняке на Университетской улице, сделавшись его королевой.

Однако дни омрачались. Террор закрыл салоны. Богарнэ отправился на войну. В звании главнокомандующего рейнской армией он вел осаду Майнца. Уволенный в отставку, он был арестован в 1794 году как брат принца Кондэ и генерал-майор его армии. Хотя Богарнэ, будучи всем известным республиканцем и патриотом, очевидно, не мог вступать в договоры с изменниками, однако он был обезглавлен на гильотине 5 термидора. Четыре дня спустя тюрьмы отворились, и Богарнэ уцелел бы и вышел на свободу вместе с прочими заключенными, если бы с его казнью не поспешили.

Смерть этого героя была результатом ошибки и торопливости, с какой исполнялись в тот ужасный момент приговоры по уголовным делам. Честь Богарнэ должна быть восстановлена безусловно, хотя его голова и скатилась с плеч заодно с головами изменников, заговорщиков и врагов отечества. Он пал жертвой ложных доносов. Тем не менее этот благородный человек заявил сам, что его смерть никак не следует ставить в упрек революции. Прежде чем взойти на эшафот, в завещании, полном душевного величия, достойном философа древности, Богарнэ особенно подчеркнул свою боязнь, чтобы потомство не сочло его «плохим гражданином» по той причине, что его труп был поднят среди мертвых тел изменников, сраженных мечом правосудия.

«Старайся всеми силами восстановить мою честь, – написал он своей жене в этом последнем предсмертном письме, которое было прервано приходом палача, – докажи, что целая жизнь, посвященная служению родной стране, торжеству свободы и равенства, должна в глазах народа опровергнуть нарекания гнусных клеветников, вышедших преимущественно из разряда подозрительных людей. Однако этот труд необходимо отсрочить, потому что в разгар революционных бурь великий народ, который борется, чтобы сокрушить свои оковы, должен окружать себя справедливым недоверием и более опасаться забыть виновного, чем поразить невиновного».

Жозефине благоволила судьба в деле брака. Богарнэ и Бонапарт – какая женщина не гордилась бы этими двумя мужьями, но окружила бы их любовью, обожанием, почтением! Между тем она не любила ни того, ни другого, она изменяла им, сколько ее душе было угодно, с первым смазливым офицериком или молодым щеголем, случайно попавшимся ей в веселой компании, где эта прелестница чувствовала себя в своей стихии.

Революция сделала из Жозефины, отбившейся от своего круга и державшейся до сих пор особняком, подобие важной дамы. Имя ее мужа создало ей ореол в глазах женщин, вращавшихся при прежнем дворе и пощаженных террором. В тюрьме она коротко сошлась со многими почтенными особами, пережившими крушение старинной аристократии, там же завязалось у нее знакомство и с госпожой Кабаррюс. В доме этой дамы, где царила и жеманилась сама хозяйка под двойным флагом гражданина Тальена, своего супруга, и директора Барраса, своего любовника, Жозефина очутилась однажды лицом к лицу с сухопарым и неразговорчивым победителем вандемьера.

Бонапарт вошел в моду. Только и было разговоров, что о молодом генерале, который одним прыжком достиг своей цели и прославился. Парижские салоны наперебой оспаривали его друг у друга. Женщины дарили ему свои улыбки, старались завлечь героя. А он проходил мимо, серьезный, равнодушный и уже властный.

Вдова Богарнэ со своею беспечностью креолки, своими важными манерами и уже поблекшими прелестями пленила холодного молодого человека с первого взгляда. При этой роковой встрече у госпожи Тальен Бонапарт почувствовал себя увлеченным, околдованным, охваченным страстью. Смуглая островитянка, созревшая под знойным солнцем, манила его к себе неодолимыми чарами, и он с восторгом отдался ее обаянию.

Жозефина далеко не обладала красотой. Ее будущий деверь, Люсьен Бонапарт, такими словами передает впечатление, которое она произвела на него:

«У нее было мало, очень мало ума и совсем отсутствовало то, что можно назвать красотой; ее заменяли известные особенности креольской расы в гибких движениях стана при невысоком, скорее низком росте; ее лицу недоставало природной свежести, хотя этот недостаток довольно удачно пополнялся ухищрениями дамского туалета при свете люстр; наконец, наружность Жозефины в общем была не лишена кое-каких остатков ее первой молодости, которые живописец Жерар, этот искусный реставратор поблекшей красоты у женщин зрелых лет, весьма талантливо воспроизвел на сохранившихся у нас портретах супруги первого консула… На блестящих вечерах директории, на которые я удостаивался приглашения от Барраса, Жозефина казалась мне уже немолодой и гораздо менее привлекательной, чем другие красавицы, обыкновенно составлявшие двор сластолюбивого директора, среди которых прекрасная Тальен была настоящей Калипсо».

Этот не особенно лестный портрет кажется верным.

Жозефине тогда перевалило уже за тридцать лет. Она была матерью двух малолетних детей, и тревожное существование, превратности судьбы, далекие путешествия, жизнь на широкую ногу, домашние неурядицы, мимолетные любовные связи, конечно, содействовали тому, чтобы ускорить для этой женщины постепенный ход времени.

Тем не менее она победила победителя при их первом разговоре наедине. Бонапарт вышел от Тальен после беседы с Жозефиной со взволнованным сердцем, блестящими глазами, дрожа всем телом от лихорадки, которая была впервые не лихорадкой славы, мучимый потребностью, которая не была уже голодом, забыв даже о своей семье и пренебрегая завоеванием мира, о котором он мечтал в одинокие часы убогой юности. Наполеон думал только о победе над соблазнительной Жозефиной, или Иейт, как, по ее словам, называлась запросто среди близких друзей эта сладострастная креолка.

XXIII

Бонапарт, ранняя юность которого была сплошь целомудренной, трудолюбивой, и который знавал лишь мозговые кутежи и упоения интеллекта, влюбился в Жозефину без памяти. Бесспорно, что она нисколько не заслуживала этой чрезмерной любви. Но молодой генерал находился в таком психологическом состоянии, что его сердце должно было роковым образом воспылать при первом соприкосновении с женщиной, приблизительно соответствовавшей тому женскому типу, тому образцу, который в давнишних мечтах лелеяло и жадно призывало его воображение.

Жозефина была не из числа умных женщин, синих чулков, всю жизнь внушавших Наполеону непреодолимое отвращение. Она не любила щеголять игривостью ума, отпуская ловкие остроты или лукавые эпиграммы. Она понравилась сначала Бонапарту тем, что, по-видимому, очень интересовалась его военными победами и рассуждала с ним о стратегии.

Кроме того, она обладала ни с чем не сравнимым достоинством в глазах Наполеона: разве Жозефина не принадлежала к старинной аристократии? По мнению мелкого корсиканского дворянчика, воспитанного в жалкой усадьбе и никогда не видавшего вблизи изысканно одетых женщин, сохранивших аромат старинного королевского двора, эта виконтесса воплощала в себе женскую красоту в сочетании с величием. Престиж знатности после окончания террора оживал обновленным: гильотина освежила потускневшую мишуру старого режима, и под волною крови дворянство снова получило яркий колорит и жизненную силу. Подтверждалось правдивое слово искушенной в любовных интригах вдовствующей аристократии: «Для простолюдина маркиза остается всегда тридцатилетней». Эта притягательная сила знатности, этот престиж титула, имени, ранга проникли до самой глубины деморализованных общественных слоев. Разве торговец не выставляет напоказ свою титулованную клиентуру? Разве содержатели гостиниц не отворяют настежь двери своих помещений, а иногда и своих денежных сундуков перед знатными господами, зачастую не менее опасными, чем щипцы карманных воров? А в тривиальности своего любовного жаргона разве донжуаны в фуражках не изъявляют до сих пор своего восхищения и своих желаний при виде красивой девушки таким возгласом, пропитанным насквозь почтением былых времен: «Я расцеловал бы ее как королеву!»?

Бонапарт, кипучий гений которого в силу незнания светских обычаев и светской жизни не мог отличить настоящую важную даму (потому что никогда не видывал таких раньше) от этой беспутной вдовы Богарнэ с мягкими движениями и томными глазами, с искренностью и простодушием восхвалявшей его военные таланты.

Во всякой возникающей страсти, как бы ни была она безрассудна или, наоборот, логична, как бы ни казалась она неизбежной впоследствии, всегда нужно установить зародыш, начальный двигатель, толчок. У одного – это потребность любить, запросы пола; другой подчиняется законам притяжения и общества, избегая одиночества, скуки – этого дряблого чудовища, липкого, как спрут, который цепко обхватывает вас своими щупальцами; для третьего – любовь уподобляется цветку, выросшему на возделанной почве, распускающемуся на растении под напором изобильных соков; наконец, для иных мужчин, обладающих созерцательным умом и объективным мышлением, для людей с громадной творческой фантазией, строителей воздушных замков, владельцев невероятных кораблей, предназначенных к отплытию в сказочные страны, любовь есть осуществившееся понятие, воплощенная идея, умственный пар, сгустившийся в беломраморное женское тело. У таких (к числу их принадлежал и Наполеон) – у поэтов, никогда не писавших, однако, стихов, женщина, парящая перед ними в мечтах, непременно принимает назначенный ей облик; она выходит из таинственных глубин неведомого, подобно статуе, предварительно задуманной ваятелем и выходящей постепенно из бесформенной глиняной глыбы, почти подобная златокудрой праматери Еве, взятой из ребра первого супруга на земле.

Наполеон любил в Жозефине идеальную любовницу. Он не нашел в ней знакомых черт, носа, рта, глаз, скомбинированных им в воздушном образе воображаемого предмета своей любви. С ее матовым цветом лица и смугловатой кожей, свойственными богачке из тропических стран, которая была воспитана в тени, прогуливаясь в паланкинах из индийского тростника и качаясь в гамаках, тогда как две негритянки обмахивали ее опахалами из крупных страусовых перьев во время этой грациозной сиесты, послеобеденного отдыха в жарких странах, с ее темно-синими глазами, каштановыми волосами золотистого оттенка, которые кудрявились, будучи схвачены золотым обручем, Жозефина, конечно, не воплощала в точности физический тип, созданный воображением этого мечтателя. Зато она превосходно олицетворяла собой идеальную женщину, которой дожидался Наполеон, которую он желал.

Попытка сойтись с вдовой Пермон, годившейся ему в матери, доказывала, что Бонапарт придавал лишь второстепенное значение вопросу о годах. Зрелость Жозефины, бесспорно, была лишней прелестью в глазах этого сурового солдата, неумолимого и холодного политика, каким он успел уже сделаться.

Его неудачное обращение к торговцу марсельским мылом, когда он вздумал свататься к Дезирэ, родной сестре жены его брата Жозефа Бонапарта, служит доказательством, что будущий повелитель Франции не был равнодушен к вопросу о приданом. Он искал себе жену, которая могла бы держать модный салон и вместе с материальным обеспечением принесла бы ему хорошо обставленный дом, связи и прочно установленное общественное положение. Жозефина, в его глазах, обладала всеми этими достоинствами. Подобно вдове Пермон, она принадлежала к аристократии, а вдобавок, подобно Дезирэ Клари, была богата. По крайней мере так думал Наполеон Бонапарт.

После их встречи в доме Тальен он был приглашен в маленький особняк под № 6 на улице Шантрейн, где был ослеплен тем, что принял за роскошь настоящей виконтессы.

В действительности квартира на улице Шантрейн отличалась скромностью и была меблирована с грехом пополам кое-каким старым хламом. Недостаток средств сквозил здесь на каждом шагу. Тем не менее с помощью Готье, совмещавшего в своем лице и садовника, и кучера, и лакея, а также горничной Компуан, которая пользовалась большой дружбой и доверием Жозефины, одевалась почти так же элегантно, как ее госпожа, и занимала возле нее место приятельницы и сестры, обаятельной креолке удалось ослепить Бонапарта, который ничего не смыслил по части роскоши и был похож на унтер-офицера, приглашенного в гости к жене полковника.

В особняке N 6 на улице Шантрейн, нанятом у гражданки Тельма за четыре тысячи ливров, в сущности жила золотая богема. Вина в погребе там не было, как и дров в сарае, но карета, запряженная парой чахлых кляч, красовалась на виду у входа в павильон. Жозефина, большая кокетка, весьма ловко выезжала на показной роскоши. У нее было множество платьев и очень мало рубашек. Ее легкие, воздушные костюмы из газа и кисеи производили большой эффект на парадных собраниях, а стоили ей дешево.

Бонапарт тотчас попался на удочку. Он вышел из убогого домишка с обезумевшей головой и распаленными чувствами. Жозефина сделалась теперь предметом его желаний как женщина, как тело, как существо, которым можно обладать; и он жаждал заключить ее в объятия, смять под бурным натиском своих ласк.

Та, которую он не зная искал по ее внешним качествам, по ее положению в свете, по ее происхождению, родству, по ее кругу, была наконец найдена им и как женщина удовлетворяла всем требованиям его желания. Наполеона влекло к Жозефине, и он был уверен, что она достанется ему, так как ничто не могло остановить его волю, стремительную, как снаряд, выпущенный из орудия.

Жозефина сначала колебалась. Хотя ее собственное положение было непрочно, однако она спрашивала себя, не изменит ли счастье генералу Бонапарту. В конце концов для нее он был лишь выскочкой, сделавшим карьеру благодаря расположению к нему Барраса. Если бы последний не остановил своего выбора на Наполеоне, то защиту конвента 13 вандемьера поручили бы Брюну или Вердьеру, которых предлагал Карно. Будет ли Баррас и дальше покровительствовать молодому искателю приключений? Не взглянет ли неблагосклонно на этот брак всемогущая директория? И Жозефина решила посоветоваться с чувственным и циничным властелином Франции того времени. Однажды вечером она приказала запрячь лошадей и отправилась в Люксембургский дворец к гражданину Баррасу, члену директории.

XXIV

В Люксембургском дворце давали праздник и шло шумное веселье, когда Жозефина Богарнэ велела доложить о себе. Она оделась изысканно, по новой моде, в платье фасона «флора», свободно развевавшееся наподобие шарфа, легкое, воздушное, почти прозрачное, из-под узорной ткани которого сквозила матовая белизна тела оттенка слоновой кости.

Ей хотелось не только понравиться сегодня Баррасу, но и затмить всех красавиц, казавшихся подобным роскошным цветам в облаках розового, белого, голубого газа, в греческих и римских одеяниях, в костюмах Дианы, Терпсихоры; одним словом, она хотела превзойти всю мифологию тогдашнего Олимпа, собравшегося в салоне Барраса.

Независимо от того, выйдет ли она за генерала Бонапарта или отвергнет его, Жозефина твердо решилась поддерживать свою репутацию модной красавицы, окруженной поклонниками, осыпанной вниманием, и доказать, что она не отступилась от владычества своих прелестей. Смелый шаг, на который отваживалась креолка, ее решимость обратиться за советом и помощью к блестящему директору на самом деле служили только предлогом показать ему, что она составляет предмет домогательств, пылких желаний и любви выдающегося человека, правда, вчерашней знаменитости, но уже обещавшей подчинить своей власти мир, который пророчил новому баловню судьбы высокий жребий. Жозефина спешила похвастаться перед своими соперницами влюбленным в нее Бонапартом как невиданным украшением, как драгоценностью, немножко дикой с виду, но громадной стоимости; ей было приятно сообщить Баррасу, прикрываясь желанием посоветоваться с ним, что его сотоварищ по командованию внутренней армией, его помощник в знаменательный день, день вандемьера, победоносная шпага которого могла весить не меньше его парадной сабли на весах будущего, находил ее восхитительной и не был настолько глуп, чтобы предпочесть ей какую-нибудь порочную женщину с оскверненными прелестями.

Было ли то кокетство, сожаление или ирония? Исторически Жозефина не считалась любовницей Барраса, в реальности же реставрированных будуаров, в поэтической обстановке сильфид и прозрачных нимф, написанных Прюдоном, она была султаншей на час для Барраса, этого демократического паши со зверским лицом рубаки и с изящными претензиями кутилы эпохи регентства.

Ни одна женщина не устояла против этого сердцееда, который был предательски опасен для женской добродетели. Вся его жизнь представляла ряд любовных приключений. Этот революционер был аристократом по рождению, одновременно красным каблуком и красным колпаком (красный каблук – отличительный признак французского дворянства в старину; красный фригийский колпак – отличительный признак революционеров), и назывался граф Поль де Баррас. Южанин, родом из Фокс-Анфу в Варе, капитан королевских армий, член конвента, цареубийца, президент грозного собрания, облеченный властью главнокомандующего 9 термидора и 13 вандемьера, Баррас был избран членом директории, получив 129 голосов из 218. Известно, что директория состояла из пяти членов, назначенных советом старшин по списку из пятидесяти членов, представленных собранием пятисот. Сотоварищами Барраса были Ларевельер-Лепо, Рьюбель, Летурнер и Карно. Последний из всех, Баррас, выдвинулся на первый план и на самом деле управлял директорией. Он был высок ростом, крепок и смахивал с виду на сказочного простака, достигшего высоких почестей; под пышным директорским плащом он сохранял нравы и повадки казарменного донжуана. Его товарищи, трудолюбивые, как Летурнер, строгие, как Карно и Рьюбель, восторженные, честные, но невзрачные, как безобразный Ларевельер-Лепо, не служили представителями блестящей, театральной, даже фиглярской власти, если можно употребить это слово, в то время неизвестное, так, как того хотели французы III года, которым надоела свобода и которые сожалели об удовольствиях, беспечности, вольности нравов и пышном обиходе старого режима. По своей важной осанке, по манере держать голову среди просителей всякого звания и происхождения, по месту, которым он приподнимал свою шляпу с тройным белым пером, по солдатской небрежности, с какой он волочил по паркетам Люксембургского дворца свою кривую саблю в серебряных вызолоченных ножнах, Баррас превосходно олицетворял для толпы, вернувшейся к былому раболепию, королевское величие, восстановленное без монархии. Этот Людовик XIV гвардейского корпуса был королем республики. Все служило ему на пользу, в особенности его пороки. Любовницы Барраса составляли охрану его веселой власти. Он успокаивал умы праздниками, которые давал. Народ не думал упрекать этого жуира его наслаждениями. Для Франции только что миновала жестокая битва, ужасный пост, и всем классам общества представлялся желанным единственный режим – тот, который позволял бы жить в мире и ежедневно справлять Масленицу.

Гильотина, страшные праздники улицы, мужчины в красных колпаках и карманьолах, фурии гильотины в шелковых платках на голове с изображением отвратительного лица Марата, изгнанная роскошь, подозрительная любовь, искусство, бежавшее за границу, – все это превратилось теперь в тягостный кошмар. Французы пробуждались в радости, в упоении, брались вновь за удовольствия, внезапно оживившиеся к общему благополучию; республиканцы пировали за столом среди аристократов, пощаженных террором. Обеды, загородные прогулки, бутылки вина, откупоренные среди веселых товарищей и красивых девушек, розы, которыми усыпали скатерти и столовые приборы, экипажи, как будто возвращавшиеся из конюшен Плутона, гости, между которыми многие, подобно Лазарю, действительно вышли из могилы, придавали этой странной, пестрой, могучей эпохе колорит и чрезвычайность, каких никогда не увидят больше умиротворенные века.

Сластолюбивый и умный Баррас превосходно олицетворял этот переходный период директории с его безумством, страстями, а также и мощью. Он восстановил порядок на улице и удовольствие в обществе. Мудрено ли после этого, что все женщины были от него без ума? Вместе с тем Баррас был весьма расточителен: как он кидал золото на столы для игры в брелан в Пале-Рояле, как сыпал горстями луидоры юным красавицам – продажным ночным бабочкам, привлеченным сиянием этого нового светила! Кабаррюс играла роль его любимой одалиски. Эта пронырливая куртизанка, которая оттолкнула от себя отвратительного Тальена, больше не нуждалась в нем, была не только признанной любовницей Барраса, но и его сообщницей. Это она являлась великим агентом общественного растления. Она исправно помогала сибариту-директору похоронить революцию под цветами и призвать на смену кровавому распутству грязную оргию.

Вечеринка у Барраса соединяла все, что было в тогдашнем обществе изящного, благородного, порочного, добродетельного, славного. Молодые генералы, старые парламентарии, женщины, носившие в брелоках локон жениха, брата или первого любовника, срезанный с милой головы в тот момент, как ею готовился завладеть палач Сансон, поставщики, более раззолоченные, чем прежние генеральные откупщики, модные франты в широчайших кисейных галстуках госпожи Анго, унизанные драгоценностями, ученые, писатели; Монж, Лаплас, Вольней толпились в салонах Люксембургского дворца, счастливые тем, что уцелели, желавшие наверстать потерянные часы, думавшие про себя со скептической улыбкой: «Только бы это продолжалось!», Поодаль, в тени, Талейран, вернувшийся из Америки, посмеивался и не сводил взоров с этого разлагающегося общества, как коршун, реющий над свалкой падали.

Когда Жозефина сообщила Баррасу, что желает переговорить с ним наедине, ее провели в маленькую гостиную, смежную с директорским кабинетом. Тут ей пришлось обождать несколько минут. Перегородка оказалась тонкой, и из соседней комнаты явственно доносились голоса. Жозефина услыхала конец жаркого спора:

– Почему ты подозреваешь Бонапарта? – сказал Баррас, звучного голоса которого нельзя было не узнать. – Это человек без корыстолюбия, какого нам и надо…

– Я считаю его честолюбцем, – возразил невидимый оппонент хозяина.

– А разве сам ты, Карно, не честолюбив? – продолжал Баррас. – Признайся откровенно: Бонапарт внушает тебе зависть. Ведь ты уничтожил, не представив их директории, составленные им планы для итальянской армии, из боязни лишиться своей славы благодаря триумфу нашего оружия!

– Я не знаком с этими планами, – возразил Карно, – они мне совершенно не известны. Клянусь, что это неправда.

– Не поднимай руки для клятвы! – грубо перебил его Баррас. – С нее, того и гляди, закапает кровь!

– И ты? Так же и ты упрекаешь меня в том, что я подписывал смертные приговоры? – резко подхватил Карно.

– Все смертные приговоры… да, ты подписывал их все с Робеспьером.

– Я подписывал их, не читая, как Робеспьер подписывал все мои планы нападения, не бросив на них даже взора. Мы служили революции каждый по-своему. Нас будет судить потомство!

– Убирайся, кровопийца! – воскликнул Баррас.

– Прощай, упивающийся золотом и сладострастием! – ответил Карно. – Повторяю тебе: я боюсь честолюбия Бонапарта, но не противлюсь тому, чтобы назначить его главнокомандующим в Италии! Ведь, в конце концов, он был цареубийцей, как и мы с тобой. Награждай его – это твое дело! Только не верь, что его намерения столь добродетельны, как ты воображаешь… Тринадцатого вандемьера он спас не Рим, а Византию! – И бывший член Комитета общественного спасения вышел вон, громко хлопнув дверью.

Баррас откинул портьеру, с улыбкой предстал перед Жозефиной и спросил:

– Какая счастливая случайность принудила вас, прекрасная виконтесса, удалиться от праздничного веселья и доставила мне приятную неожиданность этого разговора с вами наедине?

В глубине души Баррас был встревожен. Он не пренебрегал мимолетной благосклонностью соблазнительной креолки, но совсем не имел в виду возобновлять отношения, которые время от времени носили только характер случайной прихоти. Жозефина, сильно нуждавшаяся в деньгах, без поддержки, без связей, была счастлива сблизиться на минуту с человеком, победившим термидор, бывшим аристократом, щедрым, любезным, который мог послужить ей если не явным покровителем, то по крайней мере порукой в затруднительных обстоятельствах. Он же, со своей стороны, нетерпеливо спеша восстановить традиции старого режима, был польщен победой над женщиной знатного происхождения – вдовой президента учредительного собрания, главнокомандующего славной рейнской армией. Но между ними не оставалось ничего, кроме воспоминаний о приятной связи и прелести быстро миновавших наслаждений.

Несколько смущенная Жозефина откровенно сообщила ему о цели своего визита.

– Мне представляется возможность вторичного замужества, милейший Баррас. Что скажете вы на это?

– По-моему, вы осчастливите своего суженого… Могу ли я узнать, на ком остановили вы благосклонный взор?

– Вы его знаете, Баррас! Это генерал Вандемьер, – с улыбкой ответила Жозефина.

– Бонапарт? Малый с будущим… первостатейный артиллерист. Если бы вы, как я, видели его верхом на коне, в закоулке Дофина, наводящим пушки на секционеров, взобравшихся на ступени церкви Сен-Рока, то вы убедились бы, что такой храбрец непременно должен быть превосходным мужем! О, ему неведом страх! Мы стояли рядом, а секционеры открыли дьявольский огонь, – промолвил Баррас как бы в сторону.

– Он добр, – заметила Жозефина, – ему хочется заменить отца осиротевшим детям Александра Богарнэ и мне – мужа.

– Это весьма похвально. Но любите ли вы его?

– Я буду откровенна с вами, Баррас. Нет, я не люблю его. Я не чувствую к нему отвращения, но не могу сказать, чтобы он и нравился мне. Относительно него я нахожусь в состоянии прохлады, которая не предвещает хорошего. Люди набожные – ведь вам известно, что на Мартинике, моей родине, сильно развита набожность, – так вот люди набожные считают такое состояние самым опасным для души.

– Но вопрос касается и тела, когда заходит речь о браке.

– Любовь есть также культ, Баррас! Она требует веры… человеку нужны советы, поучения, чтобы верить, проникнуться усердием. Вот почему пришла я посоветоваться с вами. Решаться на что-нибудь самой всегда казалось непосильным для моей беззаботной натуры. Всю жизнь я находила более удобным подчиняться чужой воле.

– Значит, я должен приказать вам выйти за генерала?

– Посоветуйте только мне это. Я восхищаюсь храбростью Бонапарта. Тринадцатого вандемьера он спас общество. Это человек высшего полета, – промолвила Жозефина. – Я ценю обширность его познаний по всем отраслям, которая дает ему возможность здраво судить обо всем, ценю живость его ума, благодаря которой он схватывает на лету чужую мысль раньше, чем ее успеют выразить; но меня, признаюсь, пугает то, что Бонапарт, по-видимому, стремится подчинить своей власти все окружающее.

– У него в самом деле повелительный взор! При нашей первой встрече, – серьезно заметил Баррас, – я был крайне удивлен его наружностью. Предо мной стоял мужчина ниже среднего роста и чрезвычайной худобы. Его можно было принять за аскета, бежавшего из пустынного уединения. Волосы, подстриженные на особый манер, заложенные за уши, ниспадали у него по плечам… О, это не щеголь из среды нашей золотой молодежи! На нем был фрак прямого покроя, застегнутый доверху, с узенькой каемкой золотого шитья, а на шляпе – трехцветное перо. С первого взгляда он показался мне некрасивым, но характерные черты, живой, пытливый взор, быстрота и резкость жестов обнаруживали пылкую душу; широкий, нахмуренный лоб обличал в нем глубокого мыслителя. Его речь была отрывиста; он выражается не совсем правильно. Но если Бонапарт не гонится за правильностью языка, зато ежеминутно находит великое… Это настоящий мужчина, Жозефина, человек цельный, доблестный, который, может быть, завтра сделается героем! Если он сватается к вам, берите его. Вот мой дружеский совет.

– Значит, вы предлагаете мне выйти за него?

– Да… и со временем вы его полюбите.

– Вам так кажется? Я немного побаиваюсь генерала…

– Не вы одна! Все мои сотоварищи опасаются его. Карно, террорист, кровопийца, сообщник Робеспьера, ненавидит Бонапарта, потому что завидует ему и боится его. Но ведь он любит вас, как вы сказали мне?

– Он страстно влюблен в меня, но, Баррас, – ведь между друзьями можно говорить откровенно! – пережив первую молодость, могу ли я надеяться сохранить надолго эту пылкую любовь, которая у генерала походит на припадок бреда?

– Не беспокойтесь о будущем.

– А вдруг после свадьбы он разлюбит меня? Не придет ли тогда ему в голову вымещать на мне свое малодушие, свою податливость? Пожалуй, он раскается в своем увлечении и затаит в сердце горечь разочарования. Не пожалеет ли он впоследствии, что не составил более блестящей партии, не женился на женщине моложе меня годами? Что отвечу я ему тогда? Какой найду выход? Я буду плакать. Не лучше ли заблаговременно избежать этих слез?

– Зачем рисовать себе заранее мрачные картины? Мы навлекаем на себя лишнее горе, страдая заранее от воображаемых бедствий! Бонапарту написано на роду сделаться счастливцем. Скажите, вы суеверны? Так вот, извольте видеть, генерал говорил мне, что у него есть счастливая звезда и что он верит в нее.

– Когда я жила на острове Мартинике, то одна негритянка, занимавшаяся колдовством и удивительно верными предсказаниями будущего, напророчила мне, что я со временем надену королевскую корону. Мне что-то не верится, чтобы Бонапарт сделался королем, а я разделила с ним трон.

– Вы можете разделить с ним славу, которая увенчает главнокомандующего прекраснейшей армией республики.

– Что вы хотите сказать этим? – спросила удивленная Жозефина, припоминая только что происходившую перебранку Барраса с Карно из-за генерала Бонапарта.

– Я хочу сказать, что вы будете счастливейшей из женщин, как теперь вы прелестнейшая царица красоты в нашей республике, если выйдете за Бонапарта. А в виде свадебного подарка я, ваш старинный друг, благодарный сверх того и генералу, под моим начальством так славно расстреливавшему мятежников, положу вам в корзинку чудесную вещицу – назначение вашего мужа главнокомандующим итальянской армией! Однако гости, должно быть, уже удивляются моему отсутствию на празднике, – сказал Баррас, наслаждаясь смущением Жозефины, – берите меня под руку и вернемся в салоны. Я хочу первым поздравить Бонапарта с предстоящей женитьбой и его новым назначением!

И, увлекая вдову Богарнэ, пораженную предписанным ей решением и неоценимой милостью, которую всемогущий директор оказал ее будущему супругу, Баррас величаво вступил в парадные комнаты, залитые огнями, пестревшие цветами и женскими туалетами, под руку со своей бывшей любовницей, которой предстояло отныне называться госпожой Бонапарт.

XXV

23 февраля 1796 года Бонапарт был назначен главнокомандующим итальянской армией. Карно присоединился к мнению Барраса, один Рьюбель противился этому назначению, но дело обошлось без его согласия.

9 марта, то есть несколько дней спустя, была отпразднована свадьба генерала и вдовы Богарнэ.

Надо думать, что их брак совершился раньше.

Весь этот период жизни Бонапарта был сплошной любовной горячкой. Он буквально обожал свою Жозефину, молился на нее, падал перед нею на колени, как самый пламенный поклонник перед святыней. Он осыпал ее ласками, душил в объятиях, кидался к ней и уносил ее, как зверь свою добычу, в разоренный альков. Подобно варвару при грабеже, набрасывался он на воздушные покровы, которыми Жозефина, в память тропических вечеров, любила окутывать свои прелести. Наполеон срывал, раздирал, распарывал, превращал в клочья все, что служило помехой для его трепетных рук, для его жадных уст. Вся крайность исключительной натуры сказывалась в этом завладевании, жестоком, как кавалерийская атака. Он любил и брал женщину в первый раз в жизни или около того, и накопившиеся в нем запасы страсти прорывались наружу подобно потоку, опрокидывали все преграды подобно реке, которую долго сдерживали и для которой наконец открыли плотину. В этом мощном разливе, в этом утолении голодной плоти, в этом двойственном наслаждении, где удовлетворенное самолюбие, польщенное тщеславие, радость достижения цели, осуществившаяся мечта сливали вместе свои восторги, Бонапарт забывал жажду войны, жажду славы, жажду могущества, которая всю жизнь чрезмерно напрягала его нервы. Воинственный корсиканец стал неузнаваем. В экстазе любви он дрожал, бормотал несвязные речи, смеялся и плакал. К этому обладанию Жозефиной у него примешивалось безумие, что-то болезненное, точно его организм был отравлен непомерными излишествами.

Свадебное празднество положило конец их краткому медовому месяцу.

Два дня спустя после официальной церемонии Наполеон снарядился в дорогу, чтобы отправиться в Италию. С той поры он вступил на путь славы; отныне ему предстояло останавливаться в гостинице любви лишь мимоходом, между двумя победами, пока не было суждено роковым жребием споткнуться об ослепительно белую постель Марии Луизы, эрцгерцогини Австрийской.

В брачной записи Бонапарт из любезности, с целью уравнять разницу лет, прибавил себе два года лишних, тогда как Жозефина из кокетства, с помощью свидетельства о рождении, за неимением правильной метрики, убавила себе четыре года. Однако это плутовство хорошенькой женщины, не желавшей показаться слишком пожилой рядом с молодым супругом, привело к ужасным последствиям для Жозефины при разводе, повлияв на признание законности ее брака с Наполеоном.

Бонапарт унес с собой горячку страсти, ускакав в Италию, где его ожидали самые невероятные триумфы. Он не пропускал дня, чтобы не написать своей Жозефине любовное послание, несколько напыщенное по тону. Заваленный работой, утомленный бессонными ночами, едва успев спрыгнуть с коня после объезда позиций накануне боя, молодой генерал среди умножившихся забот и опасностей никогда не забывал набрасывать на бумаге пламенные фразы, свидетельствовавшие о силе его любви. И это письмо тотчас вручалось курьеру, который скакал сломя голову день и ночь, отвозил его в Париж вместе с донесением о выигранной накануне битве и перечнем знамен, отнятых у неприятеля, которые возлагались впоследствии адъютантом на алтарь отечества при великолепной церемонии под председательством директоров.

Наконец настал дивный праздник Победы, организованный Наполеоном из его палатки, разбитой на плоскогорье Риволи. Этот день патриотических восторгов, доставленных Парижу, когда его друг Жюно поднес конвенту австрийские знамена, был задуман им ради своей Жозефины. Ничтожная и чувственная креолка превратилась в тот же день в королеву Франции. Перед войсками, перед лицом всего собравшегося народа, под пушечную пальбу и колокольный звон, которые возвещали ликующему городу торжество победы, Жозефина шествовала под руку с Жюно. В лице последнего население приветствовало представителя, друга, соратника героя Наполеона, имя которого неслось к небу, возглашаемое сотней тысяч исступленных уст. Карно, стоя в центре трибуны на Марсовом поле, держал речь, сравнивая в ней молодого победоносного генерала с Эпаминондом и Мильтиадом. Лебрен, официальный поэт, управлял хором, исполнявшим гимн, специально сочиненный для этого случая.

Весь Париж был заинтересован гражданкой Бонапарт, а ее супруг, находясь вдали от Франции и отдавая приказ наступать и взять Мантую штурмом, наслаждался заочно триумфом, который приготовил для предмета своей любви. Между тем Жозефина в тот же самый вечер после апофеоза, где она выступала богиней, спровадив мелкого актера, занимавшего ее в последнее время, отдалась гусарскому корнету, некоему Шарлю. Этот любовник получал от своей покровительницы все, что у нее оставалось от уплаты торговцам, ростовщикам, модисткам из тех денег, которые высылал семье Наполеон, обрекая себя на лишения. Таков был придуманный ею способ награждать армию.

Жозефина не только обманывала своего молодого мужа, пылкого, славного, кумира всех прочих женщин, но не любимого ею; она даже не считала нужным оказывать ему внимание, какого требовало простое приличие. Эта беспечная женщина долго отказывалась отправиться в Италию, куда Наполеон призывал ее всей силой своих пылких желаний. Изнывая в тоске по ней, он был готов на всякие сумасбродства: хотел бросить командование армией, подать в отставку, примчаться в Париж к своей Жозефине, если она не решится приехать к нему.

Наконец Жозефина с большим трудом согласилась покинуть Париж, который так любила, и пуститься в дорогу. Вместе со своим багажом она сочла нужным захватить и красавца Шарля.

Когда в продолжение настоящего рассказа у нас зайдет речь о разводе Наполеона, мы еще вернемся к многочисленным эпизодам постоянной измены этой коронованной беспутницы, судьбой которой старались разжалобить народную душу романисты, драматурги и поэты, обманывая потомство.

Наполеону изменяли не только те маршалы, которых он щедро осыпал почестями, обогащал наградами. И обе женщины, которым он предложил разделить славу его имени, оказались грязными плутовками. Мария-Луиза, дочь императора, эрцгерцогиня, падкая до мужской любви, пожалуй, заслуживает даже большего снисхождения. Ведь она не была вытащена Наполеоном из сомнительных будуаров директорского волокитства, и от нее нельзя было требовать благодарности коронованному солдату, который завоевал ее со шпагой в руке и занял ее ложе победителем, как занимают сдавшуюся неприятельскую столицу.

После итальянского похода, предварительных переговоров в Леобене и заключения мира в Кампо-Формио Бонапарт, одновременно триумфатор и миротворец, снова стал бредить Востоком. На этот раз его подстрекали к тому не нужда, не честолюбие, а смутное вожделение женщины, пылкой и алчной до всего, что можно приобрести, добыть, захватить и удержать в руках, хищных и цепких, как когти. Восток был для Наполеона не только раем побед и славы, которые мерещились ему в чаду его сна и наяву. Этот край манил к себе корсиканца, как пристань и убежище.

По возвращении в Париж 5 декабря 1797 года, после утверждения Кампо-Форминского трактата и подписания военной конвенции, по которой к Франции отходили Майнц и Манигейм, то есть Рейн, Наполеон, поселившийся в своем маленьком особняке на улице Шантрейн, лестным образом переименованной в улицу Победы, вскоре изведал неудобства популярности и опасности исключительного положения в республике.

Прежде всего ему пришлось присутствовать на торжествах в честь победоносных армий. Наполеон был героем этих праздников. Все взоры устремлялись только на него среди яркой пестроты трепещущих знамен, и имя Бонапарта было у всех на устах. Баррас, Талейран, который уже пробовал свои способности в искусстве предательства, торжественно прославляли его. Наполеон отвечал в неопределенных выражениях. Из его благодарственной речи ясно выделялась лишь одна фраза, почти угрожающая: «Когда счастье французского народа будет опираться на лучшие органические законы, вся Европа сделается свободной». Этими словами возвещалась гроза. Под этой фразой, чреватой бурями, глухо рокотал громовой удар 18 брюмера (9 ноября 1799 года), когда во Франции пала директория. Один из директоров, Сийес, вместе с Бонапартом замысливший этот переворот, предложил своим товарищам по директории, Роже-Дюко и Баррасу, выйти в отставку. Таким образом из пяти членов директории остались только двое и их власть, согласно конституции, считалась недействительной. На следующий день их арестовали и затем была принята новая конституция и было назначено временное правительство из трех консулов (Бонапарт, Роже-Дюко, Сийес). Этот день считается концом Французской революции. Бонапарт стал почти полновластным диктатором.

Тогда Бонапарт стал уклоняться от оваций, которые преследовали его. Карно, изгнанный из Франции после переворота 18 фрюкидора (4 сентября 1797 года), оставил вакантное место в Парижской академии. Оно было предложено Наполеону, и с той поры он нарочно появлялся на публичных церемониях в скромном фраке с зелеными пальмами. Под этой ливреей науки баловень военного счастья казался менее солдатом-победителем, чем трудолюбивым слугой идеи.

Внезапно ему в виде национального подношения вздумали подарить замок Шамбор, это чудо искусства Возрождения, однако Наполеон отказался. Он отклонил также все предложенные ему отличия и согласился только принять звание главнокомандующего английской армией.

Бонапарт подготавливал с некоторым шумом проект высадки французских войск в Великобритании. На самом же деле он занимался втихомолку изучением средств поразить неумолимого врага Франции и революции там, где он был особенно уязвим, а именно в его колониях. Наполеона соблазнял Египет, и он решил увлечь туда своих соратников. На берегах Нила представлялась возможность пожинать неожиданные лавры. Бонапарт рассчитывал вернуться из этой сказочной страны с ослепительным престижем. В его кипучем мозгу развивался гигантский и химерический план; он мечтал покорить не только Египет, но и Сирию, Палестину, Турцию, вступить, подобно предводителю крестоносцев, в Константинополь и тут обойти Европу с тыла, гоня волны своей армии, пополненные свежим притоком феллахов, бедуинов, турок и различных племен, привлеченных из Малой Азии. Наполеон мысленно расправлялся со всеми противниками, переделывал по-своему карту мира и заставлял склоняться перед мощью своего непобедимого оружия всех земных владык и все нации.

Так, увлекался он перед планами и картами, относившимися к Египту, поглощенный фантастическими мечтаниями об обширной западной империи. В то же время его холодный рассудок указывал ему на необходимость немедленной отлучки. Бонапарт находил нелишним доказать, что в его отсутствие директория способна только делать промах за промахом, а генералы – нести одно поражение за другим. Врожденная потребность в деятельности побуждала предприимчивого корсиканца искать новых случаев прославиться. Сверх того он ясно сознавал, что народу свойственно непостоянство и что ему скоро надоедает воскурять фимиам своим кумирам.

Глухой заговор заставил его ускорить свой отъезд. У директоров разгорелась зависть к нему. Рьюбель, человек честный, но настоящий дурак, дошел до того, что когда Бонапарт заикнулся однажды об отставке, то он подал ему перо подписать эту бумагу. Делались неопределенные попытки предать Наполеона суду под предлогом присвоения сумм, полученных им в Италии. Директория как будто забыла, что она сама заставляла главнокомандующего доставать там деньги, брать картины, статуи, добычу всякого рода и что счастливым сотоварищам в рейнской армии выдавались значительные субсидии, помогавшие им выплачивать войскам задержанное жалованье.

19 мая 1798 года Наполеон отплыл из Тулона, направляясь походом в Египет. Перед выходом в море он обратился к своим войскам со следующим воззванием: «Солдаты, знайте, что вами сделано еще недостаточно для отечества, а отечеством – для вас. Вы отправляетесь со мной в страну, где ваши будущие подвиги затмят те, которым дивятся теперь люди, восторгающиеся вами; там вы окажете отечеству услуги, каких оно вправе ожидать от армии непобедимых. Обещаю каждому солдату, что по возвращении из этой экспедиции он будет иметь в своем распоряжении достаточно средств на покупку шести десятин земли».

Египетский поход с его легендарными стоянками (попирая ногами пески пустыни Гизех, солдаты спрашивали в шутку, не тут ли генерал Бонапарт думал наделить их обещанными участками земли), с его невероятными победами, бедствиями на море и сухопутным реваншем в Абукире, – представлял собою настоящую сказку из «Тысячи и одной ночи», которая очаровала султана в лице французского народа, нетерпеливо желавшего узнать ее продолжение.

15 октября 1799 года распространилась важная новость: Бонапарт высадился во Фрежюсе и направился оттуда в Париж. Всюду его сопровождали восторженные клики народа. Теперь он был герой, спаситель, бог. Франция отдалась ему в мощном порыве, как разнеженная женщина, падающая в объятия первого любовника в антракте чувствительной драмы.

Было ли у Наполеона при этом поспешном возвращении в Париж из победоносного похода в Египет заранее обдуманное намерение низвергнуть правительство и заменить своим личным произволом существующий государственный строй? Ничего подобного! Бонапарт был великим фантазером. Перед ним мелькала возможность перемены режима в виде гипотезы восстановления империи Карлов-вингов, и он подчинял события осуществлению этих утопических затей.

Переворот 18 брюмера был предписан общественным мнением, а исполнен Наполеоном. Директория утратила доверие; Франции же надоело это самовластие неспособных правителей. Страна не отдавала себе ясного отчета в том, что она хочет, но настоятельно хотела чего-то. Если бы Бонапарт не решился на отчаянный шаг, на ту же самую попытку отважились бы Ожеро, Бернадотт или Моро.

Наполеон сгруппировал вокруг себя настоящий главный штаб, блестящий и доблестный. В состав его входили Ланн, Мюрат, Бертье, Мармон, затем законоведы, склонявшие юриспруденцию перед силой, как Камбасерес, и мастера удить рыбку в мутной воде, как Фушэ и Талейран. Оба брата Наполеона, Люсьен и Жозеф, действовали энергично в его пользу, особенно Люсьен, состоявший членом собрания пятисот.

Заговор составился без больших предосторожностей. В нем участвовали все или около того.

18 брюмера (9 ноября) 1799 года в шесть часов утра все генералы и старшие офицеры, созванные Бонапартом, собрались в его доме на улице Победы под предлогом назначенного смотра войск. Тут находились все шестеро адъютантов французской национальной гвардии: Моро, Макдональд, Мюрат, Серюрье, Андреасси, Бертье и осторожный Бернадотт, единственный, явившийся в штатском платье.

Отсутствовал один важный генерал.

Бонапарт с беспокойством заметил это и спросил у Мармона:

– Где же Лефевр? Разве он не желает примкнуть к нам?

Как раз в ту минуту доложили о приходе генерала Лефевра. Этот храбрый супруг маркитантки Сан-Жен пошел далеко. Бывший французский гвардеец, поручик милиции, капитан северной армии у Вердена, Лефевр стал теперь генералом и командиром 17-й военной дивизии, то есть губернатором Парижа. Будучи капитаном 13-го полка легкой пехоты в бою при Жемапе, он затем был произведен в батальонные командиры, потом назначен командиром полубригады и, наконец, бригадным генералом в мозельской армии под начальством своего друга, Гоша. 10 января 1794 года его повысили до звания дивизионного командира и передали ему командование бессмертной армией Самбрэ-Мёз после смерти Гоша. Под Флерюсом, под Альтенкирхеном он вел себя героем. После командования дунайской армией Лефевр стал кандидатом в директорию, но его кандидатура была отклонена из-за крайне республиканских мнений и военного звания доблестного патриота. Содействие Лефевра в качестве главнокомандующего парижской армией было, пожалуй, необходимее всего для успеха планов Бонапарта. Между тем он не был уведомлен о намерениях будущего повелителя Франции. В полночь, узнав о том, что происходит передвижение войск, Лефевр вскочил на коня и объехал город. Удивленный при виде кавалерии, готовой без его приказа к выступлению неизвестно куда, он строго потребовал отчета у командира Себастьяна, но тот отослал его к Бонапарту. Таким образом, почтенный Лефевр явился к генералу весьма не в духе.

Увидев его, Бонапарт бросился к нему с распростертыми объятиями.

– Ах, старина Лефевр! – дружески воскликнул он, – как поживаешь? А твоя жена, добрейшая Екатерина? По-прежнему душа нараспашку и бойка на язык, не так ли? Моя супруга жалуется, что редко видит ее.

– Моя жена жива и здорова, благодарю вас, генерал, – весьма холодно произнес Лефевр. – Но в данную минуту речь идет не о ней…

– Послушайте, Лефевр, дорогой товарищ, – перебил его Бонапарт ласково и с добродушным видом, который он умел принять в случае надобности, – вы один из столпов республики; неужели вы допустите, чтобы она погибла в руках адвокатов? Постойте, вот сабля, которую я носил у пирамид: дарю ее вам в знак моего уважения и доверия.

И Наполеон подал Лефевру, колеблющемуся и польщенному, великолепную саблю с рукояткой, осыпанной драгоценными камнями, палаш Мурад-бея.

– Вы правы, – ответил внезапно успокоившийся Лефевр, – кинем адвокатов в реку! – И он опоясался саблей пирамид.

Переворот 18 брюмера совершился – директория была свергнута.

Вечером этого решительного дня, снова изменившего судьбу Франции, Лефевр, целуя жену, сказал, наполовину вынув из ножен подарок Бонапарта:

– Вот это, Екатерина, турецкая сабля, годная только для парада или на то, чтобы колотить ею плашмя по адвокатским спинам. Мы оставим ее в ножнах. Она будет напоминать нам только о дружбе генерала Бонапарта, такого же выскочки, как мы с тобою, милая женушка!

– Так ты не будешь сражаться этой прекрасной саблей? – спросила Сан-Жен.

– Нет! Чтобы защищать отечество, колотить австрийцев, англичан, пруссаков, повсюду, куда вздумает вести нас Бонапарт, – хоть в тартарары, у меня есть моя сабля Самбр-э-Мёз, которой с меня достаточно!

И, привлекая к себе свою славную жену, которую он любил все так же пылко, как и 10 августа 1792 года, генерал Лефевр запечатлел на ее пухлой щеке долгий поцелуй, откровенный и чистый, как его боевая сабля.

Тайна Наполеона

I

Дверь элегантной спальни во дворце Сен-Клу осторожно приотворилась, и в щель высунулось розовое, задорное личико горничной. Затем, осторожно подкравшись к громадной кровати из красного дерева стиля жакоб, над которой у потолка высилась корона, откуда широкими складками ниспадали большие занавеси с разводами, горничная вполголоса окликнула спящую:

– Сударыня! Сударыня! Уже десять часов!

Из-за занавесок послышался звучный, несколько хрипловатый голос:

– Черт знает что такое! Неужели в этом картонном дворце и поспать-то нельзя как хочется?

– Простите, мадам, но вы сами распорядились, чтобы вас разбудили в десять часов.

– Неужели уже десять часов?! Что за лентяйкой я стала теперь! А ведь прежде, когда я была прачкой, я постоянно вставала ни свет ни заря. Ну и в полку, будучи маркитанткой, я не дожидалась, чтобы барабаны два раза пробили зарю, а сразу вскакивала на ноги. Но теперь, когда я стала женой маршала, я никак не могу вылезти из этой коробочки. Скорей, Лиза, давай мне мой пеньюар! – И та, которая назвала себя женой маршала, соскочила с постели, разражаясь, словно солдат, градом проклятий, так как ей не удавалось найти чулки, которые она куда-то забросила, раздеваясь вечером.

Лиза протянула ей их, но супруга маршала не увидела и торопливо принялась в рубашке и босиком бегать по комнате, опрокидывая по пути стулья и продолжая ругаться и проклинать. Наконец горничная догнала ее и подала чулки; барыня стала надевать их, не преминув ошибиться ногой.

Да, да, в том, что касалось туалета, супруга маршала не была ни терпеливой, ни искусной: она, невзирая на свое теперешнее высокое положение, сохранила все свои манеры, простоту обращения и грубовато-добродушную веселость прачки из квартала Сен-Рок в дни великой революции и маркитантки Северной армии, армии Самбр-э-Мез и Мозеля, по-прежнему оправдывая приставшую к ней кличку «мадам Сан-Жен».

С того времени обстоятельства сильно изменились, увлекая за собой и мировые судьбы, и судьбу каждого отдельного действующего лица.

Маленький артиллерийский офицер из Тулона, нищий клиент прачки с улицы Рояль-Сен-Рок, превратился сначала в главнокомандующего, потом – в первого консула и наконец – в императора. Слава озаряла его трон, перед которым с унижением заискивали остальные государи мира. Франция с воинственным звоном оружия и с развевающимися знаменами высилась в центре Европы словно громадный лагерь, озаряемый сиянием солнца Аустерлица.

Как и изголодавшийся, худой артиллерист, вынужденный утром 10 августа 1792 года снести свои часы в заклад, так и остальные действующие лица, фигурировавшие в прологе этой грандиозной мировой трагедии, выросли и изменились до неузнаваемости.

Предсказания мага Фортунатуса в бальном зале «Во-Галь» осуществились для Лефевра и его жены почти в полной мере и степени. Быстро подвигаясь по военно-иерархической лестнице, былой сержант гвардии уцелел среди сражений. 18 брюмера он стал дивизионным генералом, комендантом Парижа, слепо доверившим свою судьбу счастью Бонапарта. С тех пор благоволение первого консула и императора никогда не покидало Лефевра. В 1804 году Наполеон восстановил упраздненный институт маршалов Франции. Лефевр был одним из первых, кого император произвел в этот высший чин. В то же время он занимал должность сенатора.

Конечно, нельзя сказать, чтобы Лефевр обладал хоть какой-либо способностью для участия в заседаниях законодательного учреждения. Но сенат 1804 года представлял собой чисто декоративное учреждение, в действительности не обладавшее никакими полномочиями и только соединявшее в своих недрах самых достославных мужей современности. Но хотя Лефевр в качестве сенатора и не отличался особой говорливостью и красноречием, он все же, несмотря на это, пользовался особенным уважением Наполеона. Последний считал его самым храбрым и решительным человеком с обнаженной саблей в руках, но когда вместо сабли маршалу приходилось вооружаться пером, то Лефевр оказывался самым невежественным, самым неспособным из числа всех генералов. Как только приходилось обсуждать план военной кампании, Лефевр в нетерпении переворачивал вверх дном все бумаги, проекты, фортификационные чертежи и крепостные планы, в которых ничего не понимал, и принимался кричать: «Все это чепуха! Пустите меня с моими гренадерами, и я покажу себя неприятелю без всяких ваших бумажек!» – и действительно показывал.

Правда, бесконечно уважая, боготворя императора, своего кумира, он в точности исполнял все его приказания. Наполеон думал, а Лефевр действовал. Он был ядром пушки; куда император направлял его, туда Лефевр устремлялся лавиной, с несокрушимой силой двигаясь вперед без отклонений и отступлений, и перед этой могучей энергией все отступало. Это он имел честь командовать в великой армии императорской пешей гвардией и представлял собой колосс, ставший во главе легиона гигантов.

Однако Лефевр был не только выдающимся воином, но и отменным мужем. Хотя его мундир и изменился, но для своей Катрин он остался все тем же, и орден Почетного легиона, украсивший его грудь, не изменил нежного биения его любящего сердца. При императорском дворе несколько потешались над супружеской верностью этой образцовой парочки, но Наполеон, желавший видеть в окружающих его лицах большую строгость нравов, поздравлял Лефевра и его жену с великолепным примером, который они дают семьям офицеров империи, примером, заметим, кстати, которому следовали очень слабо, в особенности же в семье Наполеона.

Тем не менее императору не раз приходилось делать Лефевру замечания по поводу манер и поведения Екатерины.

– Слушай-ка, – сказал он ему однажды, поднимаясь на цыпочки, чтобы взять за ухо гиганта Лефевра, который наклонялся, чтобы облегчить императору его излюбленную ласковую фамильярность, – постарайся внушить своей жене, чтобы она не поднимала юбок, когда входит к императрице; она делает это, словно ей приходится перепрыгивать через ров. Скажи ей, пожалуйста, кроме того, что ей следует отучиться от постоянного чертыхания по всякому поводу. Ты слушаешь, Лефевр?

– О, разумеется, ваше величество, – отвечал маршал, признавая справедливость замечаний императора, но в то же время сильно страдая от необходимости выслушивать их.

– Ну так вот: твоя жена постоянно готова схватиться с моими сестрами, в особенности с Элизой. Черт возьми! Мой дворец – не харчевня, как можно подумать, если послушаешь все эти женские крики и свары.

– Ваше величество! Госпожа Баччоки упрекает мою жену в низком происхождении, в патриотизме и республиканских взглядах. А ведь и мы с вами тоже республиканцы.

– Разумеется, – ответил Наполеон, улыбнувшись наивной доверчивости Лефевра, который, как и большинство старых солдат армии 1792 года, верил, что, повинуясь императору, он служит республике. Для всех этих преданных и наивных людей Наполеон являлся самой коронованной революцией. – Лефевр, мой старый солдат, – продолжал император, – сообщи своей жене, что я прошу ее в будущем избегать ссор с моими сестрами. Можешь передать ей также, что не особенно-то прилично похлопывать себя по ляжкам каждый раз, когда она хочет придать какому-либо утверждению больше убедительности.

– Ваше величество, я передам моей жене ваши замечания; обещаю вам, что она примет их к сведению.

– Если только сможет! – буркнул император. – Я не требую ничего невозможного. Привычки молодости держатся в нас очень упорно. – Он остановился в своем быстром хождении из угла в угол кабинета и сердито сказал: – Что за безумие – жениться сержантом! – Вдруг какая-то озабоченная тень скользнула по его лицу, и он прибавил: – Я сделал почти ту же ошибку, что и Лефевр. Он женился на прачке, а я… гм! Правда, против этого еще имеется противоядие в виде развода, но…

Словно желая прогнать неприятную мысль, он поспешно запустил пальцы в карман белого суконного жилета и вытащил оттуда красивую овальную черепаховую табакерку. Открыв ее, он засунул туда нос и обеими ноздрями втянул едкую пыль тертого табака. Такова была его манера нюхать табак.

Понюхав своего макуба (нюхательный табак особенного сорта из породы мартинникских табаков), Наполеон, словно приняв важное решение, обратился к Лефевру, который уже начал беспокоиться при виде того, как лоб императора морщится и меняются все его манеры, и сказал следующее:

– Твоей жене непременно нужно брать уроки у Деспрео, знаменитого учителя танцев. Только он один и хранит до сих пор прекрасные традиции элегантности и манер прежнего царствования.

Лефевр поклонился в знак повиновения и, выйдя от императора, первым делом поспешил вызвать знаменитого профессора Деспрео.

Что за тип был этот учитель танцев и хороших манер! Маленький, худой, проворный, грациозный, ступающий вприпрыжку, напудренный, надушенный, одетый в короткие панталоны при длинных чулках, он проскользнул ужасы террора на цыпочках, не получив ни одной раны и не пролив ни капли крови. Но как только окончились ужасы и удовольствия снова стали приотворять двери салонов, еще закутанных в креп траура, Деспрео стал незаменимым человеком, без которого нельзя было обойтись. Он выбивался из сил, чтобы восстановить утраченное искусство. Он был единственным авторитетом в вопросе традиционных любезностей, поклонов, сложных, как военный маневр, и в танцах, которые для молодых девиц воскрешали сказочные радости исчезнувшего земного рая былых времен.

Все дамы оспаривали и рвали друг у друга из рук Деспрео, и его пируэты, реверансы, расшаркивания и антраша гораздо больше содействовали искоренению воспоминаний о всеобщем равенстве по идее революции и возрождению обычаев и манер прежнего режима, чем все противореволюционные декреты термидорианцев и Директории.

Вот именно из-за визита Деспрео, назначенного на утро описываемого нами дня, жена маршала Лефевра, вернувшаяся накануне не очень поздно с вечера у императрицы Жозефины, и должна была подняться с постели и одеваться уже в десять часов утра.

Выйдя в салон, Екатерина застала профессора грации перед зеркалом, упражнявшимся в изысканных реверансах и строившим умильные рожи.

– А, вот и вы, господин Деспрео! Ну, как здоровье? – крикнула при виде его Екатерина, хватая его за руку, которую тот и не собирался протягивать, и с силой тряхнула ее в энергичном рукопожатии.

Деспрео покраснел и пришел в полное замешательство, так как рукопожатие жены маршала прервало его посреди второй фигуры большого реверанса, которым он хотел приветствовать ее. Он освободил свою руку от чистосердечного пожатия госпожи Сан-Жен и, оправляя слегка помятые кружева манжет, довольно-таки сухо ответил:

– Имею честь быть к услугам вашего высокопревосходительства!

– А, ну вот что, паренек! – сказала Екатерина, садясь на край стола. – Дело в следующем. Император находит, что при его дворе манеры прихрамывают. Он хочет вымуштровать нас. Понимаешь, чего он от нас хочет, сынок?

Деспрео, шокированный в самых святых своих чувствах, возмущенный фамильярностью Екатерины, ответил с большой едкостью:

– Его величество более чем прав, думая восстановить при своем дворе манеры и изящества просвещенных дворов. Я с преданностью и уважением готов исполнить его волю. Но не будете ли вы так любезны сообщить мне более определенно, что именно хотите вы изучить в искусстве светского обращения, чтобы удовлетворить его величество?

– Да вот в чем дело, братец: во вторник при дворе дают большой бал, придется танцевать гавот. Император хочет, чтобы мы все приняли участие в танцах. Ты же как будто кое-что смыслишь в этом, ну вот, научи-ка и меня танцевать гавот!

– Гавот – очень трудный танец. Тут требуются особые способности. Не ручаюсь, что я смогу посвятить вас в тайны этого танца, который особенно нравился супруге дофина, удостоившей меня неизреченным счастьем быть ее учителем танцев, – сказал Деспрео с лицемерной скромностью.

– Ну все-таки попробуем. О, если бы все дело было только в императоре, так я не очень-то заботилась бы обо всем этом: он не спрашивал, танцую ли я гавот, когда я стирала ему белье. Но этого очень хочет Лефевр, а всего, чего хочет Лефевр, хочу и я! Да, уж нечего сказать: Лефевр и я, мы словно два пальца на одной руке; нам ровным счетом наплевать – пусть над нами смеются те пустоголовые сорванцы, которые окружают принцесс; им смешно, что мы с Лефевром исполнили то, что они только обещают! Ну, паренек – в позицию! За гавот! Ну-ка, скажи, куда мне девать ноги? – И госпожа Сан-Жен подбоченилась и два раза топнула ногой об пол, словно собираясь переходить по данному сигналу в атаку.

Деспрео незаметно передернул плечами и испустил глубокий вздох. Этот аристократ-гаер приходил в отчаянье от грубости нравов и необходимости учить хорошим манерам и посвящать в тайны гавота былых прачек, ставших, благодаря победе демократии, влиятельными и чиновными дамами. Он нетерпеливо подошел к Екатерине, тихонько наклонил ее корпус вправо и спросил:

– Вы когда-нибудь танцевали прежде?

– Да, когда-то давно… В «Во-Гале».

– Не слыхал о таком, – ответил Деспрео, поджимая губы. – Ну а какой танец вы танцевали тогда? Курант, паванну, пасспье, трени, монако, менуэт?

– Нет, фрикасе. Я танцевала его с Лефевром в первый раз. Мы так и познакомились… и поженились.

Профессор изящных манер меланхолически покачал головой, как бы говоря: «Вот до чего я опустился! Кого мне приходится учить – мне, профессору танцев супруги дофина!» – и с выражением сосредоточенной скорби принялся учить Екатерину Сан-Жен составным фигурам благородного танца, восстановленного Наполеоном на придворных балах.

II

Екатерина изощрялась в постановке рук, в сгибании колен, в поклонах и мерных отдергиваниях ног согласно звучанию музыки, извлекаемой из пронзительной скрипки Деспрео, который наигрывал ариетту Паэзьелло, когда дверь стремительно распахнулась и показался Лефевр.

Он был в парадном, сплошь расшитом мундире. На голове у него была большая шляпа с перьями; на его груди сверкал бриллиантовыми искрами орден Большого Орла, а поверх маршальского мундира, расшитого золотом, шла широкая красная орденская лента.

Лефевр, казалось, был в крайне приподнятом состоянии духа.

– Вот так история! – закричал он, входя, словно пьяный, с конвульсивными подергиваниями, бросил шляпу оземь и закричал: – Да здравствует император! – и прижал к своей груди жену.

– Да в чем дело, говори бога ради! – сказала Екатерина.

Деспрео, прерывая легкое антраша, которому старался обучить свою непонятливую ученицу, подошел ближе и, сгибая в изящном реверансе колено, спросил:

– Господин маршал, уж не умер ли император?

Вместо ответа Лефевр наградил профессора танцев здоровым пинком ногой; последний пришелся тому в нижнюю часть спины и заставил совершить такой пируэт, который абсолютно не предусмотрен правилами искусства хореографии.

Кое-как оправившись от толчка, Деспрео снова склонился в изящном реверансе и сказал:

– Простите, господин маршал, я не расслышал, что вы изволили сказать.

– Да ну же, Лефевр, успокойся! Скажи же, что случилось? – воскликнула Екатерина. – Деспрео спрашивает тебя, уж не умер ли император. Ведь этого не может быть?

– Нет, этого не может быть! Император не умер, да он и не может умереть… Император никогда не умрет! Тут дело совсем в другом. Катрин, мы выступаем!

– А куда именно, муженек? То есть, простите, я хотела сказать господин маршал! – поправилась Екатерина, бросая иронический взгляд в сторону смущенного и удивленного Деспрео.

– Не знаю, куда именно мы отправляемся, но мы должны быть там во что бы то ни стало, и поживей! Мне кажется, мы двигаемся на Берлин.

– А далеко отсюда этот Берлин? – наивно спросила Екатерина, которая была не очень-то сильна в географии.

– Не знаю, далеко ли это, – ответил Лефевр, – но для императора ничто не может оказаться слишком далеким.

– А когда мы выступаем на Берлин?

– Завтра. Император очень торопится, эти пруссаки что-то очень уж зазнались. Император никогда ничего не делал им. В прежние времена они нападали на Францию вместе с австрийцами, англичанами, русскими, испанцами – словом, вместе со всем светом, но мы все это простили им. Это маленькое государство, в котором много образованных людей, кажется. Император их любит; он постоянно говорит об одном из них, которого зовут Гёте – это субъект, пишущий в газетах. Император говорит, что сделал бы его графом, если бы этот Гёте был французом, как он возвел в князья какого-то Корнеля, руанца, который, кажется, давно умер.

– Значит, император хочет потрепать пруссаков?

– Да. Он удивил нас всех, когда сказал, что это будет нелегко. Да эти пруссаки у нас и в счет не идут! Страна, которой и на карте-то не разглядишь. Император уверяет, что эта война принесет нам много славы. Ну, что же, в этом он понимает больше меня. Да и в конце концов, это его дело! Наше дело – драться за него; везде, где он нам укажет неприятеля, мы вступим в бой! Но мне все-таки кажется унизительным расточать сабельные удары такому маленькому народу, как эти пруссаки! Право же, мало славы победить такого незначительного противника!

– Простите, у пруссаков был Фридрих Великий, и они каждый год справляют праздник Росбаха! – вставил свое слово Деспрео, постаравшийся тем не менее отодвинуться подалее из боязни снова соприкоснуться с кончиком сапога маршала.

Лефевр пожал плечами.

– Росбах? Такого не помню, это из древней истории… Да и к тому же в те времена императора не существовало на свете. Ну а там, где он сражался, поражений не было.

– Что правда, то правда, – подтвердила Екатерина. – Что это за человек! Но, слушай-ка, Лефевр, могу я ехать с тобой?

– Если хочешь, до границы. Император берет с собой императрицу. Это – военная прогулка. Ах, Катрин, каким ударом грома среди безоблачного неба покажется эта война, разразившаяся вдруг! Однако займемся же нашим отъездом! Ты видела Анрио?

– Анрио ждет тебя, как ты приказал.

– Хорошо, я представлю его императору, быть может, эта война, объявленная так неожиданно, посодействует его повышению. Поди-ка, позови нашего Анрио!

Екатерина бросилась исполнять его распоряжение. Но Деспрео, стремившийся обратить на себя внимание, хотел упредить ее и стремительно направился к двери, опережая Екатерину; вдруг бешеный удар кончиком сапога снова отбросил его назад и голос Лефевра загремел:

– Провалишься ли ты наконец, гаер проклятый?

Деспрео вышел, почесывая нижнюю часть спины, проклиная солдатские нравы и в то же время сожалея от всей души о той счастливой эпохе, когда он посвящал супругу дофина во все элементы реверанса.

Екатерина появилась в сопровождении молодого сублейтенанта. Лефевр подбежал к нему и, резко взяв его за руку, сказал:

– Анрио! Большие новости! Объявлена война!

– А где придется сражаться?

– Господи, до чего молодость самонадеянна! Разве ты уверен, что тебе уж непременно придется сражаться? Я сначала должен поговорить с императором. Неужели ты думаешь, что любой человек может иметь честь дать себя убить за императора? Впрочем, я надеюсь, что тебе-то выпадет эта честь!

Анрио радостно воскликнул:

– Благодарю вас, крестный! Когда же вы думаете представить меня императору?

– Сию минуту. Сейчас назначен смотр императорской гвардии. Ты отправишься со мной, а жена, со своей стороны, попросит за тебя императрицу.

– Да, я сейчас же отправлюсь к Жозефине. Уж поверь, крошка Анрио, что ты отправишься в поход, обещаю тебе это!

Под окном раздался барабанный бой.

– Поспешим! – сказал Лефевр. – Император садится на коня, смотр сейчас начинается.

И он потащил за собой Анрио, тогда как Екатерина, подавая звонок за звонком, крича, толкая Лизу и двух других горничных, прибежавших на ее бурный призыв, торопилась одеться, чтобы отправиться к императрице.

Это происходило в сентябре 1806 года. Французская империя занимала две трети Европы. Наполеон, воссев на трон из трофеев и знамен, руководил народами и государями. Открывая сессию законодательной палаты, он мог без всякого преувеличения сказать: «Неаполитанский царствующий дом перестал царствовать. Он безвозвратно потерял корону, полуостров Италия объединился в единое государство. В качестве суверена, я гарантировал конституции различных частей ее. Мне приятно заявить здесь, что мой народ выполнил свой долг. Из глубины Моравии я непрестанно получал доказательства его любви и патриотического энтузиазма; эта любовь стала моей славой еще задолго до того, как стране удалось проявить вовсю свое богатство и славу!»

Но, достигнув такой высоты, славы и могущества, Наполеон не мог не поддаться тщеславному головокружению. Он имел неосторожность, безумие раздать королевства своим братьям вместо того, чтобы сделать союзников, помощников из всех этих микроскопических государей, которых он превратил в регентов, в вице-королей их собственных государств.

Жозеф Бонапарт стал королем Неаполя и обеих Сицилий. Людовик – голландским королем. Элиза получила герцогства Лукка и Пиомбино. Каролина, жена маршала Мюрата, стала великой герцогиней Берг. Паулина, вдова генерала Леклерка и вновь вышедшая замуж за принца Боргезе, стала герцогиней Гвастала. Но все сестры императора ссорились между собой, завидуя друг другу. Ни одна из них не довольствовалась подачкой, кинутой ей всемогущим братом.

Кампания 1806 года еще более увеличила соперничество и несогласие в среде императорской фамилии.

Война разразилась внезапно и неожиданно. Аустерлицкая победа, казалось, должна была бы побудить Пруссию к сохранению нейтралитета. Если она хотела броситься на западного колосса, то ей следовало бы обождать, пока она будет в союзе с Австрией, Россией, Англией, Швейцарией и обеими Сицилиями. Но в этом выступлении было какое-то безумие.

Проявленное Пруссией безрассудство явилось следствием крайнего шовинизма и самых опасных иллюзий. Ее публицисты, философы, учителя во главе с Фихте, – все кричали о войне и о походе на Францию. С непростительной самонадеянностью войска кричали о своей готовности к бою, о том, что они достаточно экипированы и совершенно непобедимы. Народ, опьяненный речами ораторов, увлеченный студентами, только и говорил, что о Фридрихе Великом, и во всех пивных немцы похвалялись, что они напомнят французам под стенами Парижа о Росбахе.

Пруссаки забывали, что их страна представляла собой равнину, куда Наполеон со своей наступательной тактикой мог легко проникнуть. Кроме того, французская армия уже находилась на половине пути и могла с поразительной быстротой ринуться на прусские войска, пока еще совершенно не организованные.

Но Пруссия совершенно обезумела. Народу вбили в голову, что дело шло о национальной войне. Повсюду были рассеяны патриотические брошюрки, и в этой кампании 1806 года Наполеон впервые натолкнулся не на войска, более или менее дисциплинированные и подчиняющиеся команде, а на целую нацию, поднявшуюся от мала до велика и твердо решившую не уступать своей земли иностранцам. Побежденная в 1806 году, как это было, в свою очередь, с Францией 1814 года, Пруссия проиграла все сражения, но не уронила своей чести.

Когда Екатерина спустилась в салон императрицы, то она застала весь двор в большом волнении. Новость об объявлении войны уже успела обежать всех, и каждый боязливо спрашивал себя, когда именно Наполеон предполагает назначить общее выступление. Придворные окружили императрицу и старались разузнать у нее о намерениях Наполеона.

– Но я сама ничего не знаю, – отвечала она, стараясь скрыть под улыбкой свое беспокойство, – его величество только уведомил, чтобы я собиралась. Я буду сопровождать его до Майнца.

– Мне это же сказал Лефевр, – промолвила Екатерина, – я тоже отправляюсь вместе с ним. О, я так рада, что буду снова среди солдат! О, ваше величество, сидя во дворце, тупеешь и глупеешь! Вот увидите, как сладко спится в походной кровати! Но когда это будет? Завтра? Сегодня вечером?

– Кто же может знать это? – ответила императрица, покачивая головой. – Вы сами отлично знаете, как действует император. Он готовит все быстро, тайно, заранее, словно собираясь выступить каждый день. Ни в чем не должно быть недостатка, все должны быть на местах. Благодаря этому он может в любой момент, когда захочет, объявить войну и пуститься в путь. Он предупредил меня, чтобы я собиралась, и я готова. Когда его величество даст сигнал, я спущусь с лестницы и сяду в карету рядом с ним, вот и все!

– Ну, мы-то привычны к этой внезапной тревоге барабана, – сказала Екатерина, – из-за таких пустяков нам не приходится смущаться. Я просто хотела узнать у вашего величества, изволили ли вы видеть сегодня утром императора и в хорошем ли он расположении духа?

– Вы собираетесь просить у него чего-нибудь, какой-нибудь милости?

– Да, ваше величество! У меня есть крестник, маленький Анрио, красивый юноша, которому уже двадцать один год. Он – сублейтенант и ему очень хотелось бы отправиться с Лефевром.

– Если это может доставить вам удовольствие, то скажите вашему протеже, что я беру его адъютантом к себе.

– Благодарю вас, ваше величество, но Анрио хочет заслужить отличия на поле сражения, а не в приемных. Ведь недаром же он крестник Лефевра.

– Ну, что же, пусть все-таки отправляется. Там мы постараемся предоставить ему возможность умереть, если ему уж так хочется этого.

– Ваше величество, вы слишком добры! – воскликнула Екатерина, восхищенная этим обещанием; наконец-то ее приемный сын, дитя Нейпперга и Бланш де Лавелин, заслужит себе славу и послужит императору!

Громкие крики, перемешанные с неистовым грохотом барабана и трубными звуками, заставили вскочить всю свиту Жозефины. Все подбежали к окнам.

Во дворе император делал смотр войскам гвардии. Около него находились генералы, которые должны были командовать великой армией: Лефевр, Бернадотт, Ней, Ланн, Даву, Ожеро и Сульт. Мортье, командовавший резервом в Вестфалии, и Мюрат, командовавший всей кавалерией, одни только и отсутствовали в этом сонме героев.

После тщательного осмотра солдат, как это всегда и делал Наполеон, он подошел к тамбурмажору гренадеров, стройному и рослому парню, который гордо заломил на затылок свою гигантскую меховую шапку с громадными перьями и держал наготове палочку, словно собираясь по первому знаку забить барабанную дробь.

– Как тебя зовут? – спросил Наполеон.

– Ла Виолетт, ваше величество! – ответил гигант приятным голосом.

– А где ты служил?

– Везде, ваше величество!

– Хорошо! – сказал император, который любил лаконичные и определенные ответы. – Ты знаешь Берлин?

– Нет, ваше величество!

– Хочешь идти туда?

– Пойду всюду, куда мой император захочет, чтобы я пошел!

– Хорошо, ла Виолетт, держи в исправности свои барабанные палочки. Через месяц ты первым войдешь с высоко поднятой палочкой в столицу прусского короля! Кстати, сколько в тебе роста? – резво спросил Наполеон, с удивлением поглядывая на бывшего субмаркитанта, который, разумеется, еще подрос с тех пор, как превратился в тамбурмажора гренадеров.

– Ваше величество, во мне пять футов одиннадцать дюймов.

– Ты высок, словно тополь!

– А вы, мой император, вы велики, как мир! – возразил ла Виолетт, чуть не помешавшийся от радости, что говорит с Наполеоном, и не будучи более в силах сдерживать свой энтузиазм.

Наполеон улыбнулся от этого комплимента и, наклонившись к Лефевру, сказал ему:

– Напомни мне при случае об этом тамбурмажоре, маршал!

Лефевр поклонился в ответ.

Император продолжал свой осмотр; потом по сигналу, данному маршалом, все барабаны забили, все трубы загремели, и гренадеры, которым суждено было стать эпической фалангой Иены, Эйлау, Фридланда, а также и Ватерлоо, стройной колонной пошли мимо своего земного бога, который равнодушно, заложив руки в карманы своего серого редингота, посматривал на них. А когда палочка ла Виолетта опустилась, чтобы прекратить барабанный бой и трубный звук, то из этого леса человеческих тел, прямых и кряжистых, словно дубы, из которых многим суждено было остаться в Пруссии, куда их гнал жестокий дровосек-император, вырвался единодушный крик:

– Да здравствует император!

Наполеон обернулся к Лефевру и сказал ему полным удовлетворения шепотом:

– Мне кажется, что прусский король не замедлит раскаяться в своем вызове. С подобными парнями я в случае нужды не побоялся бы объявить войну самому Богу, хотя бы на защиту встали все легионы ангелов под командой святых Михаила и Георгия. Маршал, ступай попрощайся со своей женой – мы выступаем сегодня ночью!

III

В центре Парижа, на улице Бург-л'Аббэ, где живут преимущественно рабочие, теснящиеся семьями в маленьких комнатах, и которая в силу своей темноты и непрестанной сырости производит крайне мрачное впечатление, в тот самый день, когда император Наполеон делал смотр войскам гвардии во дворе Сен-Клу, при наступлении ночи можно было видеть семь или восемь человек, скользивших вдоль стены. Затем эта компания осторожно завернула в коридор, едва освещаемый коптившим фонариком, и проникла во двор дома, где находился сарай, по внешнему виду напоминавший столярную мастерскую. Эти таинственные тени одна за другой исчезли в сарае, большие двери которого бесшумно открывались и закрывались.

Около восьми часов там собралось двенадцать человек; посредине большого сарая стоял единственный стул около маленького столика, освещенного парой свечей. Присутствовавшие переговаривались вполголоса; время от времени все замолкали, прислушиваясь к доносившимся с улицы шумам, при этом кое-кто из них даже подходил к дверям и прикладывал ухо к дверным щелям.

Вдруг в этом полном сдержанного шепота полумолчании послышался голос.

– Граждане, – заговорил молодой человек в мундире старшего врача армии, – товарища, о прибытии которого нас уведомили и который непременно явится здесь, пока еще нет среди нас, но, если хотите, мы все-таки можем открыть заседание. Нам нужно прочесть протоколы прошлого заседания, заслушать рапорты.

– Да, да, начнем сейчас же. Открой заседание, Марсель! – заметил один из присутствующих, который, казалось, выражал желание всех.

Марсель, полковой лекарь, которого мы видели в бою при Жемапе, подошел к столу, два раза слегка ударил бумажным ножом по нему и важно сказал:

– Филадельфийцы, заседание открыто!

Все подошли ближе. Из-под распахнувшихся пальто можно было разглядеть несколько офицерских мундиров.

Марсель окинул аудиторию взглядом и сказал:

– Филадельфийцы, я приступаю к перекличке…

Затем, взяв лист бумаги, он быстро прочел следующие фамилии: Флоран Гюйо, Рикор, Гарио, Делавен, Бодемон, Бурно, Жакмон, Рикар, Льебо, Жендр, Лемарк, Пуальпрэ, Ригомар, Базэн, Демайо, Лювеньи и Марсель.

– Здесь! – поочередно отзывались присутствовавшие на перекличке.

Затем Марсель взял другой лист бумаги и прочел: «Протокол заседания первой среды августа 1806 года».

Во время чтения протокола кинем более подробный взгляд на лица, собравшиеся в сарае в глубине двора одного из домов улицы Бург-л'Аббэ с какой-то очень серьезной целью, если судить по тем мерам предосторожности, которые принимались ими, чтобы пробраться в это уединенное место.

Этот сарай был местом собраний филадельфийцев. Это тайное общество было основано полковником Жозефом Удэ, носившим прозвище Филопомен. Вообще, большинство из заговорщиков присваивали себе имена, взятые из древней истории; например, некоторые из них назывались Катоном, Спартаком, Фемистоклом и т. п. С 18 брюмера филадельфийцы поставили своей задачей сначала ниспровержение института консульства, а потом – империи. Большинство из заговорщиков были республиканцами, но вскоре в общество ухитрились проникнуть также и эмигранты, роялисты и агенты Англии.

Для достижения своей цели филадельфийцы намеревались убить Наполеона.

Зерно общества возникло в департаменте Юра под первоначальным названием «альянс». Своих приверженцев оно набирало по преимуществу в армии. Одними из наиболее деятельных членов его были, между прочим, печальной памяти Моро, который после достославной службы Франции и бессмертного отступления из Германии позорно погиб при Дрездене во вражеских рядах, и предатель Пишегрю.

Построенное по образу масонских лож, общество филадельфийцев (оно получило свое название от группы, основанной в штате Филадельфия, в Америке) имело разветвления в Англии, Америке, России и Италии. Позднее оно слилось с другими тайными группами, почти сплошь военными: с Микелэ из Верхних Пиренеев, Барбэ из Альп, Бандолье департамента Франш-Контэ, Голубыми Братьями и т. д.

Официальной программой филадельфийцев были взаимопомощь, дружеское общение, взаимная поддержка. Конечная цель тайного общества – убийство императора – была известна только высшим членам. Филадельфийцы были разделены на три степени. Только высшая степень давала знание великой тайны. Члены первой и второй степеней не знали мастеров третьей. Высший мастер, называвшийся цензором, избирался из числа двадцати пяти кандидатов, список которых по очереди предлагался всем трем степеням, начиная с низшей. Первая и вторая степени вычеркивали из числа кандидатов по десять имен. Из числа оставшихся пяти третьей степенью избирался цензор. Единственное условие, которому непременно должен быть удовлетворять цензор, это быть военным.

Эмблемой филадельфийцев служила звезда, похожая на эмблему позднее учрежденного ордена Почетного легиона.

Филадельфийцы настолько тщательно соблюдали все предосторожности, что вплоть до того времени, когда мы застаем заговорщиков собравшимися в сарае на улице Бург-л'Аббэ, полиция Фушэ и Дюбуа не могла схватить ни одного из членов этой широко разветвленной организации, ветви которой коренились почти во всех полках империи.

Полковнику Удэ, или Филопомену, было тридцать лет. Это был изящный и любезный кавалер. Обладая красивым лицом и приятными манерами, он постоянно вертелся около женщин, делая вид, будто не интересуется ничем, кроме успеха среди них. Но под маской опасного донжуана Удэ сумел затаить как пламенную ненависть к Наполеону, так и холодную расчетливость заговорщика. В день заседания, на которое мы пригласили присутствовать читателя, его не было в Париже. Приказ императора заставил его отправиться в Безансон, где стоял его полк, так как война была неизбежной и предполагалось сосредоточить в Франконии войска.

Членами собравшихся в сарае филадельфийцев «высшей степени» были по преимуществу все старые республиканцы. Двух из них мы уже встречали раньше – эго Марсель и маркиз де Лювиньи.

Во время республиканских и консульских войн Марсель продолжал оставаться все тем же философом-космополитом. Он проклинал войны и возлагал ответственность за них на полях сражения на императора. Мечтая о всеобщей республике, основанной на братстве и мире, в которой, сложив руки, люди встречались бы только для обмена продуктами труда и для веселых праздников, Марсель одним из первых вошел в общество филадельфийцев. Он стал секретарем общества и носил имя Аристотель.

Другим знакомым нам сочленом был здоровенный, коренастый парень с энергичным лицом, рассеченным длинным шрамом. Все его манеры изобличали в нем человека не слова, а дела. Это был маркиз де Лювиньи, муж той самой жирной авантюристки-помещицы, матери Ренэ, от интимности которой, ставшей чересчур тяжелой, граф Сюржэр сбежал в Кобленц. Будучи пламенным роялистом, маркиз де Лювеньи после вандейских войн был шуаном в Бретании и Нормандии. Он чуть-чуть не попался вместе с Кадуалем и Фроттэ и спасался бегством в Англию, только каким-то чудом. Вернувшись после амнистии во Францию, он замешался в дело адской машины (как назвали потом заговор против Наполеона, которого Кадуаль хотел взорвать при помощи адской машины) и вступил в число членов общества филадельфийцев во имя непримиримой ненависти, которую питал к Наполеону. Будучи тайным агентом Бурбонов, маркиз де Лювеньи с большой ловкостью и осторожностью защищал в этом республиканском сообществе роялистские интересы.

Люди, пустившиеся в это ужасное предприятие, в конечной цели его видели только в случае успеха ниспровержение империи и восстановление республики. Но старый начальник шуанов, более дальновидный, говорил себе, что смерть Наполеона могла принести пользу только Бурбонам, и, изо всех сил поддерживая проекты своих республиканских друзей, с радостью думал, что в случае если филадельфийцы восторжествуют, то образом правления во Франции станет не республика, а реставрация монархии, потому что со смертью великого военного гения страна будет отдана во власть иностранцам, побеждена, обезоружена, лишена покровов былой славы.

Когда протокол был прочтен и утвержден без возражений, Марсель доложил собравшимся о поступившей корреспонденции.

– Со всех концов, – сказал он, – поступило очень много интересных сведений. Во многих полках, которые до сего времени считались восторженными приверженцами императора, удалось завербовать новых членов. Повсюду работают бродильные элементы. Матери семейств, испуганные рекрутчиной, которая ежегодно отнимала у них детей, влияли на мужей, уговаривая их вступать в ряды филадельфийцев. Угнетенность печати и насильственное молчание парламента содействовали успеху тайной пропаганды. Страна созрела для независимости; теперь надо лишь ждать какого-нибудь события, благоприятного случая, чтобы поднять восстание, и вождя вроде Вашингтона, чтобы обеспечить ему победу.

Присутствовавшие разразились сдержанными аплодисментами, так как боялись привлечь внимание соседей, среди которых могли оказаться агенты полицейского префекта Дюбуа. В этот момент дверь сарая распахнулась, и на пороге показался еще не старый мужчина, носивший, согласно кокетливой моде прежнего царствования, напудренный парик и одетый в длинный, плотно обхватывавший талию и застегнутый на все пуговицы серый редингот; в руке у него была тросточка с набалдашником в виде золотого яблока.

– Граждане, – сказал Марсель, указывая на новоприбывшего, – позвольте представить вам товарища Леонида, рекомендованного нам нашим начальником Филопоменом. Быть может, именно ему-то и суждено стать Вашингтоном Франции! Сейчас он доложит вам, достаточно ли удобен настоящий момент, чтобы покончить с тираном!

– Никогда еще не было более удобного момента! – воскликнул новоприбывший. – И скажу вам, товарищи, почему: война объявлена!

– Подойдите ближе, товарищ Леонид, и благоволите ознакомить филадельфийцев с вашим планом, – сказал Марсель, уступая новоприбывшему единственный стул, украшавший место собрания комитета улицы Бург-л'Аббэ.

IV

Леонид сдержанным голосом вкратце изложил верховному комитету свой проект. Он начал со страстного выпада против Наполеона, упрекал его в безграничном честолюбии, в жадности к завоеваниям, в корсиканском происхождении, в диктаторских замашках; он не мог отрицать его организаторского гения или оспаривать военные таланты Наполеона, но не мог не указать на то, что Бонапарт возвысился за счет генералов Моро, Массены, Бернадотта. Продолжая свою обвинительную речь, Леонид перебрал все инсинуации, обвинения и сплетни, которыми позднее роялистские писатели воспользовались для своих памфлетов против Наполеона, а затем объявил, что момент благоприятствует, что пора уже низвергнуть тирана и вернуть Франции свободу. Случай представлялся: надо ухватиться за него; совсем ни к чему рисковать покушением на убийство, которое могло и не удастся. Убийство нужно оставить в качестве последнего и крайнего средства. К нему можно прибегнуть только в том случае, если под рукой не будет других способов. А в настоящий момент имелся такой способ. Вновь объявлена война. Во главе громадной армии Наполеон устремится в болотистые равнины Вестфалии, Ганновера, Бранденбурга и может остаться там навсегда. На самом деле вовсе не требуется, чтобы он фактически исчез в какой-либо торфяной яме Пруссии – надо только, чтобы в Париже его считали пропавшим в этой дальней кампании. Новости оттуда будут очень редкими, они долго идут; прежде чем ошибка будет разоблачена и новость о смерти императора опровергнута, революция разыграется.

– Да, – продолжал Леонид таким громким голосом, что присутствовавшие даже испугались, как бы его голос не обратил внимания любопытствующих соседей или шнырявших повсюду агентов тайной полиции. – Да! Вовсе не требуется, чтобы Наполеон фактически умер – достаточно, если весть о его смерти обежит всю Францию. А как только повсеместно заговорят: «Император умер», так во всеобщем смятении империя распадется сама собой. Разве же это не колосс на глиняных ногах?

– Браво, гражданин Леонид! – сказал один из членов комитета. – Значит, вы хотите использовать отсутствие императора, чтобы распространить ложное известие о его смерти? Но какую же пользу для нашего дела вы собираетесь извлечь из того смятения, той анархии, которая явится следствием этой вести?

– Все предусмотрено, – спокойно ответил Леонид. – Сенат издаст декрет, которым вашему покорнейшему слуге будет вручено командование парижской армией. Генералу Массену будет поручено командование войсками, двинутыми против неприятеля. Другим декретом будет восстановлена национальная гвардия, главнокомандующим которой будет назначен генерал Лафайет.

– А что вы наметили для внутреннего управления страной?

– Заготовлено сенатское решение, назначающее состав временного правительства…

– Из кого будет состоять это временное правительство? – спросил Марсель. – Можете вы назвать нам имена?

– Не вижу причин скрывать от вас их. Это будут граждане Гара, Дестю де Траси, сенатор Ламбрех, генерал Моро и член бывшей Директории Карно. Председательствовать в этом комитете будет временный президент из военных.

– А кто этот президент? – нетерпеливо спросили многие из присутствующих, интересуясь именем истинного вожака, души этой организации.

– Этим президентом буду я.

– Отлично! – сказал маркиз де Лювеньи. – Ну а скажите, ваше правительство будет по характеру республиканским?

– А какой же другой образ правления возможен в нашей стране? – ответил Леонид, сурово глядя на маркиза.

Роялистский агент смолчал из боязни возбудить подозрения.

– За нас будут народ и армия, – продолжал Леонид. – Мы отменим рекрутский набор и объявим мир всей Европе. Никаких войн! Никаких военных повинностей! Французы смогут в мире вкушать плоды своей славы и благодетельного союза со всем человечеством! Вот что мы предложим народам. Освобожденный от тирана, народ снова восстановит республику, водрузит на прежнее место повергнутую статую Свободы!

Присутствующие ответили аплодисментами на эту программу, и руки близстоящих протянулись к Леониду с поздравлениями.

Но тут Марсель, который отчасти руководил прениями, вмешался и сказал:

– Граждане, вы выслушали это ясное, блестящее и практическое изложение плана, созданного нашим товарищем Леонидом с одобрения цензора Филопомена. Согласны ли вы принять этот план?

– Да, да! – закричало большинство.

– Теперь только остается назначить число и день приведения его в исполнение!

– Простите, но только я один должен знать это число и день, – вмешался Леонид, – необходимо, чтобы оно сохранялось в абсолютной тайне. В решительный момент я извещу вас. Согласны?

– Да, да! Смерть тирану! Долой императора! – раздались возгласы заговорщиков, захваченных энергией и властью их нового начальника.

– Друзья мои, я рассчитываю на вас так же, как вы можете рассчитывать на меня, – продолжал Леонид. – Теперь, прежде чем мы расстанемся, я должен поблагодарить вас за лестный прием, который вам было угодно оказать мне согласно рекомендации моего товарища, полковника Удэ. А затем мне предстоит еще кое-что. Я назвал вам имена всех членов временного правительства, за исключением одного… это – моего собственного. Я должен назвать вам и его тоже.

Воцарилось мертвое молчание; все с громадным любопытством ждали имени того смелого заговорщика, который собирался, распространив внезапно известие о смерти императора, овладеть властью и вынудить армию к повиновению.

– Филадельфийцы! – сказал Леонид с отважной простотой. – Я родился в Доле 28 января 1754 года; таким образом мне уже пятьдесят два года; солдатом я стал с шестнадцати лет. Я командовал франконским отрядом на празднике федерации. Я был губернатором Безансона. В Италии я стал бригадным генералом, где служил под началом моих друзей, Шампьонэ и Массены. Я всегда защищал отечество и любил свободу. Меня зовут…

В этот момент раздался бешеный стук в дверь сарая, и на заседание комитета ворвался гусарский квартирмейстер, очень тоненький, изящный и кокетливо одетый, который, задыхаясь, крикнул:

– Скорей! Скорей! Прочь отсюда, товарищи!

– Что случилось, Ренэ? – поспешно спросил Марсель, подбегая к квартирмейстеру, бывшему не кем иным, как Ренэ, Красавчиком Сержантом батальона Майен-э-Луар, верным и неразлучным спутником полкового лекаря.

– Случилось то, что вы попались! Если вы останетесь здесь еще хоть на секунду – вас арестуют! Агенты Дюбуа следуют за мной по пятам…

Марсель немедленно кинулся на середину помещения и, открыв люк, обратился к заговорщикам:

– Товарищи, скроемся этим ходом. Мы попадем в погреб друга, сообщника, а оттуда мы сможем пробраться в соседний дом, выходящий на другую улицу. В дорогу! Тирану недолго еще осталось травить нас своими сбирами. Да здравствует республика!

– Смерть тирану! Долой императора! – ответили филадельфийцы.

Марсель придерживал крышку и все собравшиеся по очереди спускались туда.

Ренэ хотел обождать, пока Марсель, в свою очередь, исчезнет в дыре, но гот сделал ему знак, приказывавший проходить дальше, и, указывая на Леонида, сказал:

– Проходите! Я после вас.

– Ни в коем случае, – отозвался тот. – Я являюсь здесь капитаном потерпевшего крушение судна. Я должен уйти последним.

Марсель жестом выразил покорность и поставил ногу на ступеньку лестницы. Но, начав спускаться, он поднял голову и спросил:

– Простите, вас перебили как раз в тот момент, когда вы собирались назвать ваше имя. Быть может, вы все-таки скажете мне его… хотя бы для занесения в протокол этого заседания?

– Совершенно правильно, – ответил Леонид и, спускаясь, в свою очередь, в темное отверстие хода сзади Марселя, он назвал себя: – Генерал Мале!

Затем он опустил за собой крышку.

Было самое время. В дверь сарая, служившего помещением для заседания комитета улицы Бург-л'Аббэ, раздался бешеный стук ружейных прикладов, и наконец агенты префекта Дюбуа осторожно вошли в опустевший зал, тогда как филадельфийцы, добравшись до соседнего дома, рассеялись во все стороны, откладывая таким образом на неопределенное время выполнение проекта, за которое генерал Мале взялся гораздо позже, в момент отступления из России, 10 (22) октября 1812 года.

V

Война началась. Наполеон с такой осторожностью и осмотрительностью готовился к первой встрече с врагом, как будто от этого зависело спасение Франции.

Наоборот, пруссаки с непростительной самонадеянностью положились на свою прежнюю военную репутацию, полную воспоминаний о Фридрихе Великом. Шовинистские публицисты вроде Генца раздували воинский задор граждан, а военные обманывали страну, уверяя, хоть и в других выражениях, но с той же кичливостью, как и французский маршал Лебеф спустя шестьдесят четыре года, будто у прусских войск не только нет ни в чем недостатка, но даже на гетрах гренадеров не найдется ни одной оторванной пуговицы. Пруссия, предводительствуемая старыми, выжившими из ума генералами, вроде герцога Брауншвейгского, Блюхера и Моллендорфа, стала, казалось, жертвой безумия и неосторожности.

5 октября 1806 года в Эрфурте был созван военный совет под председательством короля Фридриха Вильгельма. Герцог Брауншвейгский, князь Гогенлоэ, маршал Моллендор, министры, масса генералов, из которых состоял совет, заседали целых два дня.

Очень легко выигрывать сражения задним числом и исправлять план кампаний после его выполнения на деле – тогда можно легко избежать ошибок. Но и не впадая в этот обычный способ критики совершенных деяний, не аргументируя сообразно с результатом, все-таки нельзя не признать, что пруссаки с самого начала военной кампании совершили громадную ошибку.

Им следовало избежать немедленного столкновения с войсками Наполеона, имевшего в своем распоряжении южно-германские полки, им надо было сначала отступить, противопоставить французам труднопроходимые болотистые равнины, заманить к северу и там соединиться с русской армией, которая, благодаря своей отдаленности, не могла явиться на поле сражения ранее чем через два-три месяца. Некоторые из членов совета и подавали разумный совет в этом смысле, но королева Луиза, присутствовавшая на заседаниях, была в этом случае дурным гением Пруссии, как позднее другая государыня своими советами навлекла раздор на Францию.

Королева шептала супругу на ухо о том, что постыдно отступать перед французами, которым еще не приходилось иметь дело с первой армией в мире, с победителями при Росбахе. Что скажет народ, столь воодушевленный, экзальтированный, кричащий на всех площадях: «На Париж! На Париж!» А тут еще студенты, каждый вечер электризовавшие атмосферу пивных своими воинственными речами, произносимыми между обильными возлияниями богу Гамбринусу! И философы во главе с Фихте тоже совались сюда, так что в лабораториях и пинакотеках только и мечтали о том, как бы истребить французскую армию и отобрать древнюю немецкую область Лотарингию. Надо было грудью выступить на врага; первая победа откроет прусской армии дорогу на Париж! И королева Луиза заявила своему супругу:

– Вы колеблетесь, ваше величество? Народ, пожалуй, подумает, что вы просто трусите.

Слабый и нерешительный король Фридрих Вильгельм, который склонен был приостановить враждебные действия и вступить в переговоры о мире, поддался на подзуживания королевы Луизы. Впрочем, эта женщина явилась на эрфуртском совете просто выразительницей экзальтированных голов, формулируя взгляды всей расфантазировавшейся нации.

Таким образом было решено двинуться вперед. В оскорбительной и вызывающей ноте Пруссия потребовала от Франции, чтобы та немедленно убрала свою армию с правого берега Рейна. Крайний срок тому был назначен на 8 октября 1806 года.

Эту ноту передал императору Наполеону генерал-майор Бертье.

– Отлично, – холодно ответил ему Наполеон, – мы будем в назначенный срок на свидании, которого желает прусский король. Восьмого октября мы будем не во Франции, а в Саксонии!

Наполеон сейчас же обратился к армии со следующей прокламацией: «Солдаты! Уже готов был приказ, которым вы отзывались обратно во Францию. Вас ждали триумфальные торжества! Но из Берлина послышались воинственные кличи. Тот же самый дух самонадеянности, который четырнадцать лет тому назад завел пруссаков в долины Шампании, по-прежнему царит в умах членов их военного совета. Если в настоящее время они и не собираются срыть Париж до основания, зато мечтают о срочной эвакуации, которую мы должны предпринять при виде их армии! Среди вас не найдется ни одного, кто захотел бы вернуться во Францию другим путем, кроме пути славы. Мы должны вернуться на родину не иначе, как через триумфальные арки. Так горе же тем, которые вызывают нас на военные действия! Пусть пруссаки понесут ту же участь, которая уже постигла их четырнадцать лет тому назад!»

На следующий день после восьмого октября армия тремя колоннами вступила в Саксонию, и Мюрату во главе кавалерии пришлось обменяться с неприятелем первыми сабельными ударами. Это было сражение при Шлейце. Прусскому генералу Туаенцину пришлось иметь дело с 27-м легкопехотным полком под командой генерала Мэзона и с 94-м и 95-м линейными дивизионами Друэ. Мюрат с четырьмя гусарскими и пятью стрелковыми полками лично вмешался в сражение и обеспечил таким образом первую победу. Второе сражение произошло в десяти лье оттуда, у Заальфельда. В этом сражении был убит принц Людовик, и маршал Ланн двинулся на Иену.

Пруссаков охватила страшная паника. Улицы маленького университетского городка были переполнены беглецами. Мост через Заалу был совершенно загроможден фургонами, повозками с ранеными, багажом и провиантом. Отступление продолжалось вплоть до Веймара. 13 октября Наполеон был под Иеной. Он отдал следующий приказ: «Сульт и Ней должны подойти к Иене самое позднее ночью. Мюрат стянет свою кавалерию за Иеной, а Бернадотт будет ждать между Иеной и Наумбургом, в Дорнбурге, где был мост через Заалу». В Наумбурге была главная квартира маршала Даву, которому было поручено следить за армией принца Гогенлоэ.

Около Иены имеется холм, господствующий над городом. Там Наполеон разбил лагерь вместе с Ланном и гвардией. В центре квадрата, заполненного четырьмя тысячами человек, Наполеон раскинул свою палатку. С тех пор этот курган получил прозвище Наполеонсберг (то есть гора Наполеона).

Затем с поразительной энергией занялся установкой артиллерийских орудий и подъемом их по трудным путям. С факелом в руке он лично распоряжался инженерными работами по прорытию скалы для обеспечения свободного пути пушкам. Разбитый усталостью, он не пожелал отдохнуть до тех пор, пока не увидел, как были установлены первые пушки. Он приказал принести себе стул и уселся на него верхом около бивуачных огней, опираясь обеими руками на спинку. В таком положении он заснул посреди полного священного трепета кружка солдат и офицеров.

Победа, паря над великой армией на невидимых крыльях, покровительствовала сну великого солдата. Когда он снова открыл глаза, то увидел, что всю долину застилает густой туман. В сопровождении солдат с факелами Наполеон обошел войска. Он воодушевил их своей энергией и огнем речей. Надо было разбить пруссаков, разобщить их с русскими, и наступал день, когда вновь должны были ожить чудеса Аустерлица! Раздались крики: «Да здравствует император», и Ланну был дан сигнал к атаке.

День 14 октября 1806 года ознаменовался двойной победой: при Иене и Ауэрштадте. У Иены, где лично командовал Наполеон, победа чуть-чуть не стала сомнительной из-за маршала Нея, который неосторожно увлекся. У Ауэрштадта, где Даву не получил подкрепления от Бернадотта, завидовавшего ему и буквально придерживавшегося приказа Наполеона оставаться на позиции у Дорнбурга, пруссаки на момент вообразили, что им удалось уничтожить весь третий корпус, но дивизии Фриана и Морана решили победу. Герцог Брауншвейгский был убит наповал, маршал Моллендорф – опасно ранен.

Двойное и достославное сражение 14 октября уничтожило прусскую армию. Разгром ее не поддается описанию. Кавалерия Мюрата преследовала сабельными ударами беглецов вплоть до самого Веймара. Если бы не бездеятельность Бернадотта, то в Пруссии не осталось бы ни единого солдата на другой день после этих двух сражений, где маршал Даву сравнялся с Наполеоном и разделил его славу.

Вечером после сражения Наполеон обошел часть поля битвы. Он задумчиво осмотрел трупы, нагроможденные около рощицы, откуда стреляла прусская артиллерия. Его поразил номер полка.

– Из тридцать второго! – воскликнул он. – И опять из тридцать второго! Сколько их уже пало в Италии, в Египте, в Германии, везде… О, храбрецы! – взволнованным голосом сказал он Раппу, своему флигель-адъютанту. – Каким чудом еще остались люди в этом непобедимом полку! – И император, остановившись, снял шляпу, пустив лошадь шагом, отдавая таким образом последнюю почесть храбрецам 32-й полубригады, солдатам Аркольского моста и Маренго, а затем продолжал свой обход.

При въезде в деревню Ауэрштадт находилась маленькая ферма, около которой по всем признакам разыгралось жаркое дело, если судить по количеству трупов, разбросанных повсюду, и по количеству ломаного оружия, усеявшего весь лужок и садик у фермы. Перед дверью риги, тщательно запертой, император заметил силуэт какого-то худого великана, который, казалось, стоял на часах. Под мышкой этот великан держал длинную палку.

VI

Наполеон пришпорил лошадь и, подскакав к странному часовому, спросил:

– Какого черта ты здесь делаешь, тамбурмажор?

Тамбурмажор, вытягиваясь во весь свой рост, взял палку, искусно повертел ею в воздухе, подбросил кверху, подхватил на лету и, взяв ее к плечу, словно солдат, отдающий честь ружьем генералу, ответил:

– Ваше величество, я жду подкрепления!

– Ба! Да я тебя узнаю! Ты – тамбурмажор моих гренадеров и зовут тебя ла Виолетт?

– Да, ваше величество, это я самый! Я нахожусь в пути на Берлин, как вы, ваше величество, изволили приказать.

– Хорошо, успокойся, мы идем на Берлин, братец! Теперь дорога открыта, – улыбаясь, ответил император. – Но о каком подкреплении ты говоришь?

– Ваше величество, не могу же я один увести с собой всех моих пленников.

– Твоих пленников? Каких пленников? – спросил заинтересованный Наполеон.

– Да тех самых, которых я взял в плен. Они там, в риге. Я запер дверь и жду.

– Ты захватил пруссаков в плен? Ты?

– Да, ваше величество, целый эскадрон! Я был тут неподалеку с моими барабанщиками. Тут я и увидал спешившихся красных драгунов, которые удирали во все лопатки. Я и предложил им сдаться. Они послушались. Подумали, наверное, что за мной идет целый полк, вот и сдались. Тогда я запер их там. Вот как это все произошло, ваше величество!

Один из офицеров свиты во время разговора императора с тамбурмажором прошел в ригу, а затем, явившись обратно, доложил Наполеону, что тамбурмажор говорит сущую правду: шестьдесят красных драгунов, бросив оружие, сдались на милость победителя, прося оставить им жизнь.

Наполеон, восседая на лошади, приходился почти на уровне лба ла Виолетта.

– Подойди-ка сюда, – сказал он ему тоном, доказывавшим великолепнейшее расположение духа, схватил ла Виолетта за ухо и больно оттрепал его.

Ла Виолетт сдержал крик боли: очевидно, император был чертовски доволен, раз трепал его за ухо с такой силой!

– А, так ты, какой-то там тамбурмажор, позволяешь себе брать военнопленных?.. Ну ладно же, погоди! Я тебя проучу за это! – Император возвысил голос и крикнул: – Рапп, подойдите сюда!

Рапп подъехал. Наполеон быстро отцепил с его груди крест Почетного легиона и, протягивая остолбеневшему ла Виолетту, сказал ему:

– Тамбурмажор ла Виолетт, ты – герой. Отныне ты будешь носить знак своего геройства. Рапп, прикажите направить этих пленников в Иену! – И, не дожидаясь выражений благодарности новопожалованного дворянина, остолбеневшего от неожиданности, Наполеон пришпорил лошадь и галопом помчался заканчивать осмотр поля битвы.

Ла Виолетт, опершись обеими руками на палку, задумчиво рассматривал крест, сверкавший на его груди. Он пробормотал глубоко взволнованным голосом:

– Так, значит, я не трус, а герой? Это я-то? Ну, полно! Однако это сказал сам император… – Он прибавил, энергично размахивая палкой: – Однако это так. Теперь остается только доказать императору, что он не ошибся. О, когда же я буду иметь честь разбить себе череп за него? – И ла Виолетт, отчаянно размахивая палкой, словно командуя целой армией невидимых барабанщиков, добежал до своего лагеря с криком: – Господи! Да где бы мне найти еще пруссаков, чтобы разнести их вдребезги?

Войдя в главную квартиру, Наполеон приказал Раппу сейчас же позвать маршала Лефевра, а затем, сделав знак своим секретарям, которые, положив возле себя портфели, готовились писать, принялся быстро диктовать им. По своему обыкновению, Наполеон все время расхаживал взад и вперед по комнате, останавливаясь лишь для того, чтобы взять щепотку нюхательного табака из черепаховой табакерки.

– Пишите, – обратился император к первому секретарю: – «Корпус маршала Даву произвел чудеса. Картечная пуля снесла шапку с головы маршала, задела волосы и пробила в нескольких местах его платье. Маршал Даву выказал необыкновенную храбрость и стойкость характера – необходимые качества для военного человека. Маршалу помогали генералы: Гудэн, Фриан, Моран и Дельтан, начальник главного штаба. Результаты этой битвы следующие: от тридцати до сорока тысяч пленников, триста пушек, отобранных у неприятеля, и большие запасы провианта, которые перешли в наши руки. В жалких остатках неприятельской армии царят чрезвычайное смятение и беспорядок».

Наполеон остановился. Он сам не в состоянии был писать, так как его рука не могла угнаться за полетом мысли. На бумаге получалась масса каких-то иероглифов, которые он даже сам не мог разобрать. Писать под диктовку императора тоже было делом нелегким, но его секретари Буррьен, Фэн и Менневаль привыкли к этому тяжелому труду и успевали записывать лихорадочные импровизации Наполеона.

Император понимал, как трудно следить за его речью, и потому по окончании каждого приказа делал перерыв, который давал возможность его секретарям привести в больший порядок набросанные ими буквы.

– То, что я сейчас продиктовал, пойдет в великую армию в виде пятого бюллетеня, – проговорил Наполеон, обращаясь к секретарям. – Теперь пишите вы, – приказал он второму секретарю, – я продиктую вам сообщение для газет! – прибавил император саркастическим тоном.

Он снова зашагал взад и вперед по комнате, быстро выбрасывая слова на ходу:

– «Королева прусская появилась несколько раз вблизи наших позиций. Она была в постоянной печали и тревоге. Накануне битвы при Иене она сделала смотр своим войскам и все время подзадоривала прусского короля и генералов. Ей хотелось крови, и вот самая драгоценная для Пруссии кровь пролилась. Наиболее известные прусские генералы, герцог Брауншвейгский и Моллендорф, первыми погибли от французских пуль».

В тоне Наполеона чувствовалась горечь. Казалось, что оскорбленный мужчина желает отомстить прусской королеве, а не завоеватель сообщает о своей победе над врагом.

Наполеон остановился, как бы не находя подходящих слов; это было так необычно, что секретарь с недоумением и тревогой взглянул на него.

«Не заболел ли император? – подумал он. – Может быть, какое-нибудь внезапное страдание охватило этого необыкновенного человека, не знающего ни усталости, ни голода, ни болезней?»

Наполеон как будто понял немой вопрос своего секретаря и быстро продолжал:

– «Император живет в веймарском дворце, в котором находилась несколько дней тому назад королева прусская. Кажется, слухи о ней были верны. Эта женщина обладает прекрасной фигурой, но ее разум настолько скуден, что она не способна предвидеть результаты того, что делает. Теперь ее нужно скорее жалеть, чем обвинять, так как ей, вероятно, приходится испытывать сильнейшие угрызения совести за те страдания, которые она причиняла своему государству. Для всех ясно, что вся вина на ее стороне. Она дурно влияла на своего супруга, которого нельзя не признать в высокой степени порядочным человеком, желавшим мира и блага своему народу».

Наполеон снова остановился.

В комнату тихо вошел человек в разорванном мундире, покрытом грязью и закопченном порохом. Он почтительно ждал, когда император окончит диктовать.

Наполеон пошел навстречу вошедшему и крепко пожал его руку.

– Что скажешь, старина Лефевр? Мы сегодня одержали недурную победу, не правда ли? – проговорил он.

– С вами, ваше величество, и с моими генералами нельзя не одержать победы! – ответил Лефевр.

– Императорская гвардейская пехота, которой ты командовал, была великолепна! – похвалил Наполеон.

– Императорская конная гвардия, которой командовал Бесьер, была тоже очень хороша! – возразил Лефевр, которому незнакомо было чувство зависти.

Он любил всех маршалов, за исключением Бернадотта. Честный, прямой Лефевр чувствовал недоверие к хитрому маршалу и подозревал его в измене.

– Да, вы все были восхитительны, – повторил Наполеон, – скажи сегодня своим гренадерам, что император очень доволен ими.

– Благодарю, благодарю вас, ваше величество! – радостно воскликнул Лефевр. – Солдаты будут счастливы, и они вполне заслужили вашу благодарность. Знаете ли вы, ваше величество, что гвардия совершила переход в четырнадцать миль ни разу не отдыхая, причем ей приходилось еще все время отбиваться от неприятеля. Вы, ваше величество, дали мне когда-то свою саблю; теперь было бы недурно, если бы вы предложили мне другую, – с некоторой фамильярностью прибавил маршал. – Видите, эта совершенно иступилась и больше похожа на штопор.

– Хорошо, хорошо, – прервал его Наполеон, – вместо своей сабли ты получишь шпагу. У тебя уже есть трость, а если еще прибавить шпагу…

– Я не понимаю, ваше величество, что вы хотите сказать, – заметил Лефевр, у которого соображение было мало развито. – Объясните мне, пожалуйста.

– Ведь у тебя уже есть трость – жезл маршала! – пояснил император.

– Да, это правда. А какое значение имеет шпага? – продолжал недоумевать Лефевр.

– Ты поймешь впоследствии. А теперь выскажи мне свое мнение относительно прусской королевы, – попросил император.

– Смею ли я, ваше величество! – начал Лефевр.

– Говори со смелостью солдата, не умеющего приукрашивать истину! – с пафосом произнес Наполеон, любивший иногда цитировать трагических героев. – Я тебя слушаю, Лефевр.

– Хорошо, ваше величество! Я не стал бы воевать с женщинами и на вашем месте я не трогал бы королевы прусской! – ответил Лефевр.

– Она сама хотела войны, – возразил Наполеон, – по ее милости мои храбрые воины спят вечным сном под холмами Иены.

– Прусский народ тоже желал войны! – заметил Лефевр.

– Королева соблазнила его, обманула, – настойчиво продолжал Наполеон свое обвинение. – Рабочие, крестьяне, ремесленники были очень огорчены этой войной. Горсточка женщин и несколько молодых офицеров произвели всю бурю и нанесли страшный вред своей стране. Нет ни одного благоразумного человека ни в Париже, ни в Берлине, кто не предугадал бы, чем окончится эта битва.

– Да, это верно, – согласился Лефевр. – Пруссаки не могли вообразить, что побьют Наполеона, Нея, Даву и меня с моими гренадерами! – прибавил маршал с такой наивной простотой, которая исключала малейший намек на хвастовство.

– Умные люди, – продолжал Наполеон, весь поглощенный одной мыслью, – обвинят в несчастье Пруссии императора Александра. Со дня его приезда прусская королева совершенно изменилась. Скромная, застенчивая женщина, занятая исключительно своим домом, превратилась в воинственную амазонку, жаждущую битвы и крови. И все это произошло благодаря впечатлению, произведенному на нее прекрасным императором Александром.

– Вы думаете, что королева влюбилась в него? – спросил Лефевр.

– Во всяком случае, она хотела понравиться ему и потому старалась подделаться под его вкус, – ответил Наполеон. – Она начала командовать полком и присутствовала на военных советах. Она так ловко провела своего мужа, что тот даже не заметил, что в течение нескольких дней его трон очутился на краю пропасти. О, женщины, женщины, какие вы пагубные советчицы, в особенности для властителей государства! Лучше было бы, если бы вы сидели за своими прялками, предоставив мужчинам управлять скипетром. Подожди, Лефевр, я еще хочу сказать кое-что по поводу этой отважной, дерзкой королевы. – Наполеон снова подошел к своим секретарям и приказал одному из них писать дальше. – Прибавьте к тому, что вы написали, следующее: «Во всех лавках города и даже в избах крестьян можно найти картину, возбуждающую всеобщий смех. – Наполеон остановился, как бы отыскивая наиболее язвительную фразу; на его губах блуждала ироническая улыбка. Затем он продолжал диктовать: – На картине изображена прусская королева, а рядом с ней прекрасный император Александр. По другую сторону королевы находится прусский король, который, подняв вверх руку, клянется над могилой Фридриха Великого, что разобьет французскую армию. Королева, драпируясь в шаль, наподобие леди Гамильтон, которая изображена на английских гравюрах, прижимает руку к сердцу и смотрит на русского царя. Тень Фридриха Великого содрогнулась бы при виде этой картины. Весь ум, весь гений этого короля, все его мысли и желания принадлежали французской нации; он говорил, что если бы он был королем Франции, то ни один пушечный выстрел во всей Европе не раздался бы без его разрешения».

Наполеон улыбался, диктуя последнюю фразу; по-видимому, он был доволен собой и смотрел на Лефевра, как бы ожидая от него одобрения.

Но маршал был погружен в созерцание плана, лежавшего на столе императора. Все поля этого плана были испещрены линиями, черточками, геометрическими фигурами.

– Ты здесь видишь прекрасную работу, – проговорил Наполеон, подходя к Лефевру. – Это – труд весьма достойного инженера, генерала Шасслу.

– Да, да! – безразличным тоном пробормотал маршал и отвернулся от чертежа, который был для него так же мало понятен, как китайская грамота.

– Это план города Данцига, – пояснил Наполеон, – здесь отмечены все возвышенности, расстояния от одного пункта до другого, расположение построек.

– А, это Данциг? Очень хорошо! Я никогда не слыхал о нем! – тем же безразличным тоном заметил Лефевр.

– Ты скоро поближе познакомишься с ним, мой милый Лефевр, – с улыбкой проговорил Наполеон. – Это первейший порт на Висле. Торговля всего севера сосредоточена на этом месте. Данциг – очень богатый город; там находятся неистощимые запасы провианта, который понадобится нам, когда мы двинемся к равнинам Польши. Я думаю пойти навстречу русским.

– Тем лучше! – воскликнул Лефевр. – Мне доставит удовольствие померяться силами с более солидным войском, чем армия прусского короля. Когда же мы выступим навстречу русским?

– Погоди, имей терпение, Лефевр! Россия – огромная империя и очень трудно добраться до нее. Ее охраняют расстояния, морозы и голод. Мои солдаты умрут с голода и застрянут в снегах Польши, не добравшись до центра России, если я не буду уверен, что у нас имеются позади большие запасы провианта. Ввиду этого мне и нужен Данциг.

– Если он нужен вам, то вы получите его! – уверенно заявил Лефевр.

– Надеюсь! – ответил Наполеон. – Но нужно знать, что Данциг представляет собой первоклассную крепость, ее охраняет гарнизон в четырнадцать тысяч пруссаков и четыре тысячи русских. Губернатором Данцига состоит маршал Калькрейт. Это храбрый, энергичный солдат. Он способен скорее сжечь город, чем сдаться осаждающим. Но это еще не все. Взгляни на карту.

Наполеон начал водить кончиком пальца по карте, а Лефевр широко раскрывал глаза, напрягал все свое внимание и все-таки ничего не мог вынести из труда гениального инженера Шасслу.

– Ты видишь эту черту? – продолжал Наполеон. – Это песчаный мыс Неерунг, который тянется на протяжении двадцати миль. Здесь нет ни одного здания, ни одного деревца, которые могли бы служить пристанищем. Данциг находится на одну милю от моря и этот мыс соединяет город с портом Кенигсберг. Канал с островом Гользен ведет в открытое море, и вход в него защищен редутами. Как видишь, все это место с трех сторон окружено реками Вислой и Мотлау; тут всюду устроены бастионы; одним словом, мой храбрый Лефевр, Данциг считается неприступным.

Лефевр с серьезным видом покачал головой и повторил:

– Неприступным? Прекрасно!

«На кой черт рассказывает мне все это император? – подумал он. – Что он хочет показать на этой бумажке? Какие-то там линии, точки, черточки направо и налево. Ничего не понимаю».

– Да, Данциг неприступен, – проговорил еще раз Наполеон, потрепав по плечу маршала, – поэтому ты должен взять его.

Лефевр выразил сильнейшее изумление.

– Я должен взять его? – воскликнул он. – Да, да. Мы возьмем его с моими гренадерами.

– Не с твоими гренадерами, а вот с этим, дурачина! – возразил император, показывая на план Шасслу.

Удивление маршала возросло до самой сильной степени. Он смотрел то на план, то на Наполеона и не мог понять, говорит ли император серьезно или шутит.

«Что это за новость? – думал Лефевр. – С каких это пор города берутся не оружием, а какими-то клочками бумаги? Император хочет, чтобы я взял Данциг, – прекрасно, я пойду на него приступом во главе своих гренадеров; но при чем тут эта бумажка?»

Наполеон искоса поглядывал на старого солдата. Он очень любил Лефевра и считал его самым достойным из своих маршалов, несмотря на то, что тот был не слишком умственно развит. Лефевр сохранил республиканские взгляды и смотрел на империю как на вооруженную республику, причем считал, что управление страной перешло из рук адвокатов к военным. Наполеон слегка побаивался прямого и грубовато-добродушного маршала, а вместе с тем несколько опасался острого язычка жены Лефевра, госпожи Сан-Жен. Давно уже хотелось императору как-нибудь особенно вознаградить и чувство дружбы. Осада Данцига показалась ему весьма прекрасным случаем для этого. Император не строил никаких иллюзий по поводу таланта Лефевра. Он знал, что тот – недостаточно ловкий полководец, а потому решил сам руководить издали атакой, сообразуясь с планом Шасслу. Лефевр должен был исполнять предписание императора и в последнюю минуту, во время натиска, броситься вперед во главе своих гренадеров. Наполеон не сомневался, что Данциг не в состоянии будет устоять перед этими гигантами и отдастся в руки Лефевра.

Маршал обладал здравым смыслом и достаточной скромностью; он боялся, что император преувеличивает его военные способности, и потому попросил поручить это трудное дело кому-нибудь другому, а его послать туда, где нужно открыто драться с врагом.

– Ах ты, глупое животное! – воскликнул Наполеон, ласково теребя Лефевра за ухо. – Я хочу, чтобы именно ты взял Данциг; когда мы вернемся в Париж, у тебя тоже должно быть что-нибудь такое, о чем ты мог бы рассказать в зале сената.

Лефевр поклонился; его лицо сияло радостной гордостью от доверия императора. Наполеон обещал посылать своему маршалу точнейшие инструкции и дать ему в помощь инженера Шасслу и генерала артиллерии Ларибуазьера.

– Я должен сообщить эту приятную новость своей жене, – проговорил Лефевр, откланиваясь императору, – она будет очень счастлива и станет благословлять вас, ваше величество, за вашу доброту ко мне.

– Твоя жена? Мадам Сан-Жен? А ты очень привязан к ней? – пренебрежительно спросил Наполеон.

– Привязан ли я к своей жене? – в величайшем изумлении воскликнул маршал. – Почему вы спрашиваете об этом, ваше величество? Да я и Катрин обожаем друг друга, как самые простые молодые люди. Да, мы друг для друга остались теми же: она – прачка, я – простой сержант. Мы никогда не мечтали, что можем быть при дворе: она в качестве жены маршала, а я – как командующий императорской гвардией. Вы спрашиваете, люблю ли я Катрин. О, ваше величество, для меня существуют лишь три святыни на свете: император, жена и знамя! Я невежествен, учился на медные гроши, но твердо знаю, что должен служить своему императору, любить жену и охранять знамя, которое вы, ваше величество, доверили мне. Эти три вещи я знаю твердо и меня не собьют в них ни Бернадотт, ни ваш Фушэ.

– Хорошо, хорошо, успокойся, старина! – проговорил Наполеон, скрывая под лукавой улыбкой внезапную мысль, которая пришла ему в голову и которую он не считал нужным сейчас высказать. – Я не помешаю тебе приласкать твою жену, когда ты возьмешь Данциг и мы вернемся победителями во всех отношениях. Да, я знаю, что твоя жена, несмотря на грубый язык и вид жандарма, – очень хорошая и достойная женщина. Иногда она… действительно кажется неуместной при моем дворе, но это не важно. Пусть люди втайне смеются на ее счет, но им все-таки придется низко склониться перед нею. Я сумею украсить чепец бывшей прачки таким трофеем, которому позавидуют все.

– Ах, я стараюсь понять, что вы хотите сказать, ваше величество, – пробормотал Лефевр, потирая лоб, как будто давая возможность мысли легче проникнуть в его голову. – Я стараюсь понять. Вы уже дали мне жезл маршала, а теперь, вероятно, собираетесь вознаградить меня еще чем-нибудь… Скажите, ваше величество, что я должен сделать для того, чтобы заслужить все ваши милости? Прикажите сделать что-нибудь необыкновенное…

– Возьми Данциг! – улыбнулся Наполеон.

– Слушаюсь! – ответил Лефевр.

Затем, отдав честь и поклонившись своему обожаемому императору, маршал быстро вышел из комнаты. Его глаза сверкали, лицо разгорелось; он принял такой торжественно-воинственный вид, точно готовился моментально взять приступом город.

– Благородная душа! – пробормотал Наполеон, смотря вслед скрывшемуся Лефевру. – Что за герои – эти солдаты прежнего времени! Но они скоро будут бесполезны; приемы войны меняются; я сам преобразовал ее. Больше не будет Лефевров, а может быть, не будет и таких людей, как я. Впрочем, поживем – увидим.

Наполеон круто повернулся и взглянул на своих секретарей, которые, вооружившись перьями, внимательно ждали, когда императору угодно будет что-нибудь продиктовать им.

– Пишите, господа! – проговорил Наполеон. – Фэн, напишите письмо Фушэ. «Дорогой министр, я очень недоволен французской академией. Аббат Сикар, принимая кардинала Мори, дурно отозвался о Мирабо. Я не желаю, чтобы в общественном мнении существовало реакционное направление. Прикажите газетам хвалить Мирабо».

Приказав адресовать это письмо министру юстиции, император немедленно занялся другим посланием.

– «Прошу директора оперы, – продиктовал он, – не делать никаких неприятностей машинисту, который обратился ко мне. Этот усердный служака не виноват, что перемена декорации в балете не последовала вовремя. Я не желаю, чтобы бедный машинист стал жертвой случайности; я всегда поддерживаю мелких служащих. Актрисы могут витать или не витать в облаках, но я не допущу, чтобы из-за этого велись интриги».

Император еще коснулся нескольких самых разнообразных вопросов и затем отпустил своих секретарей.

– До свидания, господа, – проговорил он. – Отдохните немного. Завтра мы будем в Потсдаме, а послезавтра войдем в Берлин.

VII

27 октября 1806 года берлинцы присутствовали при грандиозном зрелище, напоминавшем самые торжественные минуты античной жизни. Подобно римским легионам, в столицу вошла великая армия победителей.

С самой зари весь город был на ногах. Окна и балконы были усеяны рядами мужчин и женщин. Целое море человеческих голов виднелось повсюду. Аллея, которая вела от Шарлоттенбурга к дворцу короля, тоже была полна народа. Отцы несли на плечах своих детей. Вдоль домов стояли табуреты, скамейки, лестницы, на которые взбиралась публика, желавшая увидеть хоть что-нибудь. Все взоры были устремлены на ворота Шарлоттенбурга, которые были еще закрыты. Двое полицейских отгоняли любопытных, старавшихся поближе пробраться к воротам. Вся эта масса людей разговаривала пониженными голосами; полушепотом передавались известия о необыкновенных подвигах Наполеона, и взрослые мужчины с таким страхом слушали эти рассказы, точно дети, которым рассказывают сказки о разбойниках.

Любопытство и желание видеть поближе великого Наполеона, рассмотреть его черты, манеры, познакомиться с человеком, одержавшим уже сорок побед, заглушали чувства горечи и унижения, которые должны были ощущать все истинные прусские патриоты. У берлинцев было грустное преимущество присутствовать при этой необыкновенной и незабвенной сцене.

Наконец ворота Шарлоттенбурга открылись и по толпе пронесся какой-то гул, в котором можно было уловить беспокойство, смешанное с удовольствием, как это бывает, когда люди издали наблюдают катастрофу, не грозящую им лично никакой опасностью.

– Вот они, вот они! Смотрите, смотрите!

Точно огромный блестящий маяк, возвышаясь над морем человеческих голов, показался сначала трехцветный султан цветов революции. Он высоко поднимался в воздухе, послушно поворачиваясь в руках Виолетта, который торжественно выступал впереди всех и казался теперь выше, чем когда бы то ни было. Согласно обещанию императора Виолетт первым вошел в Берлин, и трость тамбурмажора, казалось, приходилась сродни шпаге Наполеона. На груди Виолетта сверкала звезда.

Плоская физиономия бывшего маркитанта тоже блестела в сиянии прекрасного дня. Он проходил мимо берлинцев, держа на своей трости трехцветный султан, и точно хотел сказать: «Смотрите на меня, жители Берлина! Франция – лучшая страна в мире. Армия – выше всего, что есть во Франции; первый гренадерский полк прекраснее всех французских полков, а в первом гренадерском полку самый добрый человек – я, тамбурмажор гренадеров. Смотрите же, пруссаки, на меня; вы видите перед собой превосходнейшего человека на всей Земле!»

– Ах, если бы Катрин, то есть, я хочу сказать, жена маршала, могла видеть теперь меня! – со вздохом пробормотал блестящий тамбурмажор.

В глубине души он сохранил к Сан-Жен глубокую, почтительную любовь, такую же простую, как и его героизм.

За барабанщиками следовал целый лес гренадеров, которые, точно великаны-автоматы, медленно двигались равномерным шагом. За гренадерами на известном расстоянии показался ослепительный генеральный штаб. «Даву, Лефевр, Бертье, Ожеро!» – повторяла толпа имена знаменитых маршалов Франции.

Снова за ними пустое пространство – и вот на белой лошади и позолоченном седле проехал император, светило первой величины, заставившее померкнуть в своих лучах все другие звезды.

Простое серое пальто императора было расстегнуто и открывало его мундир полковника и белый жилет. За Наполеоном следовали гвардейские кирасиры, которыми командовали генералы Готпуль и Нансути.

Почтительное восхищение невольно охватило толпу. Среди молчаливых рядов людей императорский кортеж проехал по городу.

Нужно отдать справедливость патриотическому такту пруссаков: ни один враждебный крик не вырвался из груди побежденного народа в адрес победителей; но пруссаки ни разу не высказали и одобрения этой блестящей армии, занявшей их родной город.

Наполеон, торжественно получив ключи от города, дал аудиенцию представителям городского управления и постарался успокоить их относительно дальнейшей участи жителей Берлина.

Он отдал строгий приказ, чтобы дисциплина ни в чем не нарушалась с обеих сторон, и предупредил, что всякое насилие как со стороны побежденных, так и победителей будет жестоко наказываться.

Особенно благосклонно император принял бургомистра Берлина – князя Гацфельда. Он спросил, не желает ли князь оставить за собой свое место, причем обещал ему почтительное обращение со стороны французов. Наполеон заявил, что ничего не изменит в учреждениях Пруссии, если администрация согласится признать его авторитет. Он предложил Гацфельду управлять городом на таких же основаниях, как и раньше, при одном лишь условии, чтобы он не предпринимал ничего враждебного против французов.

Князь Гацфельд принял это условие. Он горячо поблагодарил императора за его доброту и, положив одну руку на Библию, поднял другую и поклялся, что никогда не причинит вреда французской армии, будет верно служить императору и ничего не сообщит генералам прусского короля, если узнает что-нибудь о планах и действиях французского войска.

Простившись с князем Гацфельдом, Наполеон только что собирался сесть за работу со своими секретарями, как вошел Дюрок и доложил ему, что маршал Лефевр желает говорить с ним.

– Пусть войдет! – живо воскликнул император. – Разве Лефевр нуждается в специальной аудиенции? У меня существуют доклады для королей, а маршалу Лефевру вход всегда открыт.

– Он не один, ваше величество, – возразил Дюрок, – с ним пришел младший лейтенант, и маршал не знал, захотите ли вы его принять.

– Это, может быть, его сын? – спросил Наполеон.

Дюрок отрицательно покачал головой.

– Нет, ваше величество, у маршала Лефевра нет сына в армии.

– Но ведь, насколько я знаю, у него был какой-то ребенок; мне как-то говорили об этом…

– Это его крестник!

– Крестник? Жаль, что не родной сын. Лефевр – мой славный сотоварищ и хорошо было бы, если бы его имя сохранилось. Ну, да хорошо! Позовите сюда Лефевра и его питомца.

VIII

Лефевр представил императору своего крестника, лейтенанта Анрио.

Глядя на молодого человека испытующим взглядом, Наполеон коротко спросил его:

– Который вам год?

– Двадцать один, ваше величество!

– Вы служили в четвертом гусарском полку? Ваш генерал – Лассаль? Вы крестник маршала Лефевра?

– Моя жена подобрала его на поле битвы при Жемапе! – ответил за смущенного офицера Лефевр.

– Это была прекрасная битва! – воскликнул Наполеон. – При Иене вы в первый раз участвовали в сражении? Это очень хороший дебют, лейтенант!

– Какого полка, ваше величество? – спросил Анрио.

Наполеон любил точные выражения и ценил всякое проявление ума.

– Ах, я назвал вас лейтенантом? – проговорил Наполеон. – Ну что ж, вы и останетесь лейтенантом в своем же полку. Если нет свободной вакансии, то Мюрат или Лассаль постараются найти ее при первом деле. Места в этой кампании будут для всех. Ведь она только что начинается.

– Благодарю вас, ваше величество, за вашу доброту к моему приемному сыну, – сказал Лефевр, кланяясь императору, – моя жена будет очень счастлива. Впрочем, Анрио вполне заслужил это повышение в чине. Вы отдали дань справедливости храброму солдату…

– Как и подобает быть твоему воспитаннику, Лефевр.

– Я горжусь им, ваше величество! Расскажи, мой мальчик, что ты сделал; докажи его величеству, что твоя награда заслужена! – обратился старик к молодому офицеру.

Анрио покраснел и не решался заговорить.

– Ты не дрожал так перед Штеттином! – упрекнул его Лефевр.

– Император страшнее Штеттина, – пробормотал Анрио.

– Однако ты взял Штеттин! – громко воскликнул маршал.

– Как? Этот гусар взял Штеттин? – спросил император очень благосклонно. – Расскажите, в чем дело. Я действительно получил извещение о неожиданном взятии значительной крепости. Но я предполагаю, что вы не один совершили это дело; ведь там имелись сильный гарнизон и артиллерия.

– Со мной, ваше величество, был взвод гусаров.

– Совершенно верно, ваше величество, – подтвердил Лефевр. – Дело было великолепным! Генерал Лассаль скакал со своими гусарами по деревням; он плохо знал местность. Увидев вдали нечто вроде большой деревни, генерал отправил на разведку моего Анрио со взводом солдат.

– С одним только взводом? – воскликнул Наполеон. – Какая неосторожность! Продолжай, Лефевр.

– Анрио сейчас же помчался и увидел, что перед ним не деревня, а стена большого города, окруженная бастионами. Кончай сам, Анрио, расскажи его величеству, что было дальше.

Лефевр с гордостью взглянул на своего крестника.

– Увидав перед собой солидную крепость вместо деревушки, я был очень поражен, – проговорил молодой человек, – и в первою минуту остановился в нерешительности…

– Лассаль храбр так же, как ты, Лефевр, и так же мало смыслит в географии, – прервал Анрио Наполеон. – Но продолжайте!

– Пока я раздумывал, что делать, – уверенным тоном стал рассказывать Анрио, ободренный видимой благосклонностью императора, – гарнизон заметил меня и начал уже заряжать пушки. Если бы я скомандовал своим солдатам повернуть назад, нас, наверное, всех перестреляли бы и я не в состоянии был бы предупредить генерала о существовании этой крепости. Не отдавая себе отчета в том, осторожно ли я поступаю, я выхватил саблю и крикнул солдатам: «Вперед!».

– Очень хорошо! Что же дальше? – спросил император, сильно заинтересованный рассказом.

– Увидев, что мы приближаемся к поднятым мостам, к нам вышел офицер-парламентер. Я выстроил в ряд своих людей и потребовал от коменданта, чтобы он сдал мне крепость. Мосты опустились, и мы вошли в город. Я сейчас же отправил нарочного к генералу Лассалю, и через час он въехал в крепость. Комендант торжественно вручил ему ключи, и гарнизон был взят в плен вместе со всем имуществом.

– Сколько человек? – спросил Наполеон.

– Около шести тысяч.

– Прекрасно, это большое военное дело. Поздравляю вас, капитан, то есть, виноват, командующий эскадроном, – поправился император. – Взять сильную крепость с одной кавалерией – большая заслуга. Поздравляю тебя, Лефевр, с таким крестником. Позаботься о том, чтобы Рапп сегодня же дал мне подписать приказ о производстве храброго офицера. До свидания, командир, я буду всегда иметь вас в виду. Я прочту сейчас донесение Лассаля и пошлю его Талейрану; пусть он выпустит бюллетень об этом прекрасном событии. Великая армия должна познакомиться с ним.

Наполеон протянул руку молодому командующему эскадроном, так быстро и законно поднявшемуся вверх. Лефевр и его крестник ушли очарованные императором. Растроганный Анрио шел рядом с маршалом. Любопытные взгляды берлинцев все время сопровождали их, а встречавшиеся прусские офицеры почтительно отдавали им честь.

– Куда мы идем? – удивленно спросил Анрио, увидев, что его приемный отец направляется к прекрасному зданию поблизости от дворца, где жил император.

– В городской дом, к бургомистру, князю Гацфельду! – ответил Лефевр.

– Что же мы будем делать у него? – продолжал недоумевать Анрио.

– Ты это скоро узнаешь! – лукаво улыбнулся маршал. – Скажи, Анрио, ты вспоминаешь когда-нибудь свою маленькую подругу Алису?

– Еще бы! – воскликнул молодой человек, слегка краснея. – Мы с ней играли вместе и спали в полковой повозке.

– Да, когда моя милая Катрин была маркитанткой, она подобрала Алису среди разгрома осажденного города; это было в Вердене, в тысяча семьсот девяносто втором году. Мы воспитывали вас обоих как брата и сестру. Может быть, мы поступили неосторожно, – прибавил маршал, искоса поглядывая на молодого офицера.

– Я был очень огорчен, когда меня заставили расстаться с Алисой, – заметил Анрио, – я очень привык к ней. Она была добрая, любящая, хорошенькая.

– Да, вы часто играли в мужа и жену, – напомнил Лефевр. – Эти детские игры имеют иногда серьезное значение. После всех ужасов войны родственники Алисы Борепэр эмигрировали и потребовали к себе дочь. У бедной девочки, в сущности, не было матери, так как несчастная Эрминия Борепэр лишилась рассудка после трагической смерти своего брата. Волей-неволей нам пришлось расстаться с Алисой.

– Я в тот день так страдал, точно похоронил часть самого себя, – задумчиво сказал Анрио.

– Так ты любишь маленькую Алису? – спросил Лефевр. – Я всегда подозревал это! Может быть, мне не следует делать то, что я задумал?! – вдруг воскликнул маршал и остановился.

– А что вы задумали? – спросил молодой офицер.

– Я хотел… а теперь боюсь, что Катрин будет недовольна, когда узнает. Одним словом, Алиса здесь.

– В Берлине?

– Да, да. Ее семья очень бедна и не могла содержать ее должным образом во время эмиграции. В Кобленце один из Борепэров довольно близко сошелся с князем Гацфельдом. Жена князя пригласила к себе Алису, и она состоит теперь при ней в качестве лектрисы.

– Так мы, значит, увидим ее? – воскликнул Анрио, не помня себя от восторга. – Боже, какое счастье!

– Алиса заметила нас обоих, когда мы проходили по улицам Берлина. Она рассказала о нас, в особенности о тебе, княгине, и я получил от нее приглашение прийти сегодня обедать вместе с тобой. Я принял приглашение за тебя и за себя и теперь уже поздно отказываться.

– Этот день будет для меня самым счастливым в жизни, – радостно проговорил Анрио.

– Этому легко поверить, – заметил Лефевр. – Подумай только, в двенадцать часов ты был младшим лейтенантом, а в четыре – уже произведен в командующие эскадроном.

– Но самое главное – то, что я увижу Алису.

– Ах вы, молодые люди! Все-то у вас глупости на уме! – проворчал маршал. – Погоди немножко, мой маленький петушок, я привел тебя в Берлин через Иену не для того, чтобы ты спрятал свою саблю и прицепился к юбкам. Ты обнимешь Алису, вспомнишь с ней детство, а затем дальше в путь; я уведу тебя.

– Куда? – спросил Анрио.

– В Данциг, конечно! – ответил маршал.

– О, это прекрасная крепость, самая лучшая на всем севере, как говорят.

– Да, там восемнадцать тысяч гарнизона, двести пушек, редуты, каналы, бастионы, – вспоминал Лефевр все то, что слышал от Наполеона, – это очень хороший подарок. Император дарит мне Данциг, нужно только войти в него.

– Мы и войдем! – решительно заявил Анрио.

– Надеюсь, но император не хочет, чтобы на приступ шли гренадеры. Может быть, мы обойдемся и гусарами; ведь теперь цитадели берет кавалерия, – несколько иронически прибавил Лефевр.

Будучи главнокомандующим пехоты, он слегка завидовал Мюрату, Лассалю, Нансути и Бесьеру и по временам отпускал колкости по адресу кавалеристов.

– Когда-то в Голландии гусары разбивали флот, – вступился за свой гусарский полк Анрио.

– На войне все возможно, – согласился Лефевр. – Итак, решено: повидаем Алису, скажем ей «здравствуй» и «прощай», а затем на лошадь – и в путь!

– Позвольте мне видеться с Алисой, – умоляющим тоном попросил молодой человек. – Я люблю ее с самого раннего детства. Мысль о ней не покидает меня. Я люблю ее и умру, если вы скажете, что она никогда не может быть моей женой.

– Ты хочешь жениться, в твои годы? Подожди по крайней мере, пока тебя произведут в полковники! – возразил Лефевр.

– Но ведь вы сами женились, когда были еще совсем молодым! – напомнил Анрио.

– Я – другое дело. Я был простым сержантом, а не командующим эскадроном. Во всяком случае, мы поговорим об этом позже, мой мальчик, гораздо позже, когда возьмем Данциг.

– Тогда возьмем его сейчас!

– Погоди, нам сначала нужно побывать у бургомистра. Вот мы и пришли, и эти добрые горожане перестанут рассматривать нас, как заморских зверей. Ах, вот еще что я хотел тебе сказать: когда будешь писать во Францию, не пиши ничего об этом визите моей жене, она станет ругать меня.

Оба вошли в дом бургомистра, где стояли на часах два гренадера. Один из них пошел докладывать князю Гацфельду о приходе приглашенных гостей.

IX

Княгиня Гацфельд приняла маршала и его крестника чрезвычайно любезно. Она сумела избежать всякой неловкости, которая могла возникнуть из-за ее тяжелого положения; Лефевр, в свою очередь, старался не дать почувствовать жене побежденного, что французский маршал чувствует себя хозяином во всей Европе. Князь Гацфельд был сдержан, величественен и непоколебим.

Что касается Анрио, то он был весь поглощен радостью свидания с Алисой и ни о чем не мог думать, кроме счастья быть вблизи любимой девушки.

Анрио и Алиса разговаривали вполголоса в продолжение всего обеда, который был очень долгим и изобильным. Оба они были совершенно счастливы. Одно только печалило Анрио, – что он не успел прикрепить к своему гусарскому мундиру знаки своего нового отличия.

Алиса тоже была не совсем довольна: она жалела, что у нее все еще не было нового платья; оно уже давно было обещано ей княгиней, но этот подарок был теперь отложен в силу несчастий, постигших немецкую армию.

Во время обеда, за которым тщательно соблюдался строгий немецкий этикет, Лефевр выбивался из сил, чтобы показаться элегантным мужчиной. Он знал взгляды императора на этот счет. Уже сколько раз, собирая частным образом лиц, занимавших высшие должности в империи, Наполеон читал им своего рода лекции по поводу умения держать себя в светском обществе.

– Я сделал вас маршалами, генералами, камергерами, сенаторами, – говорил он им обычным суровым тоном, – значит, вы являетесь первыми лицами того света, который я создал. Так постарайтесь же оказаться на высоте того ранга, которым я вас облек! Учитесь кланяться, входить в салон, подавать руку дамам, говорить при случае и молчать, когда это следует. Не давайте повода ни к насмешкам, ни к сплетням! Будьте полны достоинства, импозантны, изящны.

Изящны! Вот в этом-то и была трудность! Ах, если бы император требовал от своих соратников только храбрости, отваги, неустрашимости, если бы им нужно было сотни раз рисковать жизнью, лезть в самое жерло пушки, проводить дни и ночи, не вылезая из седла, браться за невозможное и совершать невероятное, тогда все было бы еще хорошо! Но быть придворными, им, людям бивуаков и полей сражения, – о, черт возьми, это было несравненно труднее!

И добряк Лефевр, самый грубый, самый неотесанный, самый невоспитанный из всех маршалов империи, сын мужика, выслужившийся из сержантов, бесконечно изводился, чтобы, повинуясь императору, быть в силах соперничать в присутствии дам с ветрогонами прошлого царствования, которых он здорово расчесал 10 августа 1792 года, с олухами Царя Небесного, которых он потрепал 13 вандемера. Втайне, чтобы сделать удовольствие императору, Лефевр купил маленькую книжку госпожи Кампан, воспитательницы королевских детей прежнего царствования, названную «Искусство жить в свете». По ночам, между двумя переходами, Лефевр брался в палатке за эту книгу и зубрил ее предписания с упорством, достойным капрала, который, желая получить повышение, готовится к экзамену на чин.

Все время, пока продолжался этот нескончаемый обед, Лефевр сдерживался, следил за собой во время еды и питья. Временами он наклонялся то вправо, то влево, смотря по тому, веяло ли на него нестерпимым холодом от манер князя Гацфельда или пугали улыбки изящного, но полного величия лица княгини, и в уме повторял советы Кампан.

Но раза два-три он жестоко нарушил правила, рекомендуемые этим знаменитым уставом хорошего тона. Отведав стакан дивного токайского, налитого ему лично княгиней, он забылся, прищелкнул языком, как в те времена, когда попивал белое вино на Ла-Рапэ с своей суженой, Екатериной Сан-Жен, и опрометчиво воскликнул:

– Ах, чтоб его! Вот, доложу вам, напиток! Так и просится, чтобы его распробовать получше!

Князь и княгиня переглянулись, поджав губы и стараясь сдержать улыбку. Заметив это, Лефевр резко встал и, подняв стакан, воскликнул:

– За здоровье его величества Наполеона, императора и короля!

Со всех уст так и смело иронические улыбки.

Лефевр снова вернул себе прежний апломб. Он величественно протянул свой стакан смущенной княгине и, произнеся: «Еще стаканчик, если позволите!» – снова поднял стакан и воскликнул решительным тоном:

– За славу великой армии! Честь и уважение прусским войскам!

Князь и княгиня поклонились и поднесли стаканы к губам.

Теперь никто, даже бесстрастные лакеи, прислуживавшие за столом, не рискнули хотя бы внутренне посмеяться над маршалом. Великая армия не давала повода для насмешек.

Обед закончился в холодном молчании.

Лефевр, сославшись на необходимость заняться рапортом, простился довольно рано, оставив Анрио в полном удовольствии от возможности побыть еще с Алисой.

– Ты знаешь, мы завтра отправляемся! – сказал Лефевр своему крестнику, прощаясь с ним на пороге салона. – Я сейчас пошлю флигель-адъютанта к Лассалю, чтобы предупредить его, что я беру тебя с собой.

– Я к вашим услугам, крестный. Но вы позволите мне еще раз вернуться сюда, чтобы проститься с княгиней и мадемуазель Алисой перед отъездом в…

– Довольно, черт возьми! – поспешил Лефевр зажать рот молодому человеку, не давая ему сказать запрещенное слово. – Ты зайдешь еще раз, если хочешь, чтобы проститься с дамами, но, – прибавил он, наклоняясь к его уху, – главное: держи язык за зубами!

Анрио был сильно сконфужен этим внушением. Он чуть-чуть не выболтал тайны задуманного императором похода, доверенной Наполеоном Лефевру. Он прикусил язык и дал себе слово не быть больше таким опрометчивым.

Но гнев маршала, смущение молодого офицера – все это не ускользнуло от князя Гацфельда. Он заподозрил здесь государственную тайну, наступление великой армии, быть может, быструю атаку на фланг русской армии, направлявшейся в Польшу. Такие сюрпризы были в обычае военного гения Наполеона.

Казалось весьма вероятным, что именно теперь, когда император, видимо, всецело занялся внутренней реорганизацией завоеванной Пруссии, когда он только и думал, что о празднествах, приемах, спектаклях, порядок и репертуар которых распределял лично сам, он на самом деле подготавливал один из тех смелых ударов, которые так ошеломляли его противников и обеспечивали неизменную победу.

И князь Гацфельд в страхе задумался, каким образом он мог бы узнать этот секрет, чуть не слетевший с уст молодого гусара. Если бы ему удалось узнать намерения Наполеона и предупредить о них короля, своего повелителя, то он, быть может, помог бы Пруссии избегнуть окончательной гибели. Одно-единственное поражение уже могло лишить Наполеона ореола непобедимости. Став победителями в одном сражении, немцы быстро оправились бы, да и император Александр, со своей стороны, поторопил бы, ускорил бы движение своей армии против упавших духом от первого поражения французов. Да, во что бы то ни стало надо было узнать таинственную цель, к которой направлялся маршал Лефевр, надо было использовать случай и разузнать, в чем заключается новый план императора. Гацфельд погрузился в глубокую думу, размышляя над способом узнать эту тайну. Его взгляд бесцельно скользил по обширному салону, в котором княгиня, окруженная несколькими визитерами, вела легкий разговор, тогда как в самом темном углу комнаты, тесно-тесно прижавшись друг к другу, Анрио и Алиса болтали самым очаровательным образом.

«Ба! Да через эту девушку я могу узнать кое-что!» – подумал князь, и его лицо немедленно просветлело, а по устам скользнула улыбка надежды.

Он замешался в кружок приглашенных и очаровал всех своей любезностью. Когда настал час прощания, он сердечно пожал руку Анрио и сказал ему:

– Я очень попрошу вас смотреть на этот дом, как на ваш собственный, все время, пока продлится ваше пребывание в Берлине. Но мне кажется, что вы не можете посвятить нам очень-то много времени. Ведь вы, кажется, скоро уезжаете? – прибавил он голосом, которому старался придать совершенно равнодушное выражение.

Анрио на момент заколебался, а затем просто ответил:

– Я еду вместе с маршалом!

– Ну что же, тогда милости прошу воспользоваться моим домом по возвращении! – произнес князь, оканчивая всякие расспросы.

Когда разошлись все гости и княгиня проследовала в свои апартаменты, князь позвонил и приказал позвать к себе Алису, которая ушла в сопровождении хозяйки.

Самым масляным голосом и глубоко-отеческим тоном князь принялся расспрашивать дрожащую девушку. Он заставил ее рассказать ему про свое детство и вызвал на разговор об Анрио. Набравшись смелости – ведь так легко вызвать на откровенность, когда заговоришь о любимом человеке! – Алиса призналась, какое место в ее сердце занимает Анрио. Князь улыбнулся, сказал ей несколько ласковых слов и попросил, чтобы она все рассказала ему. Когда же девушка остановилась и сказала в целомудренном смущении: «Но это – все, ваше сиятельство. Я все рассказала вам!» – бургомистр возразил ей:

– Вы любите этого офицера, и я предполагаю, что и он тоже любит вас; вам нечего скрывать друг от друга. А между тем он покидает вас, он скроется, быть может, надолго, быть может, навсегда, а вы даже не знаете, куда именно он отправляется.

– Нет, я ничего не знаю! – промолвила Алиса, и ее сердечко болезненно сжалось, взволнованное тревожными словами князя: да неужели же возможно, чтобы Анрио, с трудом обретенный вновь, вдруг опять скрылся, даже не сказав, куда именно он отправляется, долго ли пробудет там, скоро ли вернется?

Князь, улыбаясь, следил за смущением, посеянным его словами в душе молодой девушки. Он нашел, что теперь бесполезно продолжать этот допрос; по его мнению, он достаточно сказал, чтобы Алиса на следующий же день, увидев Анрио, постаралась разузнать у него цель таинственной поездки, и с нетерпением стал ждать наступления этого дня.

Около десяти часов шум лошадиных копыт, раздавшийся во дворе, предупредил князя о появлении Анрио.

Бросив поводья, молодой человек поднялся в комнаты и попросил доложить о себе княгине Гацфельд. Но та выслала ему лектрису с извинениями, что она больна и, к сожалению, не может принять его.

Расставание молодых людей было очень спешным и грустным. В тот самый момент, когда Анрио решился наконец покинуть Алису, так как Лефевр, назначивший отъезд на одиннадцать часов, очевидно, уже отчаянно волновался и ругался, не видя крестника, Алиса робко спросила его:

– Анрио, вы так и не сказали мне, куда вы отправляетесь. А мне так бы хотелось мысленно следить за вами, всем сердцем сопутствовать вам в новых сражениях, к которым вы, без сомнения, несетесь теперь! Почему вы скрываете от меня, куда именно отправляетесь?

Анрио особенно внимательно посмотрел на Алису.

– Вы хотите знать, куда меня увозит маршал? Женское любопытство, не правда ли? Ну так вот: император посылает меня в Данциг. Да, мы собираемся осадить и взять приступом этот город. Вот видите, Алиса, что от вас у меня нет никаких тайн.

– О, каким тоном вы говорите мне это, Анрио! Разве я плохо сделала, что спросила вас об этом? В таком случае простите меня!

– Но от себя ли лично расспрашивали вы меня, Алиса? Не старался ли кто-нибудь другой узнать от вас, куда приказал нам император отправляться? Ответьте мне! – спросил юный офицер, которого вчерашнее предупреждение Лефевра сделало недоверчивым.

– Да, князь Гацфельд расспрашивал меня. Он хотел узнать от меня, знаю ли я, куда вы отправляетесь.

– Князь Гацфельд? О, он хочет предать нас! – воскликнул Анрио. – А ведь между тем он торжественно присягнул императору. До свидания, дорогая моя, до скорого свидания! Мне нужно поспешить к маршалу. Мы увидимся, когда Данциг будет взят, а до тех пор – молчание! Ни слова князю или кому-нибудь из окружающих его! По счастью, он еще ничего не знает! До скорого свидания!

Анрио так торопился, что ошибся дверью, и вместо того чтобы попасть в вестибюль, нечаянно открыл дверь кабинета князя. Он застал бургомистра стоящим около двери и прикладывающим ухо к щели; князь страшно смутится при виде Анрио.

«Князь все подслушал у двери! Он знает теперь тайну нашего маршрута! – подумал Анрио. – Нельзя терять ни одной секунды. Надо предупредить императора!»

Он поторопился к Лефевру и поделился с ним своими подозрениями.

Маршал поручил Дюроку уведомить императора о том, что рассказал Анрио. Через два часа после этого на дороге перехватили курьера, посланного бургомистром к прусскому королю с донесением. У курьера нашли письмо Гацфельда, в котором князь сообщил о походе Лефевра и неминуемой осаде Данцига.

Наполеон разразился бешеным гневом.

– Вот и доверяйтесь слову пруссака! – ругался он, бегая вдоль и поперек по своему кабинету. – А ведь князь обещал ничего не предпринимать против нас; при этом условии, которого он свободно мог не принимать, я оставил ему все его чины, отличия, титул, прерогативы, обходился с ним, как с чиновником моей империи, а он воспользовался моим расположением, моим великодушием только для того, чтобы изменить мне! О, я жестоко отомщу ему за это! Да, генерал, я хочу дать суровый пример! Я готов простить солдата, который старается бежать к своим и сражаться потом против меня, тогда как перед тем униженно складывал оружие для спасения жизни. Я уважаю воодушевленный патриотизм тех крестьян, которые по вечерам, спрятавшись в засаде, вымещают на наших случайно отбившихся в сторону солдатах обиду за понесенное поражение; я готов быть терпимым и великодушным ко всякому гражданину; который защищает свою родину; я готов восхищаться даже этими дикими взрывами отваги побежденных, столь жестокий пример которому вам явили мамелюки Сен-Жан-Акра. Но я раздавлю, как извивающихся гадов, всех тех дворянчиков, этих лицемерных аристократишек, этих лживых придворных, которые сгибаются передо мной в три погибели, чтобы я позволил им сохранить их титул, их состояние, их привилегии, и которые затем подло, трусливо, без риска пользуются случаем, стараются воспользоваться нескромностью, слабостью девушки, подслушивают у дверей, словно вороватый лакей, чтобы изменить клятве и нарушить данное слово… Поэтому я жестоко накажу этого Гацфельда, чтобы никто не рискнул больше последовать его примеру.

– Ваше величество, вы всемогущи, так будьте же великодушны, – попытался умилостивить его Дюрок.

– Я не желаю быть слабым, – быстро перебил его император. – Весь смысл моих действий – проявлять силу и силу. В тот день, когда люди перестанут трепетать передо мной, я буду наполовину побежден. Надо накинуть узду на это высокомерное, скрытное прусское дворянство. Людьми управляют только посредством страха; дружба, благодеяния, доброта – все это лишние добродетели, над которыми просто издеваются. Снисходительность зачастую считают просто слабостью, и люди, которые все – подлецы на подлеце, склоняются только перед бичом и угрозой. Вы советуете мне милосердие, Дюрок, но это, может быть, было хорошо во времена Цинны. Августу хорошо было сидеть на вполне твердом троне посреди умиротворенной империи; он не сражался, вроде меня, за несколько сот лье от своего дворца, посреди строптивого народа, каждый момент готового на предательство. Дюрок, вы сейчас же отправитесь и арестуете князя Гацфельда, а на завтрашнее утро созовете военный суд! Ступайте!

Дюрок поклонился в ответ; когда император говорил таким тоном, то возражать было нельзя.

Князя Гацфельда арестовали, и военный суд, собравшийся наспех, расследовал обвинение, признал вину и приговорил князя за государственную измену к высшей мере наказания: он подлежит расстрелу через двадцать четыре часа после конфирмации приговора.

Но Даву, Рапп и Дюрок попытались в последний раз подействовать на императора. Они умоляли его пощадить князя. Ведь он поступил так из патриотизма, его преступление имело характер законной защиты. Они заявили, что и император вызовет гораздо больше уважения и страха, если покажет, что может прощать; он обезоружит таким образом предубеждение и вызовет всеобщее восхищение немцев за акт великодушия.

Однако Наполеон оставался глух ко всем этим мольбам. Тогда вздумали растрогать его видом княгини Гацфельд.

Княгиня была беременна в это время и умоляла императора пощадить ребенка, которому иначе придется стать сиротой еще не родившись. Но она не имела бы никакого успеха, если бы в последний момент Раппу не удалось впустить в кабинет императора молодую девушку.

Это была Алиса, одетая в траур, с заплаканными глазами; она присоединила к просьбам княгини и свои мольбы. Она рассказала императору про свое детство, про заботы о ней жены маршала Лефевра, которая заменила ей мать; рассказала, как потом нашла поддержку у княгини Гацфельд. Наконец, она заговорила о друге своих детских игр – Анрио, крестнике маршала, и, краснея, призналась о своих мечтах о счастье с ним.

– Неужели, ваше величество, вы желаете, – закончила она, – чтобы я стала невольной причиной вечного траура моей благодетельницы?

Наполеон долго думал. Его тронули и взволновали мольбы этой девушки, его бронзовое сердце стало таять…

– Так вы невеста майора Анрио, того самого храброго гусара, который взял мне Штеттин с шестьюдесятью кавалеристами? – спросил он, устремляя пронзительный взгляд на дрожащую девушку, вставшую рядом с княгиней на колени перед ним.

– Да, ваше величество, и с вашего позволения я выйду замуж за майора Анрио. Маршал Лефевр уже дал нам свое согласие.

– Ладно! Мы посмотрим, когда Лефевр выполнит порученную ему мной миссию. Ну что же, барышня! Ради этого храброго офицера, который совершил один из самых поразительных военных подвигов этого века, я готов исполнить вашу просьбу. Встаньте обе! – Император подошел к своему бюро, достал оттуда письмо, показал его княгине Гацфельд и сурово сказал: – Вот доказательство измены вашего мужа, военный суд вынес приговор на основании этой документальной улики. Но эта улика больше не будет существовать; военный суд соберется снова, и ваш муж, против которого уже не будет никаких улик, будет выпущен на свободу.

С этими словами Наполеон резким жестом бросил в камин письмо, перехваченное у курьера и содержавшее сообщение прусскому королю о походе Лефевра на Данциг.

Когда княгиня и Алиса уходили, благословляя милосердие императора, последний, улыбаясь, сказал молодой девушке:

– Если майор Анрио будет вести себя так же отменно перед Данцигом, как под Штеттином, то обещаю вам, мадемуазель, что я дам вам приданое, подписывая ваш свадебный контракт! – После этого император снова сел за работу, сказав Дюроку: – Ну вот, маршал, теперь вы довольны мной? Я проявил порядочную слабость! Я простил этого Гацфельда, как болван. А тем не менее я был очень зол! Нет, мне все-таки надо было дать пример. Я был не прав!

– Ваше величество, вы победили самого себя! Это самая великая победа, которую вы когда-либо одерживали, – ответил обер-гофмаршал, – и потомство прославит этот день как один из самых лучших в вашем царствовании!

– Ах, Дюрок! – воскликнул император, с горькой усмешкой покачивая головой, – если я когда-нибудь буду вынужден рассчитывать на милость королей, то ко мне они будут очень безжалостны. Они сочтут решительно все позволительным для них, прирожденных государей, по отношению ко мне, солдату, «которому повезло», как они говорят обо мне… Но потолкуем о чем-нибудь другом! Что нового слышно из Парижа? Задает ли императрица балы и празднества, как я приказывал ей? Так же ли хорош Тальма, как всегда, в «Британике»?

X

Маршал Лефевр, сидя в своей палатке, рассеянно выслушивал какой-то незначительный рапорт, читаемый ему его адъютантом. Временами маршал бешено ударял кулаком по плану, разложенному перед ним, и, прерывая адъютанта, разражался бешеными проклятиями.

– Дальше! Дальше! – орал он. – И без вас знаю, сколько у меня войска, черт возьми! Шесть тысяч поляков, которые пьянствуют, словно казаки; две тысячи двести баденцев, вялых, как тряпки; пять тысяч датчан, которых я вздул под Иеной и за которыми приходится следить в оба, так как мне кажется, что они больше склоняются к прусскому королю, чем ко мне. Вот и все, что дал мне император, чтобы взять этот проклятый город…

– Ваше высокопревосходительство, вы изволите забывать о втором легкопехотном, – сказал флигель-адъютант.

– Нет, сто тысяч дьяволов, я не забыл, но не хочу, чтобы их перебили, словно стаю воробьев. Я берегу их для приступа, этих молодцов из второго легкопехотного. Ах, если бы у меня были мои гренадеры! – сказал он со вздохом.

Адъютант продолжал:

– Вы не имеете ничего приказать стрелкам?

– Ах, да, кавалеристам… Ну, они, собственно, ни к чему. Правда, двадцать третий и девятнадцатый – отличные полки. Но какого дьявола! Ведь лишь один-единственный раз может случиться, что крепость берется кавалерийской атакой. Анрио сделал это, но это не скоро повторится опять. Ах, в какую квашню посадил меня император! – Лефевр схватился руками за голову и продолжал: – Значит, у меня имеется всего-навсего три тысячи французов, только три тысячи настоящих солдат, и с этими-то тремя тысячами героев я должен взять крепость, которая всеми объявлена неприступной! Правда, у меня имеются шестьсот саперов, которые тоже парни на славу, но все это еще мало. Ну что я могу тут сделать? Я уже отморозил себе ноги от этого топтания по снегу. Да, нечего сказать, славный подарочек он захотел мне сделать!

И несчастный маршал рвал на себе волосы, не будучи в силах более выдерживать ту неподвижность, на которую он был обречен из-за медлительности и кропотливости осады.

Данциг был окружен совершенно. Эта достопамятная осада, единственная по значительности среди всех войн империи, требовала долгих предварительных операций.

С того дня, как Лефевр в сопровождении Анрио выехал из Берлина, осадные работы велись с поразительной точностью и тщательностью. Прежде чем взять город приступом, его постарались изолировать. Дело шло к тому, чтобы отрезать его от форта Вейксельмюнде и овладеть песчаной отмелью, соединяющей Данциг с Кенигсбергом.

Генерал Шрамм с двумя тысячами стрелков поддерживаемый эскадроном 19-го стрелкового полка и батальоном 2-го легкопехотного, перешел через Вислу и высадился на отмели. Солдаты 2-го легкопехотного полка имели честь быть выдвигаемыми впереди каждой атакующей колонны. Гарнизон Данцига сделал энергичную вылазку. Но 2-й легкопехотный полк остановил ее. Весь маленький корпус Шрамма, увлеченный примером, пылко бросился вперед и заставил осажденных вернуться в город. Таким образом французам удалось завладеть переправой через Вислу. Сейчас же был выстроен понтонный мост, и французские аванпосты вытянулись почти до форта Вейксельмюнде.

Обе следующие вылазки были точно так же доблестно отражены.

Генерал Шасслу, которому очень доверял Наполеон, упорно продолжал охватывать город плотным кольцом, к великому горю Лефевра, который ежедневно нетерпеливо осведомлялся, когда же ему можно будет пойти на приступ.

Зима была очень суровой, но благодаря мерам, принятым маршалом, солдаты не терпели недостатка ни в чем. Каждый вечер зажигались громадные костры, и солдаты весело варили пунш, напевая песни.

Нравственное состояние войск было превосходным. Один только маршал приходил в полное отчаяние. Он ничего не мог понять в мерах предосторожности, принимаемых инженерами. Словно старая боевая лошадь, он грыз удила от нетерпения броситься скорее в атаку и так и трясся от желания поскорее услыхать призывные звуки труб.

День, когда мы застаем его в палатке за выслушиванием дневного рапорта от своего адъютанта, которого он прерывал нетерпеливыми возгласами: «Как ничего нового? Все еще ничего нового?», был ознаменован заседанием малого военного совета. На совещание к маршалу явились генерал Шасслу, заведующий инженерными работами, и генерал Киргенер, командовавший артиллерией, равно как и генерал Шрамм.

– Ну что же, господа, скоро ли мы пойдем к концу? – спросил он при виде их.

– Немножечко терпения, – ответил генерал Шасслу, – мы продвигаемся, мы продвигаемся!

– А скоро ли мы будем в состоянии пойти на приступ? Что вы тянете? Уж не собираетесь ли вы прожить здесь до самой смерти? – продолжал Лефевр, который воображал, что эти ученые генералы, эти люди пера, нарочно затягивают час решительной атаки.

– Пожалуйста, – вежливо ответил Шасслу, – взгляните на этот план. Вот укрепления Данцига, – прибавил он, указывая на черту на карте. – Вот там два верка, разделяемые селением, называемым Шельдлиц.

– Когда мы возьмем это предместье?

– Через неделю.

– Не ранее? Почему?

– Потому что мы сначала должны попробовать ложную атаку на правый верк, Бишофесберг.

– Хорошо-с! Ну, а после ложной атаки?

– Вы распорядитесь произвести настоящую, вот отсюда слева. Этот редут называется Гагельсберг.

– Пусть будет Гагельсберг, пусть дерутся справа или слева, это мне все равно, но лишь бы драться!

– Да уж будет дело, не беспокойтесь! – ответил с обычным решительным спокойствием генерал Шасслу.

– Чем раньше, тем лучше. Но почему же мы будем драться с этой стороны, а не справа?

– А вот почему. В противоположность мнению моего уважаемого коллеги, генерала Киргенера, я избрал левый верк, – ответил Шасслу.

– Он очень тесен и не позволит осажденным развернуть войска. Поэтому осажденные будут иметь возможность делать вылазки только вытянутой колонной, а ее мы будем расстреливать с наших позиций. Подъем к этому верку идет плавным уклоном. Наоборот, Бишофсберг защищен очень обрывистым оврагом.

– Но, генерал, этот овраг мог бы прикрыть моих солдат, они так и продвигались бы под его прикрытием. Почему вы не выбрали этой стороны? Мы могли бы броситься на стены Данцига, не подвергая людей чересчур большой опасности? – спросил Лефевр, который постоянно видел только момент решительной финальной атаки.

Но генерал Шасслу немедленно ответил ему:

– Но как же мы будем делать наши подступы в этом овраге?

Лефевр только рот разинул в ответ.

– Наши подступы? Объяснитесь, генерал.

Тогда инженер принялся читать маршалу лекцию по искусству взятия крепостей.

Не было ничего удивительного, что маршал был мало компетентен в этой части военного искусства. Большинство генералов империи были столь же невежественны, как и он. Со времени Вобана в Европе не велось правильной осады. За исключением Мантуи, большинство осажденных крепостей сдавалось до окончания решительных для атаки операций. Сен-Жан-д'Арк, защищаемый Ахмедом-Буше и сэром Сиднеем, не мог идти в пример правильным осадам, так как у египетской армии и не было материала для полных осадных работ.

Генерал Шасслу ознакомил маршала с действительными трудностями задачи, порученной ему Наполеоном. Теперь дело заключалось не в том, чтобы кинуть широким размахом отряд гренадеров или стрелков в атаку и с разбега овладеть бастионом. Тут главное дело было в подземной войне, которую приходилось вести, отказываясь от сражения при свете дня. Генерал заявил, что по траншеям, окопы которых прикрывают саперов, французские войска шаг за шагом подойдут к стенам. Первая траншея, так называемая параллельная, во избежание огня защитников будет прорыта ночью; от нее зигзагами поведут другую траншею до известного расстояния, откуда пойдут второй параллельной траншеей. Таким образом, с помощью этих траншей осаждающие дойдут вплоть до самых укреплений. Каждая траншея будет вооружена пушками, которые помешают осажденным слишком уж беспощадно расстреливать ведущих.

– Ну, а когда таким образом мы дойдем до укреплений, тогда что будет? – спросил Лефевр, явно заинтересованный.

– Тогда пушки генерала Киргенера пробьют в стене брешь, достаточную для приступа, накопанной землей забросают рвы Данцига, и вот в этот-то момент, но только в этот момент, ваши солдаты доделают остальное.

– Ах так, значит, надо еще проделать дыру в этой проклятой стене? Ну что же! Сделайте мне эту дыру, сделайте мне ее поскорее, и я уж ручаюсь вам, что войду в город!

Оба генерала поклонились и заявили маршалу, что в прошлую ночь удалось прорыть первую параллель на расстоянии двести футов от Гагельсберга. Естественная насыпь прикрывала работающих. Теперь оставалось только идти подступами, остерегаясь мин и контрмин, которые уж, наверное, заложены гарнизоном Данцига.

– Благодарю вас за все, что вы мне тут рассказали, – сказал Лефевр, милостиво отпуская их. – Вы знаете, что подступы – это не мое ремесло. Я еще никогда не воевал с кротами. Но это все равно! Я вижу, что вы стараетесь проделать для меня дыру, через которую я смогу пройти в город. Благодарю вас! В ближайшем рапорте я доложу императору о вашем усердии и работах, о всех этих траншеях и подступах.

Дверь палатки раскрылась, и на пороге показался очень взволнованный Анрио в мундире майора.

– Ну, в чем дело? Уж не взял ли ты Данциг со своим эскадроном? – спросил Лефевр, как всегда насмешливо, когда дело шло о кавалеристах.

– Нет, я принес новость… Две новости, из которых одна для армии, а другая – лично для вас.

– Сначала то, что касается армии! – повелительно сказал маршал.

– К нам идут сорок четвертый линейный, отряженный маршалом Ожеро, и девятнадцатый линейный полк из Франции с артиллерийским обозом.

– Ура! Вот подкрепление, которого я ждал! – с восторгом крикнул Лефевр. – Император сдержал слово! Господа, с молодцами сорок четвертого и девятнадцатого полков мы меньше чем через месяц войдем в этот проклятый город. Уж я знаю их, голубчиков! Ну, другую новость, Анрио, ту, которая меня касается?

– Ваша супруга только что прибыла в лагерь!

Лефевр разразился дикими проклятиями.

– А, тысячу дьяволов! – с удивлением крикнул он. – Какого черта ей нужно здесь! Что, у нее случилось что-нибудь там в Париже? На кой черт нам женщины под Данцигом? Повсюду снег, а тут еще эти подступы, параллели, траншеи и вся эта чертовщина осадных работ, которые никогда не кончатся! – Затем, дав простор этому взрыву чувств, он прибавил с выражением радости и добродушия, осветившего его воинственное лицо: – А все-таки я здорово рад, что увижу мою Катрин. Анрио, пойдем, обнимем ее. А вы, господа, – обратился он к инженерам, – я рассчитываю, что вы как можно скорее проделаете мне дыру. Моя жена будет очень рада видеть, как я возьму Данциг!

XI

Свидание супругов было трогательным и простым.

После первых излияний Лефевр сказал:

– Ну, зачем тебя Бог принес сюда?

– Это государственная тайна! – ответила Екатерина. – Меня послала императрица.

– Она хочет узнать, скоро ли я возьму Данциг?

– Нет, она хочет узнать чувства императора.

– Император по-прежнему сильно привязан к ней. Правда, в прошлые времена она таки выкидывала ему штучки, но теперь, когда у нее уже прошла первая молодость, а пожалуй, и вся вторая, так, наверное, охота к любовным шашням поостыла. Я даже уверен, что теперь она любит императора.

– Она обожает его!

– Пора! Только ей следовало бы иметь к нему эти чувства раньше, когда он командовал итальянской армией. Но как бы не так! В те времена Жозефина только и думала о любовных победах. В Париже за ней волочился целый штаб обожателей; там был Баррас, а потом актер Ипполит, красавчик Шарль, адъютант Леклерк и десяток других. Да, как император любил в то время свою жену, до сумасшествия, до бреда!

– Я слышала об этом. Говорят, что в Милане Бонапарт корчился в судорогах, как бесноватый, от того, что жена запоздала с приездом: он слал ей курьера за курьером, жить не мог без нее…

– Да, все это продолжалось вплоть до возвращения из Египта. Там Бонапарт непосредственно узнал правду. О, он жестоко страдай! Однажды, показывая мне портрет Жозефины, у которого разбилось стекло – этот портрет он постоянно носил при себе, – Бонапарт сказал мне: «Лефевр, или моя жена больна, или она неверна мне!» Возвращаясь обратно, он нарочно не поехал по той дороге, по которой Жозефина выехала ему навстречу; он продержал ее целый день в слезах на пороге комнаты. Правда, в конце концов он простил ее, но этому прощению я не очень-то доверяю. Я знаю, одно время он подумывал о разводе. Быть может, он опять взялся за эту мысль? Уж не это ли – та новость, которую ты принесла мне, уж не это ли – та великая тайна, в которую ты собираешься посвятить меня?

– Нет, я думаю, что император по-прежнему привязан к Жозефине; он вторично обвенчался с ней церковным браком, он миропомазал ее в соборе, и теперь у него не может явиться мысль о разводе. Но у Жозефины тем не менее уже имеются свои опасения. Ведь ей уже тридцать семь лет, она родом из той страны, где женщины быстро стареют. Подумай только – уже в двенадцать лет она была женщиной, в шестнадцать – она стала матерью! Теперь она уже пожилая женщина. Теперь она вне всяких подозрений, но не безупречна…

– В чем же может упрекнуть ее теперь император?

– В бесплодии! Для нее гораздо опаснее проступка убеждение, что она не может быть матерью.

– Да, – задумчиво сказал Лефевр, – император жестоко страдает, не имея наследника. Дело его рук, эта колоссальная империя, грозит распасться после него; он чувствует, как падет после него его трон. В настоящем у него все хорошо, но будущего он не видит! Ах, если бы наука могла дать ему наследника!

– Доктора только понапрасну теряли время. Императору остается одно: отказаться от мысли иметь прямого наследника. Его наследником будет его брат Жозеф.

– Гм… брат? Наполеон один во всей семье. Вот еще Мюрат, его зять, тоже мечтает стать его наследником. Нет, жена! Я думаю, что Наполеон, отчаявшись иметь детей от Жозефины, узаконит ее детей от первого брака, сделает наследницей голландскую королеву и ее ребенка…

– Маленького Карла Наполеона? Сына Гортензии? Ты хочешь поговорить с Наполеоном, чтобы он назначил этого ребенка своим наследником?

– А почему бы и нет? – шутливо ответил Лефевр. – Ведь император всегда был очень привязан к его матери – своей падчерице; это была его любимица. Дурные языки даже уверяли…

– Да, – перебила его Екатерина, – уверяли, будто в то время, когда император выдавал ее замуж за своего брата, Людовика, Гортензия Богарнэ была беременна и что отцом ее ребенка был он. Ну, теперь злые языки уже не будут больше сплетничать. Маленький Карл Наполеон умер!

– Ах, господи! Что ты говоришь? Император будет в полном отчаянии, он очень любил сына Гортензии.

– Да, и кроме того, эта смерть расстраивает все его расчеты. Я-то уж знаю нашего императора: симпатии, влечение, нежные чувства, движения сердца – все это у него подчиняется политическим соображениям, и вот это-то и мучает меня. Что-то он скажет, когда я принесу ему эту неприятную новость? – сказала Екатерина с видимым беспокойством.

– Он примет тебя очень дурно, накричит…

– Ну, это что! Пусть кричит – я ему не спущу и тоже буду кричать! Ты ведь знаешь, муженек, что я за словом в карман не полезу. Недаром же меня зовут госпожой Сан-Жен!

– Но все это еще не объясняет мне твоего неожиданного приезда в лагерь, – задумчиво продолжал Лефевр. – Почему императрица поручила тебе объявить об этой досадной истории императору? Обычно не очень-то приятно быть вестником таких новостей. Я не понимаю, что заставило тебя исколесить всю Европу, чтобы отыскать меня посреди этих песков и снегов Данцига!

– Да, я хотела посоветоваться с тобой! Скажи мне, что мне ответить Наполеону.

– Я-то почем знаю? Нужно сначала знать, что скажет император.

– Ну, это ты легко можешь догадаться.

– Да ну же, приступи к делу! Что тебе сообщила императрица? Каким таинственным поручением снабдила она тебя?

– Выслушай меня хорошенько, Лефевр, и постарайся понять. Смерть маленького Карла Наполеона не только опечалила, но и испугала императрицу. Она советовалась с кучей народа, с докторами, колдунами и костоправами, спрашивая у них средство, чтобы сделаться матерью. Но, что она ни делала, ничто не помогло!

– Да, это правда! Наша бедная Жозефина охотно отдала бы половину своей короны за возможность получить одного из таких карапузов, которые так легко рождаются у бедняков. Уж нечего сказать: у одних – густо, у других – пусто! Как были бы счастливы жены бедняков, если бы они, подобно императрице, были избавлены от необходимости каждый год рожать по ребенку! Ну, да никто никогда не бывает всем доволен! У императрицы имеются другие удовольствия…

– Она боится испытать страдания брошенной жены, опасается, как бы император не отверг ее!

– Из-за того, что у нее нет детей? Но это было бы несправедливо! Очень возможно, что это вовсе не ее вина! Если бы император поговорил об этом со мной, то я знал бы, что ответить ему! Я сказал бы ему, что с ним путалось немало женщин – маленькая Фуррэ, Белилота, хорошенькая подруга из Египта, Грассини, мадемуазель Жорж, не говоря уже о разных придворных дамах, лектрисах, фрейлинах. А ведь ни одна из них не могла похвастаться, что Наполеон сделал ее матерью, а им это было бы очень на руку! Ты понимаешь, что если бы им удалось доказать императору, что он стал отцом, то все эти веселые подруги стали бы очень влиятельными дамами. Никто – ни Дюрок, ни Буррьен, ни Жюно или Мармон – не могли бы привести случай, когда Наполеон стал отцом. А для Жозефины тут совсем другое дело – она-то уж доказала на деле то, что может! Принц Евгений и принцесса Гортензия налицо в доказательство того, что она обладает всеми способностями, присущими ее полу.

– Ты прав. Жозефина была матерью, но вполне очевидно, что отныне ей приходится отказаться от мысли когда-либо снова стать ею. Она уже не молода, жизненные силы у нее ослаблены, а Наполеон, по всем признакам, неспособен передать другим существам свой гений. Так и придется оставить империю без наследника! Но Наполеон может вообразить, что препятствием является только возраст Жозефины. О, он уже не питает к ней любви. Правда, он еще очень хорошо к ней относится и никто не мог бы упрекнуть его в недостатке знаков внимания к той, которую он любил в молодости. Но ему легко вбить в голову, будто от молодой жены он получит сына. Люсьен, Талейран и некоторые другие рекомендуют ему развестись. Они разжигают его честолюбие, указывая на возможность жениться на какой-нибудь принцессе, дочери или родственнице одного из могущественных монархов Европы.

– Да, говорят, будто этот хромой паршивец Талейран, – произнес Лефевр, – этот пройдоха и ренегат, которого я не могу видеть без того, чтобы не ощущать смертельной охоты пнуть его носком пониже спины – так разит от него предательством… Так вот, говорят, будто он стряпает проект женитьбы Наполеона на сестре русского императора. Правда, настоящая война является препятствием, но победа в один прекрасный день может устранить всякие трудности.

– Императрица догадывается об этих проектах, она знает, что на ее счастье покушаются. Она ждет, что император вдруг заговорит с ней о необходимости развестись в интересах династии. И вот она нашла средство, как отвести от себя тот гибельный удар, который уже грозит ей.

– Какое же это средство? Должен признаться, что я даже не догадываюсь.

– Помнишь ли ты некую Элеонору, элегантную брюнетку с дивными глазами?

– Бывшую ученицу мадам Кампан, вышедшую замуж за мародера Жана Ревеля, выгнанного из армии и осужденного за воровство? О, я отлично помню ее! Император сошелся с нею после возвращения из-под Аустерлица. Она была разведена, а муж отбывал наказание. Но какое отношение имеет эта Элеонора к императрице?

– Очень далекое, но ужасное для Жозефины. Элеонора получила то, что не могла получить императрица: у Элеоноры родился сын!

– Так это, верно, не от императора?

– Нет, от него. Это подтверждают обстоятельства, а кроме того, ребенок имеет разительное сходство со своим великим папашей!

– Черт возьми! Так уж не собираешься ли ты дать нам в императоры сына Элеоноры? – воскликнул маршал.

– Возможно. То, что не могут сделать доктора и шарлатаны, то возможно для законников. Императрица советовалась с юристами. Божественное право признает наследниками престола только принцев крови, но римское право позволяет и усыновление с этой целью. Камбасерес разъяснил мне все это, меня натаскали во всем этом перед отъездом! Теперь я сильна в вопросе об усыновлении и не уступлю в этом Порталису или Биго-Прэмено!

– Ну, и ученая же ты стала, Катрин, – сказал Лефевр, восхищаясь женой. – Так, значит, все эти римские императоры прибегали к усыновлению каждый раз, когда у них не было сыновей?

– Да! Величайшие императоры во главе с Августом – ну, вот тем самым, которого во французском театре изображает Тальма, прибегали к усыновлению. Это очень удобно: достаточно сенатского указа.

– О, сенат! – сказал Лефевр с жестом, выражавшим полное презрение к этому величественному собранию, которое ползало во прахе перед Наполеоном вплоть до того дня, когда надо было дать последний пинок ногой умирающему орлу.

– Понял ты теперь, что я собираюсь делать в императорском лагере в Финкенштейне?

– Не совсем. Договаривай!

– Ну так вот. Императрица, узнав, что Элеонора стала матерью как раз в тот момент, когда смерть сына Гортензии лишила ее возможности усыновить этого ребенка, хочет предложить императору признать приемным сыном и наследником сына Элеоноры. Сама она готова стать матерью этому ребенку. Народ и армия, привыкшие всем восхищаться и соглашаться со всем, чего хочет Наполеон, разразятся криками радости. Этот ребенок по рождению незаконнорожденный, но у него в жилах течет кровь Наполеона, так что его, во всяком случае, предпочтут Жозефу или Людовику Бонапарту. К братьям императора Франция никогда не будет питать особенно теплые чувства; она знает, что они представляют собой, а именно – пустых тщеславных болванов, а может быть, даже и подлецов, которые готовы будут изменить при первом удобном случае брату, чтобы сохранить короны, полученные ими от него же. Но ребенок, воспитанный во дворце, между императором и императрицей, окруженный всеобщим вниманием в качестве истинного принца крови, не возбудит ни в ком мысли о сопротивлении. Вот, Лефевр, что я собиралась предложить императору от имени и с согласия императрицы. Теперь-то ты понял наконец?

Лефевр погрузился в глубокую задумчивость. Он соображал туго, но мыслил честно и правильно. Здравый смысл руководил им во всех обстоятельствах жизни.

Проект Жозефины показался ему почти неприемлемым для императора, и он не стал скрывать опасений за исход миссии Екатерины.

– Но тебе дано поручение, и ты должна довести его до конца! – закончил он с твердостью солдата, неспособного отступить, раз ему дан приказ двигаться вперед.

Послышался грохот барабанов, которым аккомпанировали звуки труб.

– А, вот и суп, – сказал маршал. – Знаешь ли, здесь я привык есть одновременно с солдатами и почти то же самое, что и они. Но сегодня ради твоего приезда я прикажу повару прибавить еще одно блюдо. Ведь мы пообедаем наедине? Да? Ты хочешь?

– О да, как когда-то на Ла-Рапэ, где давали такое вкусное белое вино! Помнить?

– Как не помнить! У меня до сих пор мое небо чувствует его! Нет здесь такого вина, не умеют его делать в Германии! Я угощу тебя венгерским, которое послал архиепископ бамбергский моему духовнику для богослужения. Ты знаешь, женушка, у меня теперь имеется духовник!

– У тебя? Что за комедия! – сказала Сан-Жен, расхохотавшись во все горло. – Да ведь ты и «Отче Наш» не сумеешь прочитать!

– Я постарался вспомнить. Император обращает на это большое внимание, в Польше все очень набожны, ну и приходится много пить, потому что здешние дворяне это любят.

– А скажи-ка, Лефевр, ты не наберешься дурных привычек в этой отвратительной дыре?

– Дыре? О, Катрин! Эта дыра еще не пробита. Мои черти-инженеры собираются пробить ее для меня. Уж будь спокойна! Как только я увижу эту дьявольскую дыру, так сейчас же брошусь на Данциг: здесь-то я уже не засижусь, нет!

Пришли лакей и два денщика маршала, чтобы расставить обеденный стол.

Екатерина освободилась от шубы и, усевшись в углу на походный стул, обратилась к лакею со следующими словами:

– Смотри, паренек, не забудь подать архиепископского винца. Мы с маршалом собираемся сегодня немножечко клюкнуть! – И она закончила это приказание выразительным похлопыванием по бокам, что всегда служило у нее выражением хорошего расположения духа.

XII

– Ты голодна? – спросил Лефевр жену, протягивая ей полную тарелку жирного супа, аппетитный запах которого наполнил палатку своим ароматом.

– Голодна как собака! – ответила Екатерина. – Господи! Есть от чего проголодаться, когда несешься без отдыха в почтовой карете по всем этим странам, имен которых даже не запомнишь! Да и суп здесь, кажется, великолепен, прямо слюнки текут!

– Мои солдаты другого не едят. Каждую неделю я пробую из пищевого котла то в одной роте, то в другой, как придется. Мне ведь наплевать, если надо мной смеются! Император заботится главным образом о ногах солдат. Сколько раз я видел, как он останавливал колонну на походе и приказывал кому-нибудь из солдат разуться. Он хочет собственными глазами убедиться, соблюдаются ли его распоряжения относительно обуви. Я же забочусь о желудке. С ружьем через плечо, в хороших сапогах и поев хорошего супа, можно обойти кругом весь свет. Еще говядины, Катрин?

– С удовольствием. И корнишонов дай, если есть, – промолвила она, протягивая тарелку.

– Корнишонов в этой свинской стране не знают. Но есть квашеная капуста – вот получай!

– О, как это кисло! Налей-ка, Лефевр!

– Архиепископского винца?

– Да, мы выпьем его за здоровье императора, – ответила Екатерина с набитым ртом и весело подняла свой стакан.

Перед тем как выпить, супруги чокнулись на старый французский манер.

– Ну, что новенького в Париже, при дворе? – спросил Лефевр, разрезая курицу, поданную лакеем.

– У нас было много балов. Император приказал, чтобы этой зимой двор развлекался вовсю. Он не хотел, чтобы в его отсутствие Париж и двор были лишены привычных удовольствий. Была особая почетная кадриль, в которой участвовала и я.

– Ты? Ты танцевала с принцессами?

– Да мы-то теперь разве не принцессы? Да, императрица почтила меня приглашением. Нас было шестнадцать дам, одетых по четыре штуки в разные цвета. Была белая кадриль, была зеленая, красная и голубая. Белые дамы были в бриллиантах, красные – в рубинах; зеленые – в изумрудах; я была в голубой кадрили, на мне были сапфиры и бирюза.

– Ты была, вероятно, похожа на звезду, Катрин! Как мне хотелось бы посмотреть на тебя!

– Да, у меня, должно быть, был славный вид с громадным страусовым пером, которое покачивалось в прическе. Ах, это было так чудно! Мы были одеты в платья испанского покроя с токами под цвет платья. Можешь себе представить?

– Ну, а кавалеры?

– Кавалеры были в бархатных костюмах, тоже с токами и с шарфами цвета кадрили. У меня кавалером был красавец-мужчина Лористон, о, не вздумай ревновать, ведь это – штатский! А всей этой путаницей заправлял Деспрео, знаешь – мой учитель танцев. Принцесса Каролина в виде исключения не очень цапалась с принцессой Элизой. Бал был очаровательным. Я опишу его императору; это позабавит его, бедняжку!

– Боюсь, что ему не до того будет после рассказа о новостях.

– Ах, он живо примирится с этим. Кроме того, он будет в восторге, увидев меня вместо Жозефины. Это избавляет его от сцен, потому что, как уверяют, польки… Но я молчу, молчу!

– Разве императрица собиралась навестить его в лагере?

– Она предупредила императора о желании сделать это. Она умирала от желания повидаться с ним в Польше, беспокоилась, ну, и ревновала тоже! Но он прислал ей приказание оставаться в Париже. Вот тогда я и пустилась в путь. Однако знаешь что? Архиепископскому вину не след киснуть в бутылке, – и с этими словами она снова протянула мужу свой стакан, и Лефевр, улыбаясь, наполнил его.

Бесхитростные, откровенные, честные, счастливые свиданием, эти супруги с беззаботностью влюбленной молодой парочки наслаждались своим скромным ужином.

Ужин подходил к концу, и Лефевр достал свою трубочку, с которой не расставался так же, как и с саблей; он приготовился раскурить ее, чтобы посидеть у огонька, поболтать с женой и понаслаждаться клубами ароматного дыма.

Екатерина, окинув беглым взглядом обстановку палатки мужа, смеясь и хитро показывая мужу на походную кровать, сказала:

– Неужели ты спишь на этой узенькой кровати? Ах, бедный муженек; как же это нам улечься на ней вдвоем? Я рассчитываю, что ты не отошлешь меня спать в карету?

– У меня есть другая, такая же железная кровать, мы сдвинем их. Ну, да кроме того, если любишь друг друга, то как бы тесна кровать ни была, а уж всегда найдешь возможность улечься! – ответил Лефевр, вставая и прижимая к груди жену.

Вдруг в палатку влетел денщик с перепуганным лицом. Екатерина смущенно высвободилась из объятий мужа и сказала ему на ухо:

– Удали его и запрети являться сюда, а то даже и десертом нельзя будет заняться спокойно!

Маршал собрался отдать приказание сообразно желанию жены, когда вдруг послышались выстрелы вместе с криками: «К оружию!», сопровождавшиеся треском барабанов и тревожными призывами труб, от которых весь лагерь пришел в движение.

– В чем дело? – спросил Лефевр денщика.

– Майор Анрио хочет поговорить с вами!

– Пусть войдет! Но черт возьми, кажется, разыгрывается нешуточное дело! – сказал Лефевр, прислушиваясь к ружейной пальбе, все учащающейся и сопровождаемой грохотом орудий.

Анрио, дружески кивнув своей приемной матери, быстро проговорил:

– Неприятель сделал большую вылазку; он овладел редутом, который мы взяли.

– Это тем, которым овладел сорок четвертый линейный? Благодаря которому мы были в каких-нибудь сорока футах от Гагельсберга? Ведь его сторожили саксонцы Бенилака?

– Да, саксонцами овладела паника и они очистили траншеи. Это – серьезное отступление: через четверть часа, если их не остановить, пруссаки будут здесь.

– Сорок четвертый линейный там? – спросил Лефевр.

– Да, один батальон. Командир Ронья.

– Этого довольно. Пойдем со мной! Или нет, лучше побереги свою приемную мать.

– Это меня-то? Это еще что? – обиженным тоном возразила Екатерина. – Разве я не нюхала порохового дыма? Оставь меня, Лефевр, я помолодею, видя, как ты сражаешься, это мне напомнит Жемап! Не беспокойся обо мне! Поди, задай хорошенького перца этим пруссакам, которые нам помешали… Мы встретимся после сражения.

Как только маршал вышел из палатки, перед дверью выросла гигантская тень.

– Батюшки! Да ведь это милый ла Виолетт! – радостно крикнула Екатерина, узнав военного тамбурмажора.

– Да, мадам Катрин. Как вы любезны! Это я. Я служу старшим вестовым у маршала и, если хотите, отведу вас в хорошенькое местечко, откуда вы увидите всю музыку.

– Спасибо, я все увижу и одна. А ты лучше ступай за маршалом, ты можешь понадобиться ему в этой суматохе.

– Слушаюсь, хотя вы ведь знаете – с ним не опасно! Проклятые пруссаки уже расслабились, они, верно, подумали, что им только и придется иметь дело, что с саксонцами. Но когда на них двинется сам маршал во главе с сорок четвертым… Фюить! Вот-то поскачут они, словно лягушки, обратно к себе за ров!

Тем временем Лефевр на скорую руку выстроил батальон сорок четвертого линейного полка и сказал:

– Солдаты! Этот редут не только защищает наш лагерь, но и является ключом к Данцигу. Его занял неприятель – так надо выбить оттуда врага! Я обещал императору взять Данциг и рассчитываю на то, что вы не допустите, чтобы французский маршал не сдержал свое слово. Так вперед, ребята, и да здравствует император!

Затем, словно простой сержант, с саблей в руках и с непокрытой головой, так как случайная пуля сбила у него фуражку, растрепанный, стремящийся вперед, ничего не видя и не слыша, маршал Лефевр первым бросился к траншеям, увлекая за собой сорок четвертый линейный полк.

Пораженные пруссаки на момент задумались. Лефевр первым накинулся на них; в одну секунду они были исколоты штыками, изрублены саблями. Не было времени разряжать ружья.

Град пуль встретил маршала при его вступлении в отбитую траншею.

– Вперед, на редут! – сказал он, поднимая саблю, сплошь залитую кровью, и бросился в пролом траншеи, шедший к редуту, топая, крича, разражаясь проклятиями, прокладывая саблей дорогу среди неприятеля, валившегося, как колос под серпом.

Около маршала можно было видеть молодого человека, который парировал удары штыков, направляемых на Лефевра, словно великан, размахивая ружьем, которое он держал, словно палицу, за дуло, громил всех, кто попадался среди круга, описываемого страшным в его руках орудием. Время от времени великан останавливался, наклонялся, поднимал с земли новое ружье, заменяя им сломавшееся, и снова принимался с губительной быстротой вращать им.

Вскоре французы овладели редутом.

В одной из траншей стояла пушка, брошенная неприятелем; в панике бегства артиллеристы даже не выстрелили из заряженного орудия.

– О, – сказал Лефевр, – если бы у меня были лошади, чтобы повернуть эту пушку и направить ее на убегающих!

– Зачем лошади, маршал? – произнес ла Виолетт и, бросив на землю свое залитое кровью оружие, спокойно взялся за пушку, выгнулся, напряг мощные мускулы и медленно повернул ее на Данциг.

Тогда Анрио склонился к пушке, быстро прицелился и поджег фитиль.

Пущенный вдогонку беглецам снаряд докончил поражение пруссаков. Редут был взят, и французы были у самых глассисов Гагельсберга.

Маршал с удовлетворением посмотрел, как неприятель исчезал за укреплениями, и, вложив саблю в ножны, сказал Анрио и ла Виолетту:

– Слушайте-ка, молодцы, доверяю вам охрану редута. Не позволяйте еще раз отобрать его у нас этой ночью! А я пойду к жене, которая ждет меня, чтобы окончить десерт!

XIII

На другой день Екатерина проснулась при первых звуках зори. Это пробуждение под музыку привело ее в прекрасное настроение. Звуки труб напомнили ей молодость. Перед ее глазами снова встали картины лагеря республиканцев, когда оборванные, не имевшие обуви добровольцы рвались к оружию под звуки «Марсельезы» и, просыпаясь утром, думали о победе, которая должна была завершить их день. Екатерина быстро оделась с помощью своей горничной, которая последовала за ней, и теперь, растерянная, вдали от родины, постоянно спрашивала свою госпожу, скоро ли они вернутся во Францию.

Маршал на рассвете отправился осматривать сторожевые посты и определить положение. Взятый накануне редут в течение ночи был укреплен и вооружен; необходимо было удержаться в нем, так как оттуда можно было грозить стенам самого Данцига.

Лефевр вернулся скорее, чем ожидала его жена, весь бледный и, по-видимому, сильно потрясенный.

– Что случилось? – спросила Екатерина. – Неужели пруссаки пытаются снова сделать вылазку? Или редут потерян?

– Нет, редут прекрасно охраняется, и осажденные еще долго не повторят вчерашней безумной попытки. Но случилось несчастье, которое поразит тебя, моя дорогая Катрин, как и меня…

– Боже мой, что же случилось? Говори скорее!

– Анрио, наш милый Анрио, которого мы воспитали как нашего ребенка, которого мы любили как доброго и почтительного сына…

– Он умер? – глухо спросила Екатерина, и ее глаза наполнились слезами.

– Успокойся. Он в плену!

Екатерина вздохнула с облегчением; слезы сразу исчезли у нее и глаза блеснули.

– Ах, как жаль! – спокойно сказала она. – Но я ожидала худшего. Ты напрасно напугал меня, мой друг! Военнопленный – это не опасно: ты обменяешь его при первом же случае, ведь у тебя достаточно есть пленных пруссаков!

Но Лефевр оставался мрачным и серьезно сказал:

– Как только я узнал, что Анрио попал в плен, я отправил парламентера к маршалу Калькрейту с предложением дать в обмен за Анрио двух офицеров и десять солдат из взятых в плен вчера.

– Анрио стоит этого! И этот пруссак, конечно, сейчас же согласился?

– Он ответил отказом. Они видят в Анрио не военнопленного, а шпиона, схваченного в то время, как он, переодетый, пробирался в город!

– Анрио шпион? Что за вздор! Такой солдат, как он, не станет шпионить; он сражается, как и ты сам, лицом к лицу с врагом, с саблей в руке и в своем мундире! Твой Калькрейт говорит вздор; это старый дурак. Неужели при нем нет никого поумнее?

– К несчастью, все обстоятельства говорят против Анрио… Когда его схватили сегодня ночью на улицах Данцига после того взятия редута, в котором он так отличился, на нем не было французского мундира; он был переодет австрийским офицером.

– Австрийским офицером? Но ведь в Данциге нет австрийцев и мы не воюем с Австрией.

– Потому-то он и надел мундир австрийского офицера.

– Но что за фантазия? Зачем? Объясни мне!

– Я был так же удивлен, как и ты, когда узнал, каким образом он пробрался в осажденный нами город. Ла Виолетт, которому я сделал строгий выговор за то, что он не помешал этой безумной выходке, знает, как Анрио переоделся и зачем он надел этот не принадлежащий ему костюм, благодаря которому теперь он, храбрый и честный французский офицер, считается шпионом.

– Что же тебе рассказал ла Виолетт?

– Странную историю.

– Наверное, тут замешана любовь! – живо сказала Екатерина.

– Да, ты угадала, это любовная история!

– Что же, Анрио молод, красив, способен внушить к себе любовь и достоин ее. Что бы он ни сделал, я заранее прощаю его.

– О, женщины! – сказал Лефевр, пожимая плечами. – Вы всегда и везде видите романтических героев и непременно восхищаетесь ими, в особенности, когда они делают глупости!

– Какие же глупости?

– Ну, слушай! Анрио был еще на аванпостах и собирался возвратиться в главную квартиру, когда подъехала карета, прибывшая из Кенигсберга. Кучер предъявил проездную грамоту, которая разрешала австрийскому генеральному консулу проехать через французский лагерь вместе со свитой, и подъехать к воротам Данцига. Грамота была подписана Раппом. Ее представили Анрио, и он скомандовал, чтобы карету пропустили. Из любопытства он заглянул внутрь кареты и испустил крик удивления. Угадай, кого он там увидел?

– Я не могу угадать. Я думаю, генерального консула.

– Да, и трех дам: жену генерального консула, княгиню Гацфельд – жену берлинского бургомистра, и молоденькую девушку – нашу дорогую Алису, ребенка, спасенного при бомбардировке Вердена. Анрио видел ее в Берлине вместе со мной у княгини Гацфельд. После тяжелого обвинения в измене князь Гацфельд ожидал, что император прикажет расстрелять его; но Наполеон просто приказал изгнать его, а его жена получила разрешение вернуться к своим родным. Она присоединилась к данцигскому австрийскому консулу.

– Итак, отправившись в Данциг, Анрио снова встретился с Алисой? Он ее любит и хотел последовать за нею. Теперь я все понимаю, – сказала Екатерина, – он отправился проводить Алису до самого города.

– Он выдал себя за офицера, прикомандированного к консульству. Как раз случилось, что Анрио свел дружбу с одним австрийским офицером, который одолжил ему свой мундир. Анрио мог таким образом сопровождать консула до самого города, а затем, благодаря императорскому пропуску, и войти в город.

– И его узнали?

– Скорее он был выдан.

– Кем?

– Австрийским генеральным консулом.

– О, негодяй! Что же, он любит Алису? Это ревность? Соперничество?

– Не думаю. Этот консул действовал из вражды, скорее даже из мести; он ненавидит Францию и непримиримый враг нашего императора, в котором ненавидит борца революции, своей непобедимостью распространившего по всему миру идеи восемьдесят девятого года. Это – аристократ, враг всех выскочек, якобинцев, цареубийц, как он называет нас! У меня есть о нем точные сведения; Фушэ доставил мне очень обстоятельный доклад.

– Не доверяйте Фушэ?

– Да, я знаю. Этот бывший поп – такой же изменник, как Талейран, другой расстрига. Оба они злые гении императора. Они втихомолку обделывают темные дела. Несомненно, он на жалованье у Англии! Но что касается генерального консула, Фушэ дал точные сведения, – они не служат одному и тому же господину. Консул – тайный агент Австрии, и Фушэ выгодно перебежать ему дорогу, так как он работает для англичан. Ах, если бы император слушал меня! Как я вымел бы всю эту дрянь прочь! Я доверялся бы только его старым товарищам по подвигам и славе, его верным солдатам: Даву, Дюроку, Бесьеру и мне. Среди нас нет изменника, а он окружает себя алчными и подозрительными авантюристами – Бернадоттом, Мармоном, Талейраном, Фушэ… Они погубят его, бедная моя Катрин, и вместе с ним Францию.

– Император заметит в один прекрасный день, что его советники – предатели… Но, Лефевр, надо подумать о нашем деле. Что ты сделаешь, чтобы спасти Анрио? Пруссаки хотят расстрелять его, не правда ли?

– Да! Анрио схвачен переодетым, в городе, который находится в осадном положении, куда он пробрался обманом, а за это он должен быть расстрелян. Законы войны неумолимы! – торжественно сказал маршал. – Если бы я сам схватил здесь переодетого прусского офицера, я никак не мог бы избавить его от наказания.

– Значит, ничто не может спасти Анрио?

– Ничто, кроме чуда! Если бы я мог внезапно ворваться в город с моими гренадерами!

– Так ворвись! Ступай, скомандуй приступ! – воскликнула с энтузиазмом Екатерина.

Лефевр с жестом отчаяния покачал головой.

– Я не могу! Ведь я не начальник! Мне уже приходила в голову эта мысль. Как только я узнал, что Анрио, которого я люблю как сына, находится там и что ему предстоит быть расстрелянным, я не хотел ничего слушать, ни с кем советоваться, а действовать на свой страх. Я хотел немедленно скомандовать идти на приступ и во главе сорок четвертого линейного полка и всех других солдат, какие оказались бы под рукой, броситься на эти укрепления и постараться взять их. Мне помешали! Говорят, подходят подкрепления, надо подождать их. Мортье приближается с новыми полками, с артиллерией. Император приказал осаждать по всем правилам. Проклятые инженеры насмехались надо мной, говоря, что я, несомненно, храбр, но города, подобные Данцигу, не берутся одной храбростью. Нужны планы, машины, вычисления, в которых я ничего не понимаю. Император понимает, да, ведь он учен и теперь любит ученую войну. Генерал Шасслу показывал мне заметки Наполеона. Тогда я вложил свою саблю в ножны и пришел к тебе совсем уничтоженный и удрученный. Я маршал Франции, главнокомандующий ее войсками, и я не могу спасти моего доброго Анрио только потому, что я недостаточно долго пробыл в школе!

– Значит, конец? Анрио умрет?

– Увы! Но я отомщу за него! Когда я войду в Данциг – я войду непременно! – ничто не помешает мне схватить негодяя-австрийца, предавшего Анрио. Когда я сам буду командовать солдатами после взятия города, клянусь тебе, Катрин, этот граф Нейпперг будет расстрелян!

– Что ты сказал? Какое имя ты назвал? – спросила она в крайнем возбуждении.

– Граф Нейпперг. Этот непримиримый враг Наполеона, австрийский генеральный консул.

– Ты не знаешь, кто такой граф Нейпперг? Кем он был раньше и где я его когда-то видела?

– Ты знаешь его?

– Да. Помнишь ночь после взятия Жемапа, когда я была схвачена в замке Левендаля вместе с ла Виолеттом и едва не была расстреляна, как теперь наш Анрио?

– Черт возьми! Ты мне часто рассказывала об этом случае! Тебя спас какой-то австрийский офицер. Неужели…

– Ты угадал. Это был граф Нейпперг.

– Ты обезоружила меня, – с грустью сказал Лефевр. – Теперь я не смогу расстрелять его, когда вступлю в Данциг. Я обязан ему твоей жизнью, Катрин!

– Погоди, не один ты обязан. Помнишь утро десятого августа? Помнишь, что произошло в моей прачечной, когда ты пришел вместе с твоими товарищами, национальными гвардейцами, и стучали ко мне?

– У тебя в комнате был раненый, один из защитников Тюильри. Я даже немного приревновал тебя. Помню ли я? Точно это было вчера!

– Этот раненый был граф Нейпперг!

– Так и он обязан тебе жизнью?

– Мы не покончили еще счеты! Лефевр, мне непременно нужно пробраться в Данциг!

– Ты с ума сошла? Тебе идти к неприятелю? Ты хочешь остаться у них заложницей?

– Мне необходимо поговорить с графом Нейппергом.

– Ты хочешь просить его о помиловании Анрио? Он не может помиловать его. Откажись от этой безумной попытки!

– Я хочу пойти в Данциг и пойду туда! – решительно заявила Екатерина, а затем, сжимая руку мужа, прибавила: – Когда граф Нейпперг услышит то, что я скажу ему, он скорее убьет сам себя, чем позволит расстрелять своего, нашего Анрио, – прибавила она.

– У тебя есть с ним какая-то тайна?

– Да. Предоставь мне действовать, я ручаюсь, что приведу Анрио целым и невредимым! – И не давая мужу времени ответить, представить ей доводы благоразумия, Екатерина приподняла полог палатки и громко закричала: – Ла Виолетт! Ла Виолетт! Ступай скорей сюда!

XIV

В те дни, когда обстрел города прекращался, под стенами Данцига во французском лагере шли оживленные сношения, не предусмотренные властями, с какими-то пришельцами, женщинами, продававшими водку и приносившими разные новости, с подозрительными разносчиками и торгашами. Во всех осадах бывают такие перерывы, во время которых устанавливается общение между враждебными сторонами. Один из таких моментов и выбрал ла Виолетт для своей попытки пробраться в осажденный город вместе с Екатериной. Он был посвящен в ее планы и поклялся, что поможет ей спасти Анрио. Сняв свой блестящий мундир, ла Виолетт облекся в грязный широкий балахон, приобретенный у одного из многочисленных евреев-купцов, сопровождавших армию, и в таком виде подошел к воротам города в сопровождении Екатерины, одетой крестьянкой из окрестностей Кенигсберга.

Ла Виолетт говорил по-немецки, Екатерина также могла объясняться на этом языке, так как была родом из Эльзаса.

Ла Виолетт объяснил начальнику караула, что он и его спутница были застигнуты врасплох приходом французов и не успели войти в город, где их ожидали родственники, очень обеспокоенные их участью, и попросили разрешения войти в город повидаться с ними.

Начальник караула предупредил их, что, будучи впущены в город, они уже не могут выйти оттуда.

– Ну, – весело ответил ла Виолетт, – мы подождем, пока эти проклятые французы будут разбиты, и выдержим осаду вместе с вами!

Получив разрешение, Екатерина и ла Виолетт вошли в город с замиранием сердца, боясь каждую минуту быть узнанными, не решаясь спросить кого-нибудь, чтобы какой-либо вопрос не обнаружил их обмана. Город был переполнен солдатами, среди которых было много раненых; повсюду стояли артиллерийские орудия и бараки; улицы были полны народа, так как все окрестное население поспешило укрыться в стенах Данцига.

Ла Виолетт заметил палатку маркитанта, раскинутую на открытом воздухе; возле нее солдаты и горожане пили и обменивались новостями. Подойдя к ним, тамбурмажор смешался с толпой и стал прислушиваться.

Здесь шел разговор о французском шпионе, переодетом австрийским офицером, которого только что судили и должны были расстрелять на следующее утро.

Ла Виолетт вздохнул с облегчением. До утра было еще довольно времени; Анрио не погиб, его можно было спасти.

Екатерина, в свою очередь, зашла в один из магазинов под предлогом покупки каких-то мелочей и ловко разузнала, где живет австрийский генеральный консул. Она объяснила, что ее племянница находится в услужении у жены консула. Получив нужные сведения, она присоединилась к ла Виолетту и оба направились к дому консула.

Двери дома были плотно закрыты, во всем доме не было ни малейших признаков движения. Никого не было вокруг, с кем можно было бы заговорить. Екатерина и ее спутник в волнении обошли вокруг всего здания.

– Ничего! Все закупорено! – произнес ла Виолетт, пожимая плечами с таким выражением, которое не предвещало ничего хорошего. Но вдруг он поднял кверху руки, достав окна первого этажа, и радостно воскликнул: – Это – окно!

– Ты хочешь влезть в него? – с испугом спросила Екатерина.

– Окно отлично заменяет дверь, если можно добраться до него, а я могу, – ответил ла Виолетт. Он ухватился за край полуоткрытого окна, приподнялся так, что смог заглянуть внутрь комнаты, затем снова спрыгнул на землю и, прибавив с обычным спокойствием: – В комнате никого нет, мы можем пробраться туда. Ну, смелей! – наклонился и подставил спину своей спутнице.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Взбирайтесь ко мне на спину! О, не бойтесь, эта лестница самая прочная!

И он сгибался все больше и больше, ожидая, чтобы Екатерина взобралась на его могучие плечи.

Когда она наконец сделала это, он осторожно слегка выпрямился, так что Екатерина очутилась на высоте окна.

– Войдите! – сказал ла Виолетт, и его голос первый раз в жизни звучал повелительно. Но тотчас же он прибавил: – Простите меня! Дело идет о жизни Анрио! Входите, я сейчас же последую за вами!

Екатерина решительно подобрала юбки, влезла на подоконник и спрыгнула в комнату.

Через секунду ла Виолетт стоял рядом с ней.

– Иногда полезно быть таким высоким! – просто сказал он, как бы извиняясь за свой чрезмерно высокий рост. – Теперь не будем терять ни минуты, нагрянем к консулу! – И открыв первую же дверь, бывшую перед ними, он увлек Екатерину в мрачный и безмолвный коридор, внушавший недоверие своим спокойствием.

Осторожно, осматриваясь в полумраке, прислушиваясь и стараясь ориентироваться, оба продвигались вперед.

Вдруг до них донеслись голоса. Слышались приглушенные рыдания, можно было различить один мужской голос и два женских, которые о чем-то умоляли.

– Мы пришли, – сказал ла Виолетт, – это здесь! Ах, я сто раз предпочел бы идти в атаку вслед за маршалом! – прибавил он со вздохом.

– Войдем! – решительно сказала Екатерина. – Я узнаю голос Алисы.

Она схватилась за ручку двери и стремительно отворила ее. Крик изумления встретил их неожиданное появление. Они очутились в парадном салоне, мебель которого была покрыта чехлами. Граф Нейпперг быстро направился к ним навстречу.

– Кто вы? Что вам надо? – строго спросил он.

В комнате находились две женщины, одна бледная, серьезная, с большими черными буклями, обрамлявшими ее прекрасное лицо, другая юная, грациозная, с белокурыми локонами. Екатерина посмотрела на обеих и бросилась к молодой девушке со словами:

– Алиса! Моя дорогая Алиса! Неужели ты не узнаешь меня?

Молодая девушка, сначала очень пораженная, воскликнула:

– Матушка? Вы здесь? Что вы тут делаете?

– Я пришла спасти Анрио! – с достоинством ответила Екатерина.

– О, матушка, помогите нам, поддержите наши просьбы! Граф неумолим!

Екатерина обернулась к Нейппергу, ошеломленному, готовому звать на помощь, недоумевающему, каким образом они проникли в его дом, и спросила:

– Вы не узнаете меня, граф Нейпперг?

– Нет, и я недоумеваю, кто мог позволить вам войти сюда без доклада…

– Я – Екатерина Лефевр!

– Как, жена маршала Лефевра здесь! Боже мой, не-ужели город взят? – в ужасе воскликнул граф.

– Нет еще! Я опередила моего мужа, вот и все, и сделала это для того, чтобы спасти Анрио, моего приемного сына – понимаете, граф? Моего приемного сына – от ожидающей его смерти.

– Я ничем не могу помочь, – ответил Нейпперг в смущении. – Майор Анрио пробрался сюда, в осажденный город, переодетый, прикрывшись моим именем и моим флагом. Я знаю, какие узы связывают его с Алисой. Поверьте, что, если бы я мог, я ходатайствовал бы за него перед губернатором. Но мое ходатайство только ускорило бы казнь: явилось бы подозрение, что Австрия заинтересована в спасении офицера, в котором есть основания предполагать шпиона.

– Значит, вы не надеетесь, что можете повлиять на прусские власти? – сказала Екатерина.

– Нет, не думаю, не могу! Анрио подвергнется всей тяжести военных законов. Я очень сожалею, и если бы я мог…

– Вы можете! – повелительно сказала Екатерина. Нейпперг сделал нетерпеливое движение.

– Попросите этих дам оставить нас на минуту одних! – сказала Екатерина.

– Зачем? У меня нет тайн. Обе они просили меня за Анрио. Графиня Нейпперг, тронутая слезами Алисы, упрашивала меня сделать последнюю попытку, но я должен был отказать.

– Вы спасете Анрио! – повторила Екатерина. – Выслушайте меня! Я буду говорить в присутствии Алисы, но смотрите, чтобы потом вам не пришлось раскаяться в том, что вы вынудили меня открыть серьезную, очень серьезную тайну!

– Графиня, Алиса, оставьте нас! – сказал граф, пораженный тоном Екатерины.

Обе женщины вышли. Алиса, поддерживаемая графиней, едва держалась на ногах, близкая к обмороку. Графиня старалась утешить ее, поддерживая в ней надежду.

– Жена маршала Лефевра не пришла бы сюда без надежды спасти Анрио от казни, – сказала она. – Граф Нейпперг многим обязан ей; да и я сама слишком признательна Екатерине Лефевр, которая когда-то служила у моего отца, маркиза де Лавелина, и всеми средствами поддержу ее усилия.

Алиса немного ободрилась и вытерла слезы.

Между тем Екатерина и граф продолжили разговор. Ла Виолетт удалился по знаку Екатерины.

– Я буду за дверью, и если только понадоблюсь вам, – сказал он перед уходом, причем выпрямился и смерил взглядом графа, как бы говоря: «Если этот австрийский окурок только пикнет, я спрячу его к себе в карман!»

– Ну, теперь мы одни, говорите! – сказал Нейпперг, указывая Екатерине на кресло.

Она села и взволнованно произнесла:

– Давно мы не виделись с вами, граф! Сколько воды утекло со взятия Жемапа!

– Я очень радуюсь переменам, которые совершились, в особенности для вас, – вежливо ответил граф, – я покинул вас маркитанткой, женой сержанта.

– Поручика, исполняющего должность капитана, граф!

– Поручик быстро пошел вперед; теперь он маршал Франции, один из самых славных вождей первой армии в мире, друг Наполеона. Я от души поздравляю вас и прошу передать маршалу мой искренний привет, когда вы вернетесь в свой лагерь.

– Если я вызываю эти старые воспоминания, граф, то совсем не для хвастовства и не для сравнения тогдашней маркитантки с теперешней женой маршала, командующего осадой Данцига. Граф, в том самом замке, где мы виделись с вами в последний раз, вам удалось вырвать у негодяя, хотевшего принудить к ужасному браку молодую, достойную любви женщину, его жертву, Бланш де Лавелин.

– Теперь графиню Нейпперг.

– О, я отлично узнала ее, но волнение и беспокойство за ужасную участь Анрио помешали мне снова выразить ей мою благодарность за то, что она когда-то сделала для меня… Ведь это именно она устроила мою судьбу, купила для меня прачечную Лоближуа и этим дала мне возможность выйти замуж за Лефевра! Теперь я жена маршала Лефевра только благодаря вашей прекрасной и достойной супруге, граф! О, я не неблагодарна и только жду случая выразить вам обоим мою признательность! Но, к несчастью, теперь опять мне приходится просить.

Граф вежливо склонил голову, по-видимому, ожидая объяснения, которое обещала ему Екатерина.

Между тем она медлила, но, сделав над собою усилие, сказала:

– Когда вы спасли меня от расстрела вместе с храбрым ла Виолеттом, который только что был здесь и не узнал вас, – помните? В той самой капелле, где готов был совершиться брак Бланш Лавелин… когда барон Левендаль уже собирался увезти в Брюссель или Кобленц ту, кого маркиз отдавал ему в жены, – знаете ли, какая причина заставила меня выйти за аванпосты и проникнуть в австрийский лагерь?

Граф сделал неопределенное движение и сказал:

– Я смутно припоминаю.

– Я вам напомню. Утром десятого августа тысяча семьсот девяносто второго года в своей маленькой комнатке скромной прачки я приняла на себя священное обязательство по отношению к Бланш де Лавелин. Неужели вы забыли это?

– О, нет, – с глубокой грустью ответил граф, – но я не хочу думать об этом далеком прошлом. Вы, госпожа Лефевр, должны были разыскать в Версале моего ребенка и доставить его к его матери, теперешней моей жене, в Джемапп. Ах, вы прикасаетесь к плохо зажившей ране. Продолжайте, пожалуйста! Впрочем, нет, лучше говорите о настоящем. Мне нет надобности вызывать это прошлое. Вы с большой опасностью и риском проникли в этот город с похвальной целью спасти интересующего вас французского офицера, конечно, потому, что ему покровительствует ваш муж, и потому, что он – жених Алисы, которую вы воспитали. Говорите о майоре Анрио и дайте мне забыть о нашем несчастном ребенке, которого мы с женой не перестаем оплакивать.

– Говорить об Анрио – значит говорить о вашем прошлом! – сказала Екатерина с ударением, заставившим Нейпперга содрогнуться. – Как вы думаете, граф, что случилось с ребенком, который находился в Версале на попечении тетушки Гош и которого я должна была привезти к вам в Джемапп?

– Увы, этот ребенок умер! Мне сказали об этом маркиз де Лавелин и один преданный слуга барона Левендаля. Ребенок был погребен под развалинами замка, разрушенного бомбардировкой и взрывами.

– Ребенок был спасен из-под этих развалин!

– Что вы говорите? Это невозможно! Но скажите, на чем основывается это предположение, к сожалению, слишком невероятное?

– Ребенок остался в живых, вырос и в настоящее время это сильный, храбрый, красивый молодой человек, достойный любви.

Нейпперг, охваченный непреодолимым волнением, смертельно бледный, пробормотал:

– Я боюсь угадать…

– Вы начинаете понимать. Ваш ребенок, граф, был воспитан Лефевром и мной и стал прекрасным французским офицером. Граф Нейпперг, неужели вы допустите, чтобы пруссаки расстреляли вашего сына?

Нейпперг, пораженный, упал в кресло, закрывая лицо руками и бормоча:

– О, это ужасно! Это дитя, так долго оплакиваемое, оставшееся в живых, спасенное каким-то чудом, предано мной же самим ужасному военному суду!

– Надо спасти его!

– О да, я спасу его. Но как? Как найти средство? – оживился Нейпперг.

– Подумаем вместе. Но надо спешить! На какое время назначена казнь?

– Завтра на восходе солнца.

– Предложите губернатору обмен. Лефевр отдаст за Анрио все, что от него потребуют – десять, двадцать, тридцать офицеров… пятьдесят солдат, если нужно! У нас много пленных! – с гордостью прибавила Екатерина.

– Все равно откажут!

– Но что же делать?

– Я придумал! – сказал вдруг Нейпперг. – Я сейчас же пойду к губернатору и потребую выдачи мне Анрио как австрийского подданного. Под защитой австрийского флага он будет неприкосновенен. Я буду держать его здесь, в плену, пока его новая национальность не будет оформлена.

– Как же вы можете считать Анрио австрийским подданным?

– Разве он не мой сын? Он должен принадлежать к национальности своего отца, это общее правило. Но вам необходимо немедленно удалиться, иначе я не отвечаю за вашу безопасность!

Екатерина не произнесла ни слова, не решаясь высказать возражение, которое остановило бы графа в его намерении. Она не могла больше оставаться в городе – это могло повредить, быть может, Анрио.

– Ступайте, – сказала она решительно, – и да поможет вам Бог вернуть нам Анрио.

Снабженная пропуском от австрийского консульства, Екатерина вышла из города вместе с верным ла Виолеттом, не возбуждая никаких подозрений. Она вернулась в лагерь, удрученная мыслью о том, что Анрио станет австрийским солдатом.

– Согласится ли он на это? – спросила она, рассказывая мужу все, что произошло при свидании с Нейппергом.

Лефевр задумался на минуту, затем порывисто воскликнул:

– Ну, что ж! Тем хуже! Пусть инженеры делают, что хотят, пусть жалуются императору, если им угодно, а я скомандую приступ! – И он вышел из палатки, сказав Екатерине: – Успокойся, нашего Анрио не расстреляют! У меня есть Удино со своими солдатами, я пойду во главе их и, клянусь всем святым, сегодня же вечером я возьму Данциг!

XV

В то время как Лефевр готовился к штурму, граф Нейпперг спешил во дворец, где помещалась главная квартира маршала Калькрейта. Он по секрету объяснил маршалу тайную связь, существующую между ним и майором Анрио, выросшим в рядах французской армии, но оставшимся по рождению подданным австрийского императора, и потребовал, чтобы пленник тотчас же был выдан ему.

Россия и Пруссия тщательно поддерживали хорошие отношения с Австрией; хотя последняя и устранилась от коалиции, однако могла во всякий момент снова поднять оружие против Наполеона. Присутствие графа Нейпперга в Данциге имело важное дипломатическое значение. Его вмешательство могло спасти город от ужасов штурма, а дворец австрийского генерального консульства являлся нейтральной почвой, на которой должна была обсуждаться и подписываться капитуляция в случае, если бы французы взяли последние укрепления. Поэтому Калькрейт уступил доводам Нейпперга и отдал распоряжение о том, чтобы французский пленник был отведен под конвоем в австрийское консульство, где он и должен был находиться в полном распоряжении властей, которые тем временем должны были обсудить заявление консула.

Встреча Анрио с Алисой была радостна и трогательна: оба, забыв об испытанных опасностях, предались радужным планам о будущем, надеждам на счастье. Они уже чувствовали себя вне всякой опасности и надеялись на то, что по окончании осады они женятся с разрешения маршала Лефевра и все, перенесенное в Данциге, будет представляться им в воспоминаниях только дурным сном.

Граф Нейпперг, предоставив Анрио и Алисе некоторое время для радостных излияний, прислал затем просить Анрио зайти до ужина к нему в кабинет. Анрио отправился на этот зов в самом благодушном настроении, уверенный, что дело идет о том, чтобы дать ему пропуск и проводить его до французского лагеря.

Нейпперг серьезно принялся расспрашивать молодого человека о его происхождении и о подробностях его детства. Анрио откровенно и просто рассказал ему о своих первых годах, проведенных в лагере. Это было настоящее дитя бивуаков. Он смутно помнил Версаль, где играл около лавочки зеленщицы Гош; его жизнь начиналась только среди отрядов добровольцев, Самбр-э-Мёз, где он стал сыном полка.

Анрио с глубоким волнением рассказывал о первых впечатлениях своей жизни в качестве воспитанника бригады, припоминал свою юность, когда он просыпался от звуков барабана, воспитывался и закалялся среди утомительных переходов, атак и блестящих побед.

Нейпперг осторожно спросил его о родителях. На это Анрио ответил, что никогда не знал их, что всю его семью составляли маршал Лефевр и его жена.

Тогда консул сказал голосом, прерываемым волнением:

– Но ваши настоящие родители существуют, мой молодой друг, и вы, может быть, очень скоро и очень близко увидите их.

Анрио сделал движение, выражавшее удивление, но вместе с тем и равнодушие.

– Извините меня, – твердо сказал он, – но как же мое сердце может рваться к родителям, которые покинули меня и никогда не заботились обо мне в детстве, которых я никогда не стремился увидеть и которые никогда не осведомлялись обо мне? Какие чувства любви и нежности могу я чувствовать к тем, кто никогда не обнаруживал их ко мне?

– Нельзя так обвинять. Обстоятельства – быть может, более сильные, чем какая бы то ни было воля, – помешали вашим родителям заняться вами, дать вам узнать себя. Они считали вас умершим, и их сердца долго страдали от этой потери. Теперь их слезы будут осушены, радость зажжется в их глазах, которые так долго были затуманены горем. Анрио, разве вы не хотите обнять свою мать?

Молодой человек находился в крайнем волнении. Имя матери, которое до сих пор он только из благодарности давал доброй жене Лефевра, он мог теперь дать той, которая носила его под сердцем?! Теперь он мог назвать своих родителей, перестав быть детищем случая, подобранным из милосердия, выращенным, воспитанным, ставшим человеком благодаря доброте солдата и маркитантки? В присутствии женщины, которая называла себя его матерью, он не мог оставаться равнодушным, каким был до сих пор в разговоре с консулом; его душа размягчалась от нового, неизвестного до сих пор, теплого чувства любви и благоговения, и он с невольной дрожью в голосе спросил:

– Когда же я увижу мою мать?

– Сейчас! – ответил обрадованный консул и, распахнув дверь в салон, где сидели Алиса и графиня, сказал жене: – Бланш, моя дорогая Бланш, обними своего сына!

Он быстро рассказал ей то, что сообщила ему Екатерина Лефевр. Графиня бросилась к молодому человеку и прижала его к своей груди.

После первых минут восторга и умиления Анрио спросил с внезапным смущением, обращаясь к Нейппергу, который ждал, взволнованный, с глазами, полными слез:

– Значит… вы – мой отец?

Вместо ответа Нейпперг раскрыл свои объятия. Анрио колебался одно мгновение, но затем, победив смущение, к которому примешивалось инстинктивное недоверие, обнял отца.

– Наконец наш сын спасен! – сказала графиня. – Дорогая Алиса, я надеюсь, что теперь не встретится никаких препятствий к союзу, которого вы так желаете. Граф и я не помешаем вашим планам!

Алиса с благодарностью взглянула на графиню и, чтобы скрыть свое смущение, бросилась к ней на шею со словами:

– О, как вы добры!

Нейпперг обратился к Анрио:

– Мы оставим на минутку графиню и Алису; нам необходимо вместе отправиться к губернатору. Я хочу, мой дорогой сын, представить тебя официально маршалу Калькрейту и выяснить твое положение.

– Я к вашим услугам, – с поклоном ответил Анрио.

– Ты все еще в австрийском мундире, в котором так неосторожно пробрался в город. Это очень хорошо, так как с этих пор ты будешь иметь право носить его. Я позволяю себе прибавить к нему шнуры: это мундир капитана, а во французской армии ты командовал эскадроном. Я беру на себя сохранение за тобой твоего чина; император Австрии, мой августейший государь, без всякого сомнения утвердит мое решение, когда узнает, какие узы связывают нас. Пойдем, Анрио, маршал Калькрейт ждет твоего визита!

Анрио, смертельно бледный, не двигался с места. Стиснув руки, с глазами, загоревшимися гневом, он ответил:

– Что вы говорите? Я не понял вас. Сегодня я – тот же, кем был вчера, кем был несколько минут назад, а именно – французским офицером, всецело преданным Франции и императору Наполеону. И если я на несколько часов позволил надеть себе этот костюм, то теперь я срываю его с себя и снова делаюсь гусарским майором и ничем больше!

С этими словами Анрио быстро расстегнул белый мундир, под которым оказалась куртка французского гусара.

– Анрио, это безумие! – воскликнул Нейпперг. – Ты мой сын, следовательно, австрийский подданный. Я предлагаю тебе сохранить твой чин в армии моего государя. Ты быстро станешь возвышаться, твоя карьера обеспечена. Я предлагаю тебе очень выгодную комбинацию.

– Вы предлагаете мне совершить подлость!

– Анрио, думай о своих выражениях! Ты говоришь с отцом!

Графиня приблизилась, пораженная этим спором.

– Мой сын! Граф! Успокойтесь! – сказала она, становясь между ними. – Я понимаю негодование Анрио: оно естественно для солдата, проникнутого чувством чести. С юных лет он служил Франции и не может в один час переменить знамя. Дайте ему подумать! Ваш авторитет и насилие не могут и не должны заставлять его нарушать солдатскую верность.

– Спасибо, матушка, за ваше доброе вмешательство, – сказал Анрио, – вы не захотите назвать своим сыном изменника и ренегата!

– Анрио, дитя мое, не произноси этих ужасных слов!

– Я француз и останусь французом, – твердо сказал молодой гусар.

– Несчастный! Это смертный приговор для тебя! – произнес подавленный Нейпперг.

– Я предпочитаю умереть, чем изменить своему знамени!

– Я не требую от тебя измены, – сказал граф, – ты вошел в этот город в мундире офицера нейтральной державы, и я прошу сохранить этот нейтралитет. Ты мой сын, твое происхождение дает тебе право на защиту австрийской национальности. Будь благоразумен! Позволь мне действовать за тебя! Послушайся своей матери и меня. Ведь мы твои родители!

– У меня нет другой матери, кроме Франции, и моя семья – мой полк! – воскликнул Анрио в каком-то экстазе. – Я совершил преступление, я вошел в этот город как шпион, и потому прошу, чтобы меня расстреляли как шпиона! По крайней мере тогда мои товарищи, которые не могут понять мое присутствие здесь, будут знать, что нашли меня в неприятельских рядах, переодетым, в качестве шпиона, а не дезертира!

В этот момент со стороны укреплений донеслись глухие удары. Дом весь затрясся от близких артиллерийских залпов. Крики, стоны, дикие вопли перепуганной толпы сопровождали гул пушек и треск ружейных залпов. Затем наступило молчание. Слышно было, как беспорядочная толпа бежала по улице под окнами консульства. Залпы совершенно прекратились. Вдали послышался торжественный барабанный бой. Затем снова наступила тишина.

– Что происходит на укреплениях? – спросила в волнении графиня.

– Попытка штурма со стороны французов, которая, без сомнения, отбита, – холодно ответил Нейпперг. – Подумай, Анрио, если ты откажешься вступить в австрийскую армию, тебя сочтут опасным гостем, с которого сорвана маска, и с тобою поступят по всей строгости законов осадного положения. Подумай, пока еще не поздно!

– Я подумал, – гордо ответил Анрио, – и вот мой ответ! – Он бросился к окну, широко распахнул его и крикнул так громко, что испугал жителей Данцига, беспорядочной толпой бежавших по улицам: – Да здравствует император Наполеон!

– Ах, несчастный! Теперь ничто не может спасти его! – сказал Нейпперг, сжимая жену в объятиях и стараясь утешить ее.

Но на этот более чем соблазнительный возглас знакомый голос ответил снаружи:

– Да здравствует император! Это мы, майор, мы пришли вовремя, черт возьми! Вперед, друзья! Майор здесь! Идите сюда, я знаю дорогу! – И гигантский силуэт ла Виолетта с великолепным трехцветным султаном и тростью показался в окне с мохнатыми шапками семи или восьми гренадеров Удино. Ла Виолетт влез в окно со словами: – Это моя обычная дорога!

Гренадеры, помогая друг другу, последовали за ним.

В ту же минуту Анрио был окружен этими усатыми и бородатыми молодцами, которые прицелились в Нейпперга, снова ставшего спокойным и бесстрастным.

– Ружья долой! – скомандовал ла Виолетт, протягивая свою тросточку. – Уважение к побежденным! Данциг сдался, мы не имеем права коснуться ни одного волоса его защитников – таков приказ маршала! О, майор, вы произвели чудеса! – прибавил ла Виолетт, отдавая Анрио честь. – Вы заставили нас идти на приступ двумя днями раньше, чем хотели собаки-инженеры. Теперь конец: маршал Калькрейт капитулировал, и город наш! Да здравствует император!

Действительно, Данциг был сдан.

Ожидаемые подкрепления пришли: маршал Мортье, Удино со своими гренадерами, маршал Ланн с пехотой из резерва – все присоединили свои силы к осаждавшей армии. Русские пытались произвести атаку с целью прогнать французов с песчаной равнины, по которой они с каждым днем подходили все ближе и ближе и все больше грозили городу. Если бы им удалось вытеснить Лефевра и отодвинуть назад передние линии осаждавших, защита города была бы непреодолима. Но Удино со своими гренадерами отбил русских и вынудил их запереться в форте Вейксельмюнде, откуда они не могли больше помогать пруссакам.

Во время этой редкой борьбы, в которой лично участвовали три маршала Франции, русское ядро пролетело между Удино и Данном и едва не убило их обоих. Под Удино была убита лошадь, а у Ланна, для которого еще не наступил роковой момент, весь мундир был забрызган кровью и грязью.

В период сражения произошло неожиданное событие: Англия прислала свои корветы на помощь Данцигу. Главной целью их было доставить в город съестные и военные припасы. Один из этих корветов, «Неустрашимый», хотел, пользуясь северным ветром, подняться вверх по Висле. Но встреченный сильным артиллерийским огнем он не мог двинуться вперед и выбросился на мель, где и был захвачен в плен гренадерами со всем своим экипажем.

Маршал Лефевр, будучи ободрен успехами и видя, что его силы увеличены подкреплениями Мортье и Ланна, решил сделать решительную попытку.

Он радостно встретил вернувшуюся из города жену, так как ее похождения внушали ему немало беспокойства. Новости, принесенные ею относительно Анрио, не особенно понравились ему. Он с недоверием относился к прусской верности и сказал Екатерине, что сделал все приготовления к немедленному штурму.

21 мая в шесть часов вечера по приказанию Лефевра четыре колонны, каждая в четыре тысячи человек, были введены в ров, которым французы завладели еще накануне. Эти отборные отряды, очутившись у подошвы вала, получили приказ молча ожидать сигнала, чтобы броситься на приступ.

Вал был сильно защищен палисадами, крепко врытыми в землю и сопротивлявшимися даже ядрам, которые их ломали, но не могли пробить. Кроме того, на вершине вала были подвешены на веревках три громадных бревна, грозя раздавить осаждающих по первому желанию осажденных.

Среди осаждавших тихо производились поиски смельчака, который мог бы пробраться осмотреть эти бревна и найти средство сделать их безопасными.

– Здесь! – сказал чей-то голос. – Я пойду, если угодно! – С этими словами ла Виолетт приблизился к Ларибуазьеру, который командовал саперами, и скромно прибавил: – Генерал, здесь, наверное, есть гораздо более храбрые люди, чем я, которые обделали бы это дело… Но я предлагаю свои услуги только потому, что я могу без лестницы добраться до высоты этих веревок, и у пруссаков не возникнут подозрения.

И ла Виолетт выпрямился перед Ларибуазьером, как бы желая подтвердить ему истинность своего замечания и преимущества своего роста.

Генерал в волнении сжал руку тамбурмажора и сказал:

– Иди, молодец, в твоих руках находится спасение тысяч людей!

Все увидели, как ла Виолетт, взяв у одного сапера топор, согнулся, прижался к стене, ползком вскарабкался на поросший травой склон и приблизился к бревнам; затем, очутившись под канатами, он выпрямился во весь рост и изо всех сил стал рубить подпорки бревен, и те вскоре очутились в пустом рве, никого не ранив.

При этом падении Лефевр скомандовал, размахивая саблей: «Гренадеры вперед! Данциг наш!» – и первым бросился на вал.

Люди хлынули за ним, как бурный поток или водопад, неудержимо, яростно, карабкаясь, цепляясь за стены, опрокидываясь и катясь, с воплями и криками, но без ружейных выстрелов. Знаменитая брешь, которую Лефевр напрасно требовал от инженеров, на этот раз была пробита гренадерами Удино и стрелками Ланна. Достигнув хребта, они дали ружейный залп; из города ответили им пушки, но ничто уже не могло удержать победоносных французов.

Тогда маршал Калькрейт пришел в отчаяние и, сознавая бесполезность дальнейшего сопротивления, выразил полковнику Лакосту желание капитулировать.

Было восемь часов вечера. Артиллерийский огонь сейчас же смолк и было немедленно послано за маршалом Лефевром, чтобы приступить к обсуждению условий сдачи. Маршал предложил сложить оружие, что же касается самих условий капитуляции Данцига, то он решил известить Наполеона о победе и обождать от него инструкций.

Во время этих переговоров ла Виолетт, обещавший Екатерине доставить Анрио обратно здоровым и невредимым, бросился с несколькими товарищами в город и достиг австрийского консульства в тот момент, когда молодой офицер, предпочитая лучше умереть, чем отказаться от своей присяги, крикнул: «Да здравствует император!» Анрио надеялся, что эти крики привлекут взбешенных неприятелей, но на самом деле они помогли тамбурмажору и гренадерам сориентироваться и вовремя прибежать к нему на помощь.

XVI

Известие о взятии Данцига сильно порадовало Наполеона. Он решил сейчас же отправиться туда, чтобы на месте изучить боевую и защитную способность крепости. Поэтому, оставив свою главную квартиру в Финкенштейне, он отправился в данцигский лагерь.

Поздравив маршала Лефевра с отвагой войск и наговорив любезностей генералу Шасслу за его инженерные работы, император вернулся к себе, чтобы перечитать условия капитуляции и приготовить приказ о торжественном входе войск в побежденный город. Вскоре Рапп доложил ему, что жена маршала Лефевра просит быть допущенной к частной аудиенции у его величества.

– Что за черт! Да как она попала сюда? – с удивлением воскликнул Наполеон. – Говорят, что она очень привязана к мужу; это очень похвально, но недостаточно, чтобы следить за ним даже в военном лагере. Место же наших маршалов – при дворе, около императрицы, а место мужей – в траншеях и среди их войск. – Император остановился, улыбнулся и сказал: – Правда и то, что если бы я послушал Жозефину, то и она прибежала бы сюда. Как видно из ее последнего письма, Жозефине смертельно хочется познакомиться с Польшей. Гм… Полячки, вероятно, привлекают ее гораздо больше, чем снега этой проклятой страны! Может быть, Жозефина посылает мадам Лефевр для того, чтобы следить за мной? Ну, это мы посмотрим! Я старый воробей, которого на мякине не проведешь. Рапп, попросите войти ее высокопревосходительство!

Екатерина чувствовала себя не очень-то ловко в присутствии императора. У него была крайне неприятная манера смотреть на людей: его взгляд, словно бурав, впивался в глубину души, а с женщинами он вообще не отличался особой любезностью.

Екатерине приходилось неоднократно слышать не особенно любезную отповедь, которой император отвечал на заискивания, авансы и чересчур бесцеремонные предложения своих услуг со стороны придворных дам, страстно жаждавших привлечь к себе взоры повелителя и мстивших ему потом, подобно де Ремюза, в своих воспоминаниях за отказ императора снизойти к их желаниям.

Такого рода неприятностей Екатерине не приходилось бояться, но она ждала, что император выскажет ей недовольство за ее появление в лагере, особенно потому, что неминуемо придет в дурное расположение духа под влиянием печальной новости, которую она должна была принести ему.

Но она знала, как ему ответить! Ведь она не привыкла, как любила зачастую повторять, лезть за словом в карман. Кроме того, этого окруженного ореолом славы императора она знавала ничтожным офицериком, и воспоминания о скромной гостинице «Мец», куда она носила ему белье, постиранное в кредит, придавали ей храбрости и помогали сохранить прирожденный апломб.

Постаравшись вспомнить как следует уроки Деспрео и приветствовать императора рядом положенных и прекрасно выполненных придворных реверансов, Екатерина осталась стоять, смотря на императора и дожидаясь, пока он не обратится к ней с вопросом.

Наполеон был в хорошем расположении духа. Он был очень доволен взятием Данцига и не мог дурно принять жену героя-Лефевра, как ни был удивлен этим ее неожиданным путешествием через всю Европу.

Екатерина, ободренная тоном императора, поспешившего предложить ей стул, осторожно начала свой рассказ. Она сообщила о беспокойстве императрицы. Вечно воображая себе разные опасности, которым подвергался император в этой далекой кампании, ее величество захотела получить достоверные сведения о здоровье супруга, находящегося в армии. Затем Екатерина перешла к первому пункту своей миссии: слегка глуховатым голосом она сообщила скорбную новость о безвременной кончине Карла-Наполеона, сына Гортензии.

Император отрывисто и резко всхлипнул. Он любил этого ребенка, искренне привязался к нему. Этот безжалостный завоеватель, этот истребитель наций, этот покоритель континентов обожал детей.

Сколько раз видели его играющим с маленьким Карлом-Наполеоном! Он приказывал приносить его во время обеда и сажал на скатерть среди блюд, оставляя барахтаться между серебряными колпаками, плато и подставками, смеясь, когда малютка ступал ножкой в один из соусников. Его приводили в кабинет к императору, и он бросал диктовать план сражения или распоряжения по гражданскому управлению, чтобы встать на четвереньки и возить на своей спине ребенка. Тогда он становился «дядей Бибиш», как на своем детском жаргоне маленький Карл Наполеон называл грозного завоевателя.

Наполеон собирался усыновить сына Гортензии. Разумеется, для него не оставалась тайной ходившая на этот счет сплетня. Он знал, что пасквилянты распространяли слух, будто он выдал замуж за своего брата Людовика хорошенькую свояченицу тогда, когда она уже была беременна от него, газета «Монитер» сообщила, что «мадам Луи Бонапарт благополучно разрешилась от бремени мальчиком 18 вандемьера», словно дело шло о наследнике империи. Это официальное сообщение в свое время вызвало большие толки и пересуды.

Но Наполеон был не такой человек, чтобы задуматься перед выполнением намеченного проекта только из-за боязни сплетен и скандальных предложений. Он предусматривал возможность передать свою корону сыну Гортензии, да и в глубине души был даже рад, что его называли отцом. Ведь в этом случае армия и народ охотнее согласились бы с передачей власти ребенку Гортензии, если бы предполагали, что в жилах этого ребенка течет кровь Наполеона. Да, это усыновление наконец положило бы предел бесконечным раздорам семейства Богарнэ с семьей Наполеона, и таким образом его династические заботы могли бы считаться оконченными.

Но смерть этого ребенка разрушала все проекты, низвергала родословное дерево, которое Бонапарт старался взрастить.

Несколько минут Наполеон просидел безмолвно и не шевелясь, словно пораженный молнией сфинкс. Екатерина с удивлением созерцала эту немую скорбь, в которой сердце человека, привязавшегося к ребенку, страдало так же, как и мозг политика, видящего, как рушится часть его создания.

Наконец Наполеон поднял голову и, сделав над собой усилие и поборов внутреннее волнение, как привык это делать на полях сражения, спросил:

– Ну, а еще какую новость принесли вы мне?

– Ваше величество, – ответила Екатерина, – в жизни радость и горе так же идут рука об руку, как и рождение и смерть. Я являюсь к вам вестницей не одной только печали; я должна сообщить вам о рождении ребенка, который хотя и не сможет вполне утешить вас в понесенной потере, но, без сомнения, смягчит остроту вашего горя. Одна из придворных дам, состоявшая при ее высочестве принцессе Каролине, только что стала матерью.

– У Элеоноры родился ребенок? Может быть, даже сын? – быстро спросил Наполеон.

– Да, ваше величество, сын, нареченный именем Леон.

Наполеон бросился к Екатерине и, схватив ее за обе руки, спросил с дрожью в голосе, крайне редкой у этого особенного человека, великолепно умевшего владеть собой.

– Вы уверены в том, что вы сейчас объявили мне?

– Разумеется да, ваше величество. Я сама видела ребенка, он похож на вас! – напрямик отрезала Екатерина.

Император пристально, но без раздражения смотрел на нее.

– Вас недаром зовут мадам Сан-Жен! – сказал он, протягивая руку, чтобы схватить Екатерину за ухо, как это у него было в привычке по отношению к гренадерам, дворцовым офицерам и даже маршалам. Затем он отвернулся и лихорадочно забегал из угла в угол. Екатерина слышала, как он бурчал: – У меня сын?! Ведь это мой ребенок! Да, да в этом не может быть сомнений! Да, это указующий перст судьбы… Ну, вот весь этот дурацкий слух, который распустили господа Богарнэ во главе с Жозефиной, да и мои сестры тоже, слух о том, будто от меня не может родиться ребенок, будто ради династических целей я должен пользоваться чужими ребятами, – все оказалось вздором! Понятно, для чего всем это было нужно. Но дудки! Я все-таки положил начало роду. И Корвизар просто болван, как и все доктора вообще. Природа ответила на мой вызов, теперь и будущее принадлежит мне! Да, дело моих рук не умрет вместе со мной. Ах, если б вы знали, – обратился он прямо к Екатерине, – какую хорошую весть принесли вы мне! Нет, вы с мужем положительно такие счастливчики, которым в данное время все решительно должно удаваться. Слушайте-ка! Как только ваш супруг совершит торжественный въезд во взятый им для меня город, так вы оба, надеюсь, будете мною довольны! – И со свойственной ему резкостью отпуская Екатерину, он заметил ей, улыбаясь: – Вы владеете тайной Наполеона, так постарайтесь сохранить ее, по крайней мере!

– Ваше величество, я владею также тайной императрицы Жозефины и должна сообщить ее вам! – ответила Екатерина, останавливаясь и показывая твердое намерение не уходить, несмотря на желание императора выпроводить ее.

– У Жозефины имеется тайна? И она поручила вам передать ее мне? Ну, в чем же тут дело? Готов держать пари, что эта тайна касается какого-нибудь нового долга, счетов, предъявленных поставщиком? У Жозефины это – старая песня… А она ведь знает, как я не люблю этого мотовства, этого безумия. О, на деньги, которыми она бросается на пустяки, я мог бы каждый год снаряжать по судну, набирать по дивизиону, прорыть Бордосский канал, проложить дорогу на Майнц. Ну, да что же делать! Раз вы являетесь послом этой сумасшедшей, так скажите мне, сколько ей надо. Ну, живее, сколько?

– Ваше величество, тут вовсе не в деньгах…

– А в чем же тогда?

– Императрица, которая так добра и так нежно любит вас, ваше величество, извещена о рождении ребенка.

– А! Так императрица знает…

– Ей все рассказали. При дворе вашего величества достаточно завистливых и злых людей.

– Понимаю! Мои дорогие сестры очень восстановлены против императрицы. Элиза и Каролина воодушевлены такими чувствами, которые сильно огорчают меня. Ах, боже мой! Обе мои семьи приносят мне больше неприятностей, чем все европейские короли, вместе взятые! – сказал Наполеон с глубоким вздохом, показывавшим, как он устал от этих домашних разговоров, от всех интриг этих завистливых женщин, досадливых пчел, вылетевших из-под его императорской мантии. – Ну, а что сказала на это императрица? – продолжал он после короткого молчания. – Мне очень интересно знать, как она отнеслась к рождению этого ребенка.

– Императрица хотела бы, чтобы вы, ваше величество, разрешили ей взять ребенка к себе воспитать… и даже усыновить, если вы согласитесь на это.

С обычным умением быстро ориентироваться и проницательностью Наполеон сразу понял, к чему клонилось это предложение: хотели воспользоваться тем душевным расстройством и смятением, в который должна была погрузить его весть о неожиданной смерти сына Гортензии.

– Вижу, вижу, куда это клонится! – пробормотал он. – Ребенок, усыновленный Жозефиной, станет новым и мощным связующим звеном для меня. Мюраты, Жозеф, Людовик, словом, все, кто мечтает стать моим наследником, увидят, что их надежды рухнули, а семья Богарнэ восторжествует. Да, это было бы возможным! Усыновление этого ребенка могло бы избавить меня от забот о престолонаследии. Но что скажут государи Европы? Признают ли они право незаконнорожденного? Да и раз я могу иметь ребенка, раз возможен прямой наследник моего царствования, то не лучше ли будет, если этот ребенок… Если Наполеон Второй будет рожден… от принцессы какого-либо царствующего рода?

Он остановился, испугавшись, не слишком ли много сказал, и его подозрительный взгляд снова впился в Екатерину. А она ответила с глубоким реверансом:

– Ваше величество, моя миссия кончена. Я позволю себе пожелать вам всего хорошего и передам императрице, что воля ее державного супруга будет сообщена ей. Теперь я возвращаюсь во Францию счастливой, что застала вас, ваше величество, в добром здравии и победоносным, как всегда!

– Благодаря вашему супругу! До скорого свидания! Вы тоже узнаете от меня кое-какие новости, хорошие новости!

И император, сияя от удовольствия, сделал рукой жест, означавший конец аудиенции.

Екатерина ушла, унося с собой в качестве неожиданной поверенной великую тайну Наполеона, которой суждено было изменить всю его политику и перевернуть жизнь. Она уже догадывалась о намерениях императора, частью проскользнувших в отрывистых фразах, которые он пробурчал в ответ на ее сообщение, а именно о намерении дать империи наследника, отпрыска королевского рода. Развод, как зерно, посаженное в тучную почву, уже пускало ростки в голове нового Карла Великого.

XVII

Развод! Этот важный момент в истории первой империи пока еще смутным проектом витал в уме Наполеона в виде чего-то возможного в будущем, но еще не решенного, в виде простой мечты, желания.

Уже неоднократно Наполеон мечтал об этом способе разорвать брак с Жозефиной. В первый раз мысль о разводе появилась у него после возвращения из Египта, когда он узнал о похождениях легкомысленной креолки, затем – в период церковного брака и коронования, наконец, в момент отправления в поход на Пруссию.

Фушэ, один из самых пламенных сторонников этого развода, все время готовил, расследовал, выискивал почву. Но каждый раз после того, как Жозефина проводила ночь с мужем, она одерживала верх. Более влюбленный, чем когда-либо, он спускался со свечкой в руках и с ночным колпаком на голове по лестнице, соединявшей его апартаменты со спальней Жозефины, и на супружеском ложе происходило трогательное примирение.

Да, на этом поле битвы победитель всей Европы неизменно оказывался побежденным! Престарелая Жозефина своими кошачьими ужимками и вкрадчивыми ласками воскрешала свое былое влияние и порабощала его на несколько часов. Она крепко держала его в руках, действуя на его чувственность.

До того времени, к которому мы подошли в нашем рассказе, измены Наполеона носили только случайный, но отнюдь не серьезный характер.

Точный список любовниц Наполеона всем известен. Герцогиня д'Абрантэс, мадемуазель д'Аврильон, Констан, Бурьен, Фэн и некоторые другие дают нам полную картину увлечений генерала Бонапарта и императора Наполеона. В своей документально обоснованной и очень интересной книге Фредерик Массой совершенно беспристрастно описывает анекдотическую историю любовниц императора. Но никто из этих любезных особ не имел серьезного влияния на Наполеона.

О связях Наполеона в бытность его офицером известно очень немногое. Но он был слишком беден, трудолюбив, горд и невзрачен собой, чтобы можно было предположить, будто в Валенсе или Озоне его любовные похождения выходили за пределы редких и коротких кутежей.

Во время пьемонтской кампании ему приписывали любовную интригу с госпожой Тюро, но муж не имел никаких подозрений на этот счет, а если и имел, то по крайней мере тщательно скрывал их под видом великодушной протекции, оказываемой юному артиллерийскому генералу. 13 вандемьера Тюро поддержал кандидатуру Наполеона и настаивал на назначении его главнокомандующим войсками конвента. Бонапарт впоследствии отблагодарил сначала Тюро, а потом и его жену. Он назначил мужа старшим интендантом итальянской армии, что было очень доходным местом; позднее, когда после его смерти вдова впала в крайнюю нужду, Наполеон назначил ей щедрую пенсию.

Одной из самых романтических связей была та, в которой героиней была мадам Фурэс. Это была его «египтяночка». В Каире, в одном из общественных садов, называемом Тиволи, он однажды вечером заметил прелестную блондинку, которая резко выделялась из среды черноволосых, накрашенных женщин, утомленных одалисок, приехавших за армией из Марселя или с Мальты и казавшихся лакомым кусочком для офицеров, разгуливавших по Тиволи. Наполеон навел справки. Поразившая его блондинка оказалась модисткой из Каркасона, Маргаритой-Паулиной Белиль, вышедшей замуж за племянника своей хозяйки, некоего Фурэс. Вскоре после свадьбы муж, лейтенант 22-го коннострелкового полка, получил приказание отправиться в египетскую армию. Расстаться в первой четверти медового месяца показалось новобрачным слишком грустным. Тогда проказливой модистке пришла в голову мысль переодеться солдатом и пробраться на борт судна, увозившего ее мужа.

В те времена это случалось неоднократно: мы уже знаем, как Ренэ, переодетая мужчиной, поступила в солдаты, чтобы следовать за своим возлюбленным Марселем. Но Маргарита Фурэс уже в Каире рассталась с солдатским мундиром. Бонапарт заметил ее и тут же влюбился. Несколько дней она сопротивлялась, отказываясь от подарков генерала, но потом приняла их. В конце концов она окончательно сдалась. Несчастного мужа, совсем как в оперетке, немедленно командировали во Францию с важным секретным поручением. Главнокомандующий, видите ли, отличил его за храбрость, ум, интеллигентность и поручил передать Директории сообщение первостепенной важности. При этом офицеру было сказано, что, когда он выполнит поручение, он вернется снова в Дамьетту.

Фурэс, пришедший в полный восторг от милости главнокомандующего, сел на судно, которое должно было доставить его во Францию, а Бонапарт поспешил сейчас же пригласить к обеду целое общество, среди которого была также и хорошенькая «египтяночка». За столом он поместил ее около себя. В середине обеда Наполеон умышленно, как будто по неловкости, опрокинул на нее графин воды, и все платье молодой женщины оказалось замоченным. Тогда он сейчас же встал и повел ее в свою комнату под предлогом дать возможность обсушиться и поправить туалет. Но у него ушло столько времени на ухаживание за облитой водой дамой и последняя вернулась с такой растрепанной прической, хотя вода и не замочила таковой, что все приглашенные поняли, в чем тут было дело.

Генерал устроил «египтяночку» в доме, находившемся по соседству с занимаемым им дворцом. Не успели отпраздновать новоселье, как вдруг – опять-таки словно в оперетке – Фурэс, который, по мнению всех, должен был быть на пути к Парижу или уже в Люксембурге, совещаясь с членами Директории, появился, словно театральный черт, внезапно выскакивающий из люка. Оказалось, что судно, на котором он плыл, попало в плен к английскому крейсеру. Отлично осведомленный обо всем, что происходило на материке, и желая сыграть шутку с генералом Бонапартом, английский адмирал приказал отпустить на свободу мужа любовницы Наполеона, снабдив его ироническими советами и весьма точными указаниями.

Фурэс вернулся в Каир взбешенный вконец, но, не имея возможности предпринять что-либо против своего начальника, ограничился разводом с неверной женой. Она получила свое девичье имя Паулины Белиль, но в просторечии ее обыкновенно называли Белилоточкой. Бонапарт, все еще сильно влюбленный в нее, позволял ей сопровождать его в походах верхом; он показывался вместе с ней на парадах и смотрах. Уверяют, что он был готов даже развестись с Жозефиной, чтобы жениться на Белилоточке, если бы она подарила ему ребенка.

Но, к несчастью для нее, бедная Белилоточка плодовитостью не превосходила Жозефину. Ее бесплодность не преминула произвести на Наполеона неприятное впечатление и пробудить в нем сомнение, может ли он быть отцом вообще; и это сомнение было рассеяно впервые сообщением о рождении ребенка у Элеоноры.

«Египтяночка» вернулась во Францию после отъезда Бонапарта, но корабль, на котором она плыла, попал в плен к англичанам. Когда же вместе с Жюно и несколькими офицерами и учеными, находившимися на борту «Америки», была отпущена на свободу, то примирение Бонапарта с Жозефиной уже состоялось, и дело 18 брюмера было выполнено. В этот день Бонапарт низверг Директорию и стал первым консулом. Он отказался принять Белилоту, но тем не менее купил ей замок, дал приданое и выдал замуж за субъекта, не особенно-то щепетильного насчет происхождения приданого и получившего в виде свадебного подарка консульство. Разойдясь со вторым мужем, которого она добросовестно обманывала, Белилоточка отправилась в Бразилию с любовником по имени Беллар. Во время Реставрации она вернулась в Париж и, само собой разумеется, проявила себя рьяной роялисткой. Ведь нельзя требовать от молодой любительницы приключений и легкомысленной женщины большой верности императору, раз вероломными оказались Удино, Мармон и куча других неблагодарных шутов.

Бонапарт был почти лишен художественных эмоций. Он абсолютно не признавал живописи, а из всех жанров литературных произведений любил только трагедию, величественный тон которой, сильные душевные движения и резкие характеры действующих лиц гармонировали с его собственным душевным строем. Но музыка, в особенности пение, производила на него глубокое впечатление. Сам он пел в высшей степени фальшиво и не мог отличить мажор от минора; оставаясь совершенно равнодушным к симфонической музыке, он испытывал глубокое волнение при звуках человеческого голоса. Когда пел сопранист Кресчентини, Наполеон дрожал, слезы наполняли его глаза, и он не побоялся шокировать всю Италию, дав этому музыканту-евнуху орден Железной Короны. Его влечение к знаменитой певице Грассини коренилось столько же в чарах ее голоса, как и в наружности этой красавицы. Впервые Бонапарт увидал и познакомился с ней в Милане, сошелся с ней, а затем вызвал ее в Париж. Там она жила замкнутой жизнью, никого не принимая, в маленьком домике на улице Шантре и стала скучать. Некий скрипач по имени Родэ предложил ей развлечь ее, и она согласилась. Но музыка артиста наделала слишком много шума, и Бонапарт, извещенный обо всем Фушэ, прервал всякие отношения с Грассини. Впрочем, в дальнейшем он проявил по отношению к ней большое великодушие, и каждый раз, когда она проезжала через Париж, возвращаясь из Лондона или Гааги, она получала ночную аудиенцию императора, сохраняя о таковой неизменное приятное воспоминание. Впоследствии Грассини отличилась традиционной неблагодарностью: она не только пела у герцога Веллингтона, победителя Наполеона, но даже в тот момент, когда ее державный любовник томился на острове Святой Елены, покоилась в объятиях победителя при Ватерлоо, гордого возможностью пользоваться наполеоновскими остаточками.

Пять или шесть женщин – актрис и певичек – были временными подругами монарха. Указывают на Браншю, артистку оперы, страшно уродливую, но очень талантливую; затем – Бургуен и, наконец – Жорж, дивную царицу сцены. Жорж одна только осталась верной памяти низложенного императора и из-за верности к великому человеку, бывшему ее любовнику, поплатилась службой во Французском театре по интригам смотрителей королевских левреток, заведовавших в то время сценой.

Вечно торопившийся и занятый работой, Наполеон занимался любовью только мимоходом. Он ценил в ней развлечение, не нарушавшее методичности его занятий, и, наверное, согласился бы с поэтом, сказавшим позднее: «Всякое счастье, до которого не достал рукой, является просто миражем».

Поэтому не приходится удивляться большому количеству дам, постоянно вертевшихся при дворе, жен камергеров или чинов личной охраны, лектрис императрицы и т. п., проскальзывавших в маленькое личное помещение Наполеона в Тюильри, ключ от которого хранился у императорского камердинера Констана.

Император охотно пользовался этими временными связями, так как хотел избежать постоянной связи, сильной привязанности, которая могла бы отнять у него слишком много времени, внимания, воли, да кроме того, боялся, как бы постоянная любовница не стала оказывать на него влияние. Он не хотел допустить воздействие женщины на государственные дела, придерживаясь мнения, что место женщины никак не в комнате совета.

Боязнь фаворитки, любовницы с претензиями на управление государственными делами, подобной Монтеспан, Ментенон, Помпадур и Дю-Барри прежней монархии, заставляла его вступать в связь даже с подозрительными авантюристками, среди которых была и де Водей.

Эта кокетливая интриганка была дочерью знаменитого офицера д'Арсона, который взял Бреда и составлял планы похода на Голландию. Выйдя замуж за капитана де Водей, она была назначена статс-дамой в 1804 году и сопровождала императрицу на воды в Ахен. Сам Наполеон должен был встретиться там с Жозефиной и там-то впервые он увидел де Водей. Они сошлись, но вскоре она опротивела Наполеону, когда вздумала симулировать самоубийство, чтобы вытянуть из императора порядочную сумму денег. К несчастью для нее, ее письмо было передано императору слишком скоро, и дежурный флигель-адъютант, посланный Наполеоном вместе с требуемой суммой денег, застал де Водей за веселым ужином и совершенно не расположенной быстро отправляться в царство Плутона. Впоследствии эта женщина оклеветала и осыпала Наполеона оскорблениями в своих странных мемуарах, изданных Ладвокатом. Она даже предлагала свои услуги князю Полиньяку, обещая заманить императора в ловушку, чтобы его могли убить там.

Среди второстепенных подруг императора следует назвать Лакост, маленькую блондиночку, не имевшую доступа в салон императрицы и державшуюся в передней; потом Фелиситэ, дочь дворцового швейцара, специально распахивавшего двери перед их величествами; далее лектрису Гаццани, рекомендованную де Ремюза после того, как ему не удалось пристроить свою собственную жену на императорское ложе; ей наследовала Гюйлебо. Она сидела в своей скромной комнатке у самого чердака, когда Рустан, мамелюк Наполеона, внезапно объявил ей о посещении императора, но, благодаря допущенной ею неловкости, потеряла свое место и лектрисы, и любовницы: было перехвачено письмо, в котором ее мать давала ей бесконечно практические советы. Достойная мамаша советовала ей постараться во что бы то ни стало заполучить ребенка от императора или заставить его поверить, будто она беременна от него. Гюйлебо тут же отправили восвояси. Реставрация наградила ее за инсинуации, которые она возводила на императора, назначив ее мужа, некоего Сурдо, французским консулом в Танжере.

Наконец, после Элеоноры де ла Плэн, материнство которой так взволновало Наполеона, на сцену выступила истинная подруга императора, та, которая глубоко любила его и оставалась ему верной вплоть до изгнания – правда, только до, но не более. Этой подругой была красавица-полька графиня Валевская.

Во время осады Данцига император, отправившись в Варшаву, был встречен на одной из станций приветствиями и букетом от депутатов польской шляхты. Дама, вручившая ему букет, была очень молоденькой, почти ребенком; белокурая, розовая, миниатюрная, она была очаровательна со своими громадными голубыми наивными глазами.

Дюрок представил ее императору, чтобы дать ей возможность сказать свое приветствие. Но она не смогла выговорить ни слова от волнения и смущения. Тогда император ободрил ее несколькими словами, в которых было много милостивого благоволения, и, принимая букет, выразил надежду встретиться с нею в Варшаве.

Эта молодая женщина была Марией Лазинской, супругой графа Анастасия Колонна-де-Валевского. Ему было семьдесят лет, ей – девятнадцать. Чтобы выйти за него замуж, она отказала красивому молодому человеку, носителю знаменитого имени, очень богатому и влиятельному. Этого молодого человека звали Орловым; он был русским и состоял в родстве с теми лицами, которые отличались в деле угнетения и терроризации Польши. Наоборот – старый граф Валевский был испытанным патриотом. У юной Марии была душа героини; любовь к родине царила в ней над всеми остальными чувствами, и она отдала свою руку старому графу в надежде иметь от него сына, который будет в состоянии освободить Польшу.

В ожидании, пока вырастет этот наследник Валевских, юная графиня с энтузиазмом следила за победоносным шествием Наполеона. Разве он не нанес русским ряд самых жестоких поражений? После Аустерлица она вся дрожала от радости, а поход 1807 года еще усилил ее экзальтацию. Она уже видела в своем воображении, как победитель-Наполеон прогоняет угнетателей-московитов в их степи, возвращая полякам их отечество!

С того времени восхищение императором заняло такое место в ее сердце, что при первом же случае оно неминуемо должно было превратиться в другое, более теплое чувство.

Друзья графа Валевского, такие же патриоты, как и он сам, надеясь на восстановление древней Польши с помощью оружия Наполеона, сейчас же заключили наступательный союз, целью которого было бросить красавицу-графиню в объятия императора. Они заметили, с каким глубоким вниманием смотрел на нее император на балу, да кроме того, от этих «сводней для добрых целей» не ускользнули волнение, ряд промахов и рассеянность Наполеона во время обеда, на котором присутствовала и Валевская. Дюрок оказался их союзником в этом. Было решено, что графиня должна принадлежать Наполеону, так как существовала уверенность, что она использует свое влияние на него для блага родины! И весь высший свет составил заговор против добродетели Валевской. Любовь Наполеона, вскоре достигшая апогея, находила во всех окружающих помощников и пособников. Даже муж красавицы-графини настойчиво рекомендовал ей согласиться на предложения императора. Польское шляхетство приводило ей в пример историю Эсфири, которая, пленив государя своей красотой, освободила угнетенный израильский народ. Со всех сторон убеждали, торопили, ободряли, умоляли графиню согласиться на бесчестье, так как последнее должно было привести к славе ее родины.

А Наполеон все щедрее и щедрее засыпал Валевскую нежными посланиями, объяснениями в любви и подарками. Она отказывалась принимать драгоценности и не желала ничего отвечать ему. Наконец удалось уговорить ее согласиться на свидание с императором. Дюрок ввел Марию в одну из комнат дворца. Она вошла туда с таким видом, словно ее обрекали на пытку, а затем, закрыв лицо руками, в полубесчувствии опустилась в кресло.

В этот момент она почувствовала, что кто-то покрывает ее руки бессчетными поцелуями; она посмотрела – у ее ног был Наполеон. Мария долго сопротивлялась, плакала, и Наполеон был достаточно тактичен, чтобы не пустить в ход насилие. Такое отношение Наполеона придало Валевской храбрости, она снова явилась в уединенную комнату дворца и на этот раз уступила желаниям Наполеона. Но между восторгами страсти, между поцелуями, она нашла возможным заговорить об отечестве с влюбленным императором, хотя тот жаждал слышать от нее только слова любви.

Можно смело утверждать, что Мария Валевская не любила Наполеона в тот момент, когда стала его любовницей, но впоследствии сильно привязалась к нему; когда же она подарила ему сына, названного графом Валевским и ставшего во времена второй империи президентом законодательной палаты, ее любовь превратилась в искреннюю страсть. Со своей стороны, и Наполеон был искренне увлечен ею. Он оставался верным ей вплоть до своего падения и прекратил отношения с нею только в первое время после свадьбы с Марией-Луизой. Валевская навестила его на острове Эльба и в продолжении «ста дней» не разлучалась с ним. Но при окончательном поражении побежденного воина и прекрасная полька тоже доказала все вероломство и непостоянство своего пола. Одной из наиболее неприятно поразивших пленника Святой Елены новостей была та, которую поспешил ему передать подлец Хадсон, а именно о состоявшейся в 1816 году в Льеже женитьбе генерала графа д'Орнано, бывшего полковника лейб-гвардии Наполеона, на графине Валевской.

Привезенная Екатериной новость о рождении ребенка у Элеоноры сейчас же заставила императора подумать о красавице-графине. Раз он мог быть отцом, раз с его стороны не было никаких физических препятствий и неимение у империи до сих пор наследника зависело исключительно от Жозефины, то ведь графиня Валевская могла бы стать матерью? Так почему же ему не усыновить тогда ее ребенка? Ну, а если он и не решится на усыновление, то почему бы ему не поискать среди царствующих домов принцессы, на которой он мог бы жениться и которая подарила бы ему сына? Ведь дедушкой этого сына был бы прирожденный венценосец, могущий сохранить права престолонаследия внука в империи?

Наполеон долго перебирал в своем уме все эти проекты, внезапно воспылав жаждой жениться так, чтобы снять с себя клеймо «выслужившегося солдата». Его сын, ребенок, которого он будет иметь от женщины королевского происхождения, будет царствовать после него на правах престолонаследия по монархическому принципу. Уверенность в возможности стать отцом с другой женой явно поставила перед ним необходимость развода с Жозефиной как средства обеспечить его трону непоколебимость. Любовь к прекрасной польке побуждала Наполеона разорвать узы, уже столько времени приковывавшие его к Жозефине; теперь в первый раз ему пришло в голову, что она уже стара, и его мысль поспешно заработала, стараясь припомнить, какая именно молодая и приятная наружностью европейская принцесса была бы наиболее подходящей, чтобы стать императрицей Франции.

Эти размышления были прерваны Раппом, который явился с докладом, что армия двинулась в путь и что маршал Лефевр во исполнение приказания его величества приступил к торжественному вступлению в Данциг.

XVIII

Торжественное вступление в Данциг маршал Лефевр совершил 26 мая 1807 года. Он предложил своим коллегам – маршалу Ланну и маршалу Мортье – ехать рядом с ним вдоль расставленных двойными шпалерами солдат и принять вместе с ним приветствие и шпагу от маршала Калькрейта, который должен был продефилировать перед ними вместе с побежденным гарнизоном. Но Ланн и Мортье отказались: Лефевр один имел право на все эти почести, так как он один вынес на себе все труды и опасности этой достопамятной осады.

Все войска, участвовавшие во взятии Данцига, образовали почетную свиту, которая с развернутыми знаменами и барабанным боем шла за своим увенчанным славой командиром. Впереди шли инженерные войска. Из шестисот человек, составлявших это отборное войско, половина погибла в траншеях.

Заслуги саперов были признаны императором, и в приказе по армии, который был прочтен перед вступлением в Данциг, стояло следующее: «Крепость Данциг капитулировала, и наши войска займут ее сегодня в двенадцать часов дня. Его величество выражает свое удовлетворение осаждавшим войскам. Саперы покрыли себя неувядаемой славой».

Вся осада продолжалась пятьдесят один час. Неприступность позиций, количественное равенство сил осаждающих и осажденных войск, суровость климата, снег, дождь, грязь – все это содействовало длительности сопротивления.

Гарнизону Данцига сильно досталось от осаждавших. Из 18 320 человек живыми из города и соседних фортов вышло только 7120.

Моральный эффект взятия Данцига был очень значителен, да и материальный результат был не из плохих: Наполеон нашел во взятом городе массу провианта, состоявшего, главным образом, из зернового хлеба и вина. Драгоценный напиток оказался в этом холодном климате отличным возбуждающим средством и эликсиром здоровья и хорошего расположения духа для солдат.

Через два дня после вступления Лефевра в город Наполеон явился туда, чтобы осмотреть траншеи и произведенные работы. Он назначил в гарнизон Данцига 44-й и 151-й линейные полки и пригласил всех генералов на парадный обед, где Лефевру было отведено место по правую руку императора.

Перед обедом, в то время как все генералы и маршалы – Лефевр, Ланн и Мортье – ожидали прибытия императора, появился обер-гофмаршал Дюрок со шпагой, рукоятка которой была художественно сработана из золота и усеяна бриллиантами. За ним шел офицер с подушкой красного бархата, на которой лежала золотая корона. Дюрок со шпагой и офицер с подушкой расположились по обе стороны кресла, приготовленного для Наполеона.

Вскоре появился и император. На нем был обычный мундир полковника стрелкового полка, он улыбался и хитро поглядывал на подушку, корону и шпагу. Он остался стоять и торжественно сказал Дюроку:

– Потрудитесь предложить нашему дорогому и возлюбленному маршалу Лефевру подойти поближе!

Дюрок отсалютовал, передал Лефевру приказание и сейчас же отправился к Наполеону.

Он машинально протянул руку, так как подумал, что император собирается публично поздравить его со взятием Данцига и по-товарищески пожать ему руку, но Наполеон продолжал:

– Господин обер-гофмаршал, благоволите предложить герцогу Данцигскому преклонить колени, чтобы принять пожалование его герцогским достоинством!

Услыхав этот неизвестный ему титул «герцога Данцигского» Лефевр обернулся недоумевая, не обратился ли император к кому-нибудь из стоявших сзади него, прусскому или русскому чиновнику, так как среди французов не было ни герцогов, ни герцогств. Но Дюрок наклонился к его уху и шепнул:

– Становись на колени!

Офицер-ассистент предложил Лефевру подушку под колени; после чего Наполеон взял корону и возложил ее ему на голову.

Лефевр был до такой степени поражен и оглушен всем происходящим, что никак не мог понять, что именно приделывается над ним, пока Наполеон, взяв шпагу и троекратно слегка ударив его ею по плечу, сказал с важностью священнодействующего жреца:

– Во имя империи, Божией милостью и по воле нации, я возвожу тебя, Лефевр, в достоинство и сан герцога Данцигского, дабы ты пользовался всеми преимуществами и привилегиями, которые нам благоугодно связать с этим саном! – Затем более нежным голосом он прибавил: – Встаньте же, герцог Данцигский и поцелуйте вашего императора!

Немедленно все барабанщики под окнами дворца забили «в поход», а генералы и офицеры, присутствовавшие здесь, поспешили с поздравлениями окружать новопожалованного герцога.

Это возведение выслужившегося солдата в герцогское звание было событием большой политической важности; звание герцога было уничтожено во время революции; когда-то ненавистное народу, теперь оно было почти забыто и звучало как-то странно.

Но это являлось следствием строгой системы, с помощью которой Наполеон хотел утвердить свой трон и династию, опираясь на нововозникшую аристократию. Он постарался путем всяких приманок, выгодных женитьб и назначений на придворные должности привлечь к своему двору представителей старинной аристократии, а теперь хотел создать новое дворянство, недостаток происхождения которого возмещался бы военной славой; и уже мечтал о том, как в будущем эти представители новой знати смешаются с потомками старой. Тогда будет заложено основание преданного ему и его династии дворянства, которое должно стать оплотом трона.

Мысль о создании нового дворянства соединялась у Наполеона с мечтой о разводе и надеждой на брак с принцессой из царствующего дома. Он хотел восстановить все былые социальные ступени и иерархию, хотел воздвигнуть пирамиду знати, на вершине которой в одиноком величии возносился бы он, император. Немного ниже его должны были стоять его братья, ставшие королями, а именно: Людовик, получивший Голландию, Жозеф – Испанию, Жером – Вестфалию; немного ниже их, сбоку – его зять Мюрат, король неаполитанский, Евгений, вице-король Италии, а еще ниже – принцы, великие герои сражений Ней, Бертье, герцоги Лефевр, Ожеро, Ланн, Виктор, Сульт, графы и бароны, среди которых должны были находиться администраторы, финансисты, дипломаты и наконец в самом низу – обыкновенное дворянство.

Таким строем Наполеон восстанавливал феодальный характер общественной иерархии, и в котел старинной Франции полными пригоршнями бросал революционный элемент.

Именно поэтому-то, решив восстановить уничтоженные титулы и создать новых герцогов и графов империи, он остановил выбор прежде всего на Лефевре. Легендарная храбрость, военные заслуги, неподкупная порядочность Лефевра – все оправдывало такое отличие, предлогом для которого было взятие Данцига, особенно в такое время, когда даже самые блестящие генералы вроде Массены были отпетыми жуликами. Но на самом деле, возводя Лефевра в сан первого герцога империи, Наполеон старался поразить этим актом армию и дать ей понять, каким образом образуется новая знать. Именно потому, что Лефевр был сыном крестьянина, что Наполеон знавал его еще сержантом гвардии, он и возвел его в такой высокий сан, делая его прототипом слуги, облагораживаемого верной службой.

Новый герцог, который вместе со шпагой и короной получил еще и денежную награду в сто тысяч ливров, разумеется, стал предметом всеобщей зависти. Но кроме того, это событие значительно увеличило геройство товарищей Лефевра по оружию; каждый из них втайне думал, что и ему тоже удастся добиться такого же отличия, какое выпало на долю этого бывшего сержанта, затем – добровольца 92-го полка и младшего офицера армии Самбр-э-Мёз.

Растроганный объятием императора, слегка стесненный короной, которая плохо держалась на голове, и не зная, куда девать герцогскую шпагу, Лефевр, теперь герцог, сказал поздравлявшему его Дюрану:

– Мне-то самому ровным счетом наплевать на всю эту мишуру, но вот кто будет здорово доволен, так это жена! Екатерина – герцогиня! Можешь себе представить это, Дюрок?! – Лефевр рассмеялся от чистого сердца. Вдруг он заметил в свите Ланна молодого офицера, принадлежавшего к старинному аристократическому роду и смотревшего на него с насмешливой улыбкой. Лефевр напрямик отправился к нему и обрушился на него со следующими словами: – Вы смеетесь надо мной потому, что я имею титул, которым обязан самому себе. Смейтесь, фатишка, смейтесь! Говорите с гордостью о своих предках! У каждого из нас имеется своя гордость: вы – потомок, а я – предок! – И, повернувшись спиной к смущенному аристократу, Лефевр сказал Дюроку: – Дорогой маршал, когда же император даст сигнал садиться за стол?

– Вы голодны, Лефевр?

– Нет, но чем скорее император отобедает, тем скорее мы освободимся, а я чувствую бешеное желание поскорее расцеловать и поздравить ее светлость герцогиню Данцигскую!

Коллекция исторических романов

В. Пикуль. Три возраста Окини-сан

Г. Сенкевич. Крестоносцы

А.К. Дойл. Белый отряд

Э. Маршалл. Александр Великий

Г. Эберс. Уарда

Ф. Бенгстон. Викинги

П. Краснов. Императрицы

Г. Данилевский. Княжна Тараканова

В. Пронин. Царь Саул

Г.Р. Хаггард. Клеопатра

Э. Бульвер-Литтон. Последние дни Помпеи

Г. Сенкевич. Камо грядеши

Д. Мережковский. Александр Первый

В. Пикуль. Баязет

И. Ефремов. На краю Ойкумены

М. Хьюлетт. Ричард Львиное Сердце

Я. Ильясов. Согдиана

Я. Свет. Последний инка

Р. Джованьоли. Мессалина

А.К. Толстой. Князь Серебряный

А. Ладинский. Анна Ярославна – королева Франции

Л. Уоллес. Бен-Гур

А. Дюма. Королева Марго

П. Краснов. Атаман Платов. Осиное гнездо

Г. Флобер. Саламбо

Н. Соротокина. Гардемарины, вперед!

М. Зевако. Нострадамус

М. Попов. Цитадель тамплиеров

Э. Лепеллетье. Капитан Наполеон

М. Ишков. Валтасар. Падение Вавилона

Примечания

1

«Другом народа» прозвали в Великую французскую революцию неистового Марата по названию газеты, издаваемой им.

2

«Санкюлот» (фр. sans-culotte) – «голоштанник».

3

Мадемуазель Сан-Жен (фр. Sans-Gêne) – мадемуазель «Бесцеремонность».

Content

Эдмон Лепеллетье
Капитан Наполеон

Об авторе

Капитан Наполеон

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Путь к славе

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Тайна Наполеона

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Коллекция исторических романов

Примечания