Латынин Валерий

Возвращение из небытия

(Очерки о достойных сынах России)

© Латынин Валерий, 2015

© Интернациональный Союз писателей, 2015

Составитель Д. Чернухина

***

Валерий Латынин

Член Союза писателей России и Сербии, Международной ассоциации писателей-публицистов, председатель Казачьей секции Союза писателей России, автор более 30 книг поэзии, прозы, публицистики, поэтических переводов, изданных в России, Украине, Болгарии, Сербии, Черногории, Грузии и Азербайджане. Лауреат российских и зарубежных литературных премий.

Валерий Анатольевич Латынин родился 19 мая 1953 года в донской казачьей станице Константиновской Ростовской области в семье сельских учителей. Окончил среднюю школу в п.г.т. Курдай Джамбульской области Казахстана (1970), Алма-Атинское высшее общевойсковое командное училище имени маршала Советского Союза И. С. Конева (1974) и Литературный институт имени А. М. Горького в Москве (заочно, 1987), семинар лауреата Государственной премии России В. И. Фирсова. Командовал учебным мотострелковым взводом 117 гвардейской танковой дивизии Прикарпатского военного округа. После нескольких побед в литературных конкурсах был переведён в редакцию дивизионной газеты «Гвардейская слава». Прошёл путь от корреспондента дивизионной газеты до сотрудника отдела художественной литературы центрального военного журнала «Советский воин» и старшего редактора редакции художественной литературы Военного издательства Министерства обороны. Полковник запаса.

Автор более 30 книг стихов, прозы, публицистики, поэтических переводов, вышедших в России, Сербии, Черногории, Болгарии, Украине, Грузии и Азербайджане. Лауреат многих российских и международных литературных премий, среди которых: им. Генералиссимуса А. В. Суворова, С. А. Есенина, В. В. Маяковского, С. В. Михалкова, А. С. Грибоедова, «Золотое перо», Бранко Радичевича (Сербия), «Видов дан» (Республика Сербская), «Серебряное летящее перо» (Болгария) и другие. В. А. Латынин в 1990 году стал председателем оргкомитета по созданию Московского землячества казаков, сопредседателем оргкомитета по созданию Союза казаков России, избирался товарищем атамана (первым заместителем) верховного атамана Союза казаков России, атаманом Московского землячества казаков, был помощником губернатора Красноярского края А. И. Лебедя по вопросам взаимодействия с казачеством. Ныне – председатель Казачьей секции Союза писателей России, член Высшего совета Ассоциации Витязей, член правления Общероссийского попечительского совета уголовно-исполнительной системы, руководитель военно-патриотических программ Центра национальной славы. Живёт в Москве.

Казачья тема в художественной литературе

В читательском мире утвердилось мнение, что основоположником художественной литературы о казаках является Николай Васильевич Гоголь с его знаменитой повестью «Тарас Бульба». Затем эту тему мощно продолжили Александр Сергеевич Пушкин «Капитанской дочкой» и стихами, Лев Николаевич Толстой повестью «Казаки» и Михаил Александрович Шолохов «Донскими рассказами» и романами «Тихий Дон», «Поднятая целина».

Если ещё немного напрячь память старшего поколения, то кто-то припомнит «Железный поток» Александра Серафимовича, «Новочеркасск» Геннадия Семенихина, «Конармию» Исаака Бабеля, «Я, Богдан» (о Богдане Хмельницком) Павла Загребельного, «Даурию» Константина Седых. Сегодняшние книгочеи, пожалуй, назовут произведения эмигрантов Петра Краснова (бывшего атамана Области войска Донского) и Николая Туроверова, антипода Шолохова – Фёдора Крюкова. Их книги последние 20 лет довольно часто появляются на стеллажах книжных магазинов. Вот, собственно, и весь перечень более-менее известных среднестатистическому гражданину России произведений о казачестве и фамилий их авторов.

А между тем литература о казачестве значительно более обширна и по перечню книг, и по времени их написания. Своими корнями она уходит в древнерусские народные предания и былины, в средневековые анонимные источники. Это и «Сказание о Мамаевом побоище», где упоминаются «неведомые люди воинского сословия, зовомие донски козаци», пришедшие на помощь московскому князю Дмитрию с иконой Гребенской Божьей Матери, той самой, что ныне называется Донской. Это и былина «Битва Ильи Муромца с жидовином» (о противостоянии казачьего пограничья Руси во главе со «старым казаком, атаманом Ильёй Муромцем» Хазарскому каганату в Х веке). В русском воинском фольклоре казачьи исторические песни составляют две трети всех собранных текстов, начиная с XVI века.

Особую главу в создание художественной литературы о казачестве вписал в конце XVIII века – начале XIX донской казак, священник и дипломат, которого по праву можно назвать основоположником казачьего эпоса, Алексей Григорьевич Евстафьев. Он, первый русский консул в Бостоне (США), является автором памфлета «Преимущества России в случае войны с Францией», исторических драм «Мазепа – гетман Украины», «Казаки на пути в Париж», «Дмитрий Донской». Алексей Григорьевич, прекрасно владевший многими иностранными языками, перевёл на английский трагедию Сумарокова «Дмитрий-самозванец» и ряд произведений Ломоносова.

Составителем первой летописи кубанских казаков, автором многих рассказов об их жизни и быте был наказной атаман Черноморского казачьего войска, погибший в плену у горцев, Яков Герасимович Кухаренко.

Во всём мире известен толковый словарь «Живого русского языка» Владимира Ивановича Даля. Но мало кто знает, что начинал свою литературную деятельность этот писатель и учёный под псевдонимом «Казак Владимир Луганский», что именно он собрал, обработал и опубликовал в первой половине XIX века казачьи сказки, предания, рассказы из истории казачества, создал историко-этнографическое исследование «Уральский казак».

Кровавые вихри XX века жестоко ворвались в судьбу казачества. Гражданская война, вынужденная эмиграция значительной части казаков за рубеж, репрессии против оставшихся в России, расказачивание и раскулачивание, высылка из родных станиц и хуторов, устранение самого понятия «казак» из народной жизни, казалось бы, должны были занести пылью забвения историческую память о вольных степных рыцарях. Но никакие политические и идеологические догмы и акции не вытравили образы создателей и защитников России из сознания народа и из творчества многих писателей.

Помимо Александра Серафимовича (Попова) и Михаила Шолохова о казачестве в тридцатые годы замечательно писал один из лучших поэтов того периода Павел Васильев. Его поэмы «Песня о гибели казачьего войска», «Соляной бунт» – реквием сибирским казакам «Горькой линии». Судьба выдающегося поэта, о котором Борис Пастернак писал, что молодой Павел Васильев производил на него впечатление как молодой Есенин и молодой Маяковский вместе взятые, окончилась трагически – в 27 лет он был расстрелян как «подкулачник и враг народа».

Но никакие репрессии и гонения не могли воспрепятствовать правдивому слову о казачестве. Мощные, многоплановые романы о казаках были созданы Иваном Шуховым – «Горькая линия» и «Ненависть»; Василием Балябиным – «Забайкальцы»; Василием Дюбиным – «Забурунный край» (этот роман включался в сороковые годы в школьные программы); Анатолием Ивановым – «Ермак»; Андреем Губиным – «Молоко волчицы»; Анатолием Знаменским – «Красные дни»; Аркадием Первенцевым – «Кочубей»; Виктором Лихоносовым – «Наш маленький Париж».

Разрабатывалась казачья тема и в поэзии. Вслед за Павлом Васильевым стихи и поэмы о казаках писали Дмитрий Кедрин, Борис Куликов, Владимир Цыбин, Борис Примеров, Сергей Королёв, Иван Варавва, Витислав Ходырев, Юрий Беличенко.

Эти и ряд других, не названных мною, авторов во многом подготовили общественное сознание к необходимости возвращения казачества в современную жизнь страны, как своеобразную иммунную систему государства, способную противостоять агрессивным вызовам нового времени. И в конце восьмидесятых годов прошлого века такой процесс возрождения казачества начался во многих регионах традиционного проживания казаков, а также в Москве и Ленинграде. Нет ничего удивительного в том, что первые казачьи организации в обеих столицах возглавили писатели-казаки Гарий (Гурий) Немченко и Борис Алмазов, а атаманом Союза казаков Области войска Донского стал сын великого писателя Михаил Михайлович Шолохов. Кому, как не им, суждено было постигнуть великую миссию своих предков по собиранию и защите России и стать активными продолжателями искусственно прерванной традиции самоотверженного служения казаков Отечеству?!

Больше 25 лет идёт возрождение и становление казачества в России, Казахстане, Украине, Приднестровье. И хотя далеко не всё складывается так, как хотелось бы потомкам казачьих родов и их соратникам, но новая страница истории казачества открыта и ждёт своих летописцев. И они появляются там, где того требует обстановка и благие дела. Как правило, не по заданию кого-то из начальствующих чинов, а по велению души. Так, вместе с движением за возрождение казачества начали выходить казачьи газеты и журналы, книги прозы и стихов. Появился всероссийский журнал «Казаки». А в 2012 году была создана Казачья секция в Союзе писателей России и стал проводиться ежегодный открытый литературный конкурс «О казаках замолвим слово». Этот конкурс показал, что по всей России и далеко за её пределами живёт много талантливых авторов, не забывших славные дела предков и слышащих их голоса в своей душе. А это значит – казачеству России быть, новым деяниям и подвигам совершаться и создаваться новым книгам о них!

Комкор Думенко

(К 95-летию со дня гибели)

«Думенко является одним из довольно видных деятелей Красной армии. Несмотря на полное отсутствие военного образования, Думенко имел несомненные природные способности в военном деле. Целый ряд его конных операций были удачными и победоносными. Его способности к маневру и к короткому удару признавало даже белое командование в своих донесениях. По своей идеологии Думенко относится к плеяде Мироновых, Григорьевых, Махно и прочих, которые в 19-м году пытались вести борьбу и против белых, и против красных».

И. Смилга

1. Слава в ножнах

Впервые я услышал о нем в одном ряду с прославленными героями Гражданской войны Подтелковым, Ворошиловым, Буденным, Котовским, Пархоменко, Дундичем, Городовиковым от своего деда Алексея Кузьмича Латынина в 1968 году. Каждый мальчишка в стране, а тем более на юге России, в междуречье Маныча и Волги, где ковалась слава Первой Конной армии, произносил эти фамилии с восхищением. А вот Думенко на слуху не был. Дед же – бывший подтелковец и буденновец, – не скрывая слез, туманивших выцветшие глаза, тряс лоснившимся от множества листавших его рук журналом «Волга» с опубликованным в нем романом В. Карпенко «Красный генерал» и прокуренно басил: «Вот и дождались правды про Бориса Мокеевича. Сорок с лишним лет слава его в ножнах дремала, а не заржавела, вернулась к первоконникам. Мы ведь за него в мае 20-го года как вступались – парад в Ростове сорвали, под стены тюрьмы прихлынули. Буденный нас не пущал, заверял, что все обойдется. Не послухали боевых товарищей, оговорщикам поверили. Такого героя загубили…»

В ту пору я еще не был знаком с трилогией С. М. Буденного «Пройденный путь». А если бы и узнал из воспоминаний командарма Первой Конной о его соратнике, то, наверное, усомнился в достоверности слов деда о геройстве Думенко. А впрочем, пусть скажут сами выдержки из 1-й книги «Пройденный путь».

«Во второй половине мая 1918 года белогвардейцы, расположенные в станицах Егорлыкской, Манычской, Мечетинской и Кагальницкой, повели наступление против Веселовского отряда Думенко. Веселовский отряд не выдержал натиска противника и стал отходить по левому берегу реки Маныч, на станицу Великокняжескую.

В Веселовском отряде отступление вызывало недовольство партизан. Люди не хотели уходить из своих насиженных мест, от своих хат и хуторов. Отступление они объясняли бездарностью Думенко».

«На первых порах некоторые наши командиры, даже старшие, не всегда правильно разбирались в принципах использования в бою родов войск, в частности кавалерии. Были и такие, которые сознательно или несознательно препятствовали организации частей и соединений кавалерии.

В то время, будучи заместителем командира бригады, я мог ставить вопрос об организации кавалерийских соединений только через своих непосредственных начальников – Думенко и Шевкоплясова. Но эти люди, занимавшие значительные командные посты, не только не содействовали, но и в меру своих сил препятствовали развитию кавалерии».

«В ожидании новой директивы фронта Конармия приводила себя в порядок. В это время как-то ночью бойцы сторожевого охранения 11-й кавдивизии подобрали раздетого, обмороженного и тяжело раненного человека, пробиравшегося в направлении хутора Федулов. Раненого доставили в полевой штаб армии и доложили о нем нам с Климентом Ефремовичем. Оказалось, что раненый – коммунист Кравцов, служивший в Конармии и совсем недавно назначенный начальником связи корпуса Думенко.

Кравцов рассказал, что в корпусе Думенко тайно действует какая-то банда – хватает ночью активных коммунистов, расстреливает и трупы бросает в прорубь на Маныче. Так вот и он, не успел еще по прибытии в корпус Думенко хорошенько ознакомиться с работой, как ночью был схвачен и с другими коммунистами уведен на Маныч. Бандиты долго водили их по льду Маныча, разыскивая прорубь. Но прорубь найти не удалось, так как был снегопад и лед занесло. Тогда, раздев коммунистов до нижнего белья, бандиты дали по ним залп и, считая всех убитыми, ушли… Среди погибших от рук бандитов – комиссар корпуса Миколадзе. Он, Кравцов, получив три пулевых ранения, случайно остался жив.

К этому страшному рассказу Кравцов добавил, что штаб Думенко укомплектован бывшими офицерами, или взятыми в плен, или присланными из главного штаба Красной Армии, и упорно идет слух, что Думенко намерен увести корпус к белым и только ждут для этого подходящего момента.

Решив немедленно арестовать Думенко, мы поехали утром в его штаб, расположенный в хуторе Верхне-Соленом, взяв с собой пятьдесят конармейцев и две пулеметные тачанки.

К сожалению, Думенко мы не нашли. В хуторе Верхне-Соленом нам сообщили, что он где-то в пути на станицу Константиновскую, куда переезжает его штаб. Вернувшись к себе, мы послали Реввоенсовету фронта донесение о предательстве в корпусе Думенко. Дальнейшие события не позволили нам до конца разобраться в этом деле».

Эти строки писались не о каком-то малоизвестном человеке, чья жизнь и деятельность были сокрыты завесой незнания и слухов, а о бывшем непосредственном командире, с кем бок о бок пройдены тысячи боевых верст, у кого Семен Михайлович долгое время был заместителем или помощником, как тогда называлось, и в полку, и в бригаде, и в дивизии, кто не раз представлял его к наградам, кого командарм-9 Степин прочил после взятия Новочеркасска в командующие будущей 2-й Конной армией. Что это – суровая действительность? Желание не покривить душой перед историей, говоря тяжелую правду о погибшем товарище? Или замаскированная нетерпимость, своего рода ревность к человеку, стоявшему у истоков красной кавалерии, стремление очернить его, принизить заслуги в создании рабоче-крестьянской Красной Армии на юге России и тем самым стяжать себе почетные лавры и славу «первой шашки» Республики?

Ответить на эти вопросы в полной мере еще предстоит историкам и летописцам Гражданской войны, ибо хрестоматийный глянец на портретах ряда полководцев до сих пор искажает истину, противоречивость и неоднозначность нашей отечественной истории. Даже реабилитация Бориса Мокеевича Думенко не дала полного выхода правде о судьбе этого легендарного человека. Слишком довлел в обществе авторитет тех, кому выгодно было умалчивание Думенко. Поэтому и второй исторический роман В. Карпенко о трагической судьбе комкора смог пробиться к читателям лишь через восемь лет после публикации 1-й книги.

Что же это был за человек, почему столько лет его заслуги умалчивались, а имевшие место и приписываемые ему недостатки раздувались? В поисках ответа на эти вопросы я обращался к архивным данным, документам, собранным старшим научным сотрудником ЦГАСА Т. Иллерицкой и подполковником юстиции в отставке Б. Беспаловым, к романам В. Карпенко и документальной повести Н. Старова, к военно-историческому очерку П. Назаренко, к статьям ученого В. Поликарпова и писателя-историка О. Михайлова, разыскал на Дону живых свидетелей боевой деятельности комкора, участников Гражданской войны Алексея Федосьевича Терещенко и Петра Алексеевича Дербенева, записал их рассказы, познакомился в Ростове-на-Дону с обществом думенковцев, которое возглавляет И. Войтов, изучил ряд других источников. Из сопоставления различных мнений и суждений с документами, из анализа источников информации и побудительных мотивов, рождавших ее, как зерно, отшелушенное от плевел, вставал передо мной образ Бориса Мокеевича Думенко – истинного народного полководца, одного из активных организаторов красной кавалерии, и с запоздалым прозрением становилась понятной и близкой радость и печаль моего деда. Радость от восстановленной справедливости, печаль от невосполнимой для истории утраты.

2. Лавры и тернии

Отмеченный за службу Отечеству двумя «Георгиями», прошедший полный курс окопных университетов, драгунский вахмистр Думенко ранней весной 1918 года возвратился домой в хутор Казачий Хомутец Сальского округа Области войска Донского. Мечтал получить землю от Советской власти, согласно ленинскому декрету, наконец-то зажить не униженным батраком, а хозяином-хлеборобом. Ой как наскучались по нему жена Марфа, дочка Муся (Маша), отец Мокей Анисимович, брат Ларион, сестра Пелагея. Новая справедливая жизнь грезилась им. Только работай, не ленись, и будет хлебушко, а с ним и достаток в хате. Вона подтелковцы тряхнули как Новочеркасск, Ростов, Миронов на Верхнем Дону и Медведице порядок наводит. Власть народная победно зашагала и по донским станицам и хуторам. Не всем она по сердцу. Зажиточные казаки пугают расказачиванием, принудительным трудом в коммунах, дележкой всего имущества и общим пользованием баб. Только народ этим вракам не верит, ему землю дай, справедливо – по числу едоков. Не надо у казаков отнимать, достаточно у кулаков излишки отрезать, угодья помещиков и конезаводчиков разделить. Земля, земля!.. Сколько же из-за владения тобой вспыхивало войн?! Сколько твоих пахарей и жней пролили кровь и сложили головы во имя единственного права – свободно работать в поле и пользоваться плодами своего труда!.. Не доведется и Борису Думенко вспахать свой надел, и брату его, и жене… Недолго продержится Советская власть на Дону. Малоопытные и малообразованные ее представители, особенно присланные из центра и других областей, расказачиванием, карательными мерами и иными притеснениями многовекового уклада местной жизни подорвут доверие к себе среди большинства населения, чем незамедлительно воспользуется зажиточное казачество, поднимая народ на борьбу за казачью автономию, добытую предками вместе с правом на землю в беспрерывных боях и походах. И закипит, заволнуется Область войска Донского от Хопра и Медведицы до Сала и Маныча. Начнут резко размежевываться силы.

Выбор Думенко – с кем быть – решился сразу и без колебаний. Поднял таких же обездоленных, как и сам, односельчан против войсковой атаманской верхушки, местных богатеев-конезаводчиков. У них и лошадей «позаимствовали». Оружие на первый случай добыли у споенных хуторянами белоказаков. Из казачинцев и соседей-веселовцев быстро набралась сотня. Командиром избрали Думенко. Действовать приходилось по-партизански – кругом в основном белогвардейские гарнизоны. Исключение составляли только те села, где в большинстве жили переселенцы из других областей. Переодевшись в офицерскую форму, Думенко в сопровождении небольшого отряда объезжал окрестные поселения, устанавливал контакты с подразделениями самообороны, договаривался о взаимопомощи, проводил разведку сил противника. Тогда-то и повстречался он впервые, при не совсем обычных обстоятельствах, с Семеном Буденным.

Конники из отряда Буденного искали лошадей в степной экономии помещика Пешванова. Около дома управляющего увидели вооруженных людей. Спросили – кто такие? Те ответили, что из Веселовского краснопартизанского отряда, а их командир Думенко в доме с хозяином разговаривает. Буденный зашел в дом и оторопел – за столом сидел казачий есаул. Семен выхватил наган: «Руки вверх!» А есаул в ответ: «Не валяй дурака, Думенко я – из Казачьего Хомутца».

…Белоказаки тем временем не дремали. В центре первого округа Области войска Донского станице Константиновской в марте восемнадцатого года Войсковой круг избрал новым атаманом генерала П. Н. Краснова. Начала спешно формироваться Донская армия. После неудачной экспедиции подтелковцев на верхний Дон и падения Советской власти в Ростове и Новочеркасске сальские и манычские партизанские отряды оставались небольшими островками в половодье красновских войск. Думенко первым в своем округе стал собирать разрозненные отряды партизан в единую силу, стягивать ее в кулак, способный оказать серьезное сопротивление противнику.

Из рассказа А. Ф. Терещенко: «Весной восемнадцатого я вернулся с германского фронта домой в хутор Золотаревский. Приехал ночью, на коне, при оружии. Жена несколько лет не видела, а встретив, не обрадовалась, запричитала: «Уходить тебе надоть. Атаман Кувиков лютуить в хуторе, мобилизуить всех фронтовиков в отряд, а кто отказывается, в холодную содют. Пастухов из Малой Орловки забил, скот забрал. Идтить надоть в «пешванову» экономию, там дед и отец с Борисом Думенкой стакнулись. Али в Большую Орловку – там Ковалев не пущаить кадетов в слободу». Той же ночью побег я верхи в «пешвану», что в верстах четырех от Малой Орловки. В хуторе Павлове чуть на юнкеров не наскочил, вовремя в балку съехал. Топали они по направлению к Большой Орловке, дюже злые, видать, кто-то им уже сыпанул перцу на хвост. От деда и отца узнал про Думенко, что это его отряд не дает покоя белякам в округе. Поехал я искать его в район станции Куберле. По дороге приманул тридцать хлопцев из Малой Орловки. Был среди них и Хохлунов, потом командиром эскадрона у нас стал. Не с пустыми руками к Борису Думенко пожаловали – при оружии, на конях. И служили под его рукой до передачи конной дивизии С. М. Буденному».

В начале июня в Куберле сальские и манычские партизанские отряды объединились в 3-й сводный крестьянский социалистический полк под командованием Григория Кирилловича Шевкоплясова. С этой поры все действия регулярной части Революционных войск Южной колонны Красной Армии будут отражены и запечатлены в боевых приказах и донесениях, в оперсводках, телеграммах и других документах, которые беспристрастно хранят сведения о Б. М. Думенко и его соратниках.

К вопросу о том, кто стоял у истоков формирования красной конницы на юге России. В приказе № 3 по 3-му сводному крестьянскому социалистическому полку говорится: «… командиру 2-го батальона тов. Думенко предписывается … формировать из кавалерии бывших отрядов Думенко, Шевкоплясова, Гашунского 1-й эскадрон и назначить кандидатов на необходимые по штату должности». Через месяц, когда полк Шевкоплясова развернулся в 1-ю Донскую советскую стрелковую дивизию, Думенко назначается командиром кавалерийского полка, его заместителем – Буденный.

В это время растет и крепнет слава краскома Думенко, катится по боевым порядкам, по колоннам беженцев, от заиленной степной речки Сал до красного Царицына и Москвы.

Из рассказа А. Ф. Терещенко: «Борис Думенко нравился бойцам своей сообразительностью и лихостью. Небольшой, но крепкий и жилистый, он с земли запрыгивал в седло. Рубил правой и левой рукой. Говорил мало, но живо, смачно и всегда прямо – будь то рядовой конник или командарм. Решения принимал быстро. Боем руководил не со стороны. Укажет, кому куда бить, куда выходить, и в самое пекло кидается. Под Чунусовской его в руку рубанули. Не вышел из боя, пока кадетов не отогнали. С рукой на перевязи повел полк на выручку Мартыно-Орловского отряда, когда к концу июля белоказаки кольцо вокруг партизан стянули.

После этого боя между Борисом Думенко и Семеном Буденным первая черная кошка пробежала. Нужно было вывозить раненых, а подвод не хватало. У Семена в обозе жена ехала вместе со скарбом на нескольких подводах. Думенко распорядился барахло скинуть и погрузить раненых. Стычка была скандальная, на виду у конников и беженцев».

Победа под Большой Мартыновской радостно всколыхнула части Красной Армии, оборонявшие подступы к Царицыну. Это была первая заметная победа красноармейцев над превосходившими силами противника на южном направлении. Командующий Южной группой войск К. Е. Ворошилов поблагодарил личный состав кавалерийского полка за успешную операцию и поставил полк в пример всем частям и соединениям.

В информационном бюллетене ВЦИК за август 1918 года сообщалось: «…особенной храбростью отличается полк под командой Думенко. С 1000 всадников он держит 80-верстный фронт».

После рейда по освобождению земляков-партизан кавалерийский полк был награжден Красным Знаменем и приказом Военного совета Северо-Кавказского военного округа переформирован в 1-ю Донскую советскую кавалерийскую бригаду. Командир и его помощник остались прежними.

В сентябре 18-го В. И. Ленин телеграфировал Реввоенсовету Царицынского фронта: «Передайте наш братский привет геройской команде и всем революционным войскам Царицынского фронта, самоотверженно борющимся за утверждение власти рабочих и крестьян. Передайте им, что Советская Россия с восхищением отмечает геройские подвиги революционных и коммунистических полков Худякова, Харченко и Колпакова, кавалерии Думенко и Булаткина, броневых поездов Алябьева, Военно-Волжской флотилии Золотарева. Держите красные знамена высоко, несите их вперед бесстрашно, искореняйте помещичье-генеральскую и кулацкую контрреволюцию беспощадно, покажите всему миру, что Социалистическая Россия непобедима».

Бригада Думенко почти не знала передышки. Как мобильному роду войск, коннице постоянно приходилось «затыкать бреши» в местах прорыва обороны стрелковых частей. К тому же вместе с донскими революционными полками к Царицыну тянулся восьмидесятитысячный отряд беженцев. Они тоже несколько раз подвергались нападению белоказаков, попадали в окружение, и конникам приходилось отбивать свои семьи у неприятеля. Семья Думенко осталась в родном хуторе. Комбриг долгое время не знал, каково пришлось жене, дочери и отцу.

Из рассказа П. А. Дербенева: «Своими лихими налетами Думенко дюже насолил красновцам. За его голову сулили большие деньги. Да руки были коротки, чтобы достать казачинского конника. Зато на родных его всю злобу выместили. Мне дочь Думенко, Мария Борисовна, рассказывала, как глумились над ее матерью и дедом. Мокея Анисимовича связанного водили по хутору, избивали, плевали в лицо, потом в тюрьму бросили. А Марфе и того хуже пришлось. Беременной она была, на последних месяцах уже. Только это не остановило красновскую контрразведку. Пытали ее, истязали, будто могла она сказать им что-то важное про мужа, секрет его непобедимости выдать. Так и загинула вместе с нерожденным дитем».

Первые симптомы будущей трагедии Бориса Думенко, как ни странно, наметились в момент расцвета его славы в боях за Царицын, под Абганерово и Гнилоаксайской. Там кавалерийская бригада под командованием бывшего вахмистра разобьет части генералов Попова, Виноградова, Голубинцева. Там Думенко получит из рук Ворошилова именное оружие – шашку с надписью: «Храброму командиру Думенко – за Гнилоаксайскую», будет вместе с Буденным представлен для награждения орденом Красного Знамени. Но в это же время схлестнется с Ворошиловым и Троцким. Ворошилову без обиняков скажет, что, прежде чем требовать наступления любой ценой, необходимо рассчитывать силы, обеспечить людей достаточным количеством оружия и боеприпасов, а то ведь можно войти в прорыв и не вернуться. На что командарм-10 резко напомнит, что пока он командует армией, а не Думенко.

Председателю РВС Республики комбриг вообще бросит в лицо такое, что все ахнут: дескать, Троцкий – дилетант в военных вопросах, неумный в суждениях о ведении боя, любой исход которого непременно окрашивается в красные тона, покрывается человеческими жизнями, и об этом необходимо всегда помнить.

Тогда судьба революции была в великой опасности, ее из последних сил спасали такие бескомпромиссные борцы, как Думенко, и его дерзость стерпелась, зато не забылась, припомнилась ближе к концу войны, когда уже многие подумывали о победных лаврах. За слабое руководство войсками царицынского направления Троцкий в конце 1918 года отстранил Ворошилова от командования армией, по той же причине была расформирована Стальная дивизия Д. П. Жлобы, ее кавалерия передана Думенко для сформирования сводной кавалерийской дивизии. Так под непосредственным руководством Б. М. Думенко родилась стратегическая конница Красной Армии.

В марте 19-го года в Царицын вновь прибыл Троцкий. В ряду других краскомов Думенко получил из его рук орден Красного Знамени № 33.

Вскоре Думенко назначают помощником начальника штаба 10-й армии по кавалерии. С этого момента он передал командование дивизией своему бывшему помощнику С. М. Буденному.

Во время весеннего наступления командарм А. И. Егоров поручает Думенко командование левой группой армии, куда входили две кавдивизии и три стрелковых соединения с войсковой конницей. Стремительный бросок красных полков практически деморализовал казачью армию Краснова, опрокинул конную группу генерала Мамонтова, погнал противника за Сал и Маныч, в солончаковые степи и калмыцкие пески.

О вкладе Думенко в успех общего наступления говорит телеграмма В. И. Ленина: «Передайте мой привет герою 10-й армии товарищу Думенко и его отважной кавалерии, покрывшей себя славой при освобождении Великокняжеской от цепей контрреволюции. Уверен, что подавление красновских и деникинских банд будет доведено до конца».

Однако отступавших красновцев мощно поддержали Добровольческая и Кавказская армии Деникина, почти в три раза численно превосходившие части 10-й армии. На их вооружении – аэропланы, бронепоезда, бронеавтомобили, большое количество артиллерии. Самый удобный и короткий путь к Царицыну – железнодорожная ветка, ведущая из кубанской станицы Тихорецкая. Ее-то и поручили оборонять группе войск во главе с Думенко. В этой трагической ситуации у народного полководца был единственный резерв – личное мужество. И Думенко без устали бросается в самые горячие места боя. Рассредоточивает на опасных участках артиллерию и пулеметные тачанки (кстати, впервые они были применены в его кавалерийской бригаде), подбадривает красноармейцев словом и меткой стрельбой, отчаянно скрещивает шашку с врангелевскими рубаками. Как степной орел летал он на своем скакуне по полю боя, пока вражеская пуля не сшибла его с коня. В этом же бою был серьезно ранен и командарм Егоров. Его и Думенко увезли в госпитальную хирургическую клинику Саратова, где профессор С. Спасокукоцкий едва ли не чудом выходил красных командиров.

У Думенко запало простреленное легкое, плетью висела правая рука. Можно было сказать с чистым сердцем: «Хватит, отвоевался!». Нашлась бы и в тыловых ведомствах подходящая служба. Кто-то другой, наверное, так бы и сделал и жил бы спокойно при славе и авторитете. Но только не Думенко. Не мыслил он себя без конницы, особенно в столь горький для Республики момент: сдан Царицын, белые на подступах к Саратову, Воронежу, Курску, Орлу… У Деникина рвутся на Москву конные корпуса Шкуро, Мамонтова, Улагая, Коновалова, Покровского, Топоркова… А что им противопоставить? Единственный корпус Буденного?.. Формировался еще один в Саранске Ф. К. Мироновым. Да недоразумение с ним вышло. Слишком медленно поступало пополнение, вооружение, боеприпасы, снаряжение. К тому же РВС Южного фронта направил туда группу политработников, которые в свое время участвовали в расказачивании на Дону. Казаки, призванные в корпус, не доверяли этим политкомам, те, в свою очередь, косились на комкора и его штаб. Чувствуя недоверие членов РВС корпуса и фронта, Миронов обратился за помощью в Казачий отдел ВЦИК. Не дождавшись ответа на свое письмо, он решил выступить на фронт самостоятельно, телеграфировав в штаб 9-й армии: «Прошу передать Южному фронту, что я, видя гибель революции и открытый саботаж с формированием корпуса, не могу больше находиться в бездействии, зная из писем, что он меня ждет, выступаю с имеющимися у меня силами на жестокую борьбу с Деникиным и буржуазией».

РВС Южного фронта обвинил комкора в мятеже. Части Миронова были окружены конницей Буденного и разоружены. Миронов и десять его ближайших соратников были приговорены судом военного трибунала к расстрелу, но Президиум ВЦИК помиловал их. Таким образом, Миронову и многим другим командирам из народа был дан довольно прозрачный намек – не зарывайтесь, помните, в чьих руках ваша жизнь и судьба.

Мог ли думать Борис Мокеевич Думенко, вернувшись в начале сентября в 10-ю армию и формируя по приказу командарма Леонида Лавровича Клюева новый конный корпус, что и его в скором времени постигнет горькая участь Миронова?

Наверняка думал. Ведь за полтора года изнуряющей страну Гражданской войны, в которой он потерял семью, многих друзей и соратников, здоровье, мечта бедняков о реальном народовластии и справедливом переустройстве России не стала явью. Наоборот, породила множество сомнений в возможности своего воплощения. Только слепые не замечали, что на смену царскому самодержавию и помещичье-буржуазному произволу все более явно выдвигалась диктатура партийной олигархии – клана космополитических властолюбцев и их угодников. Надежд на возможность строительства обещанного марксистами земного рая для трудового люда оставалось все меньше. И все же хотелось верить в лучшее будущее.

Приказом № 1102 по войскам 10-й армии в новый кавалерийский корпус предписывалось свести кавбригады 37-й и 38-й стрелковых дивизий (командиры Текучев и Лысенко), а также кавбригаду Жлобы… Второй раз перекрещивались пути-дороги Дмитрия Жлобы с Борисом Думенко, и оба раза бывший организатор и начальник Стальной дивизии как бы ущемлялся высшим командованием. К тому же перед самым возвращением Думенко в строй Дмитрий Петрович получил весьма обнадеживающую телеграмму от комкора С. М. Буденного: «Комбригу Жлобе. х. Черемской. 1 сентября 1919 г. Для пользы общего дела войди в тесную связь с корпусом для совместных действий… При непосредственной близости смогу оказать поддержку в организации другого корпуса под твоей командой». Такие посулы из ничего не рождаются и быстро не забываются. И хотя Думенко и не был лично замешан в служебных неприятностях Жлобы, червячок обиды – чем я хуже? – все же подтачивал сознание комбрига, настраивая против нового командира корпуса.

Среди недоброжелателей Думенко оказался и комиссар 2-й Горской бригады Пескарев. Прибывший к месту формирования корпуса Думенко застал его на станции Качалино за совместным с бойцами разграблением спирта из железнодорожных цистерн. Обругал крепко, грозил в другой раз под суд отдать. Позже к разряду обиженных примкнут начальник политотдела Ананьин – Думенко не дал согласия на его назначение комиссаром корпуса; начальник особого отдела Карташов – комкор сдерживал его неистовое рвение в выискивании «врагов» в соединении, ведь пополнять части личным составом становилось все труднее, приходилось привлекать и пленных, и заключенных из тюрем.

Сначала Пескарев пустил наверх «утку», что Думенко как-то в приступе ярости сорвал с гимнастерки орден Красного Знамени и швырнул его в угол со словами: «Не надо мне его от жида Троцкого, с которым придется еще воевать», потом и другие обиженные стали «докладывать». И пошла двойная информация о делах корпуса: с одной стороны – боевые донесения и иные служебные документы, с другой – околоштабная нудистика – не так сказал, не того наградил, выдвинул недостойных, не принял строгих карательных мер, пособничает…

Думенко мало заботили подобные интриги. Он был создан для боя и мерой боя воздавал каждому своему бойцу и командиру. Поэтому храбрецы любили его, разносили из уст в уста легенды о боевом комкоре, а трусы и завистники боялись и ненавидели. Были таковые не только возле Думенко. В каждой части, соединении и объединении мерзавцев хватало. Кстати, доносили и «о полном разложении у Буденного». Только одни командиры имели иммунитет против оговорщиков и неистовых ревнителей, своевременно принимали контрмеры против них, а другие не придавали серьезного значения подобному злословию, предпочитали открытый бой с врагами, а не закулисную междоусобную возню. Командир корпуса Думенко принадлежал к последним. В архивах нет документов, где бы он жаловался на своих недоброжелателей, требовал суда над ними. Есть свидетельства горячности Бориса Мокеевича – он мог обругать, наказать за нерадивость, за пассивное ведение боя, нарушение законности и дисциплины, но фискальство, очернительство – не по нему. Он весь остаток своих сил и здоровья отдавал приближению победного конца войны.

В приказе № 174 войскам 10-й армии Юго-Восточного фронта отмечается: «…в бою у станицы Алексеевская 2 ноября 1919 г. доблестными частями кавкорпуса Думенко одержана блестящая победа, взяты богатые трофеи: 1000 пленных, 50 пулеметов, 2 орудия, 500 подвод разного груза. От лица армии поздравляю молодой корпус с блестящей победой и приношу глубокую благодарность командиру корпуса тов. Думенко, всему комсоставу, политкомам и героям бойцам. Командира 3-й бригады тов. Лысенко, врид. командира тов. Трехсвоякова представляю к награждению орденом Красного Знамени, а полки 3-й бригады – к почетным знаменам. Уверен, что доблестный корпус своими действиями разобьет наголову белых бандитов и принесет не одну победу Советской Республике. Ура красным героям!»

В бою в районе станицы Усть-Медведицкой конники Думенко схлестнулись с кавалерией генерала Голубинцева, опрокинули ее. Сам Голубинцев был тяжело ранен. Затем думенковцы разбили под Урюпинской конные части и пехоту генерала Коновалова. Через семь дней пал город Калач-Воронежский. Первыми в него ворвались всадники Думенко. Они торопились на юг России, к Дону, Салу, Манычу… Домой, к родным очагам и нивам.

Перешедший в оперативное подчинение 9-й армии корпус Думенко продолжал наращивать успехи. Каждый бой приближал его к столице Дона – Новочеркасску.

Третьего января 1920 г. член Реввоенсовета 9-й армии А. Г. Белобородов направил телеграмму Ленину: «Вне всякой очереди. Предсовнаркома Ленину. Москва. Калач. 3 января 1920 г. 14 час. Противник, с целью воспрепятствовать нашему наступлению, бросил против нас свою конницу в районе ст. Миллерово. Конницей Думенко противник разбит наголову, взято 4500 пленных и изрублен штаб 5-й дивизии противника».

К вечеру 7 января думенковцы совместно с другими войсками 9-й армии овладели Новочеркасском. Донская армия генерала Сидорина уничтожена. Пленено более 12 тысяч солдат и офицеров противника. Красноармейцы ликуют. Командарм-9 Степин поздравляет Думенко, других командиров и бойцов с блестящей победой. А комбриг Жлоба «по секрету» информирует прибывшего в конно-сводный корпус члена РВС 9-й армии Анисимова о готовности Думенко и его штаба… перейти на сторону белых. В реввоенсовет армии Белобородову, четыре дня назад сообщавшему Ленину о героических победах корпуса, летит телеграмма: «Думенко – определенный Махно, не сегодня, так завтра он постарается повернуть штыки… Подтверждают Жлоба и другие… Считаю необходимым немедленно арестовать его при помощи Жлобы… Через некоторое время будет поздно, он наверняка выступит. Поговаривают о соединении с Буденным…»

Черные тучи сгустились над головой комкора и его ближайших сподвижников. Информация дошла до председателя РВСР. Печальная развязка могла наступить со дня на день.

В это время, как громоотвод, появился в корпусе новый военком Микеладзе. Он не пошел на поводу у недоброжелателей. Предпочел сам вникнуть в суть проблемы. И разобрался в истинных причинах конфронтации, предложив Белобородову убрать из корпуса некоторых непригодных политработников, заменить особый отдел, а также удалить кое-кого из штаба. Микеладзе понял «колючего», но справедливого Думенко, установил с ним отношения, способствовавшие успешной совместной работе.

В середине января 1920 года командарм-9 Степин и член РВС Белобородов обратились к командующему фронтом с просьбой: «В силу сложившихся обстоятельств и ухудшения отношений, а также весь известный материал требует немедленного выделения бригады Жлобы из корпуса Думенко… Оставление вместе может создать тяжелые последствия…»

Решения по этому вопросу принято не было. Желаемых изменений в корпусе не наступило. Невыносимая моральная обстановка накалилась до предела, когда вблизи расположения бригады Жлобы был найден зверски зарубленный Микеладзе. Не сообщая комкору о гибели политкома, Пескарев отвозит труп в Новочеркасск и клевещет Белобородову, реввоенсовету Первой Конной армии, что комиссар убит «штабными Думенко».

Приказом по войскам 9-й армии назначается следственная комиссия, в состав которой вошли и первые недоброжелатели Думенко: Пескарев и Карташов. Какое они сделали заключение, догадаться нетрудно. «Помог» им и Жлоба. В рапорте, адресованном командиру корпуса и командарму-9, он сообщил о критическом положении в его бригаде, которая все время находится в авангарде, требовал справедливых распоряжений или смещения его с занимаемой должности. Думенко расценил поведение Жлобы как паническое, отстранил его от командования бригадой и возглавил ее сам. Как показали дальнейшие события, отстранение Жлобы было воспринято как начало претворения плана измены со стороны Думенко. В то время, когда Думенко ведет своих конников в наступление и занимает станицу Манычскую, Жлоба «висит» на телефоне, требуя незамедлительного ареста комкора.

В горячке тех дней сложно было определить, где правда, где ложь. К тому же командование, хорошо знавшее Думенко, сменилось в этот период. Вместо командующего фронтом В. И. Шорина 4 февраля вступил в должность М. Н. Тухачевский. 2 февраля заболел и в конце месяца умер командарм-9 А. К. Степин, его заменил И. П. Уборевич. Из прежних соратников оставались только командарм 1-й Конной и его реввоенсовет. Их отношение к Борису Мокеевичу понятно из цитированного уже отрывка книги С. М. Буденного. Памятуя об измене бывшего командующего 9-й армией Всеволодова, о расстреле в Пятигорске группы руководящих работников ЦИК Северо-Кавказской Республики и крайкома РКП(б) бывшим главнокомандующим Красной Армии Северного Кавказа Сорокиным, верховное командование поспешило навести «революционный порядок» в сводном конном корпусе. По указанию члена РВС Кавказского фронта И. Т. Смилги, согласованному с Троцким, в ночь на 23 февраля Белобородов и Карташов производят арест Думенко и его товарищей: Абрамова, Блехерта, Колпакова, Шевкоплясова, Кравченко, Носова, Ямкового.

3. Приговор трибунала и суд истории

Об абсурдности обвинений в адрес Думенко и его штаба говорит даже тот факт, что никто из них не предпринял никакой попытки к сопротивлению. Все посчитали арест недоразумением, в котором скоро разберутся ответственные работники специальных органов. На защиту прославленного конника выступили бывший его командир А. И. Егоров – командующий Юго-Западным фронтом и член РВС И. В. Сталин. Они просили освободить комкора на их поручительство как способного организатора и командира кавчастей. В РВС Кавказского фронта им ответили отказом, сообщив, что якобы по словам члена РВС 1-й Конной Щаденко, Думенко сделал Буденному предложение о совместном выступлении против Советской власти. В ход была пущена очередная ложь… Клевета, вползшая в столь высокие инстанции, отравляла многие умы, негативно повлияла и на ход следствия и судебного разбирательства. Не находя доказательств антизаконной и контрреволюционной деятельности Думенко, председатель РВТ Кавказского фронта Зорин сообщил в РВТ Республики:

«… окончание следствия зависит от последующих показаний подсудимых по существу обвинения. Вероятно, придется вновь допрашивать Буденного, Жлобу и ряд политработников».

На что заместитель председателя РВТР Розенберг ответил недвусмысленной телеграммой: «Не отвлекаться слишком подробным выяснением всех деталей преступления. Если существенные черты выяснены – закончить следствие, ибо дело имеет высокообщественное значение. Со временем это теряется».

Выполняя указания Розенберга, Зорин потребовал от Жлобы, чтобы тот направил в РВТ для допроса только тех лиц, которые могут «дать сведения о противосоветской деятельности Думенко и его штаба».

Щаденко в показаниях следствию заявил, что Думенко ругал вышестоящее командование и Советскую власть и «эти нервности приходилось сглаживать награждением, чтобы, так или иначе, умерять его контрреволюционный дух».

В показаниях Ворошилова сказано, что, по словам Городовикова, какой-то красноармеец, бежавший из плена, рассказывал о том, что белые пленных буденновцев расстреливают, а думенковцев щадят. Указав на то, что у него нет улик против Думенко и его штаба, Ворошилов сделал следующий вывод: «Я считаю, что Думенко был игрушкой в руках ловких агентов Деникина и, в лучшем случае, наглых авантюристов. Сам он ничтожество».

Для справки: в феврале 1920 года был арестован и в марте приговорен к расстрелу особоуполномоченный РВС 1-й Конной, член Коммунистической партии с 1904 года, бывший начальник штаба 1-го Луганского социалистического отряда, прославленный герой Гражданской войны Александр Яковлевич Пархоменко. На все просьбы товарищей о смягчении участи осужденного Ворошилов отвечал, что он не считает возможным вмешиваться в это дело, поскольку суд подчинен ему – Ворошилову.

Думенко до суда верил, что правда восторжествует. Он пишет телеграмму В. И. Ленину: «Я первый поднял Красное знамя борьбы за идеи трудового народа на Дону и Кубани. Создал не одну добровольческую часть… Не имея за собой преступления, горько и обидно как честным борцам-революционерам изнывать в сырой, холодной тюрьме. Во имя справедливости прошу Вас отозваться».

По распоряжению Зорина телеграмму Ленину не отправили, а подшили к делу.

Видя предвзятое отношение следователей, чудовищную ложь обвинений, Блехерт, Колпаков, Кравченко, Ямковой, Носов объявили голодовку. Скончался в тюрьме первый командир сальских и манычских партизан Григорий Кириллович Шевкоплясов, член Коммунистической партии с 1918 года, кавалер ордена Красного Знамени.

Для создания видимости справедливого решения судьбы комкора Думенко и его соратников судила их выездная сессия Реввоентрибунала Республики во главе с Розенбергом.

Обвинителями выступили Белобородов и Колбановский. (Член партии с 1907 года Александр Григорьевич Белобородов особо известен тем, что, будучи председателем Уральского облисполкома, в июле 1918 года подписал решение Совета о расстреле Николая II и его семьи; в апреле 1919 года руководил подавлением Вешенского казачьего восстания; а в 1920 году награжден орденом Красного Знамени за «ликвидацию» Думенко… До сих пор везде пишут, что «за боевые заслуги»).

Защищали подсудимых Знаменский, Шик, Бышевский. Член РВС 10-й армии, будущий председатель Донисполкома Андрей Александрович Знаменский, несмотря на свою болезнь, пришел отстаивать Думенко, которого долгое время знал по совместной службе. Защитник Бышевский сразу же заявил, что слушание дела без присутствия свидетелей Буденного, Ворошилова, Щаденко, Лебедева (явился только командир ординарцев комкора Жуков, чуть было сам не попавший на скамью подсудимых за то, что встал на защиту Думенко) противозаконно.

Обвинитель Колбановский зло выкрикнул: «Мне не нужны никакие свидетели, ибо политкомы, Буденный дали показания, собственноручно написанные, и если Ворошилов написал что-либо, то отвечает за свои слова…»

Подсудимые отвергли все обвинения в контрреволюционной деятельности. Но по ходу суда они поняли, что их участь предрешена. Думенко бросил горький упрек: «Эх, граждане судьи! Неужели не понимаете: стреляли в комиссара – метили в меня… Нешто не ясно? Кончайте уж скорее… Добивайте».

Даже государственный обвинитель Белобородов признал, что любой пункт обвинения Думенко, взятый в отдельности, может быть опровергнут. Но все же потребовал применить к подсудимым смертную казнь, так обосновывая решение:

«… Мы теперь должны выбросить из нашей среды людей, наносящих колоссальный вред нашему делу, по существу, измену… К тому преступлению, которое было совершенно у кровавой черты, – единственно правильной, целесообразной мерой должна быть высшая мера наказания – расстрел. Пусть каждый военачальник, каждый командир действительно знает, что от Пролетарского Капитолия до Тарпейской скалы один только шаг, и шаг маленький».

11 мая 1920 года на окраине Ростова-на-Дону, в Кизитеринской балке, осужденные были расстреляны.

По иронии истории, а может быть, по ее суровому закону, большинство тех, кто клеветал на Думенко и его товарищей и вершил над ними неправый суд (Пескарев, Жлоба, Смилга, Белобородов, Розенберг и многие другие), в 1937–1938 гг. сами оказались в тюремных застенках. Брошенный Троцким «карающий бумеранг», вернувшись через годы, поразил многих, слепо следовавших за Председателем РВСР.

…Время – строгий и объективный судья. Правда о Борисе Мокеевиче Думенко, 44 года ждавшая своего часа, стала достоянием народа. Заслуженный юрист РСФСР Борис Петрович Беспалов, тщательно изучив все документы по делу Думенко и его штаба, с чистым сердцем написал заключение: «Невиновен!» Не подтвердились обвинения в бандитизме и антисемитизме, поощрении мародерства и насилий, убийстве военкома Микеладзе и преследовании комиссаров и коммунистов. Не было в действительности и книжного Кравцова… По протесту Генерального прокурора СССР Военная коллегия Верховного Суда СССР решением от 27 августа 1964 года приговор Реввоентрибунала Республики от 6 мая 1920 года отменила и дело Думенко прекратила за отсутствием состава преступления в действиях всех осужденных.

Не все с радостью восприняли эту реабилитацию и появившиеся затем в печати положительные публикации о деятельности Думенко. Выступил с известной критической статьей «Против искажения исторической правды» С. М. Буденный. Биограф Жлобы Т. Катречко обратился с жалобой в КГБ СССР. Нашлись и другие противники комкора. Но все их претензии были опровергнуты.

И вернулся лихой красный генерал со своим штабом к народу, за счастье и светлое будущее которого он боролся до последнего вздоха.

Назначение виноватых

Сегодня мало кто из политиков и представителей средств массовой информации не бросил камня в «Совместное заявление» и «Принципы определения основ взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской Республикой», подписанные в августе 1996 года в Хасавюрте А. Лебедем, А. Масхадовым и их заместителями. В обиходе данные документы, которые должны были положить начало мирному урегулированию чеченской проблемы, прозваны «хасавюртовским соглашением» и, если смотреть правде в глаза, практически известны очень узкому кругу специалистов. Смысл сегодняшних трактовок хасавюртовских документов сводится к одному-единственному выводу: «А. Лебедь подписал заявление, ущемляющее государственные интересы России». По сути, на Александра Ивановича недвусмысленно перекладывается ответственность за поражение России в первой кампании по «наведению конституционного порядка» в Чечне. Или, по образному выражению самого генерала: «если виновных нет, их назначают…»

Конечно, в хоре высказываний и море публикаций о военных кампаниях в Чечне голос, взыскующий истины, может быть, вовсе неразличим, но «имеющий уши, да услышит!»

Прежде всего, стоит вспомнить, как завязывался чеченский узел проблем, каким образом вполне благополучная Чечено-Ингушетия, где второе место среди проживающих в ней народов занимали русские, стала оплотом национального сепаратизма и международного терроризма. Кем брошены «семена» войны?

Проще всего, как в случае с А. Лебедем, свалить всю ответственность на генерала Д. Дудаева. При нём начался правовой «беспредел» в республике, значит, «корень зла» всем виден и не стоит тратить времени на поиски иных причин. Но вот незадача – убиенный Дудаев не причина, а следствие, ещё точнее – «инструмент» общих негативных процессов по разрушению нашего государства, начатых «архитекторами перестройки» в СССР при чётком дирижировании из-за океана.

Начиная с событий в Нагорном Карабахе, националистическая шизофрения молниеносно помутила разум и разъела души в многонациональном доме, выстраивавшемся не одно десятилетие и даже столетие. Власть предержащие мужи в своей несостоятельности и всё более очевидной импотенции социальной системы обвинили народ, дескать, «соседи» виноваты в том, что вам живётся худо… Практически, сыграли на первобытных зоологических инстинктах человека – драться за шкуру мамонта и место в пещере.

И полыхнуло пламя слепой вражды. Резня армян в Сумгаите и Баку, изгнание турок-месхетинцев из Средней Азии, практически повсеместный исход русских из национальных республик… А в это время под шумок межэтнических разборок шло разворовывание национальных богатств страны кучкой ловких прожиг из госпартноменклатуры и их прихлебателей. Чиновники, построившие личный коммунизм для своих кланов, не менее успешно приступили к построению личного капитализма, позволяющего иметь больше легальной собственности, чем при прежнем режиме. Любые средства для достижения цели были хороши. О чистоплотности на крови говорить не приходится.

В Чечено-Ингушетии конфликты на национальной почве начались задолго до появления на местной политической сцене генерала Дудаева, ещё при лояльном к Кремлю Доку Завгаеве.

Поначалу националистическое поветрие затронуло молодёжь. Начались выяснения отношений в школе и на танцах, потом изнасилования русских девочек и женщин, потом угрозы физической расправы с неугодными.

Седьмого апреля 1991 года, в день светлого Христова Воскресения, национальным экстремистом был зверски убит атаман Сунженского отдела Терского казачества Александр Ильич Подколзин, а через двадцать дней нападению и разгрому подверглась станица Троицкая. Банды националистов, вооружённые стрелковым оружием, в том числе автоматами и пулемётами, зажигательными средствами, в течение ночи разъезжали по улицам на большегрузных автомобилях, обстреливали людей, поджигали дома, садистски убивали всех встречающихся. Погибли пять казаков, пятьдесят три получили ранения и увечья. Прибывшая под утро грозненская милиция, хотя сигнал о разбое поступил в УВД вечером и дублировался несколько раз, никого не задержала, не изъяла ни одного автомата или пистолета, никто из участников погрома не понёс никакого наказания. А у казаков на следующий день были конфискованы все охотничьи ружья, чтобы при очередном нападении национал-экстремистов никто не мог защититься.

Режим Завгаева пытался преподнести разжигаемый межэтнический конфликт как хулиганскую выходку, не давая решительного отпора первым проявлениям экстремизма и бандитизма. Ничего не изменило и распоряжение Б. Н. Ельцина, данное Генеральному прокурору России В. Г. Степанкову «в месячный срок провести расследование фактов насильственных действий в ряде регионов Северной Осетии и Чечено-Ингушетии, в том числе, в станице Троицкая». А безнаказанность, как известно, непременно порождает ещё больший произвол и расцвет преступности.

«Раздача суверенитетов», появление президентов в бывших автономных республиках и областях Российской Федерации ещё более активизировали центробежные процессы и ослабили федеральную управленческую вертикаль. Практически, политическая власть стала подменяться властью капитала, прежде всего криминального, как наиболее организованного и жёстко структурированного.

Так, на территории Чечни сошлись интересы двух влиятельных группировок, заинтересованных: одна – в сверхприбылях, получаемых на переработке «левой» нефти, другая – в поставке оружия и транзите наркотиков из Афганистана. Пришедший на чеченский политический «олимп» Дудаев устроил и тех, и других, как «чижик» на президентском кресле, и устраивал до тех пор, пока не мешал «бизнесу» и выполнял правила «игры». А потом по подсказкам своих идеологов решил, что деструктивные процессы в России зашли достаточно далеко и уже практически необратимы, силовые министерства успешно развалены, ветви власти, как головы дракона, пытаются поедать друг друга, и, наконец, пробил его звёздный час объединителя мусульманских народов под зелёным знаменем пророка. Для такой цели «московские братки» уже как бы и не нужны, деньги на «святое дело» с ними делить негоже…

В Москве заинтересованные лица «обиделись» и решили поучить зарвавшегося «вождя» стародедовским способом… Тут ещё проблема с разворовыванием боевой техники, как на грех, была озвучена журналистом «Московского комсомольца» Дмитрием Холодовым. Срочно потребовалось прятать проданные «налево» танки. Прятать в огонь…

И начался кровавый спектакль под названием «наведение конституционного порядка». К «зрителям», то есть гражданам Российской Федерации, поочерёдно или группами выходили «действующие лица» и гневно обличали «новоявленное» зло дудаевского режима. Тут же «по рядам» шмыгали прикупленные зазывалы и рекрутировали наиболее легковерных простаков в «добровольцы». Среди «публики», как всегда, находились и свои доморощенные глашатаи «аргумента кулака». Под Грозным «смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой»… А «за кулисами» «режиссёр» в окружении алчных «помощников» и «сценаристов», небрежным взмахом правой руки посылая на сцену очередного «актёра», в это же время в левой руке держал телефонную трубку и вкрадчиво мурлыкал чеченским абонентам: «Ну как, договоримся?»

Был организован безумный «фарс» с тысячами невинных жертв. И раньше всех это понял и озвучил командующий 14-й общевойсковой армией в Приднестровье генерал-лейтенант А. Лебедь. Тогда-то и появилась его крылатая фраза о возможности прекратить кровавую вакханалию с помощью одного полка, сформированного из чад кремлёвских папаш. Александр Иванович знал, что говорил. За это и был изгнан из армии своим вчерашним товарищем и сослуживцем Павлом Грачёвым. И рука Б. Н. Ельцина, пожавшая, благодаря «отмороженному» десантнику, лавры защитника русских на Днестре, не дрогнула, подписывая неправедный указ об отставке Лебедя.

Но кто же из власть предержащих любит правду о себе и свите, тем более провозглашённую во всеуслышание каким-то там выскочкой из Новочеркасска? Неноменклатурные самородки требуются кремлёвскому бомонду только эпизодически, на роль пожарников, когда жареный петух в известное место клюёт. А потом они становятся «стрелочниками», «козлами отпущения»…

Относительно военных действий в Чечне с декабря 94-го по август 96-го написано и сказано немало. Мнения, как и настроения самих участников событий, весьма противоречивы. Каждый видел всё происходившее со своей «кочки зрения». Солдаты и младшие офицеры – из завшивленного и сырого окопа или кинутого, зачастую без надёжной связи и должного запаса патронов, продуктов, блокпоста; старшие офицеры и генералы – из стационарных или передвижных штабов, где и связь какая-никакая имелась, и боеприпасов в достатке, и водочка, и консервы; министры – согласно донесениям подопечных; политики-лоббисты – в свете своих интересов…

Первые, как правило, считают, что в Чечне был «дурдом», а не боевые действия – напрасно людей угробили.

Вторые делятся на два лагеря: скептиков-реалистов и «шапкозакидателей», выдающих желаемое за действительное, не понимающих скрытых приводных механизмов локальной войны.

Третьи ссылаются на обстоятельства и непонимание взаимодействующих министров… Но весьма сложно вообще понять стратегию всех силовых министерств в Чечне. Почему объединённой группой войск руководил, например, заместитель командующего округом генерал-лейтенант Пуликовский, а в качестве помощников при нём находились командующий внутренними войсками генерал-полковник Шкирко, заместитель директора ФСБ генерал-полковник Беспалов, первый заместитель министра внутренних дел генерал-полковник Голубец?..

Как в таком титулованном окружении младший по званию и должности мог осуществлять оперативное руководство войсками, когда ему каждый шаг нужно было согласовывать с высоким начальством, мягко говоря, убеждая каждого в целесообразности тех или иных действий? А ведомственная разобщённость?

Так, не единожды случалось, что части российской армии вели кровопролитные бои, а подразделения внутренних войск их не поддерживали огнём. Оказывается, у подчинённых генерал-полковника Шкирко патроны были наперечёт (по два магазина на «брата»), а пополнять боезапас «вэвэшникам» приходилось в арсеналах Министерства обороны за весьма немалые деньги… А их, как известно, ни у тех, ни у других в достатке никогда не было. Кто виноват?.. Никто не виноват, во всяком случае, из силовиков. А в итоге получался замкнутый круг безответственности и преступной бездеятельности, приводившей к непомерным потерям личного состава и боевой техники.

Если слушать доводы представителей российского политического бомонда о чеченских событиях, то голова кругом пойдёт от «плюрализма» взаимоисключающих толкований и предложений. «Каждый мнил себя стратегом, видя бой со стороны», но никто не сделал ни одного серьёзного шага, чтобы разрешить проблему кардинальным образом, зато каждый припасал «чеченские аргументы» для «токования» с думской и иных трибун.

Безусловно, за два года боевых действий в Чеченской Республике случалось немало и успешных операций по взятию федеральными силами укрепрайонов сепаратистов, оттеснению боевиков в горные районы на линию Ведено – Шали. Многого стоит одно только таинственное устранение Дудаева и «работа» спецназа по Салману Радуеву. Заслуживает внимания и инициатива казаков по добровольному формированию батальона имени генерала Ермолова. Но командование федеральной группировки после первых же боев с участием казаков сделало вывод, что в политических играх они непригодны (слишком лезут на рожон и не внимают распоряжениям «пятой колонны»). Казаков быстро перебросили охранять грозненский аэропорт.

Однако никакие отдельные удачи не могут расцветить общий грязный фон бессмысленной бойни, устроенной закулисными дельцами, имевшими доступ к уху президента России.

Операция «по наведению конституционного порядка» изначально была обречена на провал, провалом началась в декабре 94-го и провалом окончилась в августе 96-го. Кто мог без содрогания смотреть кадры из фильма А. Невзорова о Чечне?.. А это лишь цветочки по сравнению с реальным месивом из стали и человеческих тел после танковой атаки на Грозный накануне Нового 1995 года. Во что превратилась колонна 245-го мотострелкового полка в Шатойском ущелье 16 апреля 1996 года?.. А что было с защитниками Грозного, когда туда без особых усилий ворвались боевики в августе 96-го?.. Только волонтёры Хаттаба из батальона «Джама-ат», как жертвенным баранам, отрезали головы сотням милиционеров, сотрудников ФСБ и ОМОНа, оставшихся верными завгаевскому режиму и федеральному командованию. Всего в столице Чечни в августовских событиях погибло около пятисот военнослужащих и полторы тысячи были ранены.

Провал силового решения проблемы произошёл задолго до окончания военных действий по ряду причин.

Во-первых, кампания была проиграна стратегически. Её никто глубоко и всесторонне не готовил заранее, ни материально-технически, ни идеологически. Сбор малоавторитетной «потешной» оппозиции и экспресс-обучение добровольцев на базе под Волгоградом не выдерживают никакой критики.

Во-вторых, с первого до последнего дня операция была проиграна информационно… Большинство российских и тем более зарубежных средств массовой информации не поддерживали «федералов», как это всегда случается при отсутствии мотивированной «легенды», объясняющей необходимость применения силы. Правда, непримиримые чеченцы весьма оригинально «отблагодарили» своих заступников в лице Елены Масюк и ряда её зарубежных коллег, но это уже особая тема для разговора.

В-третьих, кампания в Чечне была проиграна политически. Слишком диаметрально противоположными были интересы «партии войны» и «партии мира». Именно они, соревнуясь друг с другом, перетягивали силовой канат: воевать – договариваться, заставляя военных постоянно с раздражением вспоминать армейскую прикольную команду: «Стой там! Иди сюда!»

Иначе никак не понять бывшего Полномочного представителя Президента России в Чеченской Республике О. Н. Лобова, который на просьбу генерала Романова о разрешении нанести бомбовый удар штурмовой авиации по установленному месту совещания чеченских полевых командиров во главе с Дудаевым, ответил: «Отставить… Никаких самолетов! Это приказ!»

Такого же порядка трогательная забота о возвращении в целости и сохранности басаевских потрошителей беременных женщин из Будённовска… Вся Россия с волнением ждала у экранов телевизоров момента расплаты бандитов за злодеяния… Никто не сомневался, что возмездие неотвратимо. Только гадали: когда? Каким способом? С вертолёта? Силами спецназа?

Не дождались, зато обескровленная мятежная Чечня, благодаря слабости, а может быть, силе определённых кругов в Москве, получила не один десяток добровольных продолжателей дела Шамиля Басаева.

А какими волчьими тропами вернулся в Чечню после тяжёлого ранения и лечения в американском госпитале, расположенном в Германии неподалёку от Мюнхена, чеченский террорист Салман Радуев?.. На самолете «Аэрофлота», прилетевшем в «Шереметьево» 9 июля 1996 года. Безопасность зятя Дудаева обеспечивали офицеры российских спецслужб, наверняка не по своей собственной инициативе… Одна из влиятельных закулисных «партий» сделала всё возможное, чтобы реанимировать «террористическое пугало» и с его помощью выдавливать и дальше из российского правительства средства на войну в «дырявый мешок» подшефных ведомств. А то, что непосредственные участники событий ничего из этого мешка не получали даже на зарплату, – факт общеизвестный. Не менее известен и другой факт «трогательной заботы» о военных – за два года боевых действий Северо-Кавказский военный округ, на который легла основная нагрузка по материально-техническому обеспечению операции, не получил ни одной единицы новой боевой техники. Старая техника и вооружение исчерпали свои ресурсы эксплуатации. Артиллеристы не выстреливали, а «выплёвывали» снаряды, очень условно представляя, куда они попадут. Вертолеты стали «летающими гробами», ибо четыре винтокрылые машины разбились просто из-за старости, и в таком же положении находились почти все оставшиеся.

О моральном духе воюющих на такой технике и с таким тыловым обеспечением много говорить не нужно, как и вообще о настроениях «защитников Конституции», и не только рядовых… Общее руководство по обеспечению безопасности граждан, борьбы с преступностью и разоружению незаконных вооруженных формирований на территории Чеченской Республики осуществлял, согласно Указу Президента Российской Федерации, министр внутренних дел А. С. Куликов, так ни разу и не побывавший в районах боевых действий…

Весьма оригинальную лепту в «чеченскую» кампанию внёс первый заместитель министра внутренних дел генерал-полковник П. В. Голубец, назначенный начальником Координационного центра МВД России в Чечне. Несмотря на постоянно поступавшие оперативные донесения о готовящемся боевиками захвате Грозного в начале августа 96-го года, он на утро 6 августа спланировал операцию по проверке паспортного режима в селе Алхан-Юрт, куда были привлечены свыше полутора тысяч человек, снятых с блокпостов в городе… Сотрудники МВД Чеченской Республики были поставлены в весьма интересное положение: за несколько дней до штурма Грозного их вывели за штат для переаттестации. Поэтому нет ничего удивительного, что один из двух полков патрульно-постовой службы МВД ЧР уклонился от боевых действий, а часть личного состава перешла на сторону оппозиции.

Малодушничали в период августовских боев не только чеченские милиционеры. Боевикам сдались подразделения Краснодарского и Ковельского ОМОНа, милицейский батальон города Тольятти, личный состав 34-й отдельной бригады особого назначения в количестве 106 человек… Гарнизон города Грозного в 12 тысяч человек не смог противостоять 4 тысячам боевиков. Это, пожалуй, самый главный показатель боевого духа федеральных войск, духа не воинов, а жертв. Бросать в бой таких солдат – все равно, что гнать стадо на бойню… А их гнали, в очередной раз подставляя армию и милицию в неправедных разборках «закулисников» большой политики.

Таковы реалии той «странной войны», с которыми пришлось разбираться новому секретарю Совета безопасности и полномочному представителю Президента России в Чеченской Республике А. И. Лебедю. Нужно было остановить преступную «мясорубку», найти максимально возможный вариант решения чеченской проблемы с наименьшими потерями для России, не позволить начаться процессу распада её территории на удельные княжества. Но как это сделать, когда слабость центра, беспомощность силовых ведомств стала очевидной всему миру, когда на указания секретаря Совета безопасности о срочном развертывании работ по созданию резервной группировки войск из 15 мобильных бригад в полуторамесячный срок Министерство обороны и МВД Российской Федерации ответили, что срок готовности таких бригад возможен только к исходу 1999 года?!

Лебедь, с присущей ему настойчивостью, искал выход в различных инстанциях, ведя переговоры и с А. Масхадовым, и с руководством Института анализа и управления конфликтами и стабильностью, и с ведущими специалистами международного права Дипломатической Академии МИД России, со всеми заинтересованными министерствами и учреждениями.

Как эффективно остановить кровопролитие, придумали быстро. Создали совместные комендатуры, где за порядком в населённых пунктах стали следить совместно представители федеральных войск и оппозиции. Вчерашние неприятели гораздо быстрее политиков нашли общий язык. Но и политическую формулу для начала процесса мирного урегулирования в Чеченской Республике Александр Иванович тоже ухитрился придумать. Так, в первом пункте «Принципов определения основ взаимоотношений между Россией и Чечнёй», подписанных в Хасавюрте 31 августа 96-го года, записали: «Соглашение об основах взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской Республикой, определяемых в соответствии с общепризнанными принципами и нормами международного права, должно быть достигнуто до 31 декабря 2001 года».

Это означало, что до указанного срока чеченская сторона не муссирует вопрос о статусе Республики, а правительство России ищет дальнейшие средства нормализации взаимоотношений со своим субъектом Федерации.

Таким образом «мавр сделал своё дело» – необходимую передышку для «поправки здоровья» и собирания сил Россия получила. Но въедливый генерал Лебедь вскрыл и причины неудач военной кампании, и виновных ответственных лиц. Появилось в прессе его заявление на эту тему. Запахло большим кремлёвским скандалом. «Мавра» нужно было срочно «уйти»…

И 16 октября 1996 года министр МВД А. С. Куликов на пресс-конференции разгласил сведения, составлявшие государственную тайну по процессу урегулирования кризиса в Чеченской Республике, обвинив А. И. Лебедя в создании резервной группировки войск в целях государственного переворота…

Знакомый почерк спецслужб со сталинских времён – свалить всё с больной головы на здоровую.

12 мая 1997 года, подписывая Договор о мире и принципах взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской Республикой Ичкерия, Б. Н. Ельцин собственноручно вычеркнул из документа пункт о необходимости руководствоваться «хасавюртовскими соглашениями», освободив тем самым чеченскую сторону от обязательств не поднимать вопрос о статусе Республики. Страсти стали накаляться с новой силой. Но при чём здесь Лебедь?

К народному заступнику

(На родине Н. И. Махно)

Ещё в юношеские годы довелось мне услышать от участников Гражданской войны, среди которых были оба моих деда, о вооружённом мятеже в Сальских степях против диктатуры большевиков, поднятом в 1920 году одним из создателей красной кавалерии, сподвижником Б. М. Думенко и С. М. Будённого, командиром бригады Первой Конной армии Григорием Маслаком. Мятежный комбриг объявил себя сторонником Н. И. Махно и, объединив своих конников с отрядом атамана Брова, успешно действовал в течение года в междуречье Дона и Маныча, наводя ужас на представителей новой власти в хуторах и станицах. Его повстанцы останавливали поезда, следовавшие в Астрахань, на какое-то время занимали столицу Калмыкии город Элисту.

В советский период образ Нестора Махно и других народных вожаков, не согласных с политикой центральных властей, изображался только чёрными красками, под стать знамени махновцев, напоминавшему изображением черепа с перекрещенными костями пиратский роджер.

Вполне возможно, что те давние рассказы о Маслаке, Махно и других предводителях народных восстаний на Юге России и Украине вскоре бы и забылись, если бы не некоторые обстоятельства, занозившие мою память. Дело в том, что Григорий Маслак (в некоторых источниках Маслаков) был связан родственными узами с хутором Митрофановкой на Маныче. А из этого хутора родом моя мама, бабушка, прабабушка, и где прадед по материнской линии Антон Дементьевич Рогачёв был председателем сельского совета в начале двадцатых годов. О Григории Маслаке он знал не понаслышке.

Не пожелав принимать участие в карательных операциях против украинских крестьян на родине Махно в декабре 1920 года, Григорий Семёнович (встречается написание отчества Савельевич) Маслак самовольно увёл свою бригаду из украинских степей бывшей Запорожской Сечи на левобережье Дона, в Сальские степи, где он до Первой мировой войны работал объездчиком лошадей на конезаводе Пешванова, впоследствии ставшем известным конезаводом имени С. М. Будённого. Там же в годы Гражданской войны объезжал лошадей мой дед по матери Емельян Яковлевич Яценко. Вот такие хитросплетения судеб получились. И дед, и прадед встречались с Маслаком и его повстанцами. Но их воспоминания весьма разнятся с официальными источниками.

Как рассказывали мои близкие, появившись в Митрофановке, уже объявленный вне закона, Григорий Маслак вовсе не походил на бандита. Он объявил землякам, что не является врагом Советской власти, что одним из первых на Маныче встал на её защиту. И это было правдой, поскольку он принимал самое активное участие в формировании вместе с Думенко и Будённым краснопартизанских отрядов на юге Области войска Донского, чтобы противостоять контрреволюции на Дону и Северном Кавказе. Маслак подчёркивал, что он выступает за истинную народную власть – избранную в каждом хуторе и станице, как это веками было у казаков, а не назначаемую сверху диктатом партии большевиков. Он так же резко высказывал неприятие организованного государством грабежа крестьян продотрядами и кровавого насилия комиссаров и чекистов над бесправным населением.

Разговаривая с моим прадедом, председателем местного совета, участником восстания на броненосце «Потёмкин», комбриг не грозил ему никакими карами, не требовал, как большевики, беспрекословного согласия со своей позицией, а только сокрушённо сетовал:

– Большевики обманули нас посулами свободы и равенства. Никакой народной властью в стране и не пахнет. В Кремле засели инородцы, которые через комиссаров и чекистов своей национальности закабаляют нас, отнимают у народа последний кусок хлеба, семенное зерно, обрекая на голодную смерть. За малейшее неповиновение десятками и сотнями расстреливают без суда, как собак. Уничтожают семьи и родственников своих противников, всех сочувствующих. Разве о такой жизни мы мечтали, поднимая борьбу против богатеев? Страна превратилась в сплошную каторгу, где человек потерял всякую цену. Как жить дальше, как жить?

Чтобы не ставить под удар своих родственников и земляков, Григорий Маслак с повстанцами вскоре покинул хутор Митрофановку и ушёл в Калмыкию. Ничего предосудительного, кроме злоупотребления алкоголем, что, впрочем, было вполне понятным в положении затравленного человека, мои родные не могли сказать о бывшем комбриге.

Став военным журналистом, я вновь вернулся к данной теме. Собирая материал для исторического очерка о другом знаменитом земляке, командире кавалерийского корпуса Борисе Мокеевиче Думенко, тоже объявленном Троцким и его подручниками вне закона и расстрелянном вместе со штабом в Ростове-на-Дону в 1920 году, я глубоко задумался об истинных и дутых героях Гражданской войны. Меня всё больше стали интересовать не «красные маршалы» и их покровители, любой ценой стремившиеся завладеть властью в бывшей империи, а те, кто являлись настоящими выразителями чаяний простого народа, защитниками его прав на свою собственную судьбу на земле предков, и потому обречённые на гонения и смерть узурпаторами власти.

Клеймо «бандит», поставленное по воле троцких, свердловых, дзержинских, смилг и иже с ними, на протяжении десятков лет очерняло таких народных заступников, как Махно, Миронов, Думенко, Антонов, Соловьёв, Маслак, Колесов и многих других противников бесчеловечной политики «кремлёвских мудрецов». В их ряду Нестор Иванович Махно, без всякой ретуши, – самая яркая и колоритная фигура, вовсе не такая, как показана в известных кинофильмах «Александр Пархоменко» и «Хождение по мукам».

В восьмидесятые годы прошлого столетия, после частичной реабилитации ряда бывших повстанцев, я заинтересованно разыскивал и читал различные свидетельства о короткой, но весьма бурной жизни и деятельности Н. И. Махно – статьи в СМИ, беседы с его женой Галиной Андреевной Кузьменко и дочерью Еленой, воспоминания современников, книги С. Н. Семанова, Н. В. Герасименко, П. А. Аршинова. И чем больше читал, тем глубже проникался пониманием его личности и состраданием к его судьбе, к тому, сколько муки и страданий выпало на долю этого человека.

Нестор был пятым ребёнком в бедной крестьянской семье. Отец умер вскоре после его рождения. Мать выбивалась из сил, чтобы хоть как-то прокормить детей и себя. Вопиющая бедность не позволила Нестору получить полноценное образование. После нескольких классов начальной школы мальчик был вынужден батрачить в экономиях немцев-колонистов и местных помещиков, через несколько лет стал чернорабочим на чугунолитейном заводе М. Кернера в Гуляйполе, того самого Кернера, за нападение на которого с требованием денег для голодающих, восемнадцатилетнего Нестора Махно обвинили в бандитизме. В 1910 году его вместе с другими активистами украинской организации анархистов-коммунистов приговорили к смертной казни через повешение.

Но царский режим, в отличие от будущих вождей мировой революции, ещё делал скидки на молодость своих оппонентов и не торопился отправить юных радикалов в мир иной без суда и следствия. Например, активных борцов с самодержавием Иосифа Джугашвили и Якова Свердлова для остуды их пылких душ сослали в Туруханск на нижнем Енисее, а Владимира Ульянова и вовсе отправили на курорт, поскольку Шушенское находится в особой климатической зоне верхнего Енисея (в котловине между горами), там вызревают даже вишни и арбузы.

Махно повезло гораздо меньше, ему заменили «смертный» приговор на пожизненную каторгу и отправили в каторжное отделение Бутырской тюрьмы в Москве. Там, закованный в кандалы, Нестор проходил «курс обучения» в своём главном университете.

По свидетельству анархиста Петра Аршинова, в то время тоже отбывавшего каторгу в «Бутырке», Махно много читал, изучал историю, литературу, математику, прослушал курс политологии от своих старших сокамерников. Несколько раз тюремщики охлаждали его мятежный дух в карцере, в результате чего он заболел туберкулёзом и к моменту освобождения из заключения после февральской революции был уже без одного лёгкого.

Вернулся домой он вполне сложившимся идейным борцом. Давняя ненависть Нестора к социальной несправедливости, неравноправию, произволу властей и толстосумов, приобретённая в тюрьме политическая грамотность, сочетающаяся с умением чётко выражать мысли, ставить задачи и твёрдо добиваться их выполнения, быстро сделали вчерашнего каторжника авторитетным вождём местных крестьян и пролетариев.

Его первые шаги в борьбе за народную власть не отличались той жестокостью, которую старый режим проявил по отношению к нему. Он не уничтожал помещиков и буржуазию, а создавал в бывших поместьях трудовые коммуны с участием бывших хозяев, фабрики и заводы ставил под рабочий контроль, банки заставлял «добровольно» жертвовать на нужды трудового народа. И только немецкая оккупация Украины после подписания большевиками «Брестского мира», реставрация власти помещиков и капиталистов на германских и гетманских штыках, заставила Нестора Махно и его соратников встать на путь вооружённой борьбы с контрреволюцией.

О том, как он помогал Красной Армии изгонять врагов, командуя дивизией и народной армией, довольно подробно описано в названной мной литературе, как и о том, каким образом новая власть «отблагодарила» своего соратника к исходу Гражданской войны. Особенно интересно и достоверно, на мой взгляд, это сделано в историко-художественном исследовании Василия Головачёва «Тачанка с юга». Сегодня, благодаря источникам, не засоренным политическими догмами, каждый думающий человек может составить своё объективное представление о неординарной личности «батьки».

Мне после прочтения новых документов и воспоминаний о Махно и «махновщине» захотелось обязательно побывать на родине Нестора Ивановича, увидеть Гуляйполе и его окрестности своими глазами, почувствовать дух этого места, давшего в XVI веке казачью вольницу – Запорожскую Сечь, а в лихолетье Гражданской войны – непокорную диктаторам всех мастей крестьянскую республику. В 2012 году такая возможность представилась – Запорожский областной центр патриотического воспитания молодёжи пригласил меня на международную конференцию.

В Запорожье живёт мой давний приятель, замечательный поэт Григорий Иванович Лютый. Ныне он руководит областной писательской организацией. В 1984 году мы с Гришей были делегатами 8-го Всесоюзного совещания молодых писателей в Москве, там подружились. Я перевёл на русский язык и опубликовал в различных московских издательствах несколько подборок его стихотворений. Григорий родом из Гуляйполя. Я предполагаю, что сподвижник Нестора Махно Исидор Лютый был для моего друга не просто однофамильцем. Так что сопровождающего для поездки на родину «батьки» я выбрал заранее.

Прилетев среди дня в Запорожье полупустым самолётом авиакомпании «Мотор Сич», сразу же позвонил своему приятелю:

– Гриша, щиро витаю! Я в Запорожье. Еду в гостиницу «Украина»! Привёз книжки с переводами твоих стихов. Мечтаю сегодня попасть в Гуляйполе. Походить стёжками батьки Махно. Сможем съездить?

Мой собрат после приветствия засомневался:

– Пока до готеля доеду, потом часа два добираться до Гуляйполя. Стемнеет уже. Ничего толком не увидишь. Может, в другой день?

А у меня все дни командировки, кроме этого, расписаны по часам. Понимаю здравый смысл в Гришиных размышлениях, но досадую:

– Другого дня не будет. Выступаю на пленарном заседании и в двух секциях. Сам понимаешь, программа жёстко регламентирована! А душа рвётся к батьке. Хоть на пару часов. Да и на такси, наверное, быстрее доберёмся, чем на автобусе? Тебе же не нужно рассказывать, как для поэта важно видеть исторические места своими глазами?

– Добре! – соглашается Лютый. – Чекай, через хвилин 30–40 прииду в готель.

В назначенное время Гриша постучал в дверь моего гостиничного номера. Обнялись по-братски. Вручил ему сборники с переводами, вышедшие ещё в прошлом веке в «Молодой гвардии» и «Московском писателе». И, не теряя драгоценных минут, спустились к администратору гостиницы, заказали такси.

Вскоре к подъезду подкатила приличная иномарка «эконом-класса». Водитель Сергей согласился отвезти нас туда и обратно за вполне умеренную цену, по моим представлениям и в сравнении с московскими тарифами. Мы разместились в машине и взяли курс на Гуляйполе.

Гриша вызвонил кого-то по мобильнику. Из слов «гость», «казак», «поэт» и «музей» понял, что работницу местного краеведческого музея. В распорядок работы музея мы явно не вписывались, и Лютый просил «по-дружески», «в порядке исключения»… В итоге приведённых аргументов абонент согласилась провести нас по залам Махно в нерабочее время и даже обещала созвониться с вдовой внука Карпа Махно (одного из братьев Нестора) и попытаться завести нас к ней в гости.

Я, в общем-то, особо не сомневался, что всё именно так и получится. Душа ведь – субстанция небесная, а она призывала в путь, значит, знала, что поездка не будет напрасной.

За стёклами машины мелькали степные пейзажи Запорожья, очень похожие на мои донские степи, но более всхолмлённые, изрезанные балками и оврагами, с речками, заросшими по берегам камышом и кугой (осокой), деревьями и кустарниками пойменного леса. По степи и вдоль речек виднелись вытоптанные стадами тропы и наезженные местными селянами, рыбаками и охотниками просёлки.

Мне стало понятно, каким образом Махно и его хлопцам удавалось скрытно совершать свои многокилометровые рейды и, внезапно напав на неприятеля, разгромив его или наказав за грехи, так же молниеносно исчезать в степных просторах. Работая с детских лет подпаском и батраком у помещиков и колонистов, Нестор прекрасно изучил окрестности Гуляйполя и прилегающих к нему районов, ориентировался на местности без топографических карт и проводников, подобно степным ястребам, в изобилии обитающим в этих краях. А врагов у бедного крестьянина и каторжанина, избранного в марте 1917 года председателем Гуляйпольского крестьянского союза, преобразованного позже в Совет рабочих и крестьянских депутатов, всегда было в избытке.

В отличие от многих революционных крикунов, Нестор Махно предпочитал обязательно подкреплять слова делами. Так, подписав письмо в Петроград о необходимости чистки Временного правительства от министров-капиталистов, он тут же ввёл рабочий контроль на всех предприятиях Гуляйполя, затем изъял оружие у местных заводчиков и землевладельцев, принял активное участие в национализации помещичьей земли и разделе её между крестьянами. Помещикам Махно предлагал зарабатывать свой хлеб крестьянским трудом на общих условиях.

Григорий Лютый отметил, что с чувством юмора у батьки всё было в порядке, занятия в театральном кружке, который он посещал некоторое время до начала революционной деятельности, не пропали даром. Нестор Иванович любил и умел производить эффект своими словами, действиями и даже экипировкой. Может быть, и одесский юмор его сподвижника Лёвы Задова тоже этому способствовал.

Юмор юмором, но прежде всего Махно зарекомендовал себя талантливым стратегом и организатором. Действия его народной армии были тщательно спланированы, отлично налажено оповещение своих сторонников и дезинформация неприятеля, он поддерживал строгую дисциплину в отрядах, пресекал грабежи местного населения и еврейские погромы. Известно, что Нестор Махно лично расстрелял атамана Григорьева, отряд которого не брезговал разбоями и насилием в Причерноморье. И то, что ему всегда удавалось уйти от преследователей, от всех облав и хитрых уловок, очень убедительно свидетельствует о его аналитическом уме, развитой интуиции и неординарных командирских способностях. Его слову верили, его любили, за ним шли тысячи честных простых тружеников и многие из них своими жизнями спасали его жизнь до последнего дня пребывания батьки на родной земле Украины.

К Гуляйполю мы подъехали уже в сумерках. Но я заметил особую опрятность города, чистоту на улицах, ухоженность хат, садовых деревьев на приусадебных участках, обилие цветов во дворах. Глядя на особое роскошество последних октябрьских цветов, вспомнил строчки из стихотворения Владимира Солоухина: «Имеющий в руках цветы / Дурного совершить не может». А следом подумал: «Солоухин первым из русских писателей в Советском Союзе написал уважительно о «сибирском Махно» – Иване Соловьёве в книге «Солёное озеро» и наоборот – очень негативно о вождях мировой революции в книгах «При свете дня» и «Последняя ступень». На родине Соловьёва и на его могиле в Хакасии мне удалось побывать в конце XX века. Вот и до вотчины Нестора Махно доехал.

Гриша попросил Сергея притормозить возле дома с зелёными металлическими воротами, предложил мне:

– Давай разомнёмся, зайдём за директором музея Любой Геньба. Она прихворнула трохи, но согласилась принять нас. Наша по духу – поэтесса.

Мой спутник попытался открыть щеколду калитки и, не сумев, застучал кулаком в ворота. Громко крикнул:

– Хозяйка, открывай!

Раза три повторив свой стук и призыв и убедившись, что его не слышат, Гриша легко взметнул своё сухопарое тело над воротами и перемахнул их. Уверенно направился к не запертой на замок двери летней кухни. Ну, истый махновец!

Через несколько минут он вышел из кухни с двумя ладными хлопцами, сыновьями хозяйки. Они открыли калитку. Поздоровались со мной за руку, сказали, что мама одевается. Вскоре к нам подошла и Любовь Григорьевна – среднего роста темноглазая женщина в белом вязаном пончо с кистями, с пышной копной светло-каштановых волос. Приветливо улыбнулась во время представления нас друг другу Григорием Лютым.

Без задержек и лишних разговоров сели в машину и тихо поехали по улицам Гуляйполя, останавливаясь возле мест, связанных с деятельностью Махно, – у бывшего чугунолитейного завода, где работал юный Нестор, у здания местной администрации, которая располагается в бывшем штабе народной армии, у памятника батьке в центре города.

Памятник мятежному атаману небольшой, соответствующий его невысокому росту. Присел батька на роздыхе после своих ратных трудов по защите земляков, глядит на всех проходящих мимо внимательным, цепким взором, как будто думку думает: «А не зря ли я за вас здоровье своё и жизнь отдал?» Не сверху смотрит, не с высокого постамента, как самодержцы российские или вожди революции, а с родной земли, которую он так самоотверженно любил, но не нашёл на ней ни счастья, ни мирной крестьянской жизни, ни последнего приюта.

Люба рассказала, что всё большее количество земляков, особенно молодых, чтут Нестора Ивановича. К его памятнику возлагают цветы молодожёны, приходят местные жители с детьми, туристы. В честь батьки проводятся фестивали культуры, спортивные праздники. Правда, некоторые земляки до сих пор не понимают идей анархистов и трактуют их, как при большевиках, извращённо. Считая, что махновцы ратовали не за порядок и твёрдую местную власть, а за вседозволенность и разгульность. Махно быстро бы вразумил таких легкомысленных последователей анархизма.

Возле здания Гуляйпольского музея установлен металлический памятник тачанке, главному средству передвижения махновской армии. Хоть и поётся в известной песне Михаила Рудермана «Эх, тачанка-ростовчанка…», с явным намёком на место рождения этой огненной колесницы Гражданской войны, но Махно эффективнее всех применял их в боевой обстановке, в том числе и против Первой Конной армии С. М. Будённого, когда эту армаду, после неудачного похода в Польшу, повернули на непокорённых большевиками крестьян Юго-Восточной Украины.

Музей краеведческий, в нём много экспонатов из старого быта местных жителей, но дух Махно и его соратников чувствуется сразу же при входе в здание. Кстати, впервые встретил такой факт – под музей отдано здание бывшего банка. Того банка, служащих которого Нестор Иванович вынуждал жертвовать средства на борьбу трудового народа за свои права. В сегодняшней практике гораздо чаще встречаются случаи, когда банки отнимают помещения у музеев. Не мог не порадоваться гуляйпольскому культурному феномену.

Бюст батьки встречает всех посетителей музея на лестничной площадке, как и положено каждому радушному хозяину в своём доме. На витражах – документы двадцатых годов, фотографии участников событий. В центре экспозиции – пулемётная тачанка и чёрное знамя с выразительным девизом: «Смерть всем, кто мешает добыть свободу трудовому народу!». Разве Христос не к тому же призывал: «Я пришёл не мир вам дать, а меч… Древо, не приносящее положительного плода, срубается и ввергается в геенну огненную»?

Люба заботливо водит нас по залам от стенда к стенду. Много экспонатов редких – заграничные семейные снимки Махно с женой и дочкой, переписка матери и дочери из мест заключения и ссылки. Страшные страницы. В 1943 году немцы вывезли Лену Михненко (настоящая фамилия Н. И. Махно) из Франции, где она родилась и выросла, на работу в Германию. Её мать Галина Андреевна Кузьменко поехала вслед за дочерью сама, у неё никого больше не осталось из родных. Отца расстреляли красные ещё в 1919 году. Мать умерла от голода на Украине в 1933 году. Пройдя через рабство в Германии, жена и дочь Махно встречали советских воинов в Берлине как освободителей. У Лены даже случился роман с русским офицером. Но оперативники СМЕРШ припомнили им, чьи они родственницы. В результате мать получила 8 лет лагерей, дочь – 5 лет ссылки в Казахстан. Униженные, растоптанные судьбы. Их переписку невозможно читать без комка в горле. А у меня ещё одна горькая мысль мелькает в голове: «Елена Нестеровна и Галина Андреевна после освобождения из колонии и ссылки поселились в Джамбуле. Я в 1970-м году тоже жил в посёлке Курдай Джамбульской области, бывал в областном центре не один раз, уезжал оттуда поступать в Алма-Атинское высшее общевойсковое командное училище, и подумать даже не мог, что жестокие ветры истории могли занести сюда самых близких людей батьки Махно». Неисповедимы пути Господни!

Есть в музее и книги, написанные Нестором Махно во Франции, где он доживал в болезнях и крайней нужде свои последние годы и умер в 1934 году в больнице для бедных. Я пытался найти его книги в Москве, но безрезультатно. «Свободная» пресса не торопится предавать огласке правду о народной повстанческой армии, о её жертвенной борьбе за идеалы свободы. А я уверен, что у книг Махно нашлось бы много заинтересованных читателей. Дело прибыльное для издателей, да вот только идеи пламенного Нестора идут вразрез с новым мировым порядком и реставрацией капитализма в странах бывшего СССР.

Быстро летит время. Не заметил, как больше часа провели в музее. Ходил бы ещё и ещё, вглядываясь в лица руководителей народного сопротивления, читая приказы и воззвания Махно, телеграммы Фрунзе Ленину о разработке плана уничтожения махновской армии, как только она поможет разбить войска Врангеля в Крыму и попадёт в западню за Перекопом. Иезуитская политика – чужими руками завоевать победу, а потом уничтожить победителей и воспользоваться их завоеваниями в свою пользу! Но не зря существует народная поговорка «Бог шельму метит!» И создатель братоубийственного плана, и его кремлёвский вдохновитель долго не прожили после воплощения этой злодейской задумки… а батьку Махно ни они, ни их последователи так и не смогли угробить. Есть в этом какая-то высшая справедливость.

Прошу нашего водителя Сергея, который всё время экскурсии был вместе с нами, сделать несколько снимков на память у тачанки со знаменем махновцев, у бюста атамана. Обмениваемся с Любой своими книгами и покидаем музей, чтобы заехать хоть на четверть часа в дом Карпа Махно, к Л. Ф. Плясовице.

Любовь Фёдоровна не ложилась спать, поджидала нас в белёной хате. И вновь в глаза бросилось обилие цветов во дворе. А посреди цветочного островка сидел, как и на городской площади, задумчивый Нестор Махно – точная копия первого памятника.

Дом не перестраивался с момента возведения, типичная украинская саманная хата, белённая мелом снаружи и внутри, даже с мазаными глиняными полами в прихожей. Простая скромная обстановка – тканые дорожки на полу, панцирные металлические кровати послевоенного времени, плюшевые прикроватные коврики с незамысловатыми рисунками, иконы Спасителя и Богородицы в красном углу, множество черно-белых фотографий на стенах… Виктора Ивановича Яланского (внука Карпа Ивановича) с супругой, родителей, родни и, конечно, Нестора Ивановича в период его кипучей боевой деятельности, календарь с ликом батьки и пачки писем из разных уголков планеты.

Любовь Фёдоровна показала книгу отзывов посетителей, которые побывали в её доме. Сердечные, искренние слова, идущие от души, с благодарностью за сохранение памяти о народном герое и его соратниках, выражение глубокого уважения к попытке Нестора Махно построить на родной земле систему истинного народовластия, выражение надежды, что мечта его, возможно, осуществится когда-то в будущем, когда человечество научится жить по божьим заповедям, как братья, а не антагонистические классы.

Мы тепло распрощались с хозяйкой дома и нашим замечательным гидом, когда над Гуляйполем сгустилась непроглядная тьма, усыпанная только высоко в небесах дрожащими огоньками звёзд, будто миллионы душ наших предков смотрели на нас из другого мира. На обратном пути говорили мало. Наверно, не столько ночь была тому виной, сколько мысли, переполнявшие наши души. А ещё я был очень благодарен Грише за то, что наша поездка к народному заступнику состоялась.

Генерал Вейсман – Ахилл в стане русского воинства

Потомок ливонских рыцарей генерал-майор Отто Адольф Вейсман (барон фон Вейсенштейн), соратник и друг А. В. Суворова, при жизни получил неофициальный почётный титул «Ахилл русской армии». Такое звание иностранцу непросто было заслужить среди русских офицеров и солдат екатерининской эпохи. Если учесть, что через службу в армии в те времена проходили все дворяне, а у солдат это была пожизненная обязанность, и дилетантов среди них не было, то подобная оценка личных качеств полководца очень о многом говорит, как и известное высказывание Суворова о гибели товарища: «Вейсмана не стало – я остался один».

Знаменитый русский поэт Гаврила Романович Державин написал в оде «Водопад» об этом герое так:

Вкруг Измаила ветр шумит,

И слышен стон, – что турок мнит?

Дрожит, – и во очах сокрытых

Ещё ему штыки блестят,

Где сорок тысяч вдруг убитых

Вкруг гроба Вейсмана лежат.

Что же это была за личность, о которой с восхищением отзывались и простые солдаты, и великие люди Российской Империи? Чем данный генерал заслужил такую честь?

Отто Адольф Вейсман (фон Вейсенштейн), встречается написание фамилии Вайсман, в русской армии его называли Отто Ивановичем, родился 20 декабря 1726 года в дворянской семье в Лифляндии – бывшей вотчине немецких рыцарей-крестоносцев, ставшей частью России. Ныне эта область находится на границе Латвии и Эстонии. В русскую армию вступил рядовым 12 октября 1744 года. До 1749 года состоял в нижних чинах. А затем, видимо, за усердную службу и неординарные способности, произведён в офицеры – подпоручики. В январе 1752 года он уже капитан.

Подробных описаний его службы того периода нет, но известно, что перед началом Семилетней войны его посылали с разведывательной миссией в Пруссию. А такое задание требует большого личного мужества, недюжинных аналитических способностей, памятливости, умения общаться с разными людьми, добывая нужную информацию, острой реакции при принятии решений. К этому перечню достоинств необходимо добавить ещё верность присяге, ибо воевать Отто Вейсману пришлось против бывших сродников. И делал он это весьма решительно, не прячась за спины солдат. В ходе боевых действий против войск Фридриха II Вейсман был дважды ранен в сражениях при Гросс-Егерсдорфе и Цорндорфе. К окончанию войны в 1763 году он получил высший офицерский чин – полковника.

В России началась эпоха Екатерины II, которой предстояло немало потрудиться на государственной ниве, чтобы получить в будущем право именоваться Великой. Для великих дел ей очень были нужны великие исполнители её грандиозных планов. Одним из таковых и стал полковник Вейсман, вступивший в 1768 году в командование Белозерским пехотным полком, с которым принял участие в войне с польскими конфедератами. Именно ему довелось открыть первую страницу истории Екатерининской войны с Турцией. В погоне за одним из отрядов конфедератов солдаты Вейсмана перешли турецкую границу и сожгли Балту, укрывшую неприятеля. (По другой версии это сделали запорожцы, поддерживавшие русских). Турция, подстрекаемая своими европейскими союзниками, нашла внешний повод для объявления войны России. Именно в этой войне Вейсман проявит замечательный полководческий дар и заслужит почётное звание «Русского Ахилла», то есть бесстрашного и удачливого воителя.

В начале Русско-Турецкой войны полк Вейсмана вошёл в состав 1-й армии, которой командовал генерал-аншеф А. М. Голицын. В 1769 году армия осаждала крепость Хотин. Вейсман дважды водил свой полк в ночные штыковые атаки на крепостные укрепления. Следует отметить, что штыковые атаки требуют особого солдатского мужества и умения от воинов. Не зря славный соратник Вейсмана А. В. Суворов говорил своим солдатам: «Пуля – дура, а штык – молодец!». Вполне резонно считать, что его боевой товарищ думал так же. Что подтверждается всем его дальнейшим боевым опытом. К тому же османы больше всего боялись быть зарезанными, ибо верили, что такие воины Аллаха не попадут в рай.

За особые боевые заслуги 1 января 1770 года полковник Вейсман был пожалован чином генерал-майора и назначен командиром бригады. Новый командующий русской армией генерал-аншеф Пётр Александрович Румянцев ввёл данную бригаду для усиления в авангард, под руководством генерала Баура. Авангард сыграл значительную роль в июльской битве на реке Ларге в нынешней Молдавии, где армия Румянцева разбила объединённые силы турецкой пехоты и татарской конницы во главе с ханом Каплан-Гиреем. Были захвачены 33 орудия и лагерь неприятеля. Вклад генерала Вейсмана в эту битву был оценён орденом св. Георгия 3-й степени.

Неудача при Ларге не остановила воинственные намерения великого визиря Иваз-заде Халил-паши. Он собрал до 150 тысяч воинов в районе крепости Исакчи и решил переправиться на левый берег Дуная и атаковать малочисленную, к тому же с плохо налаженным тыловым обеспечением, русскую армию. Пятикратное превосходство в численности войска, большое количество артиллерии (140 пушек), угроза крымчаков русским тылам и их готовность поддержать наступление турок настроили визиря и командный состав его армии на решительные действия. 21 августа 1770 года он запланировал атаковать русский полевой лагерь в районе реки Кагул.

Но Румянцев упредил визиря и в час ночи 21 августа двинул свои войска на неприятеля. Фактор внезапности, решительность командования, боевая слаженность русских подразделений, меткость стрельбы артиллеристов, взаимовыручка решили исход этого сражения. Как ни пытался великий визирь остановить бегущих с поля боя воинов, самыми жестокими мерами, вплоть до казни, – битва была проиграна. Авангардный отряд Баура и бригада генерала Вейсмана вновь помогли главнокомандующему русской армией одержать блестящую победу, как принято говорить, не числом, а умением. Турки бежали за Дунай, а крымские татары ретировались в свои степи. За сражение при Кагуле генерал Вейсман был награждён орденом св. Александра Невского. Видимо, итог этой битвы сподвиг храброго генерала взять за правило считать врагов не до боя, а после него.

Но война была ещё далека от успешного завершения. На правой стороне Дуная и вглубь Балкан турки имели мощную систему крепостей, где сосредоточили большое количество войск, вооружения, запасов продовольствия. В их распоряжении была многочисленная речная флотилия. На бывших вассальных территориях они имели немало осведомителей и были хорошо информированы о дислокации русских частей и подразделений, их количестве, тыловом обеспечении. Русская армия, базировавшаяся в Румынии, значительно уступала османам по количеству войск и по надёжности и качеству их тылового обеспечения. С речными судами тоже были большие проблемы. Но русской армии необходимо было во что бы то ни стало связать инициативу осман, не позволить им подготовить и провести наступательные операции на своём берегу. А для этого требовалось постоянно тревожить противника диверсионными рейдами, разрушать его опорные пункты, коммуникации, тылы, собирать разведывательную информацию о дислокации и передислокации войск.

С этими задачами блестяще справился генерал Вейсман. Он неоднократно с небольшим отрядом гренадёр, гусар, казаков и артиллеристов переправлялся на турецкую сторону и наносил превосходящему противнику весьма ощутимый урон.

Первый подобный рейд он осуществил уже осенью 1770 года, захватив укрепления крепости Исакчи и заставив гарнизон в панике бежать из неё. Успешно проведённая разведка боем, как принято квалифицировать подобные операции сегодня, показала уязвимость турецкой оборонительной системы, слабость воинского духа осман, плохую выучку солдат, прежде всего артиллеристов, неспособность кавалеристов успешно атаковать пехотные каре противника, ведущего залповый огонь. В эти слабые места Вейсман и его последователи будут систематически наносить чувствительные удары врагу.

Весь 1771 год над дунайским театром военных действий будет перекатываться громкое эхо победных операций отряда генерала Вейсмана против турок. В феврале он стремительно захватывает турецкую крепость Журжа на левом берегу Дуная. В марте предпринимает поход к крепости Тульча с пятитысячным гарнизоном и 29 пушками, взяв с собой только 720 гренадёр и 30 артиллеристов без орудий, будучи уверенным, что пушки они отберут у осман. И не ошибся. Его подчинённый капитан Вишняков с 90 гренадёрами стремительным броском выбил турок с их первой батареи. Генерал Озеров, заместитель Вейсмана, с группой гренадёр овладел второй батареей. Основной отряд во главе с генералом Вейсманом начал выбивать турок из крепости. Её защитники дрогнули и начали отход к крепости Бабадаг, в которой находился великий визирь с главными силами. Тульча была взята. Противник потерял убитыми более 500 человек. В отряде Вейсмана погибли 18 и были ранены 78 человек. Не дожидаясь прихода войск великого визиря из Бабадага, Вейсман благополучно вернулся в свой лагерь.

14 апреля генерал Вейсман вновь осуществляет десантную операцию на турецкий лагерь возле крепости Исакча. На этот раз он берёт с собой 200 мушкетёров, 1400 гренадёр, 40 артиллеристов и 2 пушки. Совершая обходные манёвры двумя колоннами, отряд успешно сбил охранные заставы и батареи противника, отразил конные контратаки осман их же пушками, заставил неприятеля частью отступить, частью запереться в городском замке. Десантники Вейсмана уничтожили турецкие склады, суда и понтоны, захватили 170 пушек 60 судов, лишив противника стратегических запасов и плавательных средств для переправы войск, и вернулись в Измаил с невиданными до сего дня трофеями.

В июне отряд Вейсмана опять совершил поход на осиное гнездо турок в Тульче. Чтобы обезопасить операцию и не допустить подхода подкрепления к османам по Дунаю, Вейсман предложил расположить на острове, лежащем против Тульчи, артиллерийскую батарею и не давать прохода неприятельским судам. В назначенное время десантирования батарея должна была открыть огонь по противнику. Но в ночь с 18 на 19 июня пошёл сильный дождь с ветром, десантники вымокли до нитки, промочили заряды, к месту высадки добрались с опозданием в несколько часов.

Казалось бы, операция пошла по незапланированному сценарию и по всем правилам военной науки её нужно было отменить, чтобы напрасно не жертвовать людьми. Но «Ахиллу» негоже пасовать перед земными трудностями. И генерал Вейсман ведёт своих богатырей к намеченной цели. Им пытается воспрепятствовать огнём турецкая флотилия из 11 судов. Однако авангард отряда во главе с капитан-поручиком Луниным и батальон гренадёр на запорожских «чайках» загоняют их в камыши. Затем лунинцы берут турецкую батарею на берегу. Из крепости бросается в атаку конница противника, но её отбивают с позиций занятой батареи. Высадив основной отряд на берег, Вейсман снова разбивает его на две колонны, чтобы обойти город и крепость с берега и с материка. Одну возглавляет сам, другую ведёт его испытанный заместитель генерал Озеров. По пути отбивают кавалерийские наскоки, поражают неприятельские суда, штурмуют ретраншементы. В штыковую! Порох намок еще ночью. И таки берут город за исключением замка.

Несколько раз турки предпринимали конные и пешие контратаки, но каждый раз откатывались вспять. Солдаты Вейсмана даже преследовали их по нескольку километров. Перемазанные в грязи с ног до головы, они ещё больше устрашали противника, хотя сил для боя уже почти не оставалось. Отбив очередную атаку, гренадёры валились на сырую землю, чтобы хоть немного передохнуть и восстановить силы. В этом рейде вместе с солдатами Вейсмана участвовали и запорожцы. Они особенно рьяно набрасывались на своих извечных врагов и едва не попали в окружение, врубаясь в ряды противника. Гренадёры сомкнули строй с запорожцами и перекололи окруживших их турок.

Великий визирь из района Бабадага послал на помощь гарнизону Тульчи отборный кавалерийский отряд в 4000 всадников и передал коменданту крепости указание: если он не отобьёт город, то поплатится за это головой. Но к вечеру дождь прекратился, порох высох, и десантники Вейсмана встретили подкрепление неприятеля прицельным ружейным и артиллерийским огнём, чем быстро погасили наступательный пыл осман. Турки потеряли под Тульчей до 2 тысяч убитыми и утонувшими. Потери отряда Вейсмана составили 67 человек. Десантники погрузили на суда захваченные пушки, сожгли неприятельские плавательные средства, которые невозможно было забрать с собой, и благополучно вернулись в Измаил.

В октябре генерал Вейсман провёл такой сокрушительный рейд по османским опорным пунктам, что не оставил великому визирю никаких надежд на возможность перехода к активным наступательным действиям. Главнокомандующий П. А. Румянцев поставил задачу генералу Вейсману отвлечь внимание турок от действий отряда генерала Эссена. На этот раз десант был весьма внушительным. В его состав вошли 7 батальонов гренадер и мушкетёров, 1 батальон егерей, 5 эскадронов гусар и 3 сотни донских казаков. С собою взяли по 10 больших и малых пушек, заряды к ним. Вместе с Вейсманом в поход отправились генералы Озеров и Энгельгард.

Утром 19 октября флотилия отчалила от измаильской пристани. На остров против Тульчи заранее отправили кавалерию и артиллерийские повозки. Впереди следовал батальон егерей под командованием майора Мекноба. Они стремительно высадились в устье реки Сомов и штыковой атакой заняли береговую батарею турок, обеспечив беспрепятственную высадку основных сил. Как всегда, Вейсман, разделил отряд на 2 колонны, распределил артиллерию, выслал вперёд боевой авангард. Около тысячи турецких кавалеристов пытались атаковать колонну генерала Озерова, но были отбиты артиллерийскими залпами. Обе колонны русских воинов стремительно приближались к Тульче. Со стен крепости по ним вели ружейный и пушечный огонь. Но чем ближе русские подходили к укреплениям, тем более слабел огонь, пока не стих вовсе. Комендант крепости Джафир-паша, помня прошлые визиты отряда Вейсмана, решил не искушать судьбу и отдал команду на отход войск к Бабадагу. Только конные отряды турок пытались сдерживать ряды десантников, но были быстро отогнаны гусарами и казаками. В полдень Вейсман расположил свою пехоту в крепости, а кавалеристов послал преследовать отступающего врага.

Однако изгнание 2,5 тысяч воинов гарнизона Тульчи не удовлетворило боевой пыл «русского Ахилла», и он решил продолжить рейд до Бабадага и нанести удар по 20-тысячному отряду великого визиря. Дав 3-часовой отдых солдатам, уничтожив военные склады и укрепления, отправив на суда захваченные пушки и бочки с порохом, Вейсман ночью двинул свой отряд на Бабадаг. Такого броска противник не ожидал от русских. Турки не выставили боевое охранение даже в узком проходе в горах, где легко было задержать десантников на значительное время. Только небольшой отряд неприятельской кавалерии встретился отряду Вейсмана на пути, и тот тут же пустился наутёк, атакованный гусарами и казаками. В стане великого визиря началась паника. Из 20 тысяч воинов задержать в укреплениях удалось не больше 8 тысяч. Наступающих русских встретили огнём из 100 турецких орудий. Им ответили полевые пушки артиллеристов Вейсмана. Да так красноречиво, что вскоре турецкие орудия смолкли и началось массовое бегство из лагеря. Вейсман с пехотой занял укрепления турецких батарей, часть кавалерии послал преследовать противника и вести наблюдение за ним, а другую часть во главе с полковником Кличко отправил занять город Бабадаг. Виктория была полнейшая. И опять Вейсман не остановился на достигнутом. Он повёл отряд к Исакче, а потом вновь завернул к Тульче, чтобы османы надолго потеряли покой и уверенность в возможности вести войну с русскими. На этот раз он переправил в русский стан не только многочисленные трофеи, но и около 16 тысяч местных жителей, пожелавших уйти от турецкой тирании. Самое удивительное, что в этом походе полководец потерял убитыми только 20 своих воинов. Итогом баталий генерала Вейсмана в 1771 году стало награждение орденом Св. Георгия 2-й степени и назначение командиром дивизии.

Целый год после этих событий османы не помышляли об активных военных действиях, а вели бесплодные переговоры о мире. В 1773 году боевые операции возобновились. В конце мая дивизии Вейсмана была поставлена задача переправиться через Дунай у Измаила, пройти рейдом по правому берегу до Гуробала (в 30 верстах от Силистрии) и прикрыть переправу основных сил армии Румянцева. Вейсман прекрасно справился с поставленной задачей, силами дивизии, укреплённой 2,5 тысячами казаков, разбил у Карасу 8-тысячный отряд турок и через Гирсово направился к Гуробалу. Атаковал там 10-тысячный корпус Османа-паши, выбил его с занимаемых позиций и обеспечил беспрепятственную переправу русской армии через Дунай. Однако после этого получил распоряжение Румянцева сдать командование дивизией старшему по чину генерал-поручику Ступишину и возглавить авангард армии.

12 июня главнокомандующий приказал дивизии Ступишина выступить к Силистрии двумя колоннами во главе с Вейсманом и Потёмкиным. Осман-паша с 20-тысячным войском занял оборону в 5 верстах ниже крепости. Своей конницей он атаковал авангард русской армии. Вейсман выстроил свои батальоны в каре, отразил атаку, а подоспевшая кавалерия Потёмкина отбросила неприятеля. Передовые силы армии Румянцева приблизились к стенам крепости, в которую её комендант Хасан-паша отказался пускать разбитые отряды Османа-паши, сделав исключение только для раненого турецкого полководца. Он заявил, что ему не нужны в крепости трусы. Отступающие предприняли ещё одну слабую попытку атаковать русских, но были развеяны кавалеристами уже окончательно. Вскоре к Силистрии подошла вся русская армия. Защитники крепости отвергли предложение о сдаче и намеревались оказать упорное сопротивление. Вокруг крепости на господствующих высотах было обустроено несколько оборонительных редутов, которые мешали русским войскам начать бомбардировку крепости, особенно докучал Нагорный редут с южной стороны. Румянцев распорядился занять окопы редута. Атака была предпринята утром 18 июня силами отрядов Вейсмана, Потёмкина, Игельстрома и запорожцев. Но выбить неприятеля удалось только подчинённым Вейсмана, который распорядился обойти укрепление с тыла. Отряд находился в занятом редуте весь день, пока не поступила команда Румянцева покинуть окопы в связи с выдвижением к Силистрии 20-тысячного корпуса Нумана-паши из Шумлы. Румянцев поручил Вейсману задержать войско, идущее на помощь гарнизону крепости. Командующий предупредил боевого генерала, что в составе отряда Нумана-паши находятся опытные бойцы, в том числе тысяча ялынкалыджи, которые поклялись драться с неверными только на саблях. Румянцев решил не рисковать армией и отвести её за Дунай. А остановить сильного противника под силу только бывалым воинам Вейсмана.

Генерал Вейсман, не мешкая, 21 июня повёл свой 5-тысячный отряд (10 батальонов пехоты и 5 полков кавалерии) в район Кючук-Кайнарджи, чтобы перехватить корпус Нумана-паши. Переночевали в поле в нескольких верстах от лагеря противника, а утром Вейсман повел солдат вперёд по теснине между холмами, при выходе из неё перестроил подразделения в боевой порядок. В авангарде, двигавшемся справа, шёл Кабардинский пехотный полк, казачий и егерский полки, два гренадёрских батальона. Командовал авангардом полковник Кличко. Вейсман шёл с главными силами в центре. А слева передвигалась кавалерия.

Нуман-паша со своим корпусом занял господствующую высоту вблизи селения Кючук-Кайнарджи, на которой турки успели вырыть множество окопов. Проход к укреплениям блокировала лёгкая кавалерия – спаги. Авангард Кличко первым открыл огонь по коннице. В её рядах произошло некоторое замешательство. Но после ответного огня турецкой артиллерии спаги ринулись в атаку. Авангард стал отстреливаться от них.

Вейсман направил своих пехотинцев на артиллерийские позиции противника, главную ударную силу осман. Атаковали бегом, чтобы у неприятеля не было возможности вести эффективный огонь на поражение. Неожиданно с артиллерийских позиций навстречу русским ринулся отряд янычар и ялынкалыджи. Турок было в три раза больше, чем солдат Вейсмана. Один из янычар прорубился саблей до генерала Вейсмана и выстрелил в него из пистолета. Пуля попала в сердце отважного полководца.

– Не говорите людям, – произнёс он, падая на болгарскую землю.

Турки издали ликующий рёв. Но гренадёры не позволили им долго ликовать. Два солдата подхватили генерала на руки и двинулись с ним вперёд. Их обогнали разгневанные боевые соратники, штыками круша осман. Полковник Кличко, разделавшись со спаги, решительно повёл авангард на штурм лагеря. Противник был выбит с артиллерийских и других позиций. Кавалерия русских бросилась преследовать бегущих в разные стороны турок. Пленных на этот раз не брали.

В сражении под Кючук-Кайнарджой турки потеряли убитыми до 5 тысяч воинов. Русские – 15 человек, но среди них и своего прославленного «Ахилла». Его тело было забальзамировано в крепости Измаил и отправлено для захоронения в Лифляндию на мызу Сербен, подаренную отважному генералу императрицей Екатериной II вместе с баронским титулом. Так что знаменитый Державин ошибся о месте захоронения полководца, но он не ошибся в главном – в оценке значительного ратного вклада генерала Вейсмана барона фон Вейсенштейна в победу в 1-й Екатерининской войне с Османской империей и приближение долгожданного освобождения болгарского народа от турецкого ига.

Иса

Случается, что сама жизнь дарит писателю такой полноценный сюжет, что ни выдумывать, ни додумывать его нет никакой необходимости. Сам по себе он и драматичен, и многопланов. И непредсказуем. Все в нем обнажено и обострено до такой степени зримо и психологически болезненно, что излишнее украшательство и словоплетение может только испортить общее впечатление. Таковы и эти события, свидетелем и участником которых я стал волей случая, а может быть, и иной волей, непостижимой для меня самого.

***

Это воскресенье я собирался провести дома. Отоспаться. Позаниматься с дочкой, посекретничать с ней, разузнать сокровенные девчоночьи тайны – какой всячиной-непустячиной занята душа, что за великие интересы магнитом влекут ее из дома на улицу по вечерам. Выведать про подружек, а может, и дружков сердечных. Много чего в головенке у подростков роится… В колготне повседневных служебных дел, командировочных завихрений, депутатских и других общественных забот почти не оставалось времени на собственную дочь, разве что в отпуске, который мы всегда проводили вместе.

Кажется, что вот совсем недавно, держась за мой палец, чтобы не остаться одной, она засыпала, подкатившись под бок, или, несмотря на материнский запрет, скреблась ко мне в комнату с заговорщицким шепотом: «Ну це писись? Писи, писи, я мисять не буду…» И вот выросла, больше под материнской опекой, в полудевицу со своими проблемами и сложностями.

В эти дни жена наметила поехать в ведомственный профилакторий отдохнуть от дочери, а заодно и от меня. А я оставался на родительской вахте. И не больно возражал. Пасха завтра, Светлое Христово Воскресенье. Сходим в церковь. Погуляем по весенним солнечным улицам в Солнцево. Посидим за праздничным столом. Пошепчемся. С такими благими намерениями и заснул.

Утром долго нежился в постели, жмурясь от яркого, казалось, весь мир залившего небесного света. Дочка из своей комнаты пришлепала, пристроилась под бок. Вместе смотрели на усердное приготовление жены, как она распаренное лицо оштукатуривала. Маску накладывала. Чего перед баней с бассейном прихорашиваться? Видно, натура женская такая: если – на люди, хоть на похороны, все равно перья начистить, хвост распушить… Думал об этом незлобно, как-то и не очень озабоченно думал. У нас давно так повелось, что мои компании не устраивали жену, а ее окружение – меня. Вот и жили под общей крышей каждый по своему разумению, не принуждая друг друга к единым увлечениям, радостям и привычкам.

Поднял меня из постели назойливый междугородный звонок. Телефон буквально захлебывался трелью, чуть ли не подпрыгивая на коридорной тумбочке.

– И в воскресенье покоя нет. Ну что за жизнь?! – возмутилась жена, лихорадочно пришлепывая на щеки и лоб какое-то белое сусло.

Я тоже без особого удовольствия поднял трубку:

– Слушаю.

– Москва? Телефон номер… – затараторил голос телефонистки. – Вас вызывает Карабулак. Говорите.

«Чего ради из Чечено-Ингушетии колотятся? Поздравить, что ли, с праздником решили?» – успел подумать, прежде чем услышал голос абонента.

– Валерий Анатольевич, здравствуйте. Это вас писарь Сунженского отдела Терского казачества беспокоит, Иванов Дмитрий Викторович. У нас беда случилась. Только что убили атамана Александра Ильича Подколзина.

– Как убили? – невольно вырвалось у меня. Скорее не вопрос, а недоуменное восклицание. Кровь плеснула жаром в голову, растеклась по всему телу, делая его безвольным и расслабленным. – Убили Сашу Подколзина?

– Да, – продолжал писарь, – возвращался с кладбища с женой… И его какой-то ингуш двумя ножевыми ударами… в сердце… наповал.

– Что случилось? – недовольно спросила жена, услышав обрывок моей фразы.

– Сашу Подколзина убили в Чечено-Ингушетии, – машинально ответил ей, погружаясь в какой-то затормаживающий слова и действия наркоз, забыв, что на противоположном конце телефонного провода со мной говорит человек. – Он был у нас с группой терцев, которых я водил на прием в Верховный Совет России.

– Валерий Анатольевич, Валерий Ана тольевич, вы слышите меня? – беспокоится голос в трубке.

– Слышу.

– Сообщите атаману Союза казаков Мартынову, в органы сообщите. Нужно срочно что-то делать. Нельзя такое преступление оставлять безнаказанным. Нужно казаков поднимать…

– Когда похороны?

– Во вторник.

– Ваши телефоны?

– …

– Я перезвоню. До свиданья.

Я положил трубку на телефонный аппарат и стоял несколько минут около него как замороженный, не в силах сдвинуться с места, что-то говорить, предпринимать. Перед моими глазами стоял образ погибшего товарища – богатырского сложения здоровяка, энергичного генератора идей и действий сунженских казаков. Еще совсем недавно он устраивал народные гуляния в поселке, с песнями, танцами, пирогами, разносолами. Приглашал за столы соседей-ингушей, чтобы они приобщились к казачьей культуре, ощутили добрый настрой людей, не держали камень за пазухой. А за пазухой прятали даже не камень…

«Саша, Саша, сколько раз тебе угрожали, предлагали подобру-поздорову уехать из этой, волей бездарных правителей ставшей немирной, автономной республики? А ты не хотел предавать могилы предков, их кровью и потом политую и, может, потому такую милую сунженскую землю…»

– И что ты собираешься делать? – выцепляет меня из глубокого погружения в беспокойные думы жена.

– Пока не знаю. Скорее всего, придется собирать правление Союза казаков. Намечать какие-то меры…

– Ну вот, как всегда. Ни выходных, ни проходных. Казаки, казаки, казаки… Вы как дети дурные заигрались. С вас сначала смеялись, а теперь убивать стали. Надоело… У всех мужья как мужья, о семье думают, о куске хлеба в дом. А ты? То над книжками чахнешь, то летишь весь мир спасать, наплевав на самых близких – на меня, на дочку… Да ты же больной, понимаешь? Ненормальный, понимаешь? Тебе лечиться надо, а не мчаться куда попало… Ты же обещал, ты же говорил, что останешься хоть в это воскресенье дома, без своих дурацких правлений, кругов, сходов… Ты же с дочкой собирался побыть…

Между нами начинает метаться и лаять Джери – годовалый серебристый пуделек. Он всегда так реагирует на раздражение хозяев, пытается загасить возникающий конфликт.

– Обстоятельства изменились, понимаешь? Кто мог подумать, что такое произойдет? Все планы летят к черту… Ты же должна это учитывать? – оправдываюсь я, где-то чувствуя свою невольную вину, что не могу сдержать данное слово.

– И не надейся. У меня твои казаки вот где! – жена резко чиркает ребром ладони под белой плямбой вместо лица, на которой выделяются только горящие гневом темные глаза и нервно дергающийся яркий рот.

Когда-то ее глаза излучали другой свет – теплый, ласковый, добрый. Свет любви, обожания, преданности. Где, когда, на каком повороте судьбы потухли они, выстыли и были разожжены иным, сатанинским огнем? Наверное, во время моих длинных и частых отъездов то к новому месту службы, то в бесконечные командировки? А я и не заметил этих перемен. И теперь пожинаю плоды своего невнимания, своей отстраненности…

С тюрбаном полотенца на голове, в длинном махровом халате, она была похожа на злобного факира или безликого джинна. Но у меня нет ни сил, ни желания усмирять ее эмоции. Обрубаю истеричный монолог резким окриком:

– Не поедешь ни на какие развлечения, останешься дома с дочкой!

Как выстрел, хлопает дверь за стремительно выметнувшимся из квартиры халатом… «Пошла по соседкам, кости мне перемывать. Ну, пусть в другом месте пар выпустит. Глядишь, спесь быстрее пройдет».

Джери дрожит и, жалобно поскуливая, забивается под стул в коридоре.

Звоню своему помощнику Виктору Павловичу Безруких, прошу вызвать всех членов правления, сообщить информацию об убийстве в Карабулаке дежурным офицерам МВД и КГБ. Достаю из платяного шкафа форму и начинаю одеваться.

Рядом нерешительно переминается дочка:

– Пап, ты уезжаешь?

– Да, доча. Убили моего товарища. Нужно собрать людей и деньги, чтобы похоронить атамана, как полагается казакам.

– А как же я?

– Ты останешься с мамой. Я надеюсь, что она примет здравое решение. Профилакторий никуда не денется.

Я действительно надеялся, что так все и будет. Что у моей жены, с которой не один пуд соли съеден, в том числе и со слезами о преждевременно рожденных и умерших детях, хватит душевной силы, чтобы побороть соблазн приятельской вечеринки или иного свидания и, если не разделить свалившуюся на меня беду и заботу, то хотя бы посопереживать, понять остроту ситуации.

В это время возвращается «джинн» и раздраженно цедит сквозь зубы:

– У всех свои дела, понимаешь?! Никто не согласился. Понимаешь, ты?

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Никак не вникну в суть сказанного. Какой-то злобный поток слов, среди которого тонет невыразительная мысль. Случалось, что и раньше мы не понимали друг друга. Каждый слышал свое, не пытаясь воспринять другого более-менее спокойно, а не на волне эмоций. Но на этот раз я не хотел скандала. Большое горе сдерживало мелкое недоразумение, не давало разгореться ссоре из-за, в сущности, пустяка. И поэтому как можно спокойней я говорю:

– Поясни, что ты хотела сказать?

– Хотела сказать, – резко выкрикивает маска, – что мне наплевать на твои проблемы, как ты плюешь на мои! И я уеду… Аню, в конце концов, могу взять с собой, но кто останется с Джериком?!

Меня будто пронзили электрошоком. В глазах потемнело и загудело в голове: «Какой Джерик? Убили Подколзина. Национал-экстремисты убили… А она… ни капли жалости…» Я задохнулся от негодования. Внутри все вздыбилось и заклокотало. Слова пропали. С побелевших губ слетели одни бессвязные обрывки:

– Да ты… да ты же… не женщина… – руки сами собой метнулись к воротнику халата. – Бездушная амеба… Да я с тобой… ни дня больше…

– Папа, не надо! Папа, отпусти ее! – закричала и заплакала дочка, пытаясь оторвать мои руки, вдавившие с неистовой силой махровый халат с телесами в обшивку двери.

Джери носился по коридору с захлебывающимся лаем и выпрыгивал на дверь чуть ли не на уровне наших плеч.

Слезы дочери, невыносимый лай собаки вернули меня из минутного помрачения сознания. Поспешно и даже гадливо отдернул руки от человека, с которым прожил почти два десятка лет. Место ярости в душе пугающе быстро заняло небывалое доселе безразличие. Как будто передо мной никого не стало… только мираж… обманчивая пустота. В обвалившейся ватной тишине, нарушаемой только всхлипами и поскуливаниями, молча притворил за собой входную дверь.

***

– Да как же он проявил такую беспечность – пошел на кладбище без казаков? – сокрушался Мартынов, нервно теребя широкий твердый подбородок и вопрошая меня пристальным взглядом небольших калмыковатых глаз. – Ведь подметные письма с угрозами получал… По окнам стреляли… Сам говорил, что убьют, и так сплоховал?!

– Всего не предусмотришь. Знал бы, где упасть…

– Да, это уж точно: кому быть повешенным, тот не утонет. Но жалко Ильича, такого крепкого атамана потеряли… Помнишь, как он на круге?..

– Конечно, помню. За ночь все противоречия уладил. Проголосовали за тебя почти единогласно.

Мы разговаривали с атаманом в больничном коридоре. На фоне белых известковых стен ярким сине-голубым пятном выделялся спортивный костюм Александра Гавриловича, а лицо его, обычно смуглое, как у большинства южан, было болезненно-сероватым – открылась старая язва желудка. Все нервы виноваты. Вот и еще одна недобрая весть.

– Деньги Держиев найдет на дорогу и семье… Возьми Наумова, еще кого надо. Разберись в обстановке, постарайся встретиться с руководством республики… Что они, слепые там?! Или политика такая – сгонять народ с обжитых мест? Мы здесь молебен закажем, соберем экстренный Совет атаманов, в Кремль будем стучаться… Эх, Ильич, Ильич…

– Все, что нужно, сделаю. Похороним. Семье поможем. Но боюсь, что начнется массовый исход казаков… Нет у них реальной защиты. Местная власть молча потакает националистам.

– Да, да. Не дали нам времени, чтобы законодательную базу под казачество подвести и отстаивать его законные права на собственные территории. Вот и Подколзин нас ругал за медлительность. Но нашей-то вины в этом нет. Не слышат казаков ни в Кремле, ни в Верховном Совете. У всех народов есть права, а у нас – только обязанности, – атаман раздражался, и лицо его исказила болезненная гримаса – припекло изнутри.

– Успокойся. Чего зря нервничать? Этим беде не поможешь. Как-нибудь общими усилиями выкарабкаемся. Приеду в Грозный, встречусь с атаманом Галкиным, другими нашими людьми, обстановка прояснится. По ней и будем действовать. Подавлю на Завгаева, чтобы шевелился… Ну, Гаврилыч, извини, на правление нужно спешить и в дорогу собираться.

– Поезжай, поезжай. Мне тоже на прием лекарств пора. Проклятая болячка, не дает покоя. – Атаман прошел со мной до выхода из отделения и некрепко пожал руку. – До скорого…

– Выздоравливай. Некогда хворать.

***

Переночевав в опустевшей квартире (жена с дочерью все-таки уехали в профилакторий, а Джери, видимо, сплавили кому-то из соседей), я наскоро перекусил дежурной яичницей с кофе, собрал в дипломат нехитрые командировочные принадлежности. Поскитавшись несколько минут без цели из угла в угол непросторной, но очень светлой (все окна выходили на юг) двухкомнатной квартиры, присел перед дорогой за письменный стол.

За этим обычным ширпотребовским столом из древесно-стружечной плиты, обклеенной текстурной бумагой и покрытой лаком, я написал не один десяток стихотворений и поэтических переводов. Он был молчаливым свидетелем моих частых бессонных бдений в поисках слов, образов, рифм; свидетелем дружеских разговоров о смысле жизни и творчества, не всегда светлых и оптимистичных. Здесь же писались исторические очерки и статьи о казачестве, сошли с кончика школьной шариковой авторучки вовсе не характерные для поэта декларативные слова устава и программы Московского землячества казаков и Союза казаков России, всевозможные заявления, обращения, воззвания… Это был мой рабочий станок, мой верный напарник, неказистый и скромный, как трудяга-мул.

Такими же грубоватыми, не претендующими на эстетическую изысканность, были и отечественные книжные полки, в шахматном порядке расположенные на стене, позади стола, и плотно заставленные и заложенные поэтическими сборниками, литературоведческими, мемуарными и историческими книгами. Среди разномастных переплетов и обложек выделялось несколько собраний сочинений: Лермонтова, Лескова, Бунина, Достоевского, Шолохова, Байрона, Есенина, три первых тома из обещанного «Молодой гвардией» четырехтомника Астафьева… Больше любителям книжных корешков не на чем было остановить свой оценивающе-испытующий взгляд, ну разве что на более-менее однообразно обмундированных томиках «Библиотеки поэта», да и то – разносерийных и разнопартийных… Остальное представляло метеоритный разброс русской и мировой классики, писательских дневников, трудов непопулярных историков, в основном в ксерокопиях. Я собирал эти книги много лет во всех местах, где довелось служить или бывать в командировках. Собирал не по поветрию моды просвещенных обывателей, а по наитию души, согласно сложившимся убеждениям и вкусам, испытывая постоянный ненасытный голод на острую мысль, широкий кругозор, опьяняющее воздействие точного и к месту поставленного слова. Было в моей библиотеке и немало книг, подаренных современными маститыми и начинающими писателями, – от солидных двухтомников «избранного» до тощеньких, будто недоношенных, брошюрок моих однокашников по Литинституту и случайно встреченных в окололитературных тусовках собратьев. Среди них тулились и пять моих, тоже не весьма опухших от бессонных мыслей, сборников. На первой от письменного стола, почетной полке стояла затрепанная, с пожелтевшими, а местами и вырванными, видимо, на самокрутки или по другой народной надобности страницами книга Нового завета, изданная в 1909 году, рядом с ней – «Голубиная книга», «Жития святых», сборник древних российских стихотворений Кирши Данилова, «Хождение за три моря» Афанасия Никитина, «Слово о полку Игореве» в переводах разных авторов, сборники текстов первых русских летописей, «Поэтические воззрения славян на природу», сборники воинского и казачьего фольклора, «Русские народные пословицы и поговорки», переводы китайских, индийских, древнегреческих, римских, персидских, таджикских, испанских, немецких поэтов античности, Средневековья, восемнадцатого и девятнадцатого веков… «Разнокалиберный мусорок, – как выразилась однажды моя жена, – за него, в случае чего, и ломаного гроша не дадут». Сама она из всего стихотворного спектра признавала лишь эротичного Видьяпати да кое-что из Бернса, подчеркивая тем самым некоторую близость к поэтическому миру и собственные пристрастия. Для меня же весь этот «неходовой книжный отстой» был моим миром, в котором я знал место каждой книги не только на полке, но и в своей душе, и сообразно этим знаниям открывал тот или иной том и исцелялся от мерзостей и несовершенства нашей окаянной жизни.

Это были мои самые верные и самые мудрые друзья. И они одни провожали меня в дорогу. С ними одними я прощался, сидя на стуле возле письменного стола, с тяжелым сердцем, переполненным горькими мыслями о крушении утлого семейного ковчега.

***

В суетном и неугомонном муравейнике аэропорта «Внуково» наша малочисленная казачья группа собралась возле места упаковки багажа. Большой хвост тянуть за собой не было смысла. Основные «силы поддержки» должны были прибыть на автобусах и личных автомобилях из Краснодарского края, Ростовской области, Ставрополья, Калмыкии, Осетии, Дагестана, Кабардино-Балкарии. Из центра со мной летели только те, кто мог реально пригодиться для переговоров и анализа обстановки: походной атаман – военный переводчик, работавший за границей, могучий, под метр девяносто ростом, потомок донских казаков подполковник Владимир Наумов; потомственный терец из Грозного, первый кошевой атаман Союза казаков – Владимир Овчаров; для прикрытия со спины – мастер рукопашного боя Сергей Сосновский.

Володя Овчаров, смуглокожий стройный красавец, ростом тоже Бог не обидел, с тонкими чертами лица, очень напоминающими кавказский тип, с темными, слегка вьющимися волосами, стоял в центре нашего небольшого полукруга и инструктировал впервые летевших на Северный Кавказ собратьев:

– Им (национальным властям) сразу и твердо нужно заявить нашу позицию – в Чечено-Ингушетии начался геноцид против русских. Мы требуем немедленных мер и будем информировать Кремль! Иную, более дипломатичную постановку проблемы они сочтут за нашу слабость. Поверьте мне…

Несколько недель назад, побывав в Грозном и Карабулаке у Подколзина, он «загрузился под самую крышу» информацией о беспределе, творимом против русского населения, и теперь, пользуясь свободным временем ожидания регистрации на рейс, перекачивал услышанное и увиденное в нас:

– В клуб русским путь заказан – в лучшем случае изобьют, а могут и подрезать. Женщин и девчонок на улице хватают и – в машину… Менты свои, все покрывают. В школах постоянные оскорбления, драки. Информация или не доходит в Москву, или ее в корзину выбрасывают…

– Перестроились до полной импотенции, – вставил Наумов. – Театр абсурда: и хотели бы что-то сделать, да не могут. Старую систему управления и контроля ослабили, народ законопослушный бросили без поводырей. А укрепились только те, кто и раньше был организован – бандиты, шпана. Они и ментуру под себя подминают. Попробуй покомандуй из Москвы таким гибридом.

– Казакам бы дали оружие и полномочия, как раньше, – горячится Овчаров, – быстро бы навели порядок. На Кавказе только с силой считаются. Если не уважают, то боятся.

– Наверное, и кремлевские мудрецы тоже боятся гнева народа, а вооруженного народа тем более, – обронил Сергей Сосновский – высоколобый, сухой, жилистый, с интеллигентской щеточкой усов над верхней губой, больше похожий на интеллектуала, нежели на рукопашника. Но, как говорится, внешность бывает обманчива…

Я тоже вставил свое «лыко в строку»:

– Сегодня вызывали на беседу в КГБ к помощнику Крючкова и в МВД к Громову…

– А чего же молчал, партизан? – оживился Наумов. – Инструктировали, поди, как раньше перед выездом «за бугор».

– Инструктировали: «уточните… разберитесь… не возбуждайте местный народ… продемонстрируйте организованность, а не истерию… положение серьезное, не нужно усложнять…»

– Сплошные сопли, – резюмировал Наумов. – Сами ушами прохлопали, а нам – разберитесь. Молодцы…

– Чужими руками жар загребать… – буркнул Сосновский.

– Когда корабль терпит бедствие, дыры чем попало затыкают. В данном случае – нами.

– Ну, спасибо, Анатольевич, успокоил, – невесело усмехнулся Овчаров. – Мы, значит, и спасатели, и пожарники, и стражи порядка, и затычки во все дыры…

Я слушал разговор рассеянно, то улавливал его суть, то вновь погружался в свои проблемы, машинально поддакивая, чтобы не показаться безразличным к общей беседе. Но как бы ни был далеко «в себе» – все же почувствовал направленный на меня взгляд из толпы пассажиров. Поднял голову и увидел медленно идущую прямо на меня Наташу – мою юную коллегу из Воениздата. Мы были знакомы почти два года. Встречались на презентациях, фуршетах. Наташа была среди моих восьми помощников во время выборов в Верховный Совет России. Успела хлебнуть неприятностей от политических оппонентов.

Разухабистые юноши с богемными патлами выводили ее из перехода станции метро «Сокол», где она распространяла листовки с моей предвыборной программой, советовали поберечь высокие стройные ножки, которые «придется переломать», если она вернется… И тем самым помогли девятнадцатилетней студентке журфака МГУ окончательно избавиться от демократических иллюзий. И когда я в составе оргкомитета готовил проведение съезда казаков, она привела для работы с регистрационными документами еще двух подруг. Удивительно сознательный, мудрый не по возрасту человечек. Я относился к ней с покровительственной нежностью.

И вот вижу ее глаза. Ничего другого в тот момент не разглядел, не запомнил. Даже – во что была одета. Только глаза… большие, темно-карие, немного восточные, блестящие, мученические… И столько в них всего, что слова, самые выразительные и теплые, поблекнут и стушуются.

Мои попутчики, увидев Наталью, заулыбались – успели познакомиться на учредительном круге – многие казаки тогда усы распушили вокруг симпатичных регистраторш. Здороваются, удивляются:

– Ты как здесь оказалась?

Она в ответ улыбнулась. На приветствия ответила. А сама так смотрит на меня, что все невольно замолчали и расступились. Подошла вплотную, что-то ищет пальцами в нагрудном кармашке. А глаза блестят, переливаются влажно, трепещут огоньками и калейдоскопом чувств, о которых она ни словом, ни намеком не обмолвилась до этого дня. Достает икону малюсенькую, складную молитву – «Божьи помочи». Протягивает:

– Возьми… Она всегда со мной… Вернешься – отдашь. Только, пожалуйста, позвони сразу… как только оттуда… Я буду волноваться…

И все. И пошла назад, поспешно растворяясь в толпе, будто застеснялась своего поступка. А я с дурацким, обалдевшим видом стоял под смешливыми взглядами друзей и держал в ладони маленький клочок цветной бумаги, обдавший меня невиданным теплом. Господи, какую силу ты дал женщине! Какую власть над нами – мужчинами! В один день, – да что день? – в один час, в одно мгновенье может заморозить душу, превратить в бесчувственный лед и вновь разжечь огнем жизни.

***

Грозный встретил весной. Если в Подмосковье только разгулялась межсезонная распутица, в лесах и оврагах еще напоминал о зиме свалявшийся, серый от копоти, снежный наст, то здесь солнце уже потрудилось на славу – прогнало ознобную мокрядь, подсушило землю на равнине и в предгорьях. И на поднявшейся опаре отмерзшей земли, среди жухлых и свалявшихся косм и будыльев прошлогодней травы, уже настырно пробивалась к свету и теплу молодая зеленая поросль. Пахло степью с ее горько-медвяными ароматами, настоянными на сотнях видов полыни.

Внизу у трапа стояли несколько человек в гражданской одежде, но с явной военной выправкой. Мы с Наумовым сразу признали в них собратьев по службе Отечеству.

– Полковник Кочубей, – представился старший из встречавших.

– По фамилии и породе видно, что казак, – не спросил, а больше резюмировал я, протягивая руку для приветствия и называя себя.

– Дед был казак. Отец – сын казачий. А я – хвост собачий.

Все дружно заулыбались. И знакомство произошло без долгого «обнюхивания».

За несколько лет работы по возрождению казачества я сделал для себя отрадное открытие. В каждом министерстве и ведомстве среди руководителей обязательно сыщется свой – казачьего роду-племени, не забывший зова крови и заветов предков, несмотря на семидесятилетнюю поголовную «стрижку» казачества под корень, а в силовых ведомствах таких – каждый четвертый, если не третий. И здесь нам тоже повезло… Игорь Кочубей, один из руководителей республиканского Комитета государственной безопасности, оказался из казаков. Это облегчало нашу миссию, но не его. Он и такие, как он, по сути, были сданы Москвой в заложники вместе с русским населением на всех национальных окраинах еще формально существовавшего СССР.

– Есть ли какие-то выводы у следствия по делу об убийстве Подколзина? – спросил я Кочубея, как только сели в машину и направились в город.

– Официальная версия, распространенная в газетах, – бытовая драка. Об этом вам сегодня и в Доме правительства скажут, прежде всего – глава МВД. Но у нас иное мнение – убийство на национальной почве, достаточно хорошо подготовленное. Убийца – бывший студент, отчисленный из института из-за психического расстройства. Исключительно удобное оружие для преступления… Какой спрос с психа?

– Изощренно прячут концы в воду.

– Да, действуют продуманно. Помимо людей с неустойчивой психикой привлекают малолеток, с которых тоже много не взыщешь… Наркоманов, уголовников – те постоянно рискуют. Сеть таких экстремистов постоянно растет. Подколзин – далеко не главная их цель. Скорее всего, убийство атамана – разведка боем перед гораздо более серьезной заварухой.

– Неужели ничего нельзя сделать, чтобы предотвратить новые преступления?

– Нет поддержки из Москвы, нет усиления, нет единой государственной программы противодействия националистическому разгулу. Мы давно сделались из проводников полупроводниками – от нас сигналы уходят наверх, а оттуда – молчание. Варимся в собственном соку, принимаем посильные меры на своем уровне, удаляем, как сказали бы медики, метастазы. Но они-то не причина, а следствие страшной болезни всего общества. Для ее лечения нужны иные средства и иной масштаб. Прежде всего – решимость и воля союзного руководства… А на эту тему нам говорить не положено.

– Мы за вас скажем, – поспешил я заверить собеседника. – Скажем о творящемся бардаке. И властям, и народу… Сколько можно терпеть беспредел подонков и бездействие слуг народа? Мы уже не раз делали резкие заявления в прессе на эту тему…

– Слышали. Кое-что и до наших палестин доходило, – поддишканил Кочубей моему токованию и приземлил пафосный взлет отрезвляющей фразой: – Был бы толк!

***

Поле стола для заседаний было пустынным, без каких-либо отвлекающих предметов в виде пепельницы или дежурных бутылок с минеральной водой и стаканов… Чистое поле – ристалище для рыцарских турниров. В центре стола громоздилась тучная фигура хозяина кабинета и республики Доку Гапуровича Завгаева – крепкого, еще не надорвавшегося весом власти, с хитроватыми восточными глазами управленца, воспитанного в старых традициях партийного лицедейства. Он и сидящий слева министр внутренних дел Чечено-Ингушетии неплохо владели мимикой и встретили нас со скорбными минами на лицах. Относительно отрешенным от «игры» оставался только наш новый знакомый Игорь Кочубей – правая рука «хозяина».

– Большое несчастье постигло нашу республику. Погиб Александр Ильич Подколзин, депутат Карабулакского поселкового Совета, человек известный далеко за пределами своего района. Жаль, очень жаль… Спасибо, что приехали разделить наше горе, – начал запев беседы чиновный солист. – Кто бы мог подумать, что незначительная уличная перебранка закончится такой трагедией?

– Как это произошло? – нарушил я многозначительную паузу.

– Глупо… нелепо произошло…

– Разрешите мне доложить товарищам? – повернулся к «хозяину» главный милиционер. И удостоился согласительного кивка головой: «Да, да. Пожалуйста». – Тут такое дело… Не все можно для прессы рассказывать. Понимаете? – заговорщицки подался над столом в нашу сторону министр. – Чего не бывает по пьянке? На Пасху, по православной традиции, ходил Подколзин на кладбище – могилы убрать, умерших помянуть. Выпил лишку, видимо? Не очень контролировал свое поведение… Возвращаясь домой, захотел «отлить». Ну и обмочил забор одному из жителей поселка. Тот обиделся. Начал ругаться… Дошло до потасовки и поножовщины… Спасти атамана не удалось. Умер по дороге в больницу. Такая нелепость…

На лице говорившего явно отпечатались досада и сожаление. Так что и мы невольно сокрушились. И только глаза Кочубея – спокойные, не пронятые душещипательными словами главного стража порядка республики, вывели меня из минутного замешательства:

– А на чей счет списать угрозы физической расправы, приходившие Подколзину накануне убийства?

– Ну какие угрозы? – с еще большей горечью протянул министр, и глубокая складка досады и иронии скривила левую сторону его рта. – Больше слухов, чем реальных угроз. Где доказательства, факты?.. А слова к делу не пришьешь.

– Разве мало случаев избиений, изнасилований, запугивания русских жителей? У вас что, не регистрируют их в отделениях милиции? Мы в Союзе казаков получили сотни жалоб на противоправные действия национальных экстремистов против русских…

– Не нужно перемещать уголовщину на национальную почву, – парировал министр. – Мы регистрируем все преступления и национальности преступников. Поверьте – русских среди нарушителей Уголовного кодекса не меньше, чем чеченцев, ингушей и других народностей, проживающих в республике. Пьянство, знаете ли, главная среда правонарушений, а по этой части с русскими мало кто сравнится.

– Да, это так, – согласился Завгаев. – По пьянке чего только не сделает человек? И отца родного убьет… Национальность здесь ни при чем.

Скорбные маски постепенно истаивали у наших собеседников, выявляя несколько иные лица – более жесткие, решительные в своих намерениях отстаивать честь и добрую репутацию вверенной им территории от порочащих ее заявлений заезжих политических школяров. «Коренник» и левая «пристяжная» явно соединяли и напрягали свои усилия, чтобы вывезти воз переговоров на нужную им дорогу.

– Про национальных экстремистов вы явно перегнули, – упрекнул меня «хозяин». – Русские в республике занимают второе место после чеченцев… Много смешанных браков. За века совместной жизни перероднились, сватами стали, кунаками… Я вот женат на терской казачке, так наших детей к какой национальности отнести?.. Нет, с такими выражениями осторожней нужно быть… Людей обидеть легко. Одним необдуманным словом. Национальная политика – дело щепетильное, здесь главный принцип, как у врачей, – не навреди… Так что, молодые люди, у меня убедительная просьба к вам: не разносите нелепых слухов, тщательно проверяйте полученную информацию и не спешите с выводами. Мы здесь одной семьей живем, свои проблемы, какой бы ни были сложности, стараемся решать, не обременяя Политбюро и союзное руководство. И пока получается. Не без ошибок и упущений, конечно. Но на общесоюзном фоне выглядим достаточно неплохо.

– У нас нет намерений сгущать краски и беспочвенно обвинять вас в перекосах национальной политики, – попытался я остановить «партийный отчет» Завгаева. – Но мы получаем письма и устные заявления из всех союзных и автономных республик, на территории которых исторически расселились казаки. Ни из одной, кроме вашей, нет такого количества жалоб и призывов принять экстренные меры. Это иная статистика и выглядит она тревожно…

– Есть и у нас карабахские рикошеты, – выступил на подмогу главе Чечено-Ингушетии молчавший до сей поры Кочубей. – Но это явление не местного масштаба, а общесоюзного. И нужны комплексные меры: политические, экономические… прежде всего, силовые тоже, чтобы сдержать неблагоприятные тенденции.

– Мы говорили об этом с Михаилом Сергеевичем Горбачевым и с Александром Николаевичем Яковлевым… Они в курсе… Совместное решение будет найдено, – подхватил мысль Кочубея Доку Гапурович. – Но очень важно не нагнетать обстановку, не разжигать недовольство людей, их недоверие и ненависть к власти, не бросить их во взаимную вражду. Вот от чего мы вас предостерегаем.

– Мы хотим того же, но не пустыми увещеваниями и призывами, а конкретными мерами по пресечению преступлений, по защите законопослушных граждан. – Я почувствовал, что нужно ставить точку в затянувшемся разговоре. Позиция Завгаева и милицейского начальника была ясна до изжоги – «не выносить сор из избы», чтобы не впасть в немилость Кремля. Они мертвой хваткой держались за власть и боялись не реальной угрозы, готовой смести их с пригретых мест, а мнимой. Поэтому, отбросив все дипломатические тонкости, я резко вернул присутствующих к цели нашего приезда: – Убийца Подколзина найден или нет? Какое наказание его ожидает?

– Личность нам известна. Принимаем меры к розыску и задержанию, – ответил министр. – Наказание определит суд. Но в любом случае преступление не останется без строгого наказания. Так и передайте родственникам и близким погибшего. Впрочем, я тоже буду на похоронах завтра и сам скажу об этом… А вы – по своим инстанциям в Москве. Только еще раз прошу – не сгущайте…

***

Черные мундиры и черкески кубанцев, серые и белые черкески терцев и ставропольцев, шинели и казакины донцов пестрой колыхающейся лентой растянулись по улицам Карабулака. В такт траурной музыке, неспешно ступая по весенней, не везде еще затвердевшей сунженской земле, казаки с затаенной болью, молча несли на плечах гроб с телом многими любимого атамана. Все русское население поселка, кто мог дойти до кладбища, присоединялось к шествию. Немощные старушки, доковыляв, опираясь на бадики, до калиток своего подворья и перекрестившись сами, осеняли крестным знамением покойника и его сопровождающих.

Горе было большим, всеобъемлющим, заставляющим и некоторых иноверцев, особенно стариков и детей, хотя бы остановиться и проводить процессию не злорадным, а внимательным, сожалеющим взором. Но были и иные взгляды, безразлично-холодные, не чувствующие чужой боли и горя; презрительные; стреляюще-зыркающие из-под сдвинутых бровей…

Особенно много недоброжелательных глаз невидимыми стрелами нацелились на процессию возле дома убийцы. Там, возле наглухо закрытых ворот, кучковались, стоя и сидя на корточках, мужчины и парни, приготовившиеся защищать дом и его обитателей от кровной мести. Они крепко усвоили законы гор. Только мы их забыли… И не по своей воле или вине. Когда были здесь кордонные казачьи станицы, то их не шибко просвещенным и грамотным обитателям не требовалась помощь ни жандармов, ни армии. Своими силами и умом управлялись со всеми проблемами. Советская власть связала строителей и защитников России по рукам и ногам, сама решая, кого защищать, а кого карать… Вот и дорешалась до полной обезлички своих сторонников и противников, полной управленческой импотенции, когда все начинает трещать по швам и валиться с пылью и кровью: идеология, экономика, сельское хозяйство, наука, культура, духовные ценности, общественные связи, добрососедство, само понятие человечности…

И черт бы с ней, с властью, с системой. Любые теории революций и контрреволюций, как показала история, придумываются для прикрытия корыстных вожделений тех или иных властолюбцев и их компаньонов. Но при этом выползает из всех щелей тупоголовая мерзость, желающая в смутное время, а значит, безнаказанно поживиться за чужой счет, прежде всего ближайших соседей иной нации и веры, а то и своей же, но иного тейпа, джуса, рода, иных убеждений. И страдают прежде всего самые достойные называться людьми, не звери, не подонки, а имеющие сознание, совесть, понятия о добре и зле, не желающие убивать, насиловать, грабить, унижать, растаптывать себе подобных.

Когда официальная власть не способна защитить этих людей и вывести из-под удара, сама народная среда выделяет своих Данко, Махно, Соловьевых…

К сожалению, истинные народные заступники и вожди всегда обречены – их ненавидит не только мерзость, но и слабая власть, усматривающая в сильных и бескорыстных неформальных лидерах потрясателей поднебесных устоев и кастовой избранности.

Изначально был обречен на безвременную гибель и вставший во главе Сунженского казачества атаман Подколзин. Он смог в короткий срок сплотить земляков, организовать сопротивление беззаконию, привлечь общественное мнение к проблеме геноцида русских в Чечено-Ингушетии и на Северном Кавказе, ударив в депутатские колокола Верховного Совета. И тем самым мешал, сильно мешал: одним – «резать жертвенных баранов», другим – «стричь»…

Первое слово на траурном митинге было предоставлено главному милиционеру республики. Я стоял рядом и мысленно предвосхищал эту речь, почти наверняка зная, что он скажет собравшимся на кладбище родным и друзьям погибшего. И милицейский чиновник не обманул моих ожиданий.

– Дорогие родные и близкие покойного, – начал министр с нейтральной традиционной фразы, – нелепая случайность вырвала из наших рядов замечательного человека, депутата Карабулакского поселкового Совета…

Дальше шла закамуфлированная под слова соболезнования политика сокрытия истинных мотивов преступления. Ни слова об атаманском поприще, о московских мытарствах Подколзина по кабинетам депутатов и чиновников исполнительной власти, призванных защищать интересы народа. Ни слова о тех проблемах, о которых криком кричал во всех инстанциях Александр Ильич, и за что его заставили замолчать навсегда.

– Я обещаю, – продолжал фарисествовать министр, – что преступник будет найден и наказан по всей строгости закона. Спи спокойно, дорогой товарищ. Пусть щедрая земля Чечено-Ингушетии будет тебе пухом.

Дальше предстояло говорить мне, и нужно было, не нагнетая страсти, как просило руководство республики, дать понять истерзанным горем родственникам и соратникам погибшего, что мы – правление Союза казаков – видим проблему во всем трагедийном объеме и постараемся, насколько хватит наших сил и возможностей, помочь им. Я не обдумывал речи заранее. Ориентировался по обстановке. И только у Господа мысленно просил нужных слов…

– Дорогие братья и сестры! – исторгло перехваченное спазмом горло. – Сегодня на Сунженской земле, облагороженной и возделанной трудом многих поколений ваших предков, непоправимое горе – бандитской рукой убит один из лучших сыновей и защитников Сунжи…

«Господи, как беден язык, как не хватает простых, неформальных слов, чтобы выразить все скопившиеся в душе чувства. Утешить, поддержать, обнадежить людей».

– Александра Ильича Подколзина знали и уважали не только в Чечено-Ингушетии. На Дону, Кубани, Ставрополье, Тереке, в Москве – везде, куда приводили его проблемы и беды родной земли. Он не боялся стучаться в сановные двери, не боялся угроз бандитского отребья. Боялся только одного: что не будут услышаны и восприняты ваши просьбы и чаяния… И даже фактом своей гибели продолжает взывать об этом… Тебя услышали, дорогой Александр Ильич. Сегодня по всем храмам на казачьих землях и в Москве проходят панихиды по тебе. На днях соберется на экстренное заседание совместно с представителями законодательной и исполнительной власти страны Большой совет атаманов Союза казаков. Мы будем обсуждать проблемы, поднятые тобой, и принимать меры к их решению. Недавно изготовлена партия крестов «За возрождение казачества». Первым, еще до трагедии, центральное правление наградило тебя. Мы не успели вручить. Мне поручено выполнить эту миссию посмертно… – прикалываю на лацкан пиджака белый крест на трехцветной ленте российского флага с изображением в центре знака Георгия-Победоносца, поражающего копьем змея. Крещусь на погребальную иконку в сведенных на груди руках покойного. Целую его в холодный широкий лоб. – Прости, брат, что не уберегли. Да упокоит Господь тебя в царствии своем. Моли Бога о нас, помогай с небесными ратниками отстаивать праведников на земле. Зло будет наказано. Ибо не в силе Бог, но в правде!

Были и другие речи… Был дробный ружейный салют. Хмурое небо в низких клочковатых тучах, будто склоненных чьей-то невидимой рукой к изгороди кладбища, до самого зева свежевырытой могилы, разорвал надсадный и тоскливый гудок маневренного тепловоза. И полетели на крышку гроба, как отзвуки выстрелов, комья сырой сунженской глины, навсегда скрывая от заплаканных глаз жены, родственников, друзей и единомышленников могучего человека, который первым встал на пути всероссийской трагедии, названной впоследствии «Чеченской войной», и первым пал в неравном бою.

***

За воротами кладбища участников похорон поджидали автобусы и автомобили. Казаки деловито и заботливо рассаживали в них вначале стариков и женщин, а уж потом, подымив папиросками и затерев окурки подошвами сапог, забирались на подножки сами. Все-таки не вымерло еще по хуторам и станицам многовековое казачье рыцарство, не уподобилось столичному почти поголовному бесполому хамству, когда здоровые мужики и шустрые юнцы, распугивая всех и вся, рвутся к освободившимся местам в транспорте и бесцеремонно плюхаются на них перед носом обескураженных старушек или женщин, нагруженных неподъемными сумками. И тут же утомленно закрывают веки, будто всю ночь отстояли у мартена, или с отрешенным видом утыкаются в книжки с обнаженными силиконовыми прелестями на обложках…

А здесь, слава Богу, жива еще совесть, жива и честь в умученных бесконечными экспериментами и издевательствами властей душах…

Ни брани нецензурной, ни бесцеремонной толкотни… Всё как по команде, организованно, спокойно, быстро.

Министр тоже не торопился уезжать и вместе со мной наблюдал за процессом посадки людей в транспорт, наверняка подметив со своей колокольни казачью вежливость и природную дисциплинированность.

Когда рядом остались только организаторы похорон и сотрудники «органов», я попросил показать место гибели атамана. Не столько заметил, сколько ощутил тень недовольства на лице министра. Но желание гостя на Кавказе не оспаривается. И мы нестройной группой – человек пятнадцать – отправились пешком по воскресному маршруту атамана Подколзина.

Вот и дом убийцы. Серый, затаившийся, огороженный высоким глухим забором. Родственников уже не видно около него. Но и мои провожатые не останавливаются, проходят мимо. А ведь по версии, рассказанной министром, именно здесь произошла трагедия. Вопросов, однако, не задаю. Молча шагаю вместе со всеми до переулка, ведущего вправо, на параллельную улицу. Там сворачиваем налево и через несколько десятков шагов останавливаемся.

– Где-то здесь, – говорит мне заместитель сунженского атамана и озирается по сторонам, ищет какие-то видимые приметы произошедшего.

Я тоже осматриваюсь, будто фотографирую в памяти дорогу, исполосованную засохшими следами колесных протекторов, едва проклюнувшуюся газонную траву, серые, с набухшими почками, стволы плодовых деревьев за штакетником… И неожиданно замечаю мальчика возле приоткрытой калитки. Темноголовый, темноглазый, лет пятнадцати-шестнадцати, он спокойно и как-то уверенно, без стеснения и праздного мальчишеского любопытства смотрит в нашу сторону. Наши взгляды встречаются. Мальчик не опускает глаз. И меня осеняет догадка: «Он хочет, чтобы его заметили и позвали. Он понимает, зачем мы здесь, и знает что-то важное». Делаю несколько шагов в его сторону и приглашаю жестом руки подойти ко мне. Мальчик выходит из-за калитки.

– Здравствуй. Ты не подскажешь, где здесь два дня назад убили человека? – спрашиваю я, интуитивно чувствуя, что подскажет, что для этого и подошел к забору.

Мальчик молча проходит еще немного вперед по улице и указывает на стык дороги и газона:

– Вот здесь…

Там на жухлых свалявшихся стеблях мертвой травы, на выдавленных машинами и затвердевших ошмётьях грязи, в протекторной мозаике видны ржаво-бурые множественные следы крови. Сердце мое сдавила тупая боль, и оно забухало резко, надсадно, ударяя в глухой колокол груди: «Вот она, «Голгофа» моего собрата, вот его праведная кровь, пролитая за други своя».

– Спасибо тебе, сынок. – Кладу руку на плечо черноглазого мальчугана.

Он молча смотрит в мои замутненные слезами глаза и не уходит.

– Молодец, – треплет мальчика по стриженым волосам министр. – Ну, иди домой. Мы здесь сами разберемся.

Но я не даю пареньку уйти, задаю новый вопрос:

– А ты не видел, как это произошло?

Вижу скользнувшую в его глазах тень тайны, как рвет она невидимые путы, может быть, родительских запретов говорить на эту тему. К тому же совсем не располагает к откровению немигающий и холодный взгляд главного милицейского начальника, отталкивающий ненужного свидетеля. Но глаза мальчика чисты как родничок. Он не научился еще лгать и изворачиваться, подобно взрослым, он еще верит в силу справедливости. И отваживается сказать совсем непростое слово:

– Видел.

– Расскажи, пожалуйста, – прошу я, с внутренним трепетом души понимая, что только сейчас и могу услышать правду, обнаженную правду, без эмоциональных и политических одежд.

Парнишка посмотрел назад, в переулок, из которого мы недавно вышли, потом – на меня, потом – на землю в пятнах засохшей крови и указал на столб за нашими спинами:

– Дядя, что погиб, такой крупный, с еще одним мужчиной, поменьше, шли возле этого столба. Из переулка следом за ними выбежал парень. Он снял туфли и оставил их на дороге. Побежал в одних носках. Когда догнал, ударил большого дядю ножом под лопатку, снизу, а потом еще раз – сверху. Я с ребятами играл недалеко и все видел…

– Этот парень с ножом что-нибудь кричал, ругался? – специально для ушей министра перебиваю рассказчика.

– Нет, – отрицательно качает головой мальчик. – Молча ткнул ножом два раза и побежал назад. Его в переулке машина ждала…

– Спасибо за честность, – протягиваю руку для прощания. И тепло пожимаю еще не окрепшую, не загрубевшую ладошку паренька, задерживая ее. – Тебя как зовут?

– Иса, – отвечает мальчик, не пытаясь высвободить руку и выжидательно глядя на меня спокойными агатовыми глазами.

– В каком ты учишься классе?

– В девятом…

– А кем хочешь стать после школы?

Мальчик слегка тушуется и впервые застенчиво опускает глаза, произнося не очень внятно:

– Офицером.

– Многие ингушские мальчишки мечтают быть похожими на Руслана Аушева, – улыбаясь, говорит один из сопровождающих силовиков. – Как мы в свое время мечтали походить на Гагарина, Титова, Быковского…

– Ты сделал хороший выбор, Иса, – еще раз пожимаю ладонь паренька. – Из тебя получится настоящий офицер, мужественный и справедливый. Спасибо тебе, сынок.

Большое спасибо. Ты очень нам помог разобраться в деталях преступления…

Мне показалось, что мальчик остался доволен своей миссией. Он знал тайну. Ее тяжесть давила душу, распирала ее, требовала выхода. Выход должен был соответствовать самой тайне… То есть простая информация перед сверстниками не могла его устроить. Он мечтал помочь следствию наказать зло. Но его никто не спрашивал, никто не хотел знать, что он видел и насколько тяжело ему жить с этой ношей в душе. И теперь ему стало легче от сознания, что он помог взрослым. Это видно по его лицу, неторопливой гордой походке человека, сделавшего важное дело.

Славный мальчишка… И какое редкое имя – Иса? Имя из Корана. Там упоминается пророк Иса. Это – Иисус Христос. Мальчик с таким именем, наверное, другим быть и не мог? Я не знаю, читал ли он Коран и, если читал, запомнил ли мудрые строки: «Если вы творите добро, то творите для себя, если творите зло – тоже для себя», – но он действовал в согласии с этой мудростью и в согласии с еще незамутненной совестью. И я больше всего желал в тот момент, чтобы никакие министры-страусы, никакие местечковые лжепророки, никакие трубадуры посткоммунистической идеологии не исковеркали эту чистую душу и не погубили, может быть, единственную светлую надежду республики на перемены к лучшему.

Content

Латынин Валерий
Возвращение из небытия
(Очерки о достойных сынах России)

Казачья тема в художественной литературе

Комкор Думенко (К 95-летию со дня гибели)

1. Слава в ножнах

2. Лавры и тернии

3. Приговор трибунала и суд истории

Назначение виноватых

К народному заступнику (На родине Н. И. Махно)

Генерал Вейсман – Ахилл в стане русского воинства

Иса