Лиза Гарднер

Ничего не бойся

Lisa Gardner

Fear Nothing

Copyright © 2014 by Lisa Gardner, Inc.

© Перевод на русский язык. А. Сиськович, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Пролог

Баю-баюшки-баю, в кроне древа на краю…[1]

Тело уже вынесли, но трупное зловоние еще долго не покинет эту комнату. Детектив из бостонского отдела по расследованию убийств Ди-Ди Уоррен знала по опыту, что запах крови может держаться неделями, а то и месяцами. Криминалисты унесли матрас, но кровь словно живет своей отдельной жизнью, просачиваясь сквозь штукатурку, через гипсокартонные стены, скользя по деревянным плинтусам, скапливаясь между половицами. В венах двадцативосьмилетней Кристин Райан текло около 4,7 литра крови. Теперь бо́льшая ее часть заливает это мрачное серое пространство.

Ветер в листьях прошмыгнет, колыбелечку качнет…

Звонок поступил в начале десятого утра. Мидж Робертс, лучшая подруга жертвы, начала переживать, когда Кристин перестала отвечать на стук в дверь и эсэмэс-сообщения. Кристин всегда была человеком ответственным. Не спала допоздна, не сбегала из дома с красавцем-барменом и даже в случае болезни всегда предупреждала об этом свою лучшую подругу. Та, в свою очередь, каждый день ровно в половине восьмого забирала ее, и они вместе ехали на работу в местную бухгалтерскую фирму.

Тогда Мидж позвонила общим знакомым, и те подтвердили, что не видели Кристин уже два дня. Мидж прислушалась к голосу своей интуиции и позвала хозяина квартиры, который после долгих уговоров все-таки согласился открыть дверь.

Как только она переступила порог, ее едва не стошнило от невыносимого трупного запаха.

Мидж так и осталась в прихожей тесного дома на двух хозяев, одну часть которого занимала ее подруга. Девушка даже не стала подниматься в спальню, но, как она сообщила Филу, коллеге Ди-Ди, сразу все поняла. Просто поняла. Скорее всего, Мидж даже с такого расстояния учуяла запах разлагающейся крови.

Баю-баюшки-баю…

Прибыв на место, Ди-Ди сразу заподозрила что-то неладное в этом полном противоречий событии. Жертва женского пола, лежащая на кровати с остекленевшими голубыми глазами, устремленными в потолок. Руки раскинуты в разные стороны, красивое лицо обрамлено каштановыми волосами, разметавшимися по белой подушке.

Но то, что ниже шеи…

Вся кожа была изрезана в тонкие скрученные лохмотья. Ди-Ди только слышала о таком, а теперь увидела собственными глазами: молодая женщина, освежеванная в своей же собственной постели, на окровавленном животе покоится одна-единственная красная роза, а на прикроватной тумбочке стоит бутылка шампанского.

Рядом с шампанским Фил обнаружил пару наручников. Для удобства на них была меховая отделка – такие можно приобрести только в дорогих секс-шопах. Наручники, игристое вино, красная роза…

– Похоже, свидание прошло неудачно, – предположил Фил.

Или, если учесть степень жестокости преступления, перед полицейскими красовался результат мести обиженного бойфренда. Кристин порвала с жалким молокососом, а прошлой ночью жалкий молокосос вернулся, чтобы доказать раз и навсегда, кто здесь главный.

Но Ди-Ди такая точка зрения не устраивала. Да, наручники были, но ведь не на запястьях жертвы. Да, была открытая бутылка шампанского, а рядом стояли два абсолютно пустых бокала. Наконец, была и роза, но далеко не в качестве подарка.

Убийство казалось ей слишком… хорошо продуманным. Его совершили явно не в порыве страсти и уж наверняка не из ревности. Нет, это своего рода художественная постановка, на создание которой ушли месяцы, а то и годы долгих раздумий и подготовок.

По мнению Ди-Ди, полицейские стали свидетелями дела рук не просто убийцы, но маньяка с глубоко изощренной, пугающей фантазией.

Это, очевидно, его первое зверское, можно сказать, ритуальное убийство, но вряд ли последнее.

Ветер в листьях прошмыгнет, колыбелечку качнет…

Ди-Ди и ее коллеги, криминалисты и судмедэксперты, не говоря уже о целой бригаде других следователей, более шести часов изучали место преступления. До самого вечера они составляли протоколы, снимали отпечатки пальцев, рисовали схемы и выдвигали свои теории по поводу столь загадочного убийства. С пропущенным обедом сотрудники смирились, но когда пришло время ужина, у многих стали сдавать нервы. Как главный следователь Ди-Ди наконец отправила всех домой отдыхать. Будет новый день, и они смогут изучить федеральные базы данных на предмет убийств со сходным описанием, а также составить досье на жертву и убийцу. Работы предстоит еще много. К расследованию нужно подойти с разных сторон, но не сейчас. Сегодня надо немного отдохнуть.

Поздно вечером все разъехались. Разумеется, кроме Ди-Ди.

Было уже почти двадцать два часа. Детектив могла бы вернуться домой. Побыть с мужем. Поцеловать на ночь трехлетнего сына, мирно сопящего под одеялом в своей кроватке. Просто хорошенько выспаться, в конце концов. Однако вместо этого она торчит в этой жуткой комнате, где совсем недавно убили молодую девушку, и прокручивает в голове столь любимый ее малышом детский стишок.

Ди-Ди не могла так просто уйти. Некий инстинкт – или некая смутная догадка? – привел ее в этот крохотный и чересчур тихий дом. Бо́льшую часть дня Ди-Ди обсуждала с коллегами мотивы убийства, а сейчас стояла в полной темноте в центре орошенного кровью помещения и молча прислушивалась к своему внутреннему голосу.

Баю-баюшки-баю…

Кристин Райан была уже мертва, когда убийца нанес первый удар. Об этом можно судить по спокойному, умиротворенному выражению лица девушки. Смерть, по-видимому, была быстрой и относительно легкой. А затем, после того как ее сердце сократилось в последний раз, убийца взял нож и вспорол своей жертве правый бок.

Почему он не убил ее позже? Ведь вряд ли его волновало, что девушке будет больно. Нет, скорее дело в другом. Но в чем? Что это было?

Жертвоприношение? Инсценировка? Часть ритуала? Убийца со странным бзиком по части человеческой кожи. Возможно, еще ребенком он начал с лягушек или даже с домашних животных, а позже, когда разбушевалась фантазия…

Судмедэксперты должны обследовать тело на предмет сексуального насилия, а также выяснить, как вел себя убийца, когда наносил удары трупу. Обычно рваные края раны свидетельствуют о неуверенности маньяка, но в данном случае сложно судить о его поведении, учитывая, как сильно изуродовано тело.

И снова Ди-Ди передернуло от этой мысли. Конечно, все это можно выяснить. Но в глубине души Ди-Ди знала, что эта информация не представляет большой ценности. На самом деле убийца таким образом хотел направить их по ложному следу.

Зачем же еще разыгрывать целое представление, как не для того, чтобы заставить зрителей увидеть то, что тебе нужно?

Внезапно Ди-Ди все поняла. Эта мысль уже давно таилась в закромах сознания, и только сейчас детектив ее обнаружила. Первый и главный вопрос, ответ на который следует искать. То, из-за чего она стоит сейчас в темноте, невидящим взором оглядывая эту комнату: зачем же убийца устроил этот спектакль?

Раздался звук. Где-то в отдалении. Кто-то осторожно открыл входную дверь? Лестница скрипнула под тяжестью чьих-то шагов? Стон половиц на первом этаже?

Снова раздался звук. Теперь уже ближе. Сержант уголовной полиции Ди-Ди Уоррен поняла то, что должна была понять еще пятнадцать минут назад. Любимая колыбельная Джека, детская песенка, которую она напевала себе под нос… Эта мелодия крутилась не только в ее голове.

Кто-то еще напевал ее. Тихо-тихо, едва слышно. Где-то в коридоре. В квартире убитой находился кто-то еще.

Баю-баюшки-баю, в кроне древа на краю…

Ди-Ди резко дернула руку вниз, расстегнула кобуру и вытащила пистолет. Детектив развернулась и мгновенно опустилась на корточки, взглядом, прыгающим от угла к углу, пытаясь отыскать незваного гостя. Но в темноте никакого движения, никаких теней, приобретающих человеческие очертания, не было видно.

Ветер в листьях прошмыгнет, колыбелечку качнет…

Ди-Ди быстро проскользнула из спальни к лестнице, держа перед собой пистолет. В узком коридоре не имелось ни светильников, ни точечной подсветки. Только из незанавешенных соседских окон сюда попадал свет вместе с причудливыми светло- и темно-серыми тенями, исполняющими дикие танцы на деревянном полу.

Ди-Ди напомнила себе, что знает этот дом. Не далее как сегодня утром она стояла в этом коридоре, осторожно переступала через лужи рвоты и пыталась запомнить каждую сколько-нибудь значимую деталь. Детектив подошла поближе к лестнице, посмотрела по сторонам, а затем стала вглядываться вниз, в вязкую лужу на первом этаже. Песенка стихла. Тишина оказалась еще хуже пения.

Затем где-то в темноте снова раздался низкий и мелодичный голос: «Баю-баюшки-баю, в кроне древа на краю…»

Ди-Ди остановилась. Ее взгляд продолжал метаться из стороны в сторону. Детектив тщетно пыталась определить место нахождения незнакомца, продолжавшего напевать, медленно и насмешливо: «Ветер в листьях прошмыгнет, колыбелечку качнет…»

И вдруг Ди-Ди все поняла. Она буквально почувствовала, как страх превратил кровь в ее венах в лед. Зачем ты разыграл весь этот спектакль? Затем, что тебе нужны зрители. Или, может, конкретный зритель. Например, женщина-детектив, которая оказалась настолько глупа, что поздней ночью торчит на месте преступления совсем одна.

Детектив запоздало вытащила мобильный.

Одновременно с этим прямо у нее за спиной раздался какой-то шум.

Ди-Ди развернулась, глаза расширились от ужаса.

Из темноты появилась чья-то фигура и направилась прямо к ней.

А подует посильней – сук сломается под ней…

Инстинктивно Ди-Ди отступила назад, позабыв, что стоит на краю лестницы. На какое-то мгновение она застыла наверху, продолжая отыскивать опору…

Нет! Телефон полетел вниз, но она вскинула пистолет, пытаясь при этом не упасть вслед за мобильником.

Секунда… и тень приблизилась вплотную, а в следующий миг Ди-Ди почувствовала, что падает.

Вниз, вниз, вниз.

В последний момент Ди-Ди спустила курок – сработал инстинкт самосохранения. Бах-бах-бах. Хотя и знала, что поздно… слишком поздно.

Она ударилась головой о холодный деревянный пол. Щелчок. Выстрел. Ди-Ди почувствовала острую боль от пули, пробивающей плоть. И услышала голос, шепотом напевающий последнюю строчку: «Сронит ветер, не шутя, колыбельку и дитя…»

Глава 1

Мою особенность обнаружила старшая сестра, когда мне было три года. Наша приемная мать вошла в комнату, как раз когда та держала в руках ножницы, а я стояла рядом, послушно вытянув окровавленные руки. Кровь капала с запястий прямо на шерстяной, оливково-зеленого цвета ковер.

– Смотри, ей даже не больно. – И шестилетняя сестра полоснула мне ножницами по предплечью.

Кровь полилась еще сильнее.

Мать вскрикнула и упала в обморок.

Помню, как уставилась на нее, не понимая даже, что произошло.

Потом сестра куда-то убежала, а чуть позже меня забрали в больницу. Врачи несколько недель проводили всякие тесты куда хуже, чем эксперименты сестры. Они должны были причинить мне больше боли, но этого сделать не удалось. Однако медики выяснили причину: из-за невероятно редкого вида мутации гена SCN9A я не чувствую боли. Я могу почувствовать внешнее воздействие. Например, когда ножницы разрезают мне кожу. Я могу почувствовать характер поверхности какого-либо предмета. Например, гладкие острозаточенные лезвия, вонзающиеся в руку.

Но в буквальном смысле ощущать боль даже от сильно кровоточащего пореза…

Я не чувствую того, что чувствуете вы. Никогда не чувствовала. И никогда не почувствую.

* * *

Следующие двадцать лет после того, как Шана вспорола мне руки швейными ножницами, я ее не видела. Бо́льшую часть этого времени моя сестра провела в различных медицинских учреждениях, пытаясь удостоиться чести стать самым юным подростком штата Массачусетс, посаженным на принудительное нейролептическое лечение. Свою первую попытку совершить убийство Шана предприняла, когда ей было одиннадцать. В четырнадцать новая попытка увенчалась успехом. Прямо семейная гордость.

Однако если сестра пала очередной жертвой системы, то я стала местным примером для подражания, эдаким воплощением успеха.

Когда поставили диагноз, врачи решили, что приемные родители больше не смогут заботиться обо мне должным образом. В конце концов, известно много случаев, когда младенцы, рожденные с такой же генетической мутацией, сами откусывали себе языки, как только у них появлялись первые зубки. А еще малыши получали ожоги третьей степени из-за того, что держали ручки на раскаленной кухонной плите. Не говоря уже о семи-, восьми-, девятилетних детях, которые могли целыми днями бегать со сломанной лодыжкой или умереть от разрыва аппендикса, потому что они даже не почувствовали, как он воспалился.

Боль – полезная штука. Она предупреждает об опасности, учит задумываться над своими действиями и напоминает о возможных последствиях. Ведь если бы не было боли, прыжок с крыши мог бы показаться весьма забавным развлечением. Так же как и идея опустить руку в чан с кипящим маслом или, например, взять пассатижи и вырвать с корнем собственные ногти. Большинство детей с врожденной нечувствительностью к боли объясняют свои поступки любопытством. Не важно зачем, просто почему бы и нет?

Другие, однако, скажут вам с ноткой задора в голосе, что они сделали это, чтобы проверить, будет ли им больно. Ведь способность не чувствовать то, чего так боятся все остальные, может стать самым главным достижением всей их жизни. Ими движут особая сила, неослабевающая одержимость и, наконец, неудовлетворенное чувство мазохизма.

Среди детей, страдающих от невосприимчивости к боли, наблюдается высокий уровень смертности. Лишь немногие из нас доживают до зрелого возраста. Большинству требуется круглосуточный уход. В моем случае один генетик, пожилой мужчина без жены и детей, использовал кое-какие связи и забрал меня к себе домой, где я стала его любимой приемной дочерью, а также самым интересным предметом исследования.

Мой отец был хорошим человеком. Он нанял лучших сиделок, которые заботились обо мне двадцать четыре часа в сутки, а все выходные помогал мне привыкнуть к моей особенности.

Он научил меня, например, что если не можешь почувствовать боль, то должна найти другие способы выявления потенциальных угроз для своего физического благополучия. Еще маленьким ребенком я усвоила: кипяток равно опасность. То же самое и с раскаленной кухонной плитой. Любой предмет я должна сначала оценить заочно. Ни в коем случае нельзя брать его в руки, если он острый. Никаких ножниц. Никакой мебели с открытыми уголками. А также никаких котят, щенят и любой другой живности с клыками и когтями. Ходить – предельно осторожно. Не прыгать, не кататься на коньках, не качаться на качелях, не танцевать.

Если я шла на улицу, то обязательно надевала на голову шлем и всю остальную необходимую защиту. А по возвращении мои доспехи снимались, а тело подвергалось обследованию на наличие признаков повреждения. Однажды я пришла домой и только тут заметила, что лодыжка вывернута на полных сто восемьдесят градусов. Неудивительно, что я повредила все сухожилия, просто гуляя по саду. А в другой раз я явилась вся в пчелиных укусах: наткнулась на осиное гнездо и с наивностью, присущей пятилетней девочке, увлеченно смотрела, как эти забавные насекомые летают вокруг меня.

С возрастом я научилась самостоятельно производить собственные медицинские осмотры: каждое утро измерять температуру, чтобы понять, есть ли у меня жар, наличие которого, как правило, предупреждает о том, что организм борется с инфекцией; в конце дня осматривать каждый сантиметр кожи на предмет ушибов и порезов; затем глаза: красные глаза – плохой знак; потом уши: кровь в ушной раковине может свидетельствовать о разрыве барабанной перепонки и/или возможной травме головы; и, наконец, нос, рот, зубы, язык и десны.

Мое тело – мой храм, святилище, коему нужны постоянные внимание и забота. Отсутствие молекулярных каналов, направляющих электронные импульсы от нерва к мозгу, говорит о том, что мой организм не может сам о себе позаботиться. Поэтому эту заботу должна проявлять я. Люди с такой же особенностью, как у меня, не могут пользоваться осязанием. Вместо него мы вынуждены полагаться только на зрение, слух, вкус и обоняние.

– Победа духа над плотью, – часто повторял мой отец-генетик. – Нужно постоянно тренировать свой дух, чтобы одержать победу над плотью.

Когда мне удалось дожить до тринадцати и не умереть от теплового удара, внутренней инфекции или несчастного случая, отец смог продвинуться на шаг вперед в своих исследованиях. По статистике, во всем мире от невосприимчивости к боли страдают несколько сотен детей, но из них лишь сорок доживут до зрелого возраста. Изучение этих случаев открыло еще ряд негативных моментов неспособности чувствовать физический дискомфорт. К примеру, многие из таких детей имеют трудности при общении со сверстниками, замедленный эмоциональный рост и ограниченные коммуникативные навыки.

Приемный отец тут же произвел мою полную психологическую диагностику. Могла ли я проникнуться чувствами к окружающим? Распознать страдание на лице незнакомца? Адекватно реагировать на беды других людей?

В конце концов, если ты ни разу не плакала из-за пореза, будешь ли ты страдать, когда твоя шестнадцатилетняя лучшая подруга внезапно оборвет все связи и назовет тебя уродкой? Если ты можешь спокойно пройти несколько километров на сломанной ноге, сдавит ли твое сердце от боли, когда на свой двадцать третий день рождения получишь от родной сестры первое за долгие годы письмо со штемпелем из исправительного учреждения?

Если ты в жизни ни секунды не билась в настоящей агонии, что будешь испытывать, когда твой приемный отец, испуская последний вздох, сожмет твою руку и едва слышно прошепчет:

– Аделин… Это… Боль.

Когда я стояла на похоронах совсем одна, мне казалось, что я ее чувствую.

Тем не менее я дочь своего отца, дочь ученого, и понимаю, что нельзя ни в чем быть уверенной до конца. Я решила продолжить его дело: стала учиться по первоклассной докторской программе, ставить различные эксперименты и проводить исследования.

Боль стала делом всей моей жизни.

Весьма полезная специальность, и причин выбрать ее было предостаточно.

* * *

Когда я подъехала к дверям Массачусетского исправительного центра, сестра уже ждала меня. Я отметила время прихода, сдала сумочку в камеру хранения и встала в конец небольшой очереди, чтобы пройти через контроль. Двое охранников, Крис и Боб, приветствовали меня как старую знакомую. Боб проверил детектором мой медицинский браслет, то же самое он делал в каждый первый понедельник месяца. Затем Мария, третий сотрудник охраны, проводила меня в комнату свиданий. Сестра уже находилась там, она сидела на стуле, ее руки, как обычно, были в наручниках.

Мария кивнула, и я вошла в комнату – небольшое пространство восемь футов на восемь с двумя оранжевыми пластиковыми стульями и деревянным столом посередине. Шана, прямо как опытный преступник, сидела спиной к бетонной стене, которая должна была служить ей психологической защитой, и смотрела в коридор через единственное окошечко в двери.

Подвинув свободный стул, я села перед ней, спиной к выходу и к проходящим по коридору людям. Я медлила, пытаясь устроиться поудобнее и принять наиболее непринужденную позу. Прошла минута. Другая.

Сестра первая нарушила молчание:

– Сними пиджак.

Она сказала это чересчур отрывисто. Что-то разозлило ее. Скорее всего, еще задолго до моего визита, но это вовсе не означало, что на меня нельзя сорваться.

– Зачем? – В отличие от нее, я держалась намеренно спокойно.

– Черный тебе не идет. Сколько раз еще повторять? Он тебя старит.

И это я слышу от человека, одетого в грязно-синюю робу, с сальными волосами до плеч. Не говоря уже о горящих безумием глазах. Возможно, когда-то Шана и была симпатичной, но годы жизни в тяжелых условиях и нехватка солнечного света взяли свое.

Я все-таки сняла свой приталенный блейзер от Анны Тейлор и повесила на спинку стула, оставшись в сером джемпере. Сестра уставилась на мои руки, закрытые рукавами. Затем ее карие глаза буквально впились в мои, она сделала несколько вдохов, как бы принюхиваясь.

– Не чувствую запаха крови, – произнесла она наконец.

– К чему это разочарование в голосе?

– Послушай, я провожу в этой дыре двадцать три часа в сутки, пялясь на вонючие белые стены. Могла бы порадовать меня хотя бы легкими порезами.

Шана уверяет, что она может чувствовать боль вместо меня. Сестринская связь, этому нет научных обоснований. И все же было уже три случая, когда через пару часов после возвращения от нее я обнаруживала у себя на теле синяки и ссадины, о которых она меня предупреждала, хотя и не могла видеть их.

– Тебе бы пошел пурпурный, – продолжила Шана. – Ты живешь на воле, так что наслаждалась бы жизнью, Аделин. Может, расскажешь что-нибудь поинтереснее. Надоела эта твоя дурацкая работа, пациенты, исследования и прочая муть. Расскажи лучше о накачанном мачо, срывающем розовый лифчик с твоей мелкой груди. Пожалуй, тогда я даже стану радоваться этим ежемесячным визитам. Сексом же тебе можно заниматься?

Я промолчала. Она задает этот вопрос уже далеко не в первый раз.

– Думаю, да. Удовольствие-то ты еще как чувствуешь, а вот боль – нет. Боюсь, это значит, никаких садо-мазо- игр. Сочувствую, подруга.

Шана произносила каждое слово с полным равнодушием. Ничего личного. Она разговаривает так, потому что не умеет по-другому. И никакое лишение свободы, никакие лекарства и сестринская любовь никогда не смогут это изменить. Шана прирожденный хищник, истинная дочь своего отца. В четырнадцать лет она убила сверстника и попала за решетку. Там она убила сокамерницу и двоих надзирателей за компанию. После этого ее упекли сюда.

Можно ли любить такого человека? C профессиональной точки зрения замечу, что Шана, как существо глубоко антисоциальное, а также страдающее от расстройства личности, является всего лишь интересным предметом для исследования. А как сестра вынуждена признать, что, кроме нее, у меня больше никого нет.

– Мне сказали, ты начала рисовать. – Я решила сменить тему. – Суперинтендант МакКиннон говорит, что твои первые картины отличаются высокой степенью детализации.

Шана только пожала плечами, комплименты – это не для нее.

Она стала принюхиваться.

– Ты не пользовалась духами, но одета по-деловому. Значит, сегодня тебе еще надо на работу. Сразу отсюда поедешь в офис. Побрызгаешься в машине? Надеюсь, твои духи смогут перебить аромат местного парфюма?

– Мне казалось, тебе не нравится говорить о моей работе.

– Ну так больше-то не о чем.

– Погода.

– К черту ее. И тебя туда же. Я в курсе, сегодня понедельник, но это не значит, что я должна целый час тут торчать в роли твоего подопытного кролика и объекта для жалости.

Я промолчала.

– Я уже устала, Аделин. Ты. Я. Каждый месяц ты приходишь сюда, чтобы похвастаться своим талантом дерьмово одеваться, а я должна сидеть здесь и все это терпеть. У тебя полно пациентов, так займись ими, а меня оставь в покое. Убирайся! Слышишь? Катись отсюда! Я не шучу!

В дверь постучали. Мария, наблюдавшая за нами через окошко, заглянула проверить, все ли хорошо. Я не обернулась, продолжая смотреть только на сестру.

Ее вспышки меня не волновали. Я уже давно привыкла к этим проявлениям враждебности. Ярость – единственная эмоция, на которую Шана способна, и она служит ей как для защиты, так и для нападения. К тому же у моей сестры достаточно поводов меня ненавидеть. Дело не только в том, что я оплачивала ее лечение, и даже не в моей генетической особенности. Когда я родилась, маме пришлось уделять мне слишком много внимания, и времени на Шану у нее не оставалось.

Отношения между сестрами часто складываются нелегко. Однако наши били все рекорды. Шана проклинала меня, в ее глазах не было ничего, кроме тупого гнева и глубокой депрессии, и я лишний раз задумалась, что же могло произойти сегодня утром, чтобы довести мою закаленную в боях сестру до такого состояния.

– Какое тебе дело? – спросила я резко.

– Ты о чем?

– Ты сказала, мне пойдет пурпурный. Какое тебе дело до моей одежды, до ее цвета и до того, буду ли я в ней выглядеть привлекательно? С чего такой интерес?

Шана нахмурилась, явно озадаченная этим вопросом.

– Да ты… – наконец проговорила она, – тормоз гребаный.

– Это самые теплые слова из всех, что я от тебя когда-либо слышала, – заметила я.

Похоже, победа за мной. Шана возвела глаза к потолку и пусть неохотно, но улыбнулась. Напряжение куда-то испарилось, и мы обе вздохнули спокойно.

Шана может притворяться сколько угодно, но ее надзиратель сообщил мне, что на самом деле сестра с нетерпением ждет моих визитов. Чтобы найти на нее управу во время наиболее острых вспышек ярости, достаточно пригрозить ей лишением этих свиданий. Поэтому мы продолжаем наш бесконечный круговорот встреч и расставаний, который длится уже около десяти лет.

Похоже, Шана привязалась ко мне настолько, насколько это вообще возможно для прирожденного психопата.

– Как у тебя со сном? – спросила я.

– Дрыхну как младенец.

– А книжки читаешь?

– О да. Осилила полное собрание сочинений Шекспира. Никогда не знаешь, где может пригодиться пятистопный ямб.

– И ты, Брут?

Еще одна легкая улыбка. Шана слегка расслабилась и обмякла на своем стуле. Мы еще тридцать минут болтали о всяких мелочах. Именно в таком ключе проходил каждый первый понедельник месяца. Наконец Мария постучала в окошко. Все, наше время вышло. Я поднялась, а сестра предпочла остаться на месте.

– Пурпурный, – напомнила она, когда я накинула на плечи черный пиджак.

– Может, и тебе стоит последовать своему совету, – отозвалась я. – Добавь побольше этого оттенка в свои картины.

– Чтобы дать этим мозгоправам лишний повод покопаться в моей голове? – ухмыльнулась Шана. – Перебьются.

– Тебе снятся черно-белые сны?

– А тебе?

– Мне вообще ничего не снится.

– Наверное, это еще одна твоя особенность. Радуйся. А я вижу сны довольно часто. В основном кроваво-красные. Единственное различие между ними только в том, что иногда с ножом бегаю я, а иногда – наш дорогой папочка.

Шана уставилась на меня, глаза ее внезапно сузились, как у акулы, которая преследует свою добычу.

– Попробуй записывать свои сны или зарисовывать, – предложила я.

– Так а я что, по-твоему, делаю?

– Выплескиваешь на холст свои садистские переживания.

Шана засмеялась, и на этой ноте я направилась к выходу.

– Как она? – спросила я через минуту, когда мы с Марией вдвоем шли по коридору. Обычно по понедельникам больница закрыта для посещений, так что было относительно тихо.

– Трудно сказать. Вы же помните, что с того момента, как Шана совершила первое убийство, минуло почти тридцать лет?

Я безучастно посмотрела на собеседницу.

– Ваш двенадцатилетний сосед Донни Джонсон. На следующей неделе стукнет тридцать лет со дня его убийства, – уточнила Мария. – По этому поводу звонил какой-то местный репортер, хочет взять у Шаны интервью.

Я судорожно моргнула. Каким-то образом до сих пор удавалось не подпускать к сестре журналистов. Хотя позже мне как терапевту и как человеку, посвятившему жизнь тому, чтобы научиться управлять самой собой, придется не раз спросить себя, для чего я это делала. Неужели это могло бы причинить мне боль? Да уж, звучит весьма иронично.

– В любом случае ни на какие вопросы она отвечать не будет, – продолжила Мария. – Оно и к лучшему, если вам интересно мое мнение. Ну то есть мальчишка-то явно уже не сможет ни с кем разговаривать. Так с чего бы его убийца должна?

– Держите меня в курсе.

– Разумеется.

На выходе я забрала свою сумочку, отметила время выхода и направилась к машине, припаркованной на огромной стоянке в сотне метров от разваливающегося, огороженного колючей проволокой здания, которое уже давно служит моей сестре домом.

На пассажирском сиденье лежал яркий пурпурный кардиган, который мне пришлось снять перед входом в больницу. Согласно правилам посетители должны быть одеты наименее броско, чтобы не нервировать пациентов, поэтому пришлось также снять все украшения. И купленную всего две недели назад кофту – клянусь, первую вещь пурпурного цвета в моем гардеробе.

Снова оглянулась на кирпичное строение. Разумеется, в нем, как и в любом другом здании, полно окон. Видно даже маленькое окошко изолятора, где коротает дни моя сестрица. Но с такого расстояния, неуклюже сгорбившись за рулем внедорожника с тонированными стеклами, я вряд ли сумею ее разглядеть…

Шану всегда было трудно понять, у нее очень своеобразный взгляд на вещи. Но теперь я стала подозревать, что то же самое она думает обо мне.

Наконец я завела машину и поехала в центр Бостона, где меня ждал еще один долгий рабочий день и десятки пациентов, нуждающихся в помощи и утешении, включая мою новую подопечную, детектива из бостонского департамента, которая совсем недавно получила ранение при исполнении служебных обязанностей.

Обожаю свою работу. Всегда с нетерпением жду сложных задач при знакомстве с новыми пациентами, и, как подобает человеку с моей особенностью, все свои сеансы начинаю привычной фразой:

– Пожалуйста, расскажите мне о своей боли.

Глава 2

Сердцем Ди-Ди всегда чувствовала, что удача на ее стороне. Но вот разум никак не хотел этого признавать.

Проснулась она поздно, после десяти, и это ее изрядно смутило. Если бы кто-нибудь сказал, что доблестный детектив в понедельник утром проспит до десяти часов, она, несомненно, обвинила бы его в наглой лжи. Утро для того и существует, чтобы встать пораньше и отправиться на работу. Выпить чашку черного кофе, встретиться с коллегами и, может быть, съездить на новое место преступления.

Ди-Ди любит черный кофе, любит своих коллег и запутанные расследования.

Ее не прельщала идея провести еще одну тревожную ночь, то и дело просыпаясь от ночных кошмаров. Уже больше месяца ей снятся мрачные тени, которые распевают любимую детскую песенку ее сына, а затем обретают человеческую форму и бросаются за Ди-Ди в погоню.

Каждую ночь она убегает от них, но каждый раз опытный сержант полиции, детектив Ди-Ди Уоррен падает во тьму, покоряясь ужасной судьбе. Потому что, хоть сердцем она чувствует, что удача всегда на ее стороне, разум отчаянно отрицает этот факт.

На прикроватной тумбочке стояла радионяня. Однако из детской не доносилось ни звука. Скорее всего, Алекс отвел Джека в садик, а сам отправился на работу в полицейскую академию. Ди-Ди же в это время…

Ди-Ди весь день посвятила тому, чтобы выбраться из постели.

Она поднималась очень медленно. Любое движение мгновенно отдавалось резкой болью в левом плече и руке, поэтому за последние несколько недель ей пришлось до совершенства оттачивать способность более или менее безболезненно переворачиваться на правый бок и из этого положения свешивать ноги на пол, чтобы сесть. После всего этого ей приходилось ждать еще несколько минут, пока восстановится сбившееся дыхание.

Прежде чем встать, ей нужно было собраться с силами, потому что это причиняло по-настоящему много боли. За эти шесть недель детектив не просто не смогла привыкнуть к боли, но только еще больше ее возненавидела.

Напряженные мышцы. Воспаленные сухожилия. Нервы на пределе. Роковой выстрел и отрывной перелом. От плечевой кости откололся приличный кусок. Буквально за несколько секунд Ди-Ди получила достаточно повреждений для того, чтобы в сорок четыре года чувствовать себя Железным Дровосеком, неспособным повернуть голову или поднять руку. Сержанту сказали, что хирургическое вмешательство не поможет. Только мужество, терпение и физиотерапия, которая два раза в неделю заставляла ее кричать от боли.

Придется забыть про оружие. Теперь она даже сына не сможет понянчить.

Глубокий вдох. Раз, два, три. Наконец Ди-Ди встала. Движение было настолько резким, что она едва устояла на ногах. Ее чуть не стошнило от боли. Вцепившись правой рукой в спинку кровати и стиснув до скрипа зубы, детектив перебрала в голове несколько отборных крепких ругательств, которые только мог знать полицейский, проработавший двадцать лет в Бостоне. Эти слова заставили бы покраснеть даже матерого дальнобойщика, страдающего от мочекаменной болезни.

Изо всех сил Ди-Ди старалась не повалиться обратно на кровать. Ее покачивало, со лба струился пот, но она всеми силами удерживала себя в вертикальном положении.

Ди-Ди снова спросила себя, какого черта она забыла на месте преступления в столь поздний час? Вот уже шесть недель, как она не может найти ответа на этот вопрос. Ди-Ди получила самое тяжелое ранение в своей жизни, поставила под угрозу карьеру и принесла лишние проблемы в семью, но она так и не смогла объяснить собственное поведение в ту ночь.

Шесть недель назад детектив, как обычно, поехала на работу. А все остальные события того дня так и остались для нее загадкой.

Еще тридцать минут ушло на то, чтобы почистить зубы и привести в порядок волосы. Ди-Ди с радостью бы приняла душ, но для этого ей нужна помощь Алекса. Он в этом плане очень заботлив. Скажем так, он согласился бы сделать для жены что угодно, пока на ней не было одежды. Его глубокие голубые глаза лучились вниманием и поддержкой. Как будто Ди-Ди внезапно превратилась в хрустальную фигурку и теперь с ней нужно обращаться крайне осторожно.

В свой первый день дома, после выписки из больницы, детектив заметила, как муж смотрит на ее всю в темных синяках спину, и его взгляд был…

Ошеломленным. Шокированным. Напуганным.

Тогда она не сказала ему ни слова, и Алекс через секунду продолжил смывать шампунь с ее светлых волос. Стоило мужу коснуться ее плеча, как Ди-Ди тут же зашипела от боли, а он отдернул руку, как от раскаленной сковороды.

Алекс помогал ей в решении всех повседневных задач. А Ди-Ди, в свою очередь, чувствовала, что превращается в жалкую тень детектива Уоррен, во второго ребенка, о котором должен заботиться ее супруг.

В глубине души Ди-Ди знала, что удача на ее стороне, но разум отчаянно отрицал этот факт.

Пора одеваться. Боль в левой руке мешала натянуть одну из своих футболок, поэтому пришлось взять огромную фланелевую рубашку Алекса. Просунув здоровую руку в рукав, детектив прижала левую поплотнее к туловищу. Ей не удалось застегнуть средние пуговицы, только верхние. Однако она решила, что этого достаточно, чтобы сходить позавтракать.

Идти оказалось не так уж и больно. Самое трудное было принять вертикальное положение, а потом, пока Ди-Ди удавалось держать плечи и спину ровно, шея и левая рука особо не давали о себе знать. Вцепившись правой рукой в перила, она осторожно спускалась по лестнице. В последний раз, когда ей пришлось самостоятельно пользоваться лестницей, та ее подвела, так что больше Ди-Ди не могла им доверять.

Баю-баюшки-баю, в кроне древа на краю…

Великолепно. Очередное утро, когда в голове крутится эта жуткая колыбельная.

Дойдя до гостиной, Ди-Ди вдруг услышала доносящиеся из кухни голоса. Двое мужчин говорили о чем-то почти шепотом. Может, ее свекор заглянул на чашечку кофе? Примерно полгода назад родители Алекса переехали в Бостон, чтобы почаще видеться со своим единственным внуком. Сначала Ди-Ди переживала, ведь даже ее родители жили во Флориде, и всех это вполне устраивало. Но родители Алекса, Боб и Эдит, быстро доказали, что они такие же добродушные, как их сын. К тому же малыш Джек просто обожал их, а учитывая рабочий график супругов, никогда не помешает иметь поблизости бабушку с дедушкой, которые в случае необходимости с радостью посидят с внуком. Разумеется, Ди-Ди предпочла бы, чтобы они помогали с Джеком по причине того, что ее вызывают на работу, но уж никак не из-за того, что она стала законченным инвалидом, который даже одеться не может без чужой помощи. Впрочем, это мелочи.

Оба собеседника, очевидно, старались не разбудить ее. Ди-Ди расценила их тихий диалог как приглашение войти.

– Доброе утро.

Алекс мгновенно поднялся со своего места за круглым кухонным столом. Он разговаривал не со своим отцом, а с коллегой жены, Филом. Узнать его по голосу оказалось значительно труднее. Лицо Алекса сразу озарила теплая улыбка. Совершенно ясно, что он давно на ногах, успел сходить в душ, побриться и отвести в сад их сынишку. На нем была рабочая форма – темно-синяя рубашка, заправленная в штаны защитного цвета. Рубашка подчеркивала темные глаза и черные с проседью волосы. «Красавец», – подумала Ди-Ди уже в который раз. Симпатичный, умный, преданный сыну и чуткий к потребностям своей половинки.

Напротив Алекса сидел Фил, давний коллега Ди-Ди с редкими каштановыми волосами. Еще в старшей школе Фил женился на своей подруге Бетси, и теперь он отец четверых детей, который однажды заявил, что поступил в бостонский отдел по расследованию убийств, чтобы отделаться, так сказать, малой кровью.

Ди-Ди подозрительно на них посмотрела.

– Чашку кофе? – бодрым голосом спросил Фил. Он явно избегал ее взгляда: отодвинул в сторону свой стул и отвернулся к кофейнику.

– Не держите меня за дуру, – бросила Ди-Ди.

Уголки губ Алекса слегка дернулись вверх.

– О чем ты? – Фил с сосредоточенным видом все еще пытался налить кофе в огромную кружку.

– Вряд ли вы тут в карты играли. И не думаю, что решили устроить холостяцкую вечеринку. Единственное, о чем вы могли говорить, – обо мне.

Фил налил кофе, осторожно поставил кофейник на место, медленно поднял дымящуюся кружку и так же медленно повернулся к коллеге. Ди-Ди выдвинула стул и, поморщившись от боли, резко села. Внезапно она поняла, что не хочет знать, о чем именно говорили мужчины.

Алекс больше не улыбался. Вместо этого он перегнулся через стол и нежно положил ладонь на здоровую руку жены.

– Выспалась?

– Еще бы. Спала как убитая. В жизни не чувствовала себя такой отдохнувшей. Вот бы еще раз свалиться с лестницы, чтобы можно было еще дольше поваляться в постели.

Ди-Ди снова повернулась к Филу. Если из этих двоих кто и проговорится, так это именно он. Стоит начать выспрашивать, как Фил наверняка все выложит.

– ВППО? – вкрадчиво поинтересовалась Ди-Ди, пока коллега стоял перед ней, покачивая в ладонях кружку с кофе.

На языке полицейских ВППО означает «выяснение причины применения оружия». Каждый раз, когда сотрудник полиции пускает в ход пистолет, особенно если ночью на месте преступления он палит по неизвестной цели, проводят ВППО, то есть выясняют все детали дела и определяют, действовал офицер согласно ситуации или нет.

К тому времени как Ди-Ди пришла в сознание в больнице, следственная группа уже забрала пистолет с места преступления, так что будущее ее карьеры зависело теперь от отчета, который следователи отправят в Бюро профессиональных стандартов.

Коллеги просили сержанта не волноваться. Скорее всего, пистолет выстрелил, когда летел вниз по лестнице. Только вот вряд ли он мог вот так запросто выпасть из застегнутой кобуры. Да и сама Ди-Ди не могла случайно нажать на спусковой крючок, падая спиной вниз со второго этажа, и произвести при этом три прицельных выстрела.

Ди-Ди сознательно применила табельное оружие. Против чего-то. Или кого-то.

Даже она не до конца все понимала.

И все же, во что или в кого детектив могла выстрелить и действительно ли на то была причина? Ведь ее напарники больше никого не нашли на месте преступления. Только Ди-Ди в бессознательном состоянии в прихожей дома Кристин Райан и три пулевых отверстия в стене. Одна из пуль пробила гипсокартонную перегородку насквозь. Слава богу, что никто не пострадал. Только вот соседи не восприняли это с энтузиазмом. Какого черта коп стрелял в квартире, где недавно убили их соседку, и вообще…

Отчет в Бюро профессиональных стандартов содержал информацию не только о действиях сотрудника, но еще и о том, как эти действия отразились на репутации всего отдела.

Карьера Уоррен была под угрозой, и она это знала. Единственной причиной, почему вся эта ситуация не дошла до руководства раньше, стало тяжелое состояние Ди-Ди, потребовавшее немедленной госпитализации. В отделе не спешили возвращать ее на работу. Да и доктора уже сказали, что вряд ли она скоро сможет вернуться на службу.

– Пока все тихо, – сказал Фил.

– Неужели.

– Думаю, это хороший знак, – быстро продолжил он. – Если бы у следователей появились доказательства твоей вины, руководство бы немедля вышвырнуло тебя с должности. Отсутствие новостей – это уже хорошая новость.

Ди-Ди посмотрела на напарника, пытаясь по выражению его лица определить, верит ли он сам тому, что говорит.

– Как плечо? – спросил Фил.

– Спроси об этом лучше месяца через три.

– Так долго?

– Ну, я ведь уже не девочка. Зато я продолжаю ходить на физиотерапию и испытывать свое терпение на прочность.

Фил подозрительно посмотрел на коллегу; он проработал с ней бок о бок довольно долго, чтобы понять, насколько велико ее терпение.

– Точно, – подтвердила Ди-Ди его мысли.

– Больно?

– Большую часть времени, но иногда все не так плохо.

– А разве обезболивающие не должны помогать?

– Черт, в больнице мне навыписывали кучу лекарств. Но ты же знаешь меня, Фил. Зачем облегчать свои страдания, если я могу поделиться ими с кем-нибудь еще?

Фил кивнул. Алекс сжал крепче ладонь жены.

– Сегодня у меня встреча с новым доктором, – продолжила Ди-Ди, неуклюже пожав плечами. – Какой-то психотерапевт, который специализируется на ментальном подавлении боли. Победа духа над плотью и прочая чушь. Кто знает, может, чему-нибудь научусь.

– Это неплохо. – Фил наконец осторожно поставил кружку кофе на стол, чтобы Ди-Ди могла взять ее здоровой рукой. Миссия выполнена, и теперь он, казалось, не знал, чем себя занять.

– Если ты пришел сюда не из-за отчета по применению мной оружия, то из-за чего? – тихо спросила Ди-Ди. – Зачем ты пришел?

Фил отвел взгляд, а Алекс снова сжал ладонь супруги. Ди-Ди закрыла глаза и приготовилась услышать о том, чего боялась все это время.

– Произошло очередное убийство.

– Я так и знала.

– Так же изрезанная кожа. Роза на животе жертвы. Бутылка шампанского на прикроватной тумбочке.

– Ясно… Тебе нужно, чтобы я кое-что вспомнила, – предположила Ди-Ди. – Ты здесь не как мой напарник, не так ли, Фил? Ты пришел ко мне не как к полицейскому, а как детектив к свидетелю. Тебе нужно знать, что я видела той ночью.

Напарник ничего не ответил. Алекс продолжал поглаживать руку жены.

Взгляд Ди-Ди остановился на кружке с кофе.

– Все в порядке, – прошептала она. – Я все понимаю. И, конечно, я тебе помогу. Сделаю все, что в моих силах.

«Бывший детектив Ди-Ди Уоррен», – подумала сержант. И снова напомнила себе, что удача всегда на ее стороне. Только вот разум отчаянно отрицал этот факт.

Глава 3

В понедельник на час дня у меня была назначена встреча с новой пациенткой, и я сразу же поняла, что детектив Ди-Ди Уоррен является прирожденным скептиком.

Меня это ни капли не удивило. Я имею уже достаточно много опыта в этой сфере, чтобы привыкнуть к общению с людьми, работающими в группах быстрого реагирования, – полицейские, аварийщики, пожарные. Всё это люди, преданные своей работе, требующей от них как физической, так и психологической стойкости. Люди, которые чувствуют себя в своей стихии, находясь в самой гуще событий, принимая трудные решения, проводя различные операции, контролируя ход игры.

Иными словами, те, кто ненавидит находиться в стороне от дел, пока психиатр в костюме за тысячу долларов объясняет, что первый шаг на пути преодоления боли – это принятие. То есть с болью необходимо смириться. Возможно, даже дать ей имя. Постараться к ней привыкнуть.

– Вы это серьезно? – усмехнулась детектив Уоррен.

Она неподвижно сидела на самом краешке жесткого деревянного стула, хотя рядом стояла довольно удобная кушетка. Даже не заглядывая в ее медицинскую карту, я могла сказать, что она страдает от острой боли в шее и левом плече. Это ясно по ее напряженной позе, по тому, как она старалась не крутить головой, а поворачивать весь корпус, чтобы оглядеть кабинет. Не говоря уже о плотно прижатой к туловищу руке, словно эта женщина пыталась защитить себя от возможного удара.

Я подозревала, что блондинка-детектив вряд ли будет отличаться чрезмерной учтивостью, и оказалась права. Передо мной сидела сурового вида дама с плотно сжатыми губами и впалыми щеками, под глазами залегли темные синяки. Все это делало детектива Уоррен намного старше ее сорока четырех лет.

– В основе моей практики лежит модель внутренних семейных систем, – терпеливо объяснила я.

Женщина вскинула бровь, но ничего не сказала.

– Одно из основных положений ВСС заключается в том, что человеческий мозг может быть условно разделен на несколько частей. Первая и самая важная – это «Я», которое управляет всеми другими частями мозга. Когда ваше «Я» осознает свою индивидуальность и преимущество над другими частями системы, вы легко сможете подчинить себе собственную боль.

– Я упала с лестницы, – равнодушно произнесла Ди-Ди. – Если мое «Я» должно было это как-то предотвратить, то уже слегка поздновато.

– Позвольте задать вам один вопрос. Вам больно?

– Вы имеете в виду – прямо сейчас?

– Именно.

– Ну да. По словам врачей, мои собственные сухожилия оторвали кусок кости от левой руки. Не самые приятные ощущения.

– На сколько бы вы оценили свою боль по шкале от одного до десяти? Единица означает легкий дискомфорт, десять – самую ужасную агонию, которую вы только можете себе представить…

Детектив поджала губы:

– Шесть.

– Значит, немного выше среднего.

– Разумеется. Просто надо оставить небольшой запас. Сегодня вечером предстоит принять душ, так что цифра поднимется до семи. Затем ночь без сна, которую я бы оценила на восемь, потому что, едва заснув, я то и дело переворачиваюсь на левый бок, что причиняет жуткую боль. Ну и, конечно же, завтра утром мне еще предстоит встать с постели, а это уже потянет на девятку.

– А что тогда, по-вашему, можно оценить в десять баллов?

– Пока не знаю, – кратко ответила Уоррен. – Я еще не успела разобраться во всех тонкостях, но могу сказать одно: психотерапевты для того и существуют, чтобы это выяснить.

Я улыбнулась:

– Думаю, многие мои пациенты с вами бы согласились.

– Я знаю об этой шкале, – сказала Ди-Ди. – Рассел Илг, мой персональный мучитель, уже меня с ней познакомил. «Представляй боль не как одну точку, а как целый спектр. В какой области спектра ты находишься прямо сейчас, в течение дня, недели? К тому же вместо того чтобы просто чувствовать боль, ты можешь проверить на себе все разнообразие физической муки». Или что-то вроде того.

– То есть он заставлял вас оценить уровень боли по этой шкале?

– Да. Рассел поднимает мою левую руку. Я кричу. Он просит меня сделать глубокий вдох, но я продолжаю кричать. Затем он спрашивает, тянет ли боль на восьмерку. Я говорю «нет», и он поднимает руку еще на пару сантиметров выше. – Ди-Ди больше не смотрела на меня. Ее взгляд замер где-то в одной точке на стене чуть в стороне от моего правого плеча. При этом она начала беспокойно покачивать ногой в воздухе.

Я просмотрела медицинские отчеты. Отрывной перелом, который детектив получила при выполнении задания, – очень редкое и особенно болезненное ранение. Для его лечения требуется еще более мучительное средство – физиотерапия. Она включает в себя огромное количество тяжелых упражнений, необходимых для того, чтобы сохранить подвижность плечевого сустава и в то же время уменьшить количество рубцовой ткани в течение восстановительного процесса.

Согласно медицинской карте, физиотерапевт работал с детективом дважды в неделю. Скорее всего, в конце каждого такого сеанса Ди-Ди уже не могла сдерживать слезы.

Мне стало интересно, что должна чувствовать в таком состоянии женщина, привыкшая всегда лично контролировать ситуацию.

– Получается, вам уже не в первый раз приходится оценивать свою боль? – уточнила я.

Уоррен неопределенно дернула головой.

– И как часто вы это делаете? – с нажимом спросила я.

– Ну, когда Рассел просит.

– То есть во время сеансов физиотерапии?

– Да.

– А дома? Скажем, вы просыпаетесь среди ночи, потому что плохо себя чувствуете. Что вы делаете в таких случаях?

Ди-Ди замешкалась.

Я не стала давить.

– Я говорю себе, что надо попытаться заснуть, – наконец ответила она.

– И это помогает?

Ди-Ди снова неопределенно кивнула.

– Вам все это нужно? – резко спросила я.

Женщину, похоже, этот вопрос озадачил.

– Что вы имеете в виду?

– Наш сегодняшний сеанс. Вам нравится сидеть в этом кабинете, беседовать со мной?

Детектив оторвала взгляд от стены и испытующе посмотрела на меня. В ее глазах читалось что-то бунтарское. Примерно этого я ожидала. Некоторые люди преувеличивают свою боль. Другие, наоборот, пытаются ее игнорировать. Несложно понять, к какому типу принадлежит Ди-Ди Уоррен.

– Нет, – напрямик ответила она.

– Тогда зачем вы пришли?

– Я хочу вернуться на службу. Мне нравится моя работа. – Теперь голос моей пациентки звучал скорее настороженно, чем враждебно.

– Вы ведь расследуете убийства, верно?

– Да.

– И вам это нравится?

– Я люблю свою работу.

– Понимаю. Ваше состояние, неспособность вернуться на службу… вам должно быть тяжело.

– Я всего лишь на больничном, – бодро заявила детектив. – Хотя условия могли бы быть попроще: заболел – сиди дома, поправишься – вернешься на работу. Но, как и все бюрократы, руководство департамента любит все усложнять. Ведь если даже плечо и выздоровеет, то что насчет головы? Вдруг я уже не тот хладнокровный детектив, каким была раньше? Возможно, я и смогу преодолеть все эти трудности без последствий. Но что, если нет? Что, если теперь я буду постоянно бояться идти на задания, переживать, что могу снова повредить плечо или шею? Руководство не желает моего возвращения на службу, но я не хочу торчать дома. Конечно, их можно понять, и все же…

– То есть вы здесь, чтобы уважить свое начальство.

– Что-то в этом роде. Заместитель начальника отдела лично вручил мне вашу визитку. Я поняла намек.

– И каков ваш план? – спросила я, подавшись вперед. Меня обуяло искреннее любопытство. – Вы же понимаете, вам придется посетить больше одного занятия. Никто не поверит, что вам хватило всего одного сеанса. А шесть сеансов, пожалуй, многовато. Предлагаю остановиться на трех. Вы заглянете ко мне еще три раза, и затем я освобожу вас от необходимости посещать психотерапевта.

Впервые за все это время мои слова впечатлили детектива.

– Я тоже подумала, что три занятия – самый удачный выбор.

– И оказались правы. Так и есть. Но вы должны относиться к нашим встречам со всей серьезностью. Таково мое условие. Вы не обязаны верить каждому моему слову, но пока не пройдут эти три занятия, вы будете меня по крайней мере слушаться. И делать домашние задания.

– Домашние задания?

– Точно. Для начала придумайте для своей боли имя.

– Чего? – Я снова полностью завладела вниманием детектива; скорее всего, она просто решила, что я ненормальная.

– Дайте своей боли имя. И в следующий раз, когда вы проснетесь посреди ночи, вместо того чтобы пытаться снова уснуть, обратитесь к своей боли по имени. Поговорите с ней и попробуйте услышать то, что она, возможно, захочет вам сказать.

– Типа «подай мне, пожалуйста, перкоцет»?[2] – буркнула Ди-Ди.

Я улыбнулась.

– Кстати, о лекарствах. Вы что-нибудь принимаете?

– Нет.

– Почему?

Снова это неопределенное движение, то ли детектив кивнула, то ли покачала головой.

– Скажи наркотикам нет и все такое прочее. По рецепту, не по рецепту… между нормальной жизнью и наркотической зависимостью от лекарств проведена жирная черта, и я не хочу ее пересекать.

– Значит, вы просто боитесь пить таблетки?

– С чего вы взяли?

– Многие боятся. Боятся влияния препаратов на их организм, боятся зависимости. Я никого не осуждаю. Мне просто интересно.

– Все легко и просто. Я не люблю таблетки. Терпеть их не могу.

– Считаете себя сильнее этой боли? Думаете, что таблетки вам не нужны?

– Вы загоняете меня под стереотипы.

– А вы избегаете моего вопроса.

– Правда, что вы не можете чувствовать боль?

Я улыбнулась, откинулась на спинку стула и бросила взгляд на часы:

– Двадцать две минуты.

Уоррен была отнюдь не глупа. Она тоже посмотрела на часы, висящие прямо над моим столом, и нахмурилась.

– Вы же детектив, – продолжила я. – Естественно, что вы решили нарыть обо мне побольше информации. Вы могли почерпнуть многое из «Бостонского вестника», не говоря об огромном количестве научных публикаций, авторы которых проявили изрядный интерес к моей особенности. А теперь вы нашли подходящий момент, чтобы применить свои знания, отвлечь меня таким образом и уклониться самой от ответа. Лучшая мера защиты – нападение, не так ли? – Мой голос звучал холодно. – К вашему сведению, детектив, я не могу испытывать каких-либо проявлений физической боли. А это значит, что самое лучшее для меня – сосредоточиться на вашей. Я ответила на вопрос, теперь ваша очередь. Вы считаете себя крепким человеком?

– Да, – выдавила Ди-Ди.

– Но эта боль в плече и спине делает вас неповоротливой, не так ли?

– Я даже голову не могу помыть без посторонней помощи!

Я выжидающе посмотрела на собеседницу.

– Доктора все твердят как один – ты поправишься. Это делай так, а это вот так, но тем не менее я даже спать нормально не могу. Не могу пошевелиться, не могу в свое удовольствие поваляться в постели, потому что теперь я просто ненавижу свою гребаную постель. Вы не представляете, каких усилий мне стоит лечь в нее, а потом встать. Я как старое разбитое корыто, к тому же еще и практически без работы. Недоело это дерьмо!

Женщина закрыла лицо руками.

– Черт возьми, кусок дерьма, ненавижу, ненавижу, мать твою!

– Мелвин, – посоветовала я.

– Что? – Ди-Ди подняла голову, в ее глазах мелькнул полудикий блеск. За свою карьеру я уже много раз видела такой взгляд – как у загнанного в угол зверя.

– Мелвин, – спокойно повторила я. – Думаю, вы можете назвать свою боль Мелвином. Ненавистный кусок дерьма Мелвин. И каждый раз, когда он вас побеспокоит, накричите на него. Придумайте побольше ругательств. Почему бы и нет? Может, вам и правда станет лучше. Осознайте свое превосходство над Мелвином, и ваше «Я» станет гораздо сильнее. Вам ведь этого не хватает? Чувства силы, самодостаточности?

– Мелвин, – пробормотала Ди-Ди.

– Как вариант. Вы можете выбрать и другое имя, которое вызывает у вас более сильные эмоции.

– Напомните, сколько вы берете за час?

– У меня же докторская степень и вообще, – усмехнулась я.

– Мелвин. Боже, мою боль зовут Мелвин.

– Модель внутренних семейных систем разделяет мозг на четыре основные части. Главная из них – «Я», естественный лидер системы. Следующая – Изгнанники, туда входят несчастный случай и боль. Вы не готовы с ними сотрудничать, поэтому отвергаете их. К сожалению, Изгнанники не хотят, чтобы о них забывали. Они будут облекать себя в форму злости, страха, печали и стыда до тех пор, пока их не услышат. И когда Изгнанники дают о себе знать, в дело вступают Пожарные. Они борются с болью классическими методами: злоупотреблением алкоголем или таблетками, обжорством и другими доступными средствами, способными хотя бы на время приглушить постоянную боль. Наконец, есть Администраторы. Они также пытаются бороться с болью, только уже путем чрезмерного контролирования ситуации. Самобичевание, ненависть – все это результат работы Администраторов. Короче говоря, Изгнанники вызывают эмоциональный стресс, что, в свою очередь, провоцирует Пожарных на акт саморазрушения, а Администраторов – на репрессию «Я». И так будет повторяться снова и снова, изо дня в день, пока ваше «Я» не возьмет верх над ситуацией.

– Я упала с лестницы, – сказала Ди-Ди.

– Да.

– Не вижу здесь никакой связи с Изгнанниками, Пожарными и Администраторами. Ах да, и с моим эго – тоже.

– Падение – это несчастный случай. Оно причинило боль и спровоцировало к тому же страх, немощь и бессилие.

Детектив слегка пожала плечами.

– Все эти эмоции – ваши Изгнанники, – мягко добавила я. – Они истошно вопят в надежде, что вы их услышите. Пожарные в данном случае могут отвечать за потребность в алкоголе или злоупотребление медицинскими препаратами…

– Я ничего не принимаю!

– Также власть могли захватить Администраторы, – продолжила я. – И теперь они управляют всей системой, контролируя и осуждая ваше отношение к боли. Даже требуя, чтобы вы пытались ее игнорировать.

Глаза Ди-Ди расширились. Она смотрела на меня так целую минуту. Затем взгляд вернулся к норме.

– Изгнанники хотят быть услышанными, – проговорила она. – Поэтому я должна разговаривать с болью.

– С Мелвином. Дело в том, что с теми, у кого есть имя, общаться гораздо проще.

– И что же скажет Мелвин? «Привет, мне больно. У меня нет никаких сил. Я ненавижу лестницы». А я отвечу: «Ну ладно». И все? Боль уйдет?

– Ваша боль станет более послушной. К тому же вы ослабите давление на остальных участников системы, если ваше «Я» выйдет на первое место. Не забывайте, ученые занимаются изучением особенностей физической боли уже не первый год. Одно из наиболее интересных открытий состоит в том, что все люди так или иначе страдают от боли, но мало кто обращает на нее внимание. Проще говоря, все зависит от вашего к ней отношения.

– Знаете что, – начала детектив, – это самая длинная лапша, которую мне когда-либо вешали на уши.

– Тем не менее вы все еще здесь. Первый сеанс окончен, осталось еще два.

Ди-Ди снова неуклюже повела плечами и медленно встала со стула.

– Гребаный Мелвин, – выдохнула она. – Хм, я словно посылаю его подальше.

– Детектив, – опомнилась я, когда она уже открыла дверь. – Учитывая, что у нас осталось всего два сеанса, подскажите мне вашу главную цель. Чего вы хотите более всего в данный момент? Мне нужно это, чтобы определить, в каком направлении мы должны двигаться.

– Я хочу вспомнить, – тотчас ответила Уоррен.

– Вспомнить… что?

– Ту ночь.

Женщина вопросительно посмотрела на меня:

– Это же все только между нами, верно?

– Разумеется.

– Хочу вспомнить ту ночь. Я тогда была на очередном вызове, расследовала убийство. Помню, как упала с лестницы. Помню, что в кого-то стреляла. Проблема в том, что я не помню, в кого именно и вообще – что я так поздно делала на месте преступления.

– Любопытно. У вас было сотрясение?

– Да. Врачи говорят, что именно поэтому я все и забыла.

– А что последнее вы помните с той ночи?

Ди-Ди долго не отвечала, мне даже показалось, что она не услышала вопроса.

– Запах крови, – прошептала она наконец. – Чувство падения. Сронит ветер, не шутя, колыбельку и дитя…

– Детектив Уоррен?

– Да?

– Когда посреди ночи вы закончите проклинать Мелвина, я хочу, чтобы вы задали ему вопрос. Я хочу, чтобы вы спросили, почему он отказывается вспомнить.

– Вы серьезно?

– Предельно. Затем успокойте его. Скажите, что все хорошо, вы в безопасности и теперь готовы вспомнить…

– Ту ночь?

– Да. Но вы должны быть готовы, детектив Уоррен. Наверняка у Мелвина есть серьезные причины, чтобы скрывать от вас эти воспоминания.

Глава 4

– Мою боль теперь зовут Мелвин.

– Это лучше, чем Уилсон, – заметил муж, Алекс Уилсон, – или, например, Хорган.

Заместитель начальника отдела по расследованию убийств Кэл Хорган был шефом сержанта Уоррен.

– Да ладно тебе. Конечно, вы двое у меня как заноза в заднице, но до Мелвина вам далеко.

Ди-Ди направилась к мужу, который уже стоял на крыльце скромного кирпичного дома. Поздний вечер. Солнце почти скрылось, холодный воздух обжигал легкие изнутри. Уоррен оставила машину в трех кварталах отсюда. Так что со стороны ее можно было принять за владельца одного из местных домов, который поздно возвращается с работы. Или за раненого детектива, совершенно случайно решившего прогуляться по кварталу, где совсем недавно совершили убийство.

Зря она сюда приехала. К тому же у нее нет права здесь находиться.

Тем не менее, покидая кабинет своего нового врача, Ди-Ди точно знала, что должна побывать на новом месте преступления. Опустившись на водительское сиденье, она аккуратно перекинула через себя прилаженный Алексом с внутренней стороны двери ремень, и, осторожно потянув его, немного неуклюже захлопнула дверь, стараясь не потревожить больное плечо. Этот процесс всегда был медленным, неудобным и утомительным.

Зато у Ди-Ди было много времени, чтобы хорошенько все обдумать.

Не торопясь, она вставила ключ в зажигание и потихоньку начала сдавать задним ходом.

Внезапно возникло острое чувство дежавю. С ней уже происходило подобное. Всю дорогу до места преступления Ди-Ди уговаривала себя вернуться домой, но все равно продолжала ехать вперед.

Ну конечно. Подобное происходило с ней большую часть ее сознательной жизни.

Единственная разница заключалась в том, что в этот раз ее муж стоял перед домом убитой. Приезд Ди-Ди его ни капли не удивил.

– Как прошла встреча с доктором? – спросил он, поднимая желтую оградительную ленту так, чтобы она тоже могла взойти на крыльцо.

– Теперь я должна разговаривать с болью. Что ты об этом думаешь?

– И боль будет отвечать?

– Разумеется. Такова ее природа.

– Интересно. – Алекс улыбнулся.

– А как по мне, так полная чушь, – отрезала Ди-Ди.

Еще минуту они постояли на крыльце. Лицо Алекса не выражало никаких эмоций, а взгляд, как всегда, был спокойным. Ди-Ди, наоборот, чувствовала, как, сбиваясь с ритма, бешено колотится сердце в ее груди. «Это все из-за боли», – сказала она себе. Процедура физического самоисцеления требовала от нее столько сил и энергии, что даже подъем всего на три чертовых ступеньки оказался едва посильной задачей.

– Ты сам приехал или тебя вызвали? – наконец спросила детектив. – Им нужна твоя помощь?

Алекс преподавал в полицейской академии основы проведения следственного анализа, но к нему также обращались за помощью в расследовании, а иногда, чтобы не потерять навык, он выезжал на место преступления по собственному желанию. Много лет назад во время такого выезда он и встретил Ди-Ди.

В одном из небольших домов, ничем не отличающемся от этого, мужчина средних лет убил всю свою семью, а затем пустил себе пулю в лоб. До сих пор Ди-Ди помнила этот день. Она шла по кровавым следам, в то время как Алекс читал историю убийства в каждой лужице, в каждой капле крови. Подкравшись сзади, убийца одним ударом перебил своей жене позвоночник и оставил ее умирать на полу в прихожей. Затем он принялся за старшего сына. Семнадцатилетнему парнишке-легкоатлету хватило одного удара ножом в правое подреберье. И, наконец, двое младших, от страха забившихся в дальний угол своей спальни. Одному из них удалось сбежать, но это только сильнее разозлило отца и повлекло еще более страшную смерть.

– Я знал, что ты приедешь, – просто сказал Алекс.

– Выгонишь меня? Отправишь сидеть в машине, где мне самое место?

Алекс в ответ улыбнулся. Он легко провел рукой по щеке жены, а затем заправил прядь выбившихся светлых волос ей за ухо.

– С тем же успехом я мог бы попросить ветер перестать дуть. Идем, Ди-Ди. Ты права, бостонской полиции нужна помощь. А поскольку ты моя жена и к тому же детектив, почему бы нам не пойти туда вместе?

– Именно поэтому я назвала свою боль Мелвином, а не Уилсоном, – с чувством сказала Ди-Ди.

Однако Алекс помрачнел:

– Я бы на твоем месте все же не радовался.

Войдя в неосвещенную прихожую, Ди-Ди первым делом почувствовала запах крови. Очередное дежавю. Вдыхая этот едкий запах, она без труда могла представить, что входит в квартиру Кристин Райан. Еще не опустив взгляд, Ди-Ди знала, что ей предстоит увидеть нечто жуткое. Через секунду она с дрожью осознала, что смотрит на труп молодой женщины. Ее кожа, изрезанная на длинные, скрученные ленточки, аккуратно лежала рядом с телом.

Алексу придется исследовать жертву. Не пол, не стены, не лестницу, никакие другие предметы, подлежащие криминалистическому анализу, а именно ее. Он склонился над трупом, и именно это заставило Ди-Ди взять себя в руки. Она сделала глубокий вдох, и ее лицо мгновенно приобрело задумчиво-серьезное выражение.

Алекс указал на контейнер возле стены. В нем лежали бахилы и сеточки для волос, предназначенные для всех присутствующих следователей, – дополнительная мера, которую обычно принимают, чтобы случайно не уничтожить или не испортить улики.

Картина преступления отличалась от предыдущей. В тот раз место убийства выглядело пугающим по большей части из-за пропитанного кровью матраса. А здесь…

Ди-Ди надела бахилы поверх туфель на низком каблуке. Огромные синие бахилы без труда можно было нацепить одной рукой, но вот сеточка для волос требовала изрядной сноровки. Детектив не могла представить, каким образом можно ее надеть, одновременно собрав все непослушные пряди. Алекс снова пришел на помощь: его пальцы, легко скользя, быстро собрали под сеточку небольшие колечки коротких светлых волос. Пока он колдовал над женой, та стояла не шевелясь, чувствуя, как его дыхание щекочет шею. Впервые за долгое время они оказались так близко друг к другу, если не считать тех моментов, когда Алекс помогал ей принимать душ.

– Смотри, – пробормотал он и указал на стену возле лестницы.

Проследив за направлением руки, Ди-Ди сразу же заметила его – темное пятно на светлой краске, прямо над нижней ступенькой. Первый след от крови.

– И вот здесь. – Теперь Алекс показывал на пол, в нескольких сантиметрах от левой ноги жены. Из-за тусклого света приходилось напрягать зрение, но здесь след был более крупным и отчетливым.

Ди-Ди наклонилась, чтобы получше его разглядеть, а Алекс протянул ей фонарь. Едва осветив след, детектив не смогла сдержать удивленный возглас:

– Отпечаток лапы!

– У жертвы была собака по кличке Лили. Судя по луже крови возле лестницы, Лили – мелкая пушистая псина.

Присмотревшись получше, Ди-Ди поняла, что Алекс имел в виду. Пятно, размазанное по полу, напоминало некий узор из тонких красных линий, словно его нанесли пропитанной кровью кисточкой. Скорее всего, собака спала прямо рядом с трупом хозяйки, и все эти кровавые узоры на полу и местами на стенах – дело ее рук, а точнее, лап.

– Ты прав, – согласилась Ди-Ди. – Лили – мелкая и пушистая.

Теперь Ди-Ди поняла, зачем нужны бахилы. Хоть и случайно, но Лили уже попортила место преступления, нельзя допустить, чтобы еще и детективы внесли свою лепту.

Алекс направился прямо к лестнице, но Ди-Ди его остановила. Ей нужна еще минута, чтобы собраться с духом, составить впечатление о доме и о женщине, которая здесь жила.

Скромного вида прихожая; детектив только сейчас заметила в ней полочку с цветочным орнаментом, как попало заваленную обувью. Там были и сапоги, и ботинки, и несколько пар туфель на высоком каблуке. В основном же практичная женская обувь тридцать восьмого размера нейтральных оттенков, коричневого и черного.

Из прихожей сразу можно было попасть в небольшую гостиную со слегка затертым, видавшим виды серовато-зеленым диваном и пуфиком в тон. На диване валялся шерстяной плед, а на пуфике лежало собачье покрывало. На кресле высилась груда одежды – девушка просто не успела ее убрать? – а рядом стоял средних размеров плазменный телевизор.

Из гостиной Ди-Ди прошла в старомодную кухню в стиле семидесятых, образ которой дополнялся продавленным местами линолеумом и желтовато-зеленой духовкой. Только, в отличие от прихожей и гостиной, это место выглядело стерильно чистым. На столе стояли кофеварка и крохотная микроволновая печь. В раковине одиноко лежали тарелка, вилка, нож и кружка. В этой кухне определенно отсутствовала атмосфера, ее использовали от силы раз в сутки, чтобы приготовить что-нибудь на скорую руку. Ди-Ди это четко отметила: до того, как она вышла замуж за Алекса, ее кухня выглядела точно так же.

Алекс проводил жену обратно в прихожую.

– Полагаю, она медсестра, – вслух размышляла Ди-Ди. – Зарабатывает достаточно, чтобы не умереть с голоду и даже позволить себе купить небольшой дом, но недостаточно, чтобы сделать в нем ремонт или разориться на мебель из «Поттери Барн»[3]. Большую часть дня проводит на ногах, поэтому носит практичную обувь. Скорее всего, не замужем или только начала с кем-то встречаться. Но если и так, то на ночь предпочитает оставаться у него, так как это ее территория и она пока не готова с кем-либо ее делить.

Алекс вскинул бровь:

– Почти. Регина Барнс. Сорок два года. Недавно развелась. Работала терапевтом в местном доме для престарелых. Насчет нового приятеля ничего не известно, по крайней мере, соседи никого не видели и следов взлома не обнаружено.

– Может, она познакомилась с ним буквально накануне. Например, через сайт знакомств, вот и впустила его.

Алекс ничего не ответил. Историю браузера и онлайн-активность проверят следователи. Ему же нужно разобраться с отпечатками собачьих лап и кровавыми следами, ведущими вверх по лестнице.

– В доме Кристин Райан тоже не было обнаружено следов взлома, – вспомнила Ди-Ди. – И друзья ее говорили, что она бы обязательно им сказала, появись у нее парень, виртуальный или какой еще. Соседи точно ничего не слышали?

– Ни звука.

Уоррен наугад постучала по стене. Дело в том, что большинство домов в этом районе не могли похвастаться хорошей звукоизоляцией. Шум борьбы не на жизнь, а на смерть, крики – все это не должно было остаться незамеченным.

– Камеры наружного слежения, сигнализация?

– Абсолютно ничего.

– Время смерти?

– Между двенадцатью и двумя часами ночи.

– А что, если он нападает на своих жертв, пока те спят? Поэтому и нет никаких следов борьбы?

– Но как тогда он попадает внутрь?

– Вскрывает замок? – Ди-Ди обернулась и принялась изучать дверной замок.

Как и любая одинокая женщина, живущая в городе, Регина серьезно подошла к вопросу собственной безопасности. Рядом с обычным замком Ди-Ди обнаружила относительно новый металлический шпингалет. Кристин Райан, первая жертва, была такой же предусмотрительной.

Алекс тихо ждал, пока жена придет к тому же выводу, что и он.

– Вполне возможно, – проговорила она. – Хотя ему наверняка пришлось повозиться.

– Думаю, ты права.

– Ведь даже если рассматривать вариант, что она сама его впустила… Одна тарелка, одна чашка. Не очень-то гостеприимно. Ладно, предположим, жертва пригласила некоего друга пропустить перед сном стаканчик чего-нибудь спиртного. Нашлись в кухне или гостиной какие-либо следы его пребывания? Отпечатки пальцев, волосы, частички кожи?

– Отпечатков нет, а волосы и другие возможные следы мы все еще ищем.

Детектив кивнула и склонилась над отпечатком собачьей лапы, в то время как Алекс снова направился к лестнице.

Ди-Ди застыла на месте. Она не могла заставить себя сделать шаг вперед, и еще труднее было подняться по лестнице в хозяйскую спальню. Но ведь именно для этого она здесь. Неужели она так сильно боялась того, что может увидеть наверху? Или все куда хуже? Может, детектив боялась не спальни, а лестницы, ведущей к ней?

Наконец Алекс взял дело в свои руки. Он мигом преодолел первые несколько ступенек, и у Ди-Ди не осталось выбора, кроме как следовать за ним.

По пути наверх фонарь Алекса высвечивал в темноте все больше и больше следов крови. Отпечатки лап, некоторые отчетливые, некоторые едва различимые, их было много – видимо, собака не один раз поднималась и спускалась по лестнице. На самом верху с трудом можно было различить оригинальный цвет пола. Казалось, что кто-то нашел огромную лужу крови и решил вытереть ее, но получилось это у него скверно.

– Надо будет провести несколько экспериментов, может, удастся понять, что именно произошло, – сказал Алекс. – Но, полагаю, здесь кровь тоже собака размазала. Она была напугана, крутилась возле тела, бегала туда-сюда по коридору, а именно тут, думаю, она некоторое время отдыхала. Возможно, ждала, пока кто-нибудь придет.

Ди-Ди стало трудно дышать. «Это все чертовы ступеньки», – снова успокоила она себя. Ее правая рука мертвой хваткой вцепилась в перила, а в груди появилось странное давящее чувство, словно великан изнутри сжимал ее легкие в своей огромной ладони.

Детектив слегка наклонилась вперед и ощутила приступ удушья.

Внезапно перед глазами замелькали белые точки…

Баю-баюшки-баю, в кроне древа на краю…

– Держи меня за руку. Успокойся. А теперь дыши. Вдохни ртом. Раз, два, три, четыре, пять. Медленно выдыхай через нос. Раз… два… три… четыре… пять. Тише, дорогая. Все хорошо.

Прошла минута, а может быть, две, или три, или десять. Ди-Ди стало стыдно. Ее била крупная дрожь, по лицу струился пот. Она буквально чувствовала, как капельки собираются на лбу, скатываются по щекам. На мгновение Ди-Ди охватило непреодолимое желание броситься вниз и сбежать из этого дома. Прочь и прочь, не оглядываясь назад.

Алекс все еще держал ее руку.

– Ты не обязана этого делать, – тихо напомнил он. – Только скажи, Ди-Ди, и мы сразу уйдем отсюда. Я отвезу тебя домой.

Сработало. Голос Алекса был настолько спокойным, в нем было столько понимания, что ничего не оставалось, кроме как, стиснув зубы, идти дальше. Ди-Ди не хотела быть слабой, трусливой женщиной, которой нужна поддержка мужа, чтобы подняться по чертовой лестнице.

Она сделала глубокий вдох, сосчитала до пяти, выдохнула. Затем открыла глаза.

– Прости, – коротко сказала Ди-Ди, глядя куда угодно, только не на Алекса. – Похоже, пора тренировать свое сердце.

– Ди-Ди.

– Вечное лежание в постели не способствует здоровью.

– Ди-Ди.

– Может, вместо того, чтобы разговаривать с болью, заставить ее наворачивать круги? Это станет ей хорошим уроком.

– Хватит.

– Чего?

– Хватит мне врать. Ты можешь обманывать себя сколько угодно, но со мной это не пройдет. Ты в первый раз оказалась на месте преступления после того случая. И это был приступ паники или что-то вроде того…

– Не было у меня никакого приступа!

– Такая своего рода эмоциональная реакция не является чем-то постыдным. Милая, ты же не железная. – Голос Алекса смягчился. – Ты живой человек. Всем людям свойственны страх, боль и неуверенность. Это не делает тебя слабой. Это всего лишь говорит о том, что ты человек.

– Да не было никакой паники, – буркнула Ди-Ди, все еще избегая его взгляда. А затем, чтобы отвлечься от этой темы, спросила: – Кстати, а где собака?

– У соседей, которые, как я понял, уже давно ей как вторые хозяева.

– Она, наверное, вся в крови, да? Собака. Она ведь всю ночь здесь провела… лежала на пропитанном кровью матрасе, на содранной с хозяйки коже…

– Мы в любое время можем пойти домой, Ди-Ди, только скажи.

– Скорее ветер перестанет дуть.

– В каком это смысле?

Вместо ответа детектив улыбнулась, подняла голову и расправила плечи. «Сронит ветер, не шутя, колыбельку и дитя…»

Ди-Ди пошла дальше по коридору.

* * *

Они оставили место преступления относительно нетронутым. Тело, разумеется, вынесли, но пропитанный кровью матрас, бутылка шампанского, меховые наручники – все это осталось. Даже кровавая простыня, которая теперь была прикреплена к стене. Ди-Ди уже доводилось сталкиваться с таким методом: постельное белье, одежда, части напольного покрытия подвешивались на стены или к потолку прямо на месте преступления, чтобы облегчить процедуру проведения анализа брызг крови. Несмотря на это, ей понадобилось время, чтобы собраться с духом, когда Алекс включил верхний свет, прогоняя мрачные и словно загустевшие тени и представляя тем самым комнату во всем ее кровавом великолепии.

– Я попросил их сохранить как можно больше деталей, – уточнил Алекс, – чтобы у меня была возможность провести анализы непосредственно на месте преступления.

Ди-Ди кивнула. Быть может, у нее просто разыгралось воображение, но ей показалось, что в плече снова проснулась пронизывающая пульсирующая боль.

– Та же бутылка шампанского, – заметила она, стараясь не смотреть на подвешенную простыню.

– Фил уверяет, что убийца все приносит с собой: шампанское, наручники и розу.

– Короче говоря, реквизит, необходимый для его маленькой пьесы.

– Думаю, так и есть, – подтвердил Алекс. – Он ведь берет не просто бутылку любого шампанского и какой-то цветок. Нет, это обязательно «Вдова Клико» и красная роза.

– В этом есть что-то от ритуала. – Ди-Ди уже думала об этом раньше.

Они оба смотрели на результат работы бурной фантазии убийцы. В голову детектива стали пробираться новые мысли – отголоски ночных кошмаров.

– Что насчет ПЗООП? – спросила она.

ПЗООП, Программа задержания особо опасных преступников, представляет собой поисковую базу данных, заполненную информацией об уголовных преступлениях, совершающихся по всей стране. Следователи могут использовать эту систему, чтобы сравнить детали дела, находящегося в их ведении, со сходными преступлениями в других населенных пунктах.

– Уверен, по ней уже все проверили.

– Он хочет, чтобы все было как можно романтичнее, – пробормотала Ди-Ди. – Цветы, шампанское, игрушки. И ситуация всегда должна находиться под его контролем. Нельзя, чтобы хоть что-нибудь пошло не по плану.

Алекс ничего на это не ответил. Он развернулся и направил яркий синий луч фонаря обратно в сторону коридора; в темноте высветились десятки кровавых пятен, в основном это были красные следы собачьих лап. Затем мужчина перевел луч на пол спальни. Ди-Ди сразу заинтересовалась разительным отличием. Вереница следов вела от огромной кровати к двери, а возле прикроватной тумбочки была размазана кровь: очевидно, сам убийца предпринял неудачную попытку убрать за собой.

Иными словами… ничего примечательного.

Здесь, в этой комнате, ставшей основным местом действия для самого жестокого убийцы, о котором Ди-Ди когда-либо слышала, не оказалось почти никаких улик. Ни на полу. Ни на стенах.

– Но… но… – запнулась Ди-Ди, а потом более уверенно произнесла: – Этого не может быть. Нельзя вот так просто разделать человека и при этом самому не испачкаться в крови. Не мог же преступник ходить по этой комнате, не говоря уже о целом доме, и не оставить ни одной зацепки. Даже если бы он здесь с хлоркой все помыл, ты бы все равно что-нибудь да нашел. В этом ведь вся прелесть твоей работы. Кровь может быть не видна невооруженным глазом, но она все равно здесь есть. Просто ждет нужного момента, когда под воздействием голубого света или определенных химических реакций она сможет рассказать свою историю. Здесь, – детектив махнула рукой в сторону относительно чистого участка на полу, – ничего не видно, но я в это не верю.

– Как я уже говорил, полиции нужна наша помощь. – Алекс пошел в глубь комнаты, продолжая светить фонариком во все уголки. – Может, начнем с простыни? Уверен, если убийца где и мог оставить следы, то именно на ней.

Ди-Ди кивнула. По сигналу мужа она послушно выключила верхний свет. В полной темноте легче сосредоточиться на свете от фонаря и чернильно-темных пятнах на простыне.

Брызги крови, Ди-Ди уже это знала, выглядят по-разному в зависимости от силы, с которой убийца наносит своей жертве удар, а также от характера изучаемой поверхности. Так, например, постельное белье в силу своей структуры не дает крови задерживаться и формировать разнообразные узоры, а очень быстро впитывает ее. На этой же белой простыне был всего один-единственный, длинный, почти цилиндрической формы кровавый отпечаток, ближе к концу делящийся на три части. Супруги приблизились, изучая его края.

– Странно, – пробормотала Ди-Ди, – обычно от выстрела появляются мелкие брызги по краям, а здесь нет ничего подобного.

– Жертва не была застрелена. По этим следам видно, что она не получала сильных ударов.

«Это означает, что убийца орудовал ножом», – поняла Ди-Ди и нахмурилась.

– Но здесь вообще ничего нет, даже случайных капель с рукояти или лезвия ножа. Как ты это объяснишь?

– Жертва не была зарезана. Причина смерти не установлена. Но если учесть, с какой аккуратностью все сделано, учесть отсутствие на теле жертвы лишних ран, как было бы, например, в случае, если бы она пыталась дать отпор, можно сделать вывод, что она была мертва к тому моменту, когда убийца начал снимать с нее кожу. Я криминалист, а не психолог, и тем не менее мне кажется, что ему важен сам ритуал. Боль и крики жертвы не приносят ему морального удовлетворения, как другим маньякам. Короче говоря, он убил ее и лишь потом снял кожу.

Это должно послужить утешением. Женщина уже была мертва, когда холодное острие ножа плавно скользило под ее кожей… И все же Ди-Ди пришла от этого в еще больший ужас. Сексуальный маньяк, хищник, наслаждающийся каждой каплей страдания своей жертвы, находился в пределах ее понимания. Но убийца, который снимает кожу со своих жертв просто из спортивного интереса?

– А это что? – Голос Ди-Ди снизился до шепота, когда она указала на то место, где огромное пятно крови расплывалось в трех направлениях.

Алекс взял карандаш. Он использовал его как указку, чтобы было проще показать и объяснить.

– Вспомни, кожа снята в основном с туловища и верхней части бедер. Теперь посмотри внимательнее. Вот здесь, похоже, лежала голова жертвы, видно следы от волос. Здесь и здесь пятно светлее – думаю, лопатки были плотно прижаты к постели, поэтому под ними простыня не так сильно пропиталась кровью. Значит, в этом месте лежала ее голова… здесь плечи… туловище… а здесь ноги. Получается, что там, где пятно разделяется на три части…

– Были ее бедра.

– Или там стоял убийца. В любом случае он стоял прямо на постели, расставив ноги по обеим сторонам ее бедер, поэтому под подошвами его ног простыня также не пропиталась кровью.

– Он убивает свою жертву, – проговорила Ди-Ди, пытаясь воссоздать в голове цепочку событий, – а затем ставит декорации. Шампанское, наручники, роза. Наверняка он раскладывает все это прежде, чем кругом станет слишком… грязно.

Алекс повернулся к прикроватной тумбочке, на которой так и стояла бутылка шампанского, и направил на нее фонарь. На ней не было ни одной капли крови.

– Пожалуй, ты права.

– Затем… он раздевает ее. Обнажает кожу.

Алекс посветил в левый угол комнаты, где Ди-Ди увидела небольшую кучу темной одежды.

– Черные штаны, футболка «Ред Сокс», нижнее белье, – отрапортовал Алекс.

– Подходящая одежда для сна. Значит… он бросает ее вещи в сторону.

Алекс снова кивнул.

– А потом, – детектив повернулась, – он залезает на кровать, ставит ноги по бокам от обнаженного тела жертвы и начинает… снимать кожу. Но зачем?

Алекс пожал плечами:

– Часть ритуала? Или, быть может, мы имеем дело с очень своеобразным видом некрофилии, когда именно это доставляет извращенцу огромное удовольствие. Он режет кожу на очень тонкие полоски. И, как заключили судмедэксперты после изучения первой жертвы, делает он это предельно аккуратно и почти профессионально. По их мнению, этот процесс занял у убийцы не меньше часа, а то и два или три.

– Есть следы спермы? Он ее насиловал?

– Первую жертву нет. Что касается второй, то мы пока ждем результатов экспертизы.

– Подожди. То есть он проникает в дом и убивает жертву. Вот так просто? Может, он умудряется как-то их усыпить или отравить?

– Это тоже станет известно позже, когда будут готовы результаты экспертизы.

– Хорошо. Значит, затем он снимает с нее кожу. И весь процесс длится не меньше часа?

– Да, причем у него определенно есть особый навык, – добавил Алекс. – Судмедэксперты предполагают, что он охотник или даже мясник. Я в этом не уверен, но, учитывая, с каким, я бы даже сказал, художественным профессионализмом он все это делает, опыт у него есть.

– Каким ножом он пользуется?

– Точно не знаю. Скорее всего, очень маленьким и бритвенно-острым. Вероятно, даже сделанным специально для этой работы. Смотри, еще какая интересная деталь. В подобного вида преступлениях убийца всегда обязательно выпустит свое оружие из рук. Ну, знаешь, если оно вдруг мешает или просто в нем нет необходимости, пока убийца ходит по комнате, раскладывая свои театральные реквизиты. Как правило, никто из них даже не задумывается о том, что лезвие ножа может оставить свой след и послужить дополнительной уликой. И в тех случаях, когда убийца так много времени проводит рядом с жертвой, почти стопроцентно можно ожидать, что он выпустит нож из рук. Вот только…

– Он этого не сделал.

– Похоже, он достаточно умен, достаточно хладнокровен, чтобы если и класть где-то нож, то только на другие кровавые пятна, где, как он думает, нож не оставит следа.

Ди-Ди посмотрела на мужа:

– Постой, ты сказал «как он думает, нож не оставит следа»?..

Алекс слабо улыбнулся. Он снова повернулся к висящей на стене простыне и навел на нее синий луч.

– В таких случаях, когда жертва на протяжении долгого времени истекает кровью…

– Как же он этого не предусмотрел…

– Кровь может отпечататься поверх крови. Подсыхая, она начинает загустевать, желтеть. Это происходит из-за того, что гемоглобин отделяется от тромбоцитов. Таким образом, подсохшая кровь может служить основой для свежей.

Ди-Ди представила весь этот процесс.

– То есть, если убийца положил испачканный свежей кровью нож на подсохшую простыню, это значит, что на ней должен остаться след?

– Точно.

– А в таком случае…

Теперь лицо Алекса было всего в пяти сантиметрах от покрытого кровью полотна.

– Мне кажется… вот здесь я вижу очертания. Не очень четкие, но все же. Я бы сказал, что это филейный нож, однако трудно определить наверняка. Иногда мы видим лишь то, что хотим увидеть. Когда вернемся в лабораторию, надо будет провести несколько химических опытов – может быть, удастся усилить контраст. Думаю, это важная деталь.

– Определенно, – подтвердила Ди-Ди.

Нахмурившись, Алекс снова принялся рассматривать простыню. Ди-Ди сделала то же самое, хотя без разъяснений Алекса все эти замысловатые узоры ничего для нее не значили. Ее тревожил застоявшийся запах крови, которой здесь было много… на простыне… на матрасе…

Но в остальном комната была почти нетронутой.

Ди-Ди прошлась вокруг кровати, осматриваясь и размышляя о дальнейших действиях убийцы. Алекс шел за ней, дополнительно освещая фонарем стены и пол комнаты.

– Он прибрался, – удивилась Ди-Ди.

– Несомненно, – согласился Алекс. – Здесь он постарался.

Он снова посветил на кровать, тщательно осматривая ее по всему периметру, высвечивая из темноты отпечатки собачьих лап. Возле двери в ванную тоже был огромный след от крови, такой же, как внизу, – в этом месте лежала Лили.

– Собака даже не лаяла? – спросила Ди-Ди.

– По крайней мере, никто не слышал.

– Странно. Она же явно была напугана. – И Ди-Ди указала на дорожки следов, ведущих от спальни к лестнице и обратно.

– Напугана или, скорее, просто удивлена. Вспомни, как бы странно ни звучали мои слова, но это не было жестоким убийством. По крайней мере, нет никаких доказательств того, что убийца вламывался в дом и боролся с жертвой. Что бы здесь ни произошло, все было… у него под контролем. Тем более мы уже решили, что кожу он снимал с жертвы, когда та была уже мертва. Ни драки, ни криков, ничего такого, что могло бы заставить собаку нервничать.

Ди-Ди вздрогнула. Ей стало не по себе.

– У него был план, – произнесла она вслух, пытаясь снова собраться с мыслями. – Он выполнил его, сыграл свою роль. А затем…

– А затем прибрался за собой, – закончил за нее Алекс и нахмурился. – Только вот этого я как раз не понимаю. Даже если все прошло так гладко – я имею в виду, не было ни погони, ни драки, никакого сопротивления со стороны жертвы, – все равно, сколько же здесь крови. У него руки по локоть должны были быть в ней. Не говоря уже о том, что он, совершенно очевидно, сидел прямо на жертве, пока снимал кожу… Надо будет и пол весь изучить, вдруг найдем какие-нибудь следы его пребывания. Если не найдем конкретных следов, то хотя бы попытки от них избавиться. Так что почему бы и нет, верно?

Ди-Ди понимала, что слова Алекса не лишены смысла. На полу более сотни пятен от собачьих лап, должны быть и следы убийцы.

– Он мог пойти в ванную, чтобы привести себя в порядок, – предположила Ди-Ди. – Может, принял душ? Уверена, Фил заставил следователей изучить каждый миллиметр душевой и раковины на предмет ДНК убийцы.

– Это само собой. Но как он попал в душевую? Не по воздуху же. – Алекс посветил на дверь хозяйской ванной.

На полу возле нее не было никаких следов крови, кроме тех, что оставила Лили. Он подошел ближе и внимательно осмотрел медную ручку. Никаких следов. Затем, чтобы просто удостовериться, он осветил фонарем пол ванной, душевую кабину, раковину, унитаз. Абсолютно ничего.

– Может, у него очень хороший растворитель? – усмехнулась Ди-Ди. – Облил здесь им все, а потом зубной щеточкой каждый сантиметр…

– Возможно, но маловероятно. – Лицо Алекса оставалось непроницаемым.

Как он уже говорил, кровь нельзя удалить с места преступления на все сто процентов. Многие криминалисты смогли сделать себе имя, используя пробелы в знаниях недостаточно предусмотрительных убийц, которые могут дочиста оттереть все стены, но забыть о защелке на оконной раме или о заводном колесике на часах. Убийцы убирают только то, что видят. В то время как следователи благодаря специальным световым приборам и химическим веществам типа люминола способны найти невидимые на первый взгляд вещи.

В голову Ди-Ди пришла новая мысль.

– Давай посмотрим на это с другой стороны. У нас есть убийца, которому удалось не только пробраться в этот дом незамеченным, но и уйти, не вызвав подозрений. Только вот после своей грязной работы он должен был весь быть в крови. Неужели он потом в таком виде вышел на улицу и как ни в чем не бывало пошел дальше?

Алекс пожал плечами:

– Самый очевидный выход – это принять душ, как ты уже говорила. Преступник смыл с себя кровь, надел чистую одежду и вышел через переднюю дверь.

– Однако, по твоим словам, мы бы тогда увидели следы, ведущие к ванной. Хм… А что, если он уже был раздетым? Что, если, убив свою жертву, прежде чем приступить к самой главной части, он снял с себя всю одежду?

– Здраво, – ответил Алекс. – Смыть кровь с одежды куда труднее, а так…

– Еще я заметила, что все полотенца в ванной висят на своих местах. А если убийца принимал здесь душ, то чем же он тогда вытирался?

Алекс коротко кивнул, продолжая размышлять.

– Может быть, – продолжила Ди-Ди, – раз уж убийца сам приносит шампанское и наручники, то он берет с собой также все необходимое, чтобы привести себя в порядок. Пару полотенец, даже коврик для ванны, который кладет вот здесь, рядом с кроватью, – она указала на едва заметный прямоугольный след на полу, возле тумбочки. – Он встает на коврик, снимает всю одежду и только затем взбирается на кровать, чтобы освежевать жертву. Закончив, он встает обратно на коврик и надевает свою по-прежнему чистую одежду. Остается аккуратно собрать грязное полотенце, нож и так далее, сложить все в свою спортивную сумку – и можно идти. Это, по крайней мере, объясняет отсутствие следов крови в остальной части дома, включая ванную.

– Не просто здраво, – поправился Алекс. – Умно.

– Дело в опыте. – Ди-Ди подчеркнула последнее слово. – Разве не это сказали судмедэксперты? Этот человек знает, что делает. Он хладнокровен, расчетлив. Ситуация у него под контролем с самого начала и до конца. Вряд ли мы здесь что-то еще найдем.

Алекс включил стоящий на тумбочке торшер и погасил свой фонарь.

– Я бы на твоем месте не был так уверен. Конечно, фокус с переодеванием уменьшает риск испачкаться кровью жертвы и так далее, но, с другой стороны, он увеличивает шанс оставить после себя волосы, частички кожи, ДНК.

– В этом ты, пожалуй, прав.

– Еще одна важная деталь: каким именно способом он убивает своих жертв. Как только судмедэксперты это выяснят, у нас появится еще одна зацепка.

Супруги покинули спальню и вместе пошли по коридору к лестнице.

– Мне надоело сидеть дома. – Ди-Ди услышала свой голос словно со стороны.

– Я знаю.

– Надоело чувствовать себя слабой и бесполезной. Я хочу вернуться на работу. Хочу поймать этого маньяка.

– Ты так ничего и не вспомнила?

– Имеешь в виду, не вспомнила ли я, почему решила полетать с лестницы? Или зачем три раза подряд пальнула в стену? – Детектив покачала головой.

– Сегодня ты очень помогла.

– Да, но неофициально. Официально я детектив, который в одиночку вернулся на место преступления и без видимой на то причины воспользовался табельным оружием. Теперь я обуза для всего отдела, и мы оба с тобой знаем, что даже если сегодня ночью моя рука чудесным образом заживет, никто не вернет мне полицейский значок. Моя карьера под угрозой, а копы просто ненавидят вопросы, на которые нет ответа.

– Да, ты оставшийся без ответа вопрос, – согласился Алекс и взял жену под руку.

– Ну, спасибо.

Он задумчиво на нее посмотрел:

– Хотя знаешь что? Ты нечто большее.

– Великолепный детектив? Идеальная жена? Любящая мать? Я тебя умоляю, ты мне льстишь. Хотя Мелвин меня уже изрядно заколебал, так что я не откажусь от своей порции тошнотворно сладких банальностей.

– Вообще-то я подумал о другом. Я подумал, что, кроме тебя, никто не сможет найти ответ на этот вопрос. В том числе и я.

Ди-Ди уставилась на спутника:

– Ты же криминалист…

– Точно. Я изучаю места преступлений. А ты, Ди-Ди, – твое плечо, рука, ранение, – часть совершенного преступления. Только, в отличие от других своих жертв, тебя убийца контролировать не смог, и это дает нам огромное преимущество.

Глава 5

Боль – это…

Диалог. Когда мне исполнилось двенадцать, приемный отец стал учить меня различать все возможные проявления и функции физического и душевного дискомфорта. Боль – это… смотреть, как домработница, прерывисто дыша, пинцетом вытаскивает из большого пальца осколки разбитого стакана.

Боль – это… забыть во время экзамена, как пишется слово «позвоночник», даже несмотря на то, что повторяла материал прошлой ночью. Из-за одной ошибки я получила всего девяносто баллов, и хотя отец сказал, что это хороший результат, мы оба с ним знали – не идеальный.

Боль – это… когда отец не приходит поддержать тебя на государственную научную выставку, ссылаясь на то, что у него слишком много работы. Пока он оправдывался, извинялся и говорил, как сильно любит меня, я внимательно смотрела ему в глаза, пытаясь в них разглядеть его чувства. Сожаление. Раскаяние. Эмоции, которые у человека по определению появляются из-за боли.

Боль – это… когда лучшая подруга в красках описывает подробности своего первого поцелуя, а ты, с завистью глядя на ее восторженное лицо, тихо надеешься, что тоже сможешь когда-нибудь почувствовать нечто подобное. Мой отец нашел двух сестер, которые, несмотря на врожденную нечувствительность к боли, вышли замуж и завели детей. Одна из них во время родов сломала тазобедренную кость, но заметила это только через несколько недель, когда просто не смогла больше терпеть странное щелканье в бедре. Неспособность чувствовать боль ни в коем случае не исключает возможности влюбиться или быть любимой и уж тем более никак не лишает человека с генетическим отклонением надежды стать нормальным.

Она не лишает желания завести семью…

Мой приемный отец любил меня. Конечно, не так, как все отцы любят своих дочерей. Нет, у него был взвешенный контролируемый подход к жизни. Когда стали ясны жестокие реалии, с которыми мне придется столкнуться в жизни, он сделал огромный вклад в мое будущее, открыв для меня двери своего роскошного дома и внушительного размера кошелек. Он нанял лучших сиделок, которые помогали мне преодолевать ежедневные трудности, в то время как сам продолжал изучать мою особенность и писать сухие научные отчеты.

Однако он не мог предвидеть то обстоятельство, что мне часто будут сниться кошмары. Откуда ему было знать, что маленькая девочка, неспособная ощущать боль, станет каждую ночь чувствовать ее во сне. Узнав об этом, отец начал задавать мне бесконечное количество вопросов. Что я видела? Что я слышала? Что я чувствовала?

Я не могла дать ответ. Мне действительно было страшно. Ночь. Темнота. Чей-то смех. Куклы. Ножницы. Чулки. Карандаши. А однажды я увидела в саду лопату, прислоненную к стенке гаража, и побежала от нее с криками, затем закрылась в шкафу и несколько часов оттуда не вылезала.

Гром, молния, ливень. Черные кошки. Синие одеяла. Какие-то свои детские страхи я могла легко описать, а какие-то совершенно сбивали с толку.

Отец даже советовался по этому поводу с детским психологом. Та порекомендовала мне рисовать свои кошмары. Но у меня не получалось. Моих художественных талантов хватало только на то, чтобы нарисовать черный прямоугольник, разделенный пополам желтой линией.

Позже я подслушала, как психолог говорила моему отцу:

– Возможно, это все, что она может увидеть, закрывшись в шкафу. Понимаете, даже маленький ребенок способен различать добро и зло. Поэтому ей снятся эти сны. В шкафу она пытается спрятаться от зла. Вспомните, что приходилось испытывать бедняжке в старом доме, какие вещи вытворял ее отец…

– Но откуда она могла все это знать? – не унимался отец. – И дело не в том, что она была совсем крошкой. Просто если ты не чувствуешь боли, откуда тебе знать, чего нужно бояться? Разве боль не является корнем всех наших страхов?

Психолог не нашлась что ответить на это. Собственно, как и я.

В четырнадцать лет я перестала ждать, что причины моих кошмаров таинственным образом раскроются сами. Вместо этого я начала наводить справки о своей семье. О моем биологическом отце писали сразу в нескольких газетах. В основном это были статьи под заголовками «Дом кошмаров в Беверли» или «Безумный плотник устраивает резню». Оказалось, мой биологический отец, Гарри Дэй, жестоко убил восемь проституток. Нескольких он закопал на заднем дворе своего магазинчика, а остальных спрятал прямо под паркетом в нашей гостиной. Полиция выдвинула предположение, что некоторых из женщин он держал взаперти несколько дней или даже недель и ежедневно подвергал их пыткам.

Какое-то время я с нездоровым интересом вчитывалась в каждую газетную статью, где упоминалось имя Гарри Дэя. Не только потому, что мое прошлое было шокирующим и ужасным, а скорее из-за того, что оно казалось таким… чужим. Я смотрела на фотографию нашего дома, на ржавый велосипед у крыльца и ровным счетом ничего не чувствовала.

Даже фотография отца не вызывала ни малейшего проблеска воспоминаний. Ни я, ни моя сестра ни капли не были на него похожи. Я не могла вспомнить ни этих его огрубевших рук, ни раскатистого низкого смеха. Гарри Дэй. Улица Блумфильда, 338. Это то же самое, что посмотреть кино. Вроде и похоже на правду, но верится с трудом.

Мне было всего одиннадцать месяцев, когда полицейские узнали о садистском хобби отца и вломились в наш дом. Гарри нашли мертвым в ванне, он вскрыл себе вены. Тогда они забрали мать в психиатрическую лечебницу. Там она вскоре и умерла, а нас с сестрой отдали на попечение.

Когда я не пялилась на ухмыляющуюся физиономию Гарри, то занималась матерью. Не так уж много имелось ее изображений. Жила где-то на Среднем Западе со своей семьей, затем бросила школу и сбежала в Бостон, где устроилась официанткой. Позже она вышла замуж за Гарри, поставив таким образом на своей судьбе крест.

Единственные фотографии, что мне удалось найти, – это полицейские снимки, на которых она стояла в углу своей гостиной, пока детективы отрывали половицы в центре комнаты. Сутулая худая женщина с изможденным лицом и спутанными каштановыми волосами.

В ней я тоже не узнавала себя. Я видела только призрак женщины, чья судьба была поломана задолго до того, как к ней пришли на помощь.

В конце концов мои кошмары прекратились. Я перестала интересоваться семьей, которая наградила меня мутирующей ДНК, и направила все свои усилия на то, чтобы заслужить любовь приемного отца. Тот, в свою очередь, стал отпускать сиделок на выходные и помогать мне со школьными проектами, иногда даже сидел со мной по ночам, когда я не могла уснуть.

Он любил меня. Несмотря на его преданность науке, несмотря на мою неполноценность, мы стали семьей.

Потом он умер, и мои кошмары вернулись с удвоенной силой.

Первая ночь после похорон отца. Выпив побольше портвейна, я наконец закрыла глаза…

Дверь шкафа внезапно распахнулась. Передо мной открылась небольшая захламленная комната, тускло освещенная единственной лампой без абажура. В центре комнаты стояла сестра, в руках она сжимала старого плюшевого медвежонка. Отец стоял возле дверцы шкафа, он поочередно смотрел то на меня, то на сестру.

Прежде чем снова погрузиться во тьму, я услышала голос матери: «Пожалуйста, Гарри, только не трогай детей!»

Боль – это не то, что мы видим или чувствуем. Боль – это то, что мы слышим, оставаясь наедине с собой в темноте.

* * *

Я проснулась в начале двенадцатого. Сон длился не больше десяти минут, но мое сердце бешено колотилось, а лицо было мокрым от пота, словно после двухчасового забега. Уставившись в потолок, я стала делать дыхательные упражнения, которым меня научили много лет назад.

Звуковой релаксатор одиноко стоял в углу спальни. Забыла включить. Ничего удивительного.

Я выбралась из кровати, нащупала в темноте круглую кнопку и нажала. По комнате мгновенно расплылся шум прибоя, где-то вдалеке кричали чайки. Я легла на спину, руки по швам, закрыла глаза… Вдыхая соленый воздух, пошла вдоль берега, позволяя волнам омывать мои ноги…

Если судить по прикроватным часам, прошло всего восемь минут, прежде чем я подскочила, едва сумев подавить крик. Потолочная светодиодная система давала мягкое зеленоватое свечение. Я пять раз пересчитала все огоньки, лишь после этого дыхание выровнялось, а сердце перестало отбивать о ребра чечетку.

У меня очень красивая спальня. Дорогая. На полу мягчайший шерстяной ковер. Французское постельное белье и шторы ручной работы сшиты из дорогого шелка. Все в нежно-голубых и серовато-зеленых тонах.

Моя спальня – настоящий оазис в самом центре Бостона, напоминание о щедрости приемного отца и о моих личных успехах.

Но сегодня мысль об удавшейся карьере не успокаивала. В одиннадцать тридцать я уже точно знала, что уснуть больше не смогу.

Будучи продуктом образцового воспитания и высококвалифицированным врачом, я никогда не переставала быть в первую очередь человеком. А это очень грязное дело, в котором даже умение отличать правильные решения от неправильных не спасает от принятия последних.

Я вышла из душа, облачилась в обтягивающую черную юбку, кожаные сапоги по колено и – без всякой задней мысли – в кофту пурпурного цвета, столь любимого моей сестрой. Затем нанесла легкий макияж, распустила свои каштановые волосы и надела на безымянный палец левой руки золотое обручальное колечко. Я уже давно поняла, что именно это главный ключ к успеху, – выглядеть семейной, как они. Это избавляет их от ответственности и в то же время ослабляет чувство вины. Ты ничем не лучше их, и это делает тебя желанной мишенью.

Без десяти двенадцать. Я достала небольшую косметичку, которую обычно храню в самом нижнем ящике в ванной, и положила в свою серую сумочку. Выйдя из дома, я направилась в сторону аэропорта, а именно в гостиницу «Хайатт Бостонская бухта»[4].

* * *

В понедельник после полуночи в большинстве баров города довольно тихо, и только аэропортные отели и гостиницы существуют вне времени и пространства. Люди, прибывшие из разных часовых поясов, встают и ложатся спать по своему особому графику. Поэтому в местном баре всегда можно найти кого-нибудь за выпивкой.

Я села за столик возле окна, из которого открывалась хорошо знакомая панорама Бостона. Темные воды бухты, мерцающие огни города. Я заказала «Космополитен», крепкий алкогольный коктейль, и стала потягивать его, стараясь сохранить при этом образ приличной женщины. Пора за дело.

В баре я насчитала еще восемь человек: молодая пара и шесть одиночек. Среди последних были два джентльмена преклонного возраста. Первый, мужчина типичной европейской внешности, задумчиво смотрел на дно своего пивного бокала; второй, азиат, вполголоса о чем-то с ним беседовал. Я сразу же мысленно их отмела. Не то чтобы я им не понравлюсь, просто они мне не очень интересны.

Мое внимание задержалось на двоих в другом конце бара. Оба были в синих костюмах. Короткие стрижки, темные волосы. Со Среднего Запада, решила я. Им наверняка не больше тридцати. Тот, что справа, был выше и крупнее своего соседа, эдакий доминантный самец. Наверняка уверен в себе и легко находит общий язык с незнакомыми людьми. Я бы сказала, коммивояжер. Привык жить в дороге, легок на подъем и достаточно энергичен для того, чтобы каждый день переезжать в новый город, достаточно сообразителен, чтобы максимизировать прибыль от этих поездок и минимизировать возможные затраты.

Я продолжала потягивать коктейль, изредка проводя языком по краю бокала. Затем, откинувшись на спинку стула, снова посмотрела в его сторону. Он по-прежнему сидел ко мне спиной.

Через пятнадцать минут «самец» обернулся. Его щеки пылали, в глазах плясали веселые огоньки. Алкоголь? Вожделение? Какая разница.

Я заметила, как он смотрит на мое кольцо, оно было на том же пальце, что и у него. Мы молча пришли к согласию, двое взрослых людей, абсолютно разных, но с одинаковыми потребностями. Его лицо расплылось в улыбке. Мужчина предложил мне выпить, я, в свою очередь, указала ему на свободный стул.

Он отошел к бару, якобы заказать напитки, а на деле же, чтобы попросить своего товарища не ждать его. Тот ухмыльнулся и направился к выходу.

Торговец вернулся, восхитился моим свитером – классный цвет! – и пошло-поехало. Он представился Нилом, стал задавать вопросы мне, я – ему. Оба без запинки отвечали, по большей части враньем, но от этого не менее любезно и красноречиво. Вскоре для поддержания нужного тона беседы Нил заказал уже третий «Космо» для меня и четвертый – а может, пятый или шестой – виски для себя. Затем настал ключевой момент, когда он с явным намеком облизал нижнюю губу.

Но я не любительница легко сдаваться. С моей стороны не последовало никакой реакции ни на льстивый смех, ни на двусмысленные жесты. У меня свои правила. Мужчина должен сам сделать первый шаг. Чтобы заполучить меня, ему нужно постараться.

Наконец тоном профессионального торговца Нил задал вопрос: «Не желаешь пойти в местечко потише? Мы могли бы продолжить разговор там, где нам никто не помешает».

Вместо ответа я встала и взяла сумочку. Нил широко улыбнулся, осознав в этот момент, что незнакомка в баре всерьез говорит «да». К счастью, она довольно симпатичная, и, пожалуйста, господи, пожалуйста, пожалуйста, хоть бы под этой обтягивающей юбкой у нее оказались черные стринги…

Мы сразу же пошли к нему, что избавило меня от необходимости раскрывать тот факт, что у меня нет своего номера. Конечно, я могла бы на всякий случай забронировать его, но в наши дни для этого нужен паспорт, а я не сильно стремилась здесь светиться.

Как только мы вошли, Нил сразу приступил к делу. Ничего особенного, ничего нового. Для меня это всегда было загадкой. Мужчины ищут себе кого-то на стороне, чтобы заняться сексом в старой доброй миссионерской позе. Неужели этим их фантазия исчерпывается? Или, возможно, им просто не нужно то самое разнообразие, о котором они всегда говорят. Даже с новым партнером они делают то, что сами же в повседневной жизни называют рутиной.

Я попросила Нила не выключать свет.

Ему это понравилось. Многим нравится. В конце концов, мужчины – визуалы.

Я позволила ему стянуть с меня кожаные сапоги, расстегнуть обтягивающую юбку, под которой были черные кружевные стринги. Затем мои пальцы занялись ремнем на его брюках… пуговицами на его рубашке… Одежда на полу, мы на постели, презерватив на тумбочке у кровати. От Нила пахло бальзамом после бритья, которым он, вероятно, воспользовался сразу перед тем, как отправиться на поиски приключений. Он нашептывал мне какие-то комплименты, в то время как его руки скользили по моему обнаженному телу.

Я вздохнула и позволила себе расслабиться, пока его руки сжимали мои бедра, а усы щекотали соски. Наконец я ощутила его в себе. Толчки – единственное, что я почувствовала.

Наконец настал ключевой момент, когда Нил замер, откинув голову назад и стиснув зубы, его руки задрожали…

Я открыла глаза. Всегда так делаю. Просто мне надо знать, что это, пусть и минутное, удовольствие, которое он испытывает, как-то связано со мной.

Я провела рукой по щеке Нила, затем по колючим темным волосам. Для меня важно, чтобы он понял, как много это мимолетное мгновение значит для такой женщины, как я.

Для женщины, которой всю жизнь приходится себя контролировать, которую с младых ногтей учили, что доверять своим чувствам крайне опасно. Для того ребенка, который до сих пор пытается разгадать тайну боли, но до ужаса боится звуков в темноте.

Нил рухнул рядом, я протянула руку к торшеру и погасила свет.

– У меня рейс рано утром. – Вот и все, что хочет услышать мужчина в такой ситуации.

Мои слова успокоили Нила, и он быстро заснул, пока я, как по карте, водила пальцем по рельефу его плеч и трицепсов.

Примерно через пять минут его дыхание стало более глубоким – секс и виски сделали свое дело, – и я выбралась из постели.

Первым делом я включила свет в ванной, в полумраке взяла сумочку и абсолютно голая скользнула в освещенную комнату, тихонько прикрыв за собой дверь. В голове царила пустота. То, что я собиралась сделать дальше, бросало дерзкий вызов всякому здравому смыслу.

Что я пыталась объяснить своей новой пациентке, детективу Ди-Ди Уоррен, сегодня днем? Без душевного равновесия невозможно добиться господства над своими субличностями. Даже самый сильный Администратор не в состоянии держать корабль на плаву двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Рано или поздно Изгнанники вырвутся на свободу и начнут сеять кругом хаос, ответственность за который ляжет на плечи Пожарных.

Драма ради драмы. Попытки суицида. Таким способом Изгнанники пытаются хотя бы на небольшой промежуток времени заставить весь мир почувствовать их боль.

Я вытащила из сумки небольшую черную косметичку, открыла ее и извлекла несколько квадратных пакетиков с пропитанными лидокаином салфетками. Зажав в правой руке одну из них, разорвала обертку и левой вынула из сумочки небольшой узкий скальпель.

Дверь чуть скрипнула, пока я открывала ее так, чтобы свет из ванной падал на мою бормочущую во сне мишень. Я помедлила, а потом, как только Нил снова захрапел, подкралась и села возле него на кровать.

Сначала лидокаин. Легкими, почти поглаживающими движениями я провела салфеткой по его плечу, медленно, но верно обезболивая поверхность кожи.

Отложив салфетку, я стала считать до шестидесяти, чтобы успело наступить онемение.

Мои пальцы снова побежали по контурам его левого плеча, внимательно изучая каждый миллиметр кожи.

Затем в ход пошел скальпель… Легкий укол, чтобы проверить реакцию…

Убедившись, что мой торговец продолжает блаженно похрапывать, я сказала себе: «Именно в этом мое главное отличие от моей семьи». Я не похожа на сестру. Я не похожа на отца.

У меня не было желания причинять боль… Просто… Иногда я…

Человек с нормальной психикой никогда не стал бы делать того, что собиралась сделать я… И все же… все же…

Я принялась за дело. Четыре быстрых движения, два длинных, два коротких, и в моих руках ленточка приблизительно пятнадцать сантиметров длиной и не больше сантиметра шириной. Затем, обтерев скальпель, я сжала лезвие в ладони левой руки.

Несколько капель крови упали на плечо моего торговца. Я подобрала свои трусики и прижимала их к ране, пока кровотечение не остановилось окончательно.

Стараясь двигаться как можно тише, я быстро вернулась в ванную. Полоску кожи положила в стеклянный пузырек, который тут же закупорила и подписала. Использованный пластырь, скальпель и все остальное убрала в косметичку, которую, в свою очередь, запихнула в сумку. После этого вымыла руки и прополоскала рот.

Пока я боролась с каждым элементом гардероба, у меня предательски стало колотиться сердце, а руки задрожали еще сильнее. Юбка, лифчик, свитер, сапоги – наконец все это оказалось на мне. Проведя рукой по гриве каштановых волос, я наклонилась и быстро собрала с пола насыпавшиеся с меня волосинки, после чего смыла их в унитаз. Напоследок бросила взгляд в зеркало. Оттуда таращилась незнакомка, до безумия похожая на меня. Возникло ощущение, что я стояла рядом с самой собой. На этом месте должна быть моя сестра. Или мой отец.

Кто-нибудь из них, но точно не я и не моя мать, которая, как я полагаю, никогда ни в чем повинна не была.

На ощупь найдя выключатель, я погасила свет.

Теперь, стоя в кромешной темноте, я больше ничего не боялась. Теперь тьма стала моим другом. Я вступила с ней в сговор. Она говорила мне, что ей нужно от меня, а я делала, получая взамен укрытие. Доблестный коммивояжер Нил проснется утром с жуткой головной болью, приятной слабостью в теле и тупой болью в левом плече.

Не сомневаюсь, когда он пойдет в душ, то обязательно решит выяснить причину боли. Встанет напротив зеркала в ванной и увидит длинную красную полосу почти по всей длине плеча. Естественно, это его озадачит. Он попытается вспомнить, не ударялся ли где. Только вот рана больше напоминает широкую царапину. Тогда он подумает, что поранился собственным браслетом или чем-то подобным.

В итоге просто пожмет плечами и заберется в душ. Примерно секунду будет ощущать пощипывание в ране, а потом привыкнет. Порез заживет, кожу украсит лишь едва заметная белая полоска, история которой навсегда останется для него загадкой.

Кому может прийти в голову, что девушка, с которой ты перепихнулся прошлой ночью, вырежет скальпелем у тебя кусок кожи? Более того, она сохранит его в стеклянном флаконе как часть своей странной коллекции.

Приемный отец был одержим моей генетической невосприимчивостью к боли.

Пожалуй, ему следовало больше беспокоиться о моей генетической предрасположенности причинять боль другим людям.

* * *

Я вернулась домой, провела тщательный осмотр, чтобы убедиться в отсутствии каких-либо повреждений, и повалилась на кровать, где провела чудесную ночь без снов.

Рано утром меня разбудил звонок из лечебницы, где находилась моя сестра. Голос суперинтенданта МакКиннон звучал твердо и четко:

– Аделин. У Шаны снова был приступ.

Она могла больше ничего не говорить, все и так ясно. Я села в постели и дотянулась до своей одежды.

– Она кого-то ранила?

– Только себя. Четыре ножевых. Сейчас она в больнице, но, Аделин… она в очень тяжелом состоянии.

Я кивнула, моя сестра всегда старалась доводить дело до конца. Положив трубку, я тут же выскочила из кровати и приготовилась снова вернуться в лечебницу.

Глава 6

Алекс обо всем договорился. Когда сегодня он вместе с Ди-Ди приедет в дом Кристин Райан, их там встретят физиотерапевт Ди-Ди, а также Фил и Нил. А пока Ди-Ди вместе с маленьким Джеком сидели на кухне и корчили друг другу рожицы – кто сделает смешнее. Джек, как обычно, победил, но Ди-Ди знала, что она проиграла в честной битве.

В восемь утра Алекс отвел Джека в детский сад, который находился буквально по соседству, но в нижней части улицы. Ди-Ди в это время пыталась совладать с нервами. Дело в том, что у Алекса возникла одна идея: чтобы помочь Ди-Ди вспомнить подробности того несчастного случая в доме Кристин Райан, они все вместе поедут туда и попробуют воспроизвести события того дня, и, возможно, им удастся найти какие-либо улики. Могут ведь эксперты произвести предельно точный анализ столкновения двух машин, вплоть до вычисления виновника аварии. А нужно им для этого всего лишь осмотреть автомобиль «А» и автомобиль «Б». Если такая штука срабатывает с машинами, то почему бы это не сработало с человеком?

В половине девятого Алекс вернулся домой, и вместе с ним пришло первое испытание этого дня: нужно одеться. Ограниченная подвижность, вызванная болью в области шеи и плеча, весьма осложняла задачу.

– Мелвин, – сказала Ди-Ди, глядя в зеркало на свою левую руку.

Ее плечо немедленно отозвалось жгучей болью. Болью, которая наступает вследствие перегрузки мышц и воспаления нервов. Врачи сказали, что придется это терпеть еще несколько месяцев.

Что ей сказала психиатр? Поговори с Мелвином. Покажи ему, кто здесь главный.

– Ну ладно, – начала Ди-Ди, обращаясь к своему отражению. – Слушай сюда. Сегодня важный день. Мне предстоит много работы. И работа эта заключается в том, чтобы вспомнить то, о чем ты заставляешь меня забыть.

Ее отражение… продолжало оставаться простым отражением в зеркале.

– А, черт с тобой. Это самый тупой, самый идиотский… Слушай! – Детектив угрожающе посмотрела на свое отражение. – Сейчас я все это с себя снимаю и иду в душ. Затем выхожу оттуда нормальным человеком и надеваю свой костюм для йоги, потому что мне так сказали.

Действительно, Рассел Илг, физиотерапевт, попросил ее приехать в черных штанах для йоги и плотно облегающей черной майке. Плюс он попросил ее взять с собой мел, так что Ди-Ди ни капли не удивится, если он вдруг решит использовать ее в качестве школьной доски.

– Ты меня задолбал, – безжалостно продолжила она. – Ты мне мешаешь. Так что давай, Мелвин, сходи покури или еще что. Понимаешь ли, время-то идет и меня уже тошнит от этого дома, мне надоело таскать одежду мужа, надоело вонять, как обезьяна в зоопарке. Шесть недель уже прошло, и… мне уже хочется чем-то заняться. Сидеть в четырех стенах – это не мое. И если ты часть меня, то должен это понимать, Мелвин… ты должен меня понять.

Позади скрипнула дверь, и в проеме возник Алекс.

– Ну как? Получается?

– Да хрен там с два.

– Буду расценивать это как «вполне вероятно».

– Да пошло все в задницу.

– Может, помочь? – Алекс кивнул на рубашку, которую Ди-Ди смогла снять только наполовину, а точнее, только высвободила здоровую руку.

– Давай.

Алекс расстегнул верхнюю пуговицу и медленно стал спускаться ниже. Были времена, когда Алекс, неспешно и со знанием дела раздевал ее прямо перед этим зеркалом, а у нее тряслись коленки и перехватывало дыхание. Сейчас же она ощущала себя скорее неуклюжей.

Скорее даже не так – разбитой, слабой и бесполезной развалиной. Это хуже, чем неуклюжесть. Неуклюжесть – это уже прогресс.

Алекс снял с жены рубашку, расстегнул сзади бюстгальтер. Аккуратно снимая его, он нечаянно коснулся ее левой руки. Всего лишь легкое прикосновение, а Ди-Ди зашипела так, словно все ее существо внезапно вспыхнуло дикой болью.

Виновато посмотрев на супругу, Алекс принялся расстегивать штаны. Их оказалось снимать куда проще. И вот она, финишная прямая. Остались только носки и трусики.

Алекс включил воду и поддержал Ди-Ди под локоть, помогая забраться в душевую. Затем разделся сам и присоединился к ней в тесной кабинке. И опять-таки, всего пару месяцев назад все это могло выглядеть очень эротично, сейчас же это была прелюдия к жуткой агонии, которую Ди-Ди придется испытать через несколько секунд.

Она сама намочила голову, но чтобы нанести и смыть шампунь, требовалась помощь Алекса. Не выключая воду, он помог ей выбраться из кабинки и накинул на плечи огромное полотенце. Ди-Ди, как двухлетний ребенок, ждала, пока ее «папочка» помоется сам и поможет ей наконец вытереться.

В первую очередь Алекс принялся вытирать ее, эдакий рыцарский акт самопожертвования, вынуждавший его мокрого дрожать от холода. Ди-Ди должна испытывать благодарность, должна радоваться, что у нее такой нежный и заботливый муж, должна понимать, насколько ей повезло, что он у нее есть.

Но она по большей части чувствовала только боль, злость и разочарование. А хуже всего то, что Алекс это понимал. Тем не менее он тщательно вытирал жену, не обращая внимания на черную неблагодарность и поднимающуюся волну бессильной ярости.

– Ты бы сделала для меня то же самое, – сказал он, пытаясь разрядить обстановку.

– Вот уж вряд ли. Чего во мне точно нет, так это человечности.

– Неправда. Я видел вас сегодня с Джеком, помнишь? Можешь строить из себя железную леди перед другими, но я-то знаю, какая ты на самом деле.

– Новый психиатр уверяет, что я потеряла свое истинное «Я», и теперь моим мозгом руководит кучка психов.

– А что ты сама думаешь по этому поводу?

– Это все гребаный Мелвин, – прошептала Ди-Ди, и ее голос звучал по-другому, не как всегда. Казалось, она вот-вот расплачется.

– Все будет хорошо. Ты скоро поправишься. – Алекс поцеловал ее в лоб.

– Не ври мне. Ты же сам говорил, что я могу врать себе, но не тебе. Вот так же и с тобой. Я подслушала разговор врачей. Мой доктор сказал, что рука, возможно, полностью так и не восстановится. Да я и сама прошла достаточное количество сеансов физиотерапии, чтобы это понять. Если я не восстановлюсь, то больше никогда не смогу выйти на службу. Ты можешь представить, что я буду целыми днями сидеть дома? Вести хозяйство, ездить за покупками в семейном минивэне?

– Ты скоро поправишься, поверь.

– Хватит врать!

– Я и не вру. Я знаю тебя, Ди-Ди. Так или иначе, ты найдешь выход, ты справишься, и все будет хорошо. И знаешь, как я это понял?

– Как?

– Тебя еще не восстановили на службе, а ты уже собираешься на место преступления, чтобы помочь в поимке преступника. Ну же, Ди-Ди, хватит думать о плохом. Вместо того чтобы стоять и спорить, мы бы давно уже могли надеть рубашку поверх этого милого плечика. Как, говоришь, зовут парня, который в нем живет?

– Мелвин, – буркнула детектив.

– Привет, Мелвин. Я Алекс. Рад познакомиться. А теперь отвали.

* * *

Фил и Нил были уже на месте. Ди-Ди неуверенно переступила порог дома, словно опасаясь, что ее вот-вот окружат мрачные тени, а в нос ударит резкий запах крови. Однако это был тот редкий случай, когда реальность отличается от предположений в лучшую сторону. Небольшую прихожую неплохо освещали солнечные лучи, проникающие через многочисленные окна, а в воздухе чувствовался резкий, ни с чем не сравнимый запах лизола. Очевидно, владелец квартиры наконец-то получил разрешение навести в доме порядок. Ди-Ди готова была поклясться, что для этой цели он нанял профессиональных уборщиков, непосредственно специализирующихся на подобных случаях. Интересно, какую магию им пришлось применить, чтобы отмыть спальню наверху.

– Ну что, причины смерти установлены? – обратилась детектив Уоррен к коллегам.

– Доброе утро, Ди-Ди. Мы тоже рады тебя видеть. Как самочувствие? – сухо поинтересовался Фил.

– Просто великолепно. Я бы горы свернула. Если бы, конечно, могла пошевелить конечностью. – Уоррен неуклюже обняла самого молодого сотрудника их отдела, а Алекс пожал им обоим руки.

Долговязый рыжий Нил, несмотря на свои тридцать три, напоминал шестнадцатилетнего подростка. Это было уже его второе расследование, но, естественно, Фил и Ди-Ди брали основную часть работы на себя, а он у них учился. Раньше Нил работал техником в отделе судмедэкспертизы, поэтому неудивительно, что именно он ответил на ее вопрос, а не Фил:

– Хлороформ.

Ди-Ди моргнула. Они с Алексом стояли возле кухонного стола. Мебель, принадлежавшую Кристин Райан, еще не вывезли, но сидеть на диване убитой казалось как минимум невежливым. Поэтому все четверо теснились на кухне.

– Он убил их с помощью хлороформа? – спросил Алекс. – Это возможно?

– Не убил. Всего лишь усыпил. Откровенно говоря, Бен должен был учуять запах хлороформа еще на первом теле, но его, как он выразился, отвлекла кожа, лежавшая отдельно от трупа.

– Хлороформ можно вот так просто учуять? – Ди-Ди не могла бы точно сказать, восхищает ее этот факт или пугает.

– Разумеется. Запах довольно долгое время держится в области рта и носа. Первый шаг в ходе аутопсии – это обнюхивание тела. Таким образом можно обнаружить присутствие некоторых ядов и токсинов. Так или иначе, Бен приносит свои извинения.

Бен Уитли являлся главой отдела судмедэкспертизы и по совместительству бывшим любовником Нила. Сразу после разрыва их отношения были натянутыми, но сейчас, похоже, все наладилось.

– Значит, сперва он своих жертв усыпляет, – начал Алекс и нахмурился, явно сбитый с толку. – А потом?

– Компрессионная асфиксия.

– Компрессионная асфиксия? – озадаченно повторила Ди-Ди. – Не из этих ли опасений врачи не советуют спать с новорожденными? Якобы если взрослый во сне придавит ребенка, это может привести к компрессионной асфиксии.

– Именно. Асфиксия возникает, если оказать на грудь или на брюшную полость давление достаточно сильное, чтобы человек не мог сделать вдох. В результате наступает удушье.

– То есть наш маньяк, вероятнее всего, довольно крупного телосложения, – предположил Алекс. – Этот тип достаточно сильный для того, чтобы, по сути, раздавить двух взрослых женщин.

– Вовсе необязательно. Компрессионная асфиксия может также наступить вследствие грамотно примененного усилия. Скажем, можно просто давить коленом на диафрагму в течение нескольких минут.

– Если учесть тот факт, что он сначала усыпляет жертву хлороформом, – встряла Ди-Ди, – то смею допустить, что мы имеем дело с человеком физически слабым. Ведь обычно с силой приходит чувство собственного превосходства. А он отсиживается в засаде, нападает исподтишка, душит жертву, пока та без сознания, а на десерт проводит ритуальное сдирание кожи. Все это говорит о том, что маньяк всячески пытается избежать прямого контакта. Слабый, неуверенный в себе, скорее всего, в реальной жизни женщины ему отказывают, поэтому он их убивает. Какова вероятность того, что какая-то из жертв могла очнуться? Могла ли одна из них узнать, что происходит?

– Вероятность есть, но она крайне мала, – пожал плечами Нил. – Бен обнаружил точечные кровоизлияния в глазах и в верхней части грудной клетки. Весьма интересный факт. Я думаю, на жертве должны были остаться синяки или кровоподтеки в области груди и живота. Если бы можно было произвести более детальный анализ, то нам бы удалось узнать побольше о том, как именно преступник убивает жертву. Однако шансов практически ноль, так как кожа удалена именно с этих участков.

– Возможно, убийца срезает с трупов кожу, чтобы замести следы.

Фил покачал головой:

– Думаю, мы слишком высоко оцениваем его способности. Этот тип просто душит своих жертв, пока те без сознания. Не так уж это гениально. А вообще такое чувство, что парню просто нечем заняться и он нашел себе такое вот развлечение.

– Он проникает в дом, – снова заговорил Алекс, – пробирается наверх и обезвреживает жертву хлороформом, пресекая таким образом возможные попытки сопротивления. Затем душит ее, передавив диафрагму. Ты прав. Все это действительно выглядит вполне… целесообразно. Довольно простой способ убийства, благодаря которому у преступника остается больше времени на проведение этого… многочасового ритуала. Весьма любопытно.

– А мне больше интересно, почему именно компрессионная асфиксия, – заметила Ди-Ди. – Учитывая, что и убийца, и жертва – взрослые люди. Почему он не обратился к классике – подушку на лицо?

Фил и Нил только покачали головой. Однако у Алекса был ответ на этот вопрос:

– Он садится верхом на свою жертву. Мы видели тогда на простыне отпечатки его голеней, помнишь? Этот тип не только снимает кожу в этом положении, но также и убивает.

– Доминирующая позиция. – Ди-Ди повернулась к Нилу: – Но следов сексуального насилия все-таки не обнаружено?

Он снова покачал головой:

– Если верить Бену, то нет. Убийца производит определенные манипуляции над трупом, мы все об этом прекрасно знаем, но никого не насилует.

– А по ножу информации не появилось? – спросил Алекс.

– Нет, но Бен уже набрал кучу ножей для сравнения. Так что ему еще нужно время.

– Какое-то время я подумывала об охотничьем ноже, – медленно произнесла Ди-Ди. – В отчете о вскрытии Кристин Райан сказано, что кожа снята профессионально. Как мне кажется, единственные, у кого есть опыт в освежевании, это охотники. Поэтому прошлой ночью я посмотрела кучу обучающих роликов на Ютьюбе. Ну, знаете, как освежевать кролика, белку, оленя, лося…

Алекс с недоумением уставился на жену. Кажется, он только сейчас понял, что она выбиралась из постели где-то после полуночи. Ди-Ди задумалась, что же хуже: то, что муж не заметил ее отсутствия, или то, что он теперь в красках представлял, как она, прокравшись во тьме, изучает кровавые фильмы о разделывании диких животных. От видео Ди-Ди стало дурно. Она даже не думала, что убитые звери смогут произвести на нее такое впечатление, особенно учитывая, сколько ей приходилось видеть убитых людей.

И все же… она еще долго не могла уснуть. Вместо того чтобы вернуться в постель, Ди-Ди пошла в спальню Джека, где некоторое время наблюдала за тем, как спокойно спит ее сынок и как умиротворяюще горит ночник.

– Сама я не охотник, – продолжила она, – но после просмотра всех этих видео я поняла кое-что… На самом деле они почти не пользуются ножами. Пара надрезов вокруг ануса, удаление головы, а затем опытные охотники сдирают шкуру целиком голыми руками. Как я поняла, так и должно быть, если ты не хочешь повредить шкуру, потому что цельный кусок представляет гораздо большую ценность.

Фил удивленно посмотрел на нее:

– Что-что ты сделала?

– Я погуглила на тему «как освежевать кролика» и посмотрела несколько видео. Да ладно вам, нам пора уже как следует погрузиться в голову этого парня. У вас есть идеи получше?

– Ты же на больничном.

– Да, но у меня повреждена рука, а не мозги. Скажи-ка, не ты случайно последние несколько недель проверял каждую охотничью лицензию и пробивал имена по базе?

Фил залился краской, переступил с ноги на ногу:

– Возможно.

– Вот тебе и ответ. Ты тоже думал, что этот тип – охотник. Конечно, смысл в этом есть. Вот только сейчас я тебе говорю, что никакой он не охотник. Он работает совсем не так, как они, не говоря о его своеобразном ноже. Охотникам важна прочность и долговечность лезвия, они предпочтут классический боевой нож, с помощью которого можно снять шкуру с оленя, выпотрошить рыбу или вырыть яму. Не представляю, как убийца таким ножом смог аккуратно снять кожу с женщины, и тем более не представляю, как он гуляет с ним по Бостону, не привлекая внимания.

– Я видел складные охотничьи ножи, – возразил Фил. – У меня есть несколько приятелей, которые пользуются такими. Конечно, у боевых есть свои преимущества, но эти ножи меньше, легче, и им всегда можно найти применение.

– Но можно ли ими так аккуратно срезать кожу?

– Нет, – неохотно подтвердил Фил. – Хотя некоторые охотники нарезают шкуру на тонкие полоски, чтобы сделать шнурки или что-нибудь подобное. Ты уже и сама знаешь, что в Интернете полно различных обучающих видео, в том числе по выживанию в диких условиях. А учитывая, сколько сегодня развелось параноиков, увлекающихся данной тематикой, ни капли не удивлюсь, если наш маньяк вдруг окажется одним из них.

– К выживанию это явно не относится, – возразила Ди-Ди.

– Точно, – подтвердил Алекс. – Ему просто нужна власть, нужно осознание своего превосходства, а не возможность потренироваться в полевых условиях.

– К тому же он не новичок, – сухо произнес Фил. – Хлороформ, асфиксия, длительный и методичный процесс снятия кожи… Этот парень знает, что делает. Наш убийца не учится по ходу дела. Он изначально был в этом искушен.

* * *

В дверь позвонили. Такой привычный и обыденный звук, раздавшийся на месте убийства, заставил полицейских подпрыгнуть на месте. Они обменялись удивленными взглядами.

– Рассел Илг, мой физиотерапевт, – опомнилась Ди-Ди.

Алекс пошел в прихожую, чтобы открыть дверь.

– Уверена, что хочешь это сделать? Не передумала? – спросил Фил, как только Алекс вышел.

– Уверена. Почему я должна передумать?

Фил и Нил переглянулись. Ди-Ди поняла, о чем они оба думают, и с раздражением на них посмотрела.

– Вы не обязаны меня прикрывать, – бросила она. – Мы восстановим цепочку событий той ночи… и, вероятнее всего, окажется, что я просто ненормальная психопатка, которая без видимой причины решила пострелять из пистолета. В таком случае именно это вы и отразите в рапорте о проведении ВППО. Я не жду от вас помощи. Я просто хочу узнать правду.

– Лично я все равно буду за тебя, – пробормотал Нил. – Что бы ни случилось. Сама же знаешь, ты фактически часть моей семьи.

– Да уж, знаю я твою семью.

Коллеги рассмеялись. Семья Нила представляла собой кучку алкоголиков-ирландцев. Он любил пошутить, что дома его считают белой вороной не из-за его ориентации, а из-за того, что он единственный, кто всегда трезвый.

Тем временем Алекс вернулся в сопровождении молодого человека крепкого телосложения, одетого в черный спортивный костюм. Ди-Ди посчитала своим долгом всех представить:

– Детективы Фил и Нил, бостонская полиция. Рассел Илг, мой персональный тиран… эм… то есть тренер.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Ди-Ди скрестила руки на груди, чтобы никто не видел, как они дрожат от волнения. Конечно, она бы предпочла, чтобы вместо физиотерапевта здесь присутствовал ее лечащий врач, однако у него оказался слишком плотный график. Поэтому ей пришлось просить Рассела, который, надо отдать ему должное, с радостью согласился помочь. К тому же, по его словам, врачи только диагностируют повреждения, в то время как он помогает человеку полностью или частично восстановиться, из чего следует, что он обладает более обширными знаниями о полученных его пациентами травмах.

Взяв инициативу в свои руки, Фил отвел остальных к лестнице. По правой стороне Ди-Ди увидела следы от пуль. Три отверстия были расположены на приличном расстоянии друг от друга, что не делает ей чести, если она действительно в кого-то целилась.

Фил откашлялся:

– Итак, значит, Ди-Ди, гм… то есть детектив-сержант Уоррен была найдена без сознания возле лестницы. Учитывая, гм… полученные ею повреждения, мы предполагаем, что она упала со второго этажа.

Рассел кивнул. Он старался не смотреть на Ди-Ди, сосредоточившись вместо этого на верхней части узкой лестницы, за что детектив была ему очень благодарна. Она вдруг ощутила упадок сил. В животе появилось странное сосущее чувство, а по лбу скатилось несколько капель пота.

Баю-баюшки-баю, в кроне древа на краю…

Детектив зажмурилась, как будто это могло бы избавить ее от дурных предчувствий. Ди-Ди злилась на саму себя. Она здесь для того, чтобы все вспомнить. Ей просто необходимо все вспомнить.

Через силу открыв глаза, она снова уставилась на отверстия в стене. Так или иначе, пули, которые оставили эти дырки, были выпущены из ее пистолета. В этом сомнений быть не могло. Осталось только выяснить причину.

– Ну, что могу сказать, – начал Рассел, словно прочитав ее мысли. – Первое, что я заметил, – это отсутствие перил по правой стороне. Небольшое отклонение от местных традиций, хотя обычная практика среди владельцев старомодных домов.

Все согласно кивнули.

– Но не суть. Вероятнее всего, Ди-Ди упала навзничь со второго этажа.

Физиотерапевт указал рукой вперед, и остальные, выстроившись друг за другом, потопали вверх по лестнице.

– Что мы делаем при падении? – спросил Рассел. Его вопрос прозвучал как риторический, поэтому никто не ответил. – Мы неосознанно вытягиваем руки, якобы для того, чтобы смягчить удар. В нашем случае у Ди-Ди была свободна только одна рука, ибо в другой она держала пистолет, верно?

Уоррен кивнула.

– Учитывая расположение пулевых отверстий, можем сделать вывод, что выстрелы Ди-Ди произвела непосредственно в момент падения. То есть свободна у нее была только левая рука, что объясняет повреждение плеча. – Рассел уже был наверху и дал знак полицейским расположиться в коридоре. Сам же он повернулся спиной к лестнице и спустился на несколько ступенек. Вцепившись левой рукой в перила, он сымитировал некое подобие падения.

Ди-Ди мгновенно все поняла, когда физиотерапевт чуть ли не повис на перилах, напрягая каждый мускул левой руки, плеча и шеи. Детектив ничего не могла с собой поделать, она вздрогнула, отвернулась и еще плотнее прижала к телу руку.

– Ди-Ди упала на спину, – безоговорочным тоном заявил Рассел. – Она резко ухватилась за перила, чтобы хоть как-то себя удержать. От перегрузки рука неестественно вывернулась, что привело к отрывному перелому плечевой кости. Вдобавок к этому шея не вынесла внезапного рывка и тоже, в свою очередь, получила серьезное повреждение.

Затем от резкой и мучительной боли в плече и шее Ди-Ди ослабила хватку и, окончательно потеряв равновесие, рухнула вниз, изрядно приложившись головой об основание лестницы. Это всего лишь мои догадки, но, по крайней мере, они объясняют многочисленные синяки и сотрясение мозга.

Физиотерапевт посмотрел на Ди-Ди.

– Я ничего не упустил? Думаю, дело обстояло примерно так.

Детектив покачала головой. Взгляд Рассела был полон теплоты, даже сочувствия, но ей это не помогало, скорее наоборот. Она больше не хотела находиться здесь, в этом доме, в этом коридоре, полном мрачных отголосков ее памяти.

– Как ты оказалась спиной к лестничной площадке? – спросил Алекс.

Ди-Ди оглянулась. Полицейские до сих пор находились у самого края лестницы, и каждый из них смотрел перед собой, чтобы ненароком не оступиться и не повторить судьбу Уоррен.

– Я обернулась назад, – прошептала она.

Коллеги во все глаза смотрели на нее.

Ди-Ди повернулась, вглядываясь в глубь коридора, в сторону раскрытой спальни. Невыносимый запах крови… Длинные темные пальцы, которые ночь тянула к ней из-под своего плаща… В тот момент Ди-Ди не думала о том, чтобы что-то увидеть. Она хотела почувствовать… А затем…

– Я что-то услышала.

– Что-то? – хрипло переспросил Фил. – Или кого-то?

– Я… я не знаю. Я обернулась… а затем… затем упала.

– Нет.

– Что? – Ди-Ди повернулась к Расселу, который до сих пор стоял на середине лестницы.

Под взглядами четверых полицейских физиотерапевт смущенно покраснел.

– Я имею в виду, что вряд ли все было так.

– В смысле?

– Твое ранение – отрывной перелом – штука редкая. Это происходит, когда сухожилие под сильным воздействием разрывает костную ткань в том месте, где кость соединяется с мышцей. Все-таки наши кости весьма прочные, – продолжал Рассел будничным тоном, словно сообщал нечто очевидное. – Небольшого усилия не хватит, чтобы сухожилие оторвало кусок кости. Дело обстоит куда сложнее. Такое повреждение ты могла получить, только если бы прыгнула с разбега и зацепилась рукой за перила. Понимаешь? Лично я сразу бы так и подумал, вот только ты находилась спиной к лестнице…

– О боже… – прошептала Ди-Ди. – Я не упала…

– Именно. – Алекс обнял ее за плечи. – Тебя столкнули.

Глава 7

– Папочка поговаривал, что кровь значит любовь. И смеялся… а затем вонзал лезвие еще глубже… Ему нравилось смотреть, как кровь медленно стекает по запястью… «В этом деле не нужно спешки, – шептал он. – Не торопись… насладись зрелищем».

Голос Шаны стих. Она больше не смотрела на меня, теперь ее взгляд сфокусировался в одной точке на голой белой стене. Больничная палата была такой же мрачной, как и тюремная камера, единственное различие составляла кровать, на которой поблескивали металлические фиксаторы для запястий и лодыжек.

По словам суперинтенданта МакКиннон, сестру нашли в камере во время утренней переклички. Она лежала в углу, свернувшись калачиком, что было для нее не свойственно. Она не откликалась на вербальные сигналы, и поэтому охранники, прикрываясь матрасами, как щитами, вошли в ее камеру. Все эти приготовления заняли много времени, но сестра сама виновата. На ее совести уже двое убитых охранников и сокамерница, так что, зная ее репутацию, никто не хотел лишний раз рисковать.

А если говорить точнее, то местных охранников больше беспокоила их собственная безопасность, чем жизнь моей сестры.

Суперинтендант МакКиннон сказала, что еще пять минут – и Шана умерла бы от потери крови. Не могу точно сказать, гордилась суперинтендант тем, что ее подчиненные успели вовремя, или жалела об этом. Когда дело касается моей сестры, ни в чем нельзя быть уверенной до конца.

Шана сделала из своей зубной щетки заточку, очень маленькую и очень острую. Не самая удобная штука, чтобы кого-то ранить, но идеальная, чтобы вскрыть свою собственную бедренную артерию. Хотела бы я притвориться, будто удивлена, однако это была уже четвертая попытка суицида… И каждый раз сестра пыталась вскрыть себе вены самодельным лезвием. Как-то раз я спросила, действительно ли она хочет умереть, но в ответ Шана лишь пожала плечами. Иными словами, она не была нацелена на конкретный результат, просто ей нужно хоть что-то разрезать. А поскольку она сидела в одиночной камере, выбора особого не было.

Теперь сестра лежала под наркозом в больничной палате. Врачи подлатали ее, поставили капельницу и оставили отдыхать. Вскоре они отправят ее обратно в камеру, где Шана, подобно одичавшему зверю, будет проводить в заточении двадцать три часа в сутки. Но пока она здесь, выдался неплохой момент. Благодаря обезболивающим и огромной потере крови, сестра вполне спокойно разговаривала о нашей семье. Я же стояла рядом, отмечая для себя кое-что в уме.

– Так это Гарри? – спросила я нарочито ровным тоном, мысленно представляя, как наш биологический отец рассекает ножом руку старшей дочери.

– Кровь значит любовь, а любовь значит кровь, – пропела Шана. – Папочка очень сильно меня любил.

– Так вот что это было. – Я указала на ее перевязанное бедро. – Акт любви к себе?

Сестра хихикнула:

– Хочешь узнать, получила ли я от этого удовольствие?

– Получила?

– Ну-у, – улыбнулась Шана, – ты сама попробуй. Под давлением ножа кожа рассекается, как перезревший фрукт. Секунда, и ты чувствуешь горячий поток крови. М-м-м, какое это ощущение. Но словами этого не передать, попробуй сама.

– Я не чувствую боли, забыла?

– Но ведь это не боль, сестренка. Что угодно, но только не боль.

– Это слова отца.

– Ты просто завидуешь, что я помню его, а ты нет.

– Тебе было только четыре. Я не верю, что ты его помнишь.

– Но я помню. Еще как. А ты нет, и поэтому ненавидишь меня. Ты ведь знаешь, что папочка любил меня сильнее.

Шана вздохнула. Ее взор остекленел, казалось, что сейчас она не со мной, а где-то в другом месте. Например, в крохотном домике, где мы с ней когда-то жили. В отличие от сестры, я помнила его только по фотографиям из газет. Спальня моих родителей, в которой единственным предметом мебели был грязный матрас, разложенный прямо на деревянном полу. По всему периметру комнаты валялись груды каких-то лохмотьев, грязное постельное белье, упаковки от полуфабрикатов. В углу стояло старое автомобильное кресло, в котором, согласно полицейским рапортам, спала я.

Шана же в то время спала вместе с родителями на пропитанном кровью матрасе.

– А ведь я тебя любила, – медленно произнесла Шана, ее голос все еще оставался мечтательным. – Ты была такой милой малышкой. Помню, как мамочка давала мне тебя подержать, а ты улыбалась мне, размахивая маленькими пухлыми кулачками. Я тогда еще взяла на кухне нож и аккуратно порезала тебе запястья, чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю. Мама почему-то кричала, но ты продолжала улыбаться, и я знала, что ты все правильно поняла. – Ее голос вдруг сделался мрачным. – Ты не должна была бросать меня, Аделин. Сначала папочка, потом ты… и все покатилось к чертям…

Когда наша приемная мать увидела, как Шана вонзает лезвие швейных ножниц мне в руку, мою шестилетнюю сестру отправили в закрытую психиатрическую лечебницу, и она стала самым маленьким ребенком штата, который был помещен на принудительное нейролептическое лечение, а большую часть времени она проводила в постели. Когда ей исполнилось четырнадцать, намучившиеся врачи объявили, что она каким-то чудесным образом излечилась, и сбагрили ее ничего не подозревающей приемной семье. Им не стоило этого делать, ибо, по моему профессиональному мнению, тот факт, что она кого-то убьет, был всего лишь вопросом времени.

– О чем ты думаешь, – прервала я молчание, – теперь, когда вспоминаешь об отце?

– О том, как сильно он любил меня.

– Что ты слышишь?

– Крики.

– А что чувствуешь?

– Запах крови и бесконечную боль.

– И это, по-твоему, любовь?

– Да!

– То есть, когда мы были детьми, ты резала меня, чтобы я узнала, как сильно ты меня любишь?

– Нет. Я хотела, чтобы ты почувствовала, как сильно я тебя люблю.

– И для этого надо резать свою маленькую сестру?

– Да!

– А если бы у тебя был нож прямо сейчас?

– Кровь значит любовь, – снова пропела Шана. – И ты это знаешь, Аделин. В глубине души даже ты это понимаешь.

Ее лицо растянулось в такой хитрой усмешке, что мне стало как-то не по себе. Создалось впечатление, что она знает, кем я была всего шесть часов назад. Зверем, который, несмотря на первоклассное воспитание, подвластен только своим животным инстинктам.

– А если бы я тебе сказала, что еда значит любовь? – невозмутимо произнесла я, пытаясь не отвлекаться на воспоминания о прошедшей ночи. – Тогда вместо того, чтобы резать людей, ты бы предлагала им хлеб?

Шана нахмурилась и провела ладонью правой руки по лицу. Поначалу она казалась смущенной и даже немного растерянной.

– Папочка никогда не давал еды.

– А мама?

– Что мама?

– Она не давала еды?

– Мама меня не любила, – раздраженно бросила Шана.

«Мама меня не любила». Мы уже обсуждали эту тему, но так ни к чему и не пришли. Но в этот редкий момент, когда сестра более-менее спокойно отвечает на мои вопросы, я решила слегка надавить.

– С чего ты это взяла? Почему ты думаешь, что мама не любила тебя?

Шана упрямо сжала губы, отказываясь отвечать.

– Гарри любил ее, женился на ней. Она, в свою очередь, любила его, вела хозяйство, растила вместе с ним детей.

– Он не любил ее!

– А тебя, значит, любил?

– Да. Кровь значит любовь. Он любил меня, а не ее.

Я наклонилась к сестре и прошептала почти в самое ухо:

– Он бил ее. Почти каждый день, если верить полицейским отчетам. Если боль значит любовь, то отец очень сильно любил нашу мать.

– Не будь дурой! – прорычала Шана. – Любого можно избить, но это не любовь. Кровь значит любовь, и ты это знаешь! В этом деле нужно действовать вдумчиво, даже ласково, плюс нужно быть аккуратным, чтобы порезать только подкожную вену и ничего больше… – Сестра указала на перевязанную ногу. – Кровь значит любовь! В этом деле нужно проявлять заботу. Ты же знаешь это, Аделин. Ты же знаешь!

Я посмотрела ей прямо в глаза:

– В этом нет твоей вины. Что сделал наш отец и что произошло в том доме… в этом нет твоей вины.

– Ты всего лишь ребенок! Слабое, беспомощное дитя. Мама часто так говорила, только чтобы папочка оставил тебя в покое. Но я всегда старалась показать, что люблю тебя. Я специально порезала тебе запястья, чтобы ты не чувствовала себя одинокой. Вот только маме это не нравилось, мне здорово от нее перепадало.

– Тебя била она? Или все-таки отец?

– Она. Мама никогда не любила меня. А ты как была, так и осталась слабой и беспомощной.

Я снова подалась назад:

– Шана, но кто же тебя зашивал? Если кровь порождает любовь и отец резал тебя каждую ночь, то кто зашивал тебя утром?

Сестра отвела взгляд в сторону.

– Кто-то должен был обрабатывать твои раны каждое утро. Возить тебя в больницу они бы точно не стали, это привлекло бы слишком много внимания. Поэтому каждое утро кто-то должен был промывать раны, накладывать повязки и так далее. Кто тебя лечил, Шана?

Плечи сестры подрагивали, желваки ходили ходуном, но она так и не отрывала взгляд от стены.

– Мать этим занималась, не так ли? Она латала тебя. Каждую ночь отец резал тебя, и каждое утро она лечила. А ты до сих пор не можешь простить ее за это. Вот почему ты говоришь, что она не любила тебя. Папочка причинял боль, мама все исправляла. А тебе от этого становилось только хуже. Ее забота причиняла тебе еще больше боли.

Шана уставилась на меня, ее карие глаза жутковато поблескивали.

– Ты похожа на нее. Я похожа на отца, а ты на мать.

– Думаешь, я тоже пытаюсь вылечить тебя? Мои визиты для тебя – как солнечное утро, а когда я ухожу, ты остаешься одна в объятиях бесконечной ночи, так?

– Папочка любил меня. Мама не любила. Она была ужасным человеком.

– Ты Шана, а я Аделин. Наши родители мертвы. Мы в этом не виноваты. Они сделали свой выбор, а теперь выбор за нами, и на твоем месте я бы попыталась поскорее их забыть.

Шана улыбнулась.

– Папочка мертв, – согласилась она, но голос ее снова звучал чересчур хитро, почти ликующе. – Я знаю это, Аделин. Я видела. А что насчет тебя?

– Я ничего не помню, ты же знаешь.

– Но ты тоже видела.

– Ребенок, пристегнутый к автомобильному креслу. Это не в счет.

– О, этот звук полицейских сирен… – усмехнулась сестра.

– Гарри Дэй запаниковал, когда стало ясно, что полиции все известно, – равнодушно вставила я. – Он не захотел, чтобы его повязали живым, и решил вскрыть себе вены.

– Ложь!

– Я читала отчеты, Шана. Я знаю, что произошло с нашим отцом.

– Кровь значит любовь, Аделин. Ты знаешь это, потому что видела.

Не найдя ответа, я нахмурилась. Понятия не имею, что Шана пыталась этим сказать. Я была всего лишь ребенком, и все мои знания по этому делу почерпнуты из полицейских отчетов.

– Шана…

– Она дала ему аспирин. Он разжижает кровь. – Ее голос звучал по-детски восторженно. – Затем она наполнила ванну. Теплая вода расширяет сосуды. Он разделся, забрался в ванну и протянул к ней руки:

– Ты должна это сделать.

– Я не могу, – прошептала она в ответ.

– Во имя нашей любви, – сказал папочка и протянул ей свою любимую старомодную бритву с рукояткой из слоновой кости. Подарок его отца, как он мне однажды сказал. Бах-бах-бах! Это стучали во входную дверь.

– Откройте, полиция!

Бах-бах-бах.

И мама вскрыла ему вены. Два длинных пореза сверху вниз. Именно вдоль, а не поперек, потому что если резать вены поперек, то врачи смогут зашить. А сверху вниз – верная смерть. Папочка улыбнулся: «Я знал, что ты все сделаешь правильно». Мама уронила бритву в ванну, и папочка погрузился глубже в красную воду. «Я всегда буду любить тебя», – прошептала мама и тут же упала без сознания, а через секунду в дом вломилась полиция…

– Кровь значит любовь, – в который раз нараспев сообщила Шана. – Наши родители не мертвы. Я папочка, а ты мама. Она никогда нас не любила, Аделин. Она только все портила.

– Тебе надо отдохнуть, – сказала я.

Шана только ухмыльнулась в ответ:

– Кровь возьмет свое, Аделин. Кровь всегда побеждает, сестренка.

Она взяла меня за руку. На мгновение мне показалось, что она тайком пронесла с собой еще одно лезвие и собирается напасть на меня, но сестра всего лишь сжала мое запястье. Наконец лекарства взяли свое. Шана откинулась на подушку и вздохнула. Еще секунда, и моя кровожадная сестра погрузилась в глубокий сон, продолжая держать меня за руку.

Через пару минут я высвободила пальцы и бросила взгляд на запястье, где белел небольшой шрам, оставленный, несомненно, моей сестрой сорок лет назад.

Я буквально слышала голос приемного отца в своей голове:

– Боль – это…

«Боль – это воспоминания», – мысленно закончила я.

Боль – это семья.

Что объясняет, почему профессиональный психотерапевт, специализирующийся на боли, молча вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Глава 8

Утро Ди-Ди началось со звонка судмедэксперту Бену Уитли. Алекс по пути на работу отвез Джека в детский сад, а Ди-Ди осталась дома одна. Все утро она провалялась на диване, облаченная в свою привычную уже домашнюю одежду: тренировочные брюки и безразмерную фланелевую рубашку Алекса.

– У меня вопрос, – сообщила Ди-Ди, когда Бен ответил на звонок.

– Ди-Ди! – громко прозвучал его голос из телефонной трубки. Бен никогда не отличался особой общительностью, но на протяжении нескольких лет, пока он встречался с Нилом, коллегой Ди-Ди, они стали близкими друзьями, и даже когда между ним и Нилом все было кончено, Ди-Ди продолжала поддерживать с Беном связь. – Слышал про отрывной перелом. Ты, как всегда, на высоте. Выбрала самый оригинальный способ покалечиться.

– Стараюсь.

– Левая рука?

– Угу.

– Прикладываешь лед? Делаешь упражнения? Не перенапрягаешься?

– Угу. Да. Типа того.

– Должно быть, сходишь с ума.

– Это точно!

– Вот поэтому ты мне и позвонила. Дай угадаю – хочешь узнать о нашей последней жертве.

– Нет.

Повисла пауза. Ди-Ди буквально слышала через телефонный провод его дыхание.

– Не о последней, – любезно добавила Ди-Ди. – Как я понимаю, ты только собираешься исследовать тело.

– Займусь этим сегодня вечером.

– Звучит неплохо. А у меня вопрос по первой жертве, Кристин Райан. Вроде на изучение того, что от нее осталось, у вас было предостаточно времени. К тому же, учитывая тот факт, что ты опытный медицинский эксперт, один из лучших, которые у нас когда-либо работали…

– Да поможет нам лесть, – усмехнулся Бен.

– Ты уже изучил срезанную кожу…

– Точно.

– Возможно, у тебя уже есть предположения насчет лезвия, которым пользуется убийца?

– Да. Лезвие очень тонкое, без зазубрин и каких-либо повреждений. Однако самый главный вопрос состоит в том, был это нож или все-таки бритва.

– Ну, кстати, да. – Ди-Ди как-то об этом не подумала, хотя, с другой стороны… – А тебе не кажется, что бритвой довольно трудно управиться в таком… деликатном деле. Понятно, что разрезать кожу на полоски бритвой очень удобно. Но ты вспомни, сколько там было этих полосок. Думаю, бритва здесь – слишком грубый инструмент, к тому же постоянно выскальзывающий из рук.

– Он мог приделать рукоятку, тогда бы она не выскальзывала. Я все думаю о классическом лезвии для бритья и канцелярском ноже. Еще вариант – преступник орудует скальпелем. Но я отвлекся от темы. За последние несколько недель я провел более десятка тестов, и не нашлось таких ножей и лезвий, которые показали бы нужный результат. Единственное, что я уяснил полезного, – длинные толстые лезвия оставляют неровные края у пореза. В нашем же случае… работа проделана весьма гладко. Не является ли это показателем того, что у нашего убийцы незаурядные способности в этом деле? Даже я после многочисленных попыток не смог добиться приемлемого результата. Конечно, вначале мне мешало отсутствие выбора нормальных ножей. Но теперь, расширив поиски до хирургических инструментов, я подошел ближе к технике нашего убийцы.

– Да уж. – Ди-Ди задумалась. Ей не приходило в голову, что убийца мог использовать скальпель и обладать навыками в области хирургии. Однако после своего полуночного мозгового штурма она уже ничему не удивлялась. – Осмелюсь предположить, – продолжила детектив, – что судмедэксперт твоего уровня…

– Лестью ты уже занималась, так что ближе к делу. Мне предстоит трудный денек, – усмехнулся Бен.

– Ты пытался собрать вместе все фрагменты кожи.

– Пытался – точнее не скажешь.

– У тебя ничего не вышло. – Голос Уоррен дрогнул, сердцебиение участилось. Вот оно, просветление, что пришло к ней минувшей ночью. – Поскольку выяснилось, что на месте преступления были найдены не все фрагменты. Несколько полосок пропало. Убийца забрал их с собой.

– Бинго! Приз в студию для нашей прекрасной блондинки-детектива! Признайся, это золотистые локоны стимулируют твою мозговую деятельность?

– Безусловно. И сколько кожи он унес? Речь ведь идет не о большом количестве?

– Скажем, чуть меньше дюжины фрагментов. Вроде бы это немного, но будь жертва жива, она бы наверняка заметила пропажу.

Догадки Уоррен оправдались. Снятие кожи для убийцы – не просто способ развлечься, это очень важный, можно сказать, интимный момент.

Ди-Ди отвлеклась от своих мыслей и снова обратилась к Бену:

– И последний вопрос. Он обрабатывает кожу заранее? Может, были обнаружены какие-нибудь интересные химические вещества? Алкоголь, например, или формальдегид?

– Имеешь в виду, пытается ли он таким образом законсервировать фрагменты кожи?

– Именно это и пришло мне в голову.

– Что я могу ответить – и да и нет. На коже Кристин Райан было обнаружено антибактериальное мыло. Можно было бы предположить, она приняла душ, перед тем как лечь спать, но на руках и ногах следов мыла не обнаружено, анализ дал отрицательный результат. Выходит, из каких-то собственных соображений убийца обработал мыльным раствором тело жертвы, прежде чем приступить к делу.

Ди-Ди нахмурилась:

– Прямо как хирург? Который подготавливает кожу к разрезу?

– Перед тем как сделать надрез, хирурги обычно дезинфицируют кожу спиртосодержащими препаратами. А кожа жертвы хоть и была вымыта, но никакими дезинфицирующими средствами точно не обрабатывалась.

– То есть убийца просто моет кожу, которую собирается снять. Без всякого хирургического фанатизма.

– По крайней мере, я так думаю. И да, касаемо твоего предыдущего вопроса – никаких следов формальдегида я тоже не обнаружил. Так что версия с консервированием кожи отпадает.

– Ну ладно.

– Однако это не исключает того, что он мог законсервировать кожу позже, уже после того как снял ее. Наш сообразительный убийца мог поместить фрагменты кожи в заранее подготовленную баночку с раствором формальдегида или высушить их, используя соль. На самом деле вариантов очень много.

– Хм. Спасибо за информацию.

– Да не за что. Ты первая, кто об этом спросил.

– Профессиональная привычка. Итак, что мы имеем: наш убийца усыпляет жертву хлороформом и придавливает. Как только наступает компрессионная асфиксия, он ее раздевает, обмывает кожу и приступает к главному действу, а именно длинными тонкими лоскутами снимает кожу с туловища и верхней части бедер. И ты полагаешь, что он пользуется скальпелем. Затем он покидает место преступления, не забыв прихватить с собой в качестве особо ценного трофея фрагменты кожи жертвы. Я ничего не упустила?

– Даже я не смог бы лучше подытожить.

Ди-Ди продолжила рассуждать вслух:

– То есть у убийцы есть определенный опыт в сфере хирургии, к тому же ему вполне комфортно работать с трупом. А если учесть, что основные действия ритуального убийства совершаются уже после убийства, то, вероятно, ему комфортно работать именно с трупом.

– Джеффри Дамер?[5] – предположил Бен. – Этот некрофил хранил в доме останки своих жертв и соединял различные части от разных людей. Он утверждал, что хотел собрать идеального любовника, который никогда его не покинет.

– Насколько мне известно, ни Кристин Райан, ни Регина Барнс не подвергались сексуальному насилию.

– По крайней мере, никаких следов я не обнаружил. Ты права.

Ди-Ди снова задумалась. Прошло несколько секунд, прежде чем она вспомнила, что все еще говорит по телефону.

– Спасибо, ты мне очень помог.

– Уже есть идеи, кто убийца?

– Пока нет, но у меня есть идеи насчет его профессии.

– Собираешься обежать все больницы и медучреждения?

– Пусть этим лучше займется Нил. Лично я планирую проверить работников похоронных бюро.

* * *

Конечно, было бы благоразумно дождаться Алекса. Он бы помог одеться и сесть в машину. Но это не про Ди-Ди. Ее снедало упрямство, не говоря уже о вселенской обиде на свою руку, плечо, на Мелвина. Она сильная, независимая женщина. Детектив бостонской полиции, в конце концов.

Она сама, черт возьми, сможет одеться, – и плевать на треклятого Мелвина.

Однако у Мелвина было свое мнение на этот счет.

Все началось, когда Ди-Ди попыталась скинуть рубашку Алекса. Стоило ей освободить здоровую руку, как внезапно левое плечо кольнула острая боль. Теперь нужно было выбраться из штанов. По идее, нет необходимости напрягать плечевые мышцы, чтобы снять с себя спортивные штаны, которые были специально подобраны на несколько размеров больше. Однако рука снова отозвалась жгучей болью. На лбу выступила испарина.

Казалось, чем больше Ди-Ди пыталась не напрягать руку, тем сильнее отдавалось каждое движение в шею и плечо. Стиснув зубы, детектив достала из шкафа темно-серые брюки, которые теперь предстояло надеть. Этот болезненный процесс затянулся: очень медленно, дюйм за дюймом, натягивала она штаны. Наконец осталось только застегнуть пуговицу. Четыре попытки, и ни одна из них не увенчалась успехом.

«Что надеть сверху?» – в отчаянии подумала Ди-Ди. Еще одну безразмерную рубашку или лучше пиджак? В итоге она выбрала первое. Так не будет видно расстегнутой на штанах пуговицы, с которой она так и не справилась.

Не в силах больше держаться, Уоррен села на край кровати и заплакала.

Как ей все это ненавистно: бесполезность и беспомощность, постоянное чувство безысходности. Она винила себя в том, что так долго не может выздороветь. Она винила свое плечо за то, что оно так сильно болит, винила свои сухожилия за то, что они оторвали целый кусок от ее кости. А что, если она так никогда и не поправится? Подобные травмы – явление редкое, поэтому никто не мог сказать наверняка, как скоро детектив Уоррен полностью восстановится и восстановится ли вообще. Сможет ли она снова самостоятельно одеваться? Держать пистолет? Обнимать своего сына?

Сколько ей еще придется слоняться без дела, носить одежду мужа, делать вид, что все хорошо, стараться быть сильной? Она не могла так жить. Она слишком молода и слишком преданна своему делу. Она коп до мозга костей. В ее жизни не будет никакой следующей главы, если она не сможет вернуться к работе, которую столь сильно любит.

Любит, даже несмотря на то, что именно работа довела ее до такого состояния, превратила детектива Уоррен в жалкое подобие самой себя.

Ди-Ди легла и уставилась в потолок. Ее одежду составляли только бюстгальтер и незастегнутые брюки. Детектив закрыла глаза и попыталась увидеть то, что должна была увидеть той роковой ночью, до того как ее столкнули с лестницы.

Мелвин. Мелвин, прием. Я здесь, я готова, я хочу знать. Ну же, Мелвин. Дай девушке передохнуть и сходи покурить, что ли. Просто дай мне все вспомнить.

Не это ли советовала доктор Глен? Если Ди-Ди все-таки решится заговорить с Мелвином, она должна напрямую попросить его помочь ей все вспомнить. Тогда ее Изгнанники обязательно сдадут свои позиции. А Ди-Ди всего лишь нужно быть готовой узнать всю правду.

Мелвин молчал. Точнее, как обычно, продолжал болезненно подергивать ее изнутри.

– Я готова, – сквозь зубы выдавила она. – Я справлюсь, Мелвин. Ну же, ты, ничтожный грязный сукин сын. Я должна знать. Скажи мне.

Тишина.

– Меня столкнул убийца? Вернулся, чтобы оживить в памяти все подробности полета своей фантазии, и был неприятно удивлен, увидев там меня?

Правда, большинство убийц стараются держаться подальше от места преступления. Пройти под оградительной лентой прямо под носом у полиции более чем рискованно. Этот смельчак сразу бы оказался в тюрьме за незаконное проникновение на закрытую территорию, а допрос прояснил бы остальное. Конечно, какого-нибудь психопата-убийцу, уверенного в своем превосходстве, могла привлекать такая своего рода игра. Но вряд ли это их случай. Человек, который убивает женщин, пока те спят, настолько уверен в себе? Ди-Ди очень сильно в этом сомневалась.

На секунду Ди-Ди смогла представить себе его в голове: худой, низкая самооценка, как следствие, необщительный, некомфортно чувствует себя в окружении людей, особенно женщин. Наверняка никогда не имел длительных отношений, а спит, скорее всего, на диване в маминой гостиной. Учитывая, что с жертвами он ведет себя сдержанно, в детстве его не били. В противном случае он бы сто процентов выплескивал на них всю свою ярость. Этот убийца был… хладнокровным. Да, одержимым, но он не терял спокойствия. Он молча делал свое дело, стараясь при этом производить как можно меньше шума. Его жертвы даже не успевали понять, что происходит.

Он проникал в дом, усыплял, убивал, снимал кожу.

Вот, что ему было нужно, – кожа жертвы. Похоже, он собирает коллекцию.

Он коллекционер.

Едва эта мысль пришла ей в голову, как Ди-Ди уже знала, что она верна. Они ищут коллекционера. Его убийства – проявления не злости и ярости, но одержимости. Маньяк, который старательно шел к тому, что ему было нужно.

Или к тому, что ей было нужно.

Насильниками по большей части становятся мужчины, но коллекционерами… Отсутствие сексуального насилия. Хлороформ. Даже компрессионная асфиксия. Что сказал Нил по этому поводу? Необязательно обладать крупной комплекцией, достаточно просто давить на определенную точку в течение определенного времени.

Возможно, полицейские ищут вовсе не затюканного мужчину. Может, они ищут женщину. Женщину, которая не вызвала бы никаких подозрений у соседей, если бы они поздно ночью заметили, как она входит в дом другой женщины. Женщину, которая, даже если бы ее застукали на месте преступления, могла заявить, что является близкой подругой жертвы.

Возможно ли такое? Может быть, когда Ди-Ди стояла одна посреди квартиры Кристин Райан, вовсе не мужчина застал ее врасплох. А какая-нибудь одинокая дама, появившаяся прямо из ночной темноты.

– Мелвин. Давай же, Мелвин! Поговори со мной.

Но Мелвин опять не проронил ни слова.

Все, с нее хватит. Ди-Ди встала. В несколько шагов она пересекла спальню и, стиснув от боли зубы, натянула свитер кремового цвета.

– Какие-то проблемы, Мелвин? – прорычала она. – Как я погляжу, тебя так и распирает от злобы? Пойдем. Я дам тебе отличный повод позлиться. Пойдем повеселимся.

Детектив Уоррен спустилась вниз по лестнице, вышла за дверь и села в машину. Теперь она была готова поделиться с миром своей болью.

Глава 9

Суперинтендант Ким МакКиннон была довольно красивой женщиной. Изящные скулы, гладкая темная кожа, подернутые влагой карие глаза. Такие женщины что в семьдесят, что в сорок одинаково хороши. Ко всему прочему она была невероятно умна, целеустремленна и бесконечно упряма. Иными словами, МакКиннон обладала всеми качествами, которые необходимы для управления старейшим женским исправительным учреждением Соединенных Штатов. Особенно сейчас, когда учреждение переполнено пациентами: руководству необходимо разместить двести пятьдесят человек вместо предусмотренных шестидесяти четырех.

Как рассказала мне Кимберли, сотрудники учреждения в основном применяют метод боли и наказания. Большинство начальников колоний, забитых также под завязку, оказались в затруднительном положении, поскольку уже не могли обеспечить необходимые по закону условия раздельного содержания мужчин и женщин. Но теперь они нашли выход: отправить всех женщин сюда, где те уже становились головной болью суперинтенданта МакКиннон.

Деваться ей было некуда, и поэтому женщин втискивали в трехместные камеры, ибо правительство штата до сих пор не выделило средства на постройку новых корпусов.

Если не считать всего этого, то, я уверена, у этой дамы работа ее мечты.

Сейчас суперинтендант Бейонсе, как МакКиннон называли пациентки, сидела в своем огромном кожаном кресле, ее руки покоились на дубовом столе, а хладнокровный взгляд был устремлен прямо на меня.

– Ей стало хуже, – начала она без обиняков. – Знаете, утренний инцидент… Честно говоря, я предполагала, что произойдет нечто подобное.

– Хотите сказать, все это время вы регулярно производили дополнительные осмотры ее камеры, а ваши сотрудники проявляли невероятную бдительность в отношении доступности материалов, из которых Шана могла бы сделать заточку? – холодно осведомилась я.

Казалось, мои слова ее ни капли не задели.

– Не будьте так категоричны в суждениях, Аделин. Вы бывали здесь не раз. И вы прекрасно знаете, что когда дело доходит до таких, как ваша сестра, мы практически бессильны. Может, мы и носим униформу, но это не помогает контролировать пациентов вроде Шаны.

К сожалению, суперинтендант права. Моя сестра – воплощенный кошмар начальника любого исправительного учреждения: невероятно умная, до крайности необщительная заключенная, которой нечего терять. Ей не привыкать сидеть в камере по двадцать три часа в сутки. Мои ежемесячные визиты – одна из немногих привилегий, которыми она обладала и до которых ей не было никакого дела. То же касается телефонных звонков, доступа к компьютеру и некоторых других предметов роскоши, которыми она в свое время обзавелась благодаря работникам местной столовой. Каждый раз Шана поступала как непослушный малыш, и каждый раз руководство лишало ее привилегий и новых игрушек.

Ей было на все на это плевать. Ее одолевали злоба и депрессия, даже огромное количество лекарств не помогало. Уж я-то знаю, сама прописывала ей последние три препарата. Попытка самоубийства Шаны – это пятно не только на репутации доктора МакКиннон, но и на моей собственной.

– Она принимала свои таблетки? – поинтересовалась я.

– Мы следили за тем, чтобы она пила лекарства, а также проверяли камеру на наличие лишних таблеток. Ничего не было найдено, но это всего лишь может означать, что она на шаг впереди нас. Вы знаете наши правила, Аделин. Придется продержать Шану в больничном изоляторе не меньше недели.

Я кивнула. Если тюрьмы полны умалишенных людей, то больничные изоляторы – подлинный эпицентр сумасшествия, где особо буйные пациенты мечутся из угла в угол палаты, крича что есть мочи, чтобы об их безумии узнал весь мир.

Возможно, прежде моя сестра не собиралась кончать жизнь самоубийством, но неделя в изоляторе сделает свое дело.

– Это сегодня годовщина со дня ее первого убийства? – спросила я. – Мария говорила, что какой-то репортер добивается свидания с Шаной, чтобы задать ей несколько вопросов по этому делу.

Вместо ответа суперинтендант МакКиннон выдвинула ящик стола и выудила из него перевязанную кипу писем.

– Его зовут Чарли Сгарци. В первый раз он позвонил сюда полгода назад. Мы объяснили ему, что свою просьбу он должен отправить в письменном виде лично Шане. Мне сказали, она прочла несколько писем, но ни на одно из них не ответила. Очевидно, его это не остановило.

Суперинтендант передала мне письма. Я насчитала более дюжины конвертов, на каждом из которых стоял почтовый штемпель с датой отправления. Получается, на протяжении последних трех месяцев этот репортер писал практически каждую неделю. Все конверты были вскрыты, но это не означало, что Шана их прочла. Скорее всего, перед тем как отдать письма получателю, из соображений безопасности их проверяла охрана.

– Все эти письма написал один и тот же человек?

– Да.

– Из какой он газеты?

– Не из газеты. Он блогер, ведет какой-то интернет-портал или что-то вроде того, я не очень в этом разбираюсь. Как говорят мои дети, бумажные газеты – это каменный век, интернет-новости – вот наше будущее. Может, и так, только что мне стелить под кошачью миску?

– Шана прочла все письма?

– Нет, только первые два или три, а потом она и вовсе перестала их брать.

– Но вы-то их читали?

– Лично я – нет, но мои сотрудники проявили любопытство. Сами понимаете, вашу сестру трудно назвать популярной пациенткой.

Я снова кивнула, понимая, что суперинтендант имеет в виду. Многие пациенты, находясь в заточении, начинали вести активную социальную жизнь, становились более общительными, и, соответственно, охране было приятнее иметь с ними дело. Особенно это касалось молоденьких симпатичных девушек. Шане же в этом плане ловить было нечего. В свои сорок с хвостиком, закаленная жизнью в тюрьме, она имела вид не просто малопривлекательный, но скорее даже отталкивающий. Не удивлюсь, если большинство считают ее лесбиянкой. Лично я в это не верю, учитывая сексуальный характер ее убийств, однако, опять-таки, я ее об этом не спрашивала.

– Когда Шана стала получать письма каждую неделю, – продолжила суперинтендант, – мы стали подозревать, что они могут содержать нечто большее, чем просьбу о личной встрече.

Я в третий раз кивнула. Может, моя сестра и не красавица, но на ее счету числится в том числе употребление наркотиков, так что я понимала беспокойство службы безопасности.

– Если письма содержат шифр или какую-либо скрытую информацию… – суперинтендант развела руками, – то сделано это просто мастерски. У меня такое чувство, что этот репортер просто помешан на вашей сестре. После того как я навела о нем справки, стало ясно, что догадка эта не лишена смысла. Он двоюродный брат Донни Джонсона.

Я озадаченно посмотрела на собеседницу. Донни Джонсону было всего двенадцать, когда Шана придушила его голыми руками, прежде чем изуродовать лицо ножом. И хотя ей было четырнадцать, в связи с особой жестокостью деяния судили ее как совершеннолетнюю. На суде Шана заявила, что Донни пытался ее изнасиловать, а она всего лишь защищалась. А что касается отрезанных ушей, изуродованного лица, длинных полосок кожи, срезанных с его предплечий…

Даже не пытаясь изобразить раскаяние, она заявила присяжным, что сильно сожалеет о своем поступке. Классический ход, который мало помог ей в этом случае.

Окружной прокурор обратил внимание на тот факт, что Донни был бледным хилым пареньком, которого на уроках физкультуры всегда выбирали в свою команду в последнюю очередь. Шансы этого сорокапятикилограммового чуда изнасиловать превосходящую его в размерах, более хитрую, чем он, закаленную в уличных драках соседку стремились к нулю…

Присяжным понадобилось менее двух дней, чтобы решить дальнейшую судьбу моей сестры. Их решение было не самым радужным, даже несмотря на то, что адвокату удалось оградить Шану от лишних вопросов по поводу предыдущих инцидентов, включая тот, когда она порезала еще одного сверстника.

В средствах массовой информации мою сестру называли не иначе как монстром. Если вспомнить, что после она убила еще трех людей, двое из которых были тюремщиками, вряд ли общественность в ней ошибалась.

Как говорила Шана, она была Папочкой. Прирожденным хищником.

А я была Мамой. А Мама, по ее словам, была еще хуже.

Я ничего не могла с собой поделать: перед мысленным взором поплыли фрагменты кожи в стеклянных флаконах, спрятанные в коробке из-под обуви, хранящейся в моей гардеробной. Что бы подумала Шана, узнай она, что я вовсе не такая белая и пушистая, как она думает? Что у нас с ней и с отцом, в конце концов, очень много общего?

Я попыталась собраться с мыслями и снова сосредоточиться на письмах.

– Так что именно ему нужно? – спросила я.

– Задать Шане несколько вопросов.

Я помахала в воздухе пачкой писем:

– Но ему это не удалось?

– Нет. Поэтому он до сих пор продолжает присылать ей свою контактную информацию.

– И он, конечно же, не посчитал нужным сообщить, что является двоюродным братом маленького Донни. Вы сами нашли эту информацию.

– Именно.

– Что ж, его мотивы вызывают подозрение.

– Я тоже так думаю, – согласилась суперинтендант МакКиннон.

– Думаете, Шана знает обо всем этом?

Суперинтендант удивленно посмотрела на меня:

– Откуда она, по-вашему, может знать о родственной связи между репортером и Донни Джонсоном?

Я пожала плечами.

– Вы говорили, что Шана отказывается читать письма. Почему? Репортер всего лишь просит о личной встрече. С чего бы ей нервничать по этому поводу? Вы знаете Шану не хуже меня. Она умная, она умеет манипулировать людьми, плюс ко всему ей скучно… Полагаю, она бы нашла это предложение как минимум… интригующим.

– Вы говорили с ней о Донни? – спросила суперинтендант.

– Время от времени наши разговоры сворачивают в эту сторону. Но этот вопрос поднимается не так часто, как, например, вопрос о нашей семье.

– И она была с вами откровенна? Я имею в виду насчет Донни.

– Это не в ее стиле.

– Она ни с кем о нем не говорит. И не говорила. За все время, что она провела здесь, ни психотерапевты, ни психологи, ни соцработники – никто не добился от нее ни слова по этому поводу. Я знаю о парнишке, которого она порезала в одиннадцать лет. Я слышала о шлюшке – как Шана ее называла, – которой она хотела выпустить кишки в восемнадцать. Но мальчишка Джонсон… о нем мне не известно ровным счетом ничего.

Ее слова заставили меня призадуматься. Обычно Шана любила в красках описывать свои зверства и маниакальные фантазии. Казалось, ее ничем нельзя напугать, ничем нельзя шокировать, обидеть. Однако если не принимать ее слова всерьез, подвергать их сомнению, то она вскоре сдастся. Ее монологи – типичная болтовня серийного убийцы.

Могу сказать наверняка, что, если бы я спросила Шану, зачем она убила Донни Джонсона, она бы просто пожала плечами и не ответила ничего вразумительного. Она считает себя безжалостным хищником, а таковым неведомо раскаяние. Безжалостные хищники отрицают саму мысль, что они что-то должны жертвам.

С другой стороны, было бы интересно узнать, почему сестра старается не вспоминать о мальчике. Почему не захотела общаться с журналистом. А еще более интересно – почему она ни разу не упомянула при мне о письмах.

Что Шана скрывает до сих пор, спустя тридцать лет?

– Можно я возьму их? – спросила я суперинтенданта МакКиннон, кивая в сторону писем.

– Разумеется. Собираетесь позвонить ему?

– Вполне возможно.

– А что насчет Шаны? С ней вы тоже хотите поговорить?

– Не возражаете, если завтра я снова к вам загляну?

– Принимая во внимание сложившиеся обстоятельства – пожалуйста.

Я кивнула, убрала письма в сумку и поднялась со стула, в то время как мой мозг продолжал лихорадочно соображать. Но едва я направилась к двери, суперинтендант как-то забавно дернулась, будто хотела еще о чем-то спросить или попросить, но не могла на это решиться.

– Что-нибудь еще? – Я решила помочь ей.

– Пожалуй, да. Вы не читали сегодняшнюю газету?

Я покачала головой. Учитывая мои ночные… похождения, а дальше – звонок суперинтенданта МакКиннон, неудивительно, что я не успела просмотреть свежие новости.

Суперинтендант подвинула ко мне выпуск «Бостонского вестника» и ткнула пальцем в статью в нижнем правом углу страницы. Из заголовка сразу стало ясно, что на днях была жестоко убита женщина, а в самой статье приводились детали убийства, включая пункт о профессионально срезанной с жертвы коже.

Меня внезапно пробила крупная дрожь, на мгновение я закрыла глаза. Но они не могли… Я ведь не… Так, хватит об этом думать, сейчас не самое лучшее время.

– Если мне не изменяет память… – начала суперинтендант.

– Вы правы, – перебила я ее.

– Если я смогла заметить сходство между этими преступлениями и убийствами, совершенными вашими сестрой и отцом, то и другие это непременно заметят.

– Вполне вероятно.

– Ваше положение, как и положение вашей сестры, может ухудшиться.

– Это точно. – Пытаясь не смотреть Кимберли в глаза, я невидящим взором продолжала всматриваться в газетную статью. – Похоже, краски вокруг нас сгущаются.

Глава 10

Похоронное бюро «Эштон и Бигелоу» обслуживает семьи Бостона вот уже более семидесяти лет. Ди-Ди была здесь, в этом величественном колониальном здании, дважды. В первый раз – на похоронах друга, во второй – почтить память коллеги-офицера. В обоих случаях она едва не упала в обморок от запаха живых цветов и формальдегида. Возможно, детектив из уголовного отдела не должен признаваться себе в таких вещах, но похоронные залы Ди-Ди пугали.

Наверное, потому, что она слишком хорошо знала смерть, так сказать, изнутри, потому видеть ее проявления в столь помпезной обстановке было непривычно и странно. Это все равно что встретить давнишнего любовника, образ которого не имеет ничего общего с тем, который хранится в твоей памяти.

Директор бюро, Том Бигелоу, уже ждал приезда детектива Уоррен. Широкоплечий, с густой седоватой шевелюрой, он был одет в идеально пошитый темно-серый костюм. Всем своим видом директор источал успокоение, что во время работы помогало ему утешать убитых горем членов семей.

Ди-Ди пожала протянутую руку и прошла за Бигелоу сначала через отделанное деревом фойе, а затем по коридору, устланному темно-красной ковровой дорожкой, в его кабинет. В противоположность старому мрачному зданию, кабинет мистера Бигелоу был светлым и современным. Огромные окна, из которых открывался вид на прелестный газон, встроенные книжные шкафы, деревянный стол с небольшим современным ноутбуком.

Здесь Ди-Ди почувствовала себя немного спокойнее. Единственное, что продолжало ее тревожить, это заваленные цветами подоконники.

– Гладиолусы, – заметила она. – Мне кажется или действительно они являются неотъемлемым атрибутом всех похорон?

– Эти цветы символизируют память, – объяснил Бигелоу. – Вот почему они столь популярны. Еще гладиолусы означают силу духа, честь и преданность, что, в общем-то, тоже вполне уместно.

Ди-Ди кивнула и откашлялась, не зная, с чего начать. Бигелоу одарил ее приободряющей улыбкой. «Похоже, он привык к незваным гостям и нежелательным вопросам», – догадалась Ди-Ди. Однако легче ей от этого не стало.

Она решила начать издалека. Как выяснилось, дело открыл еще дедушка Тома Бигелоу вместе со своим приятелем Эштоном, затем фирму возглавил отец Тома, а тепер вот он сам. Бигелоу был не только директором бюро, но и бальзамировщиком. Чтобы получить лицензию, ему пришлось окончить школу при морге, а затем пройти там одногодичную стажировку. Эта информация может пригодиться гостье.

В бюро трое сотрудников, работающих полный день, и пять человек, занятых частично. Последние выполняли небольшие поручения – например, подготовить похоронный зал к церемонии, или вынести гроб, или что-нибудь еще в таком духе. Ди-Ди эти сведения сильно заинтересовали.

– Где вы находите тех, кто частично занят? – спросила она, чуть подавшись вперед.

Бигелоу криво улыбнулся:

– Хотите спросить, откуда берутся люди, готовые помогать в похоронном бюро?

– Именно, – невозмутимо подтвердила Ди-Ди.

– Они все в возрасте, на пенсии. Многие из них так часто присутствуют на похоронах, что облегчать боль других – для них дело самое подходящее. Эти старички еще вполне себе ничего. Должен к тому же заметить, что многих из наших клиентов в самом деле успокаивает их присутствие.

– А штатные сотрудники?

– У меня есть секретарша, которая работает на меня уже бог знает сколько лет. Помню, явившись на собеседование, она просто опешила, когда узнала, что ей придется работать в похоронном бюро. Тем не менее она согласилась, все-таки функции секретаря тут вполне типичные. Если не считать бальзамирования трупов, то мы в целом обычная компания, ничем не отличающаяся от других. Мы также предоставляем сотрудникам служебные авто и рабочее место в офисе. – Бигелоу обвел рукой кабинет. – Мы платим зарплату и налоги. Это обычный бизнес. Полагаю, все мои сотрудники работают у меня так же, как они работали бы в любом другом месте. У них хорошие условия, и я хорошо отношусь лично к каждому. Вряд ли они чувствуют себя недооцененными.

Ди-Ди кивнула, поняв, что имеет в виду собеседник, хотя и не была до конца с ним согласна. Бигелоу мог говорить, что его бизнес ничем не отличается от других сфер, однако сотрудники каждый божий день имеют дело со смертью. Не каждая компания может таким похвастаться, и далеко не всем было бы приятно работать в подобном месте.

– Не могли бы рассказать поподробнее о своей работе? – попросила Ди-Ди. – Человек умирает, вам звонят его родственники. И что потом?

– Покойного доставляют к нам.

– Каким образом?

– Способов много. Мы можем лично забрать покойного из больницы. Еще есть профессиональные службы по транспортировке умерших, особенно если речь идет о больших расстояниях. Например, похороны должны состояться в Бостоне, а человек умер во Флориде. Его же нужно как-то привезти сюда, а для нас это далековато.

Ди-Ди сделала пометку в своем блокноте: службы по транспортировке покойников. Наверняка там работают люди, которые комфортно себя чувствуют наедине с трупами. Некоторые, возможно, именно по этой причине и выбрали такую работу.

– Хорошо, а что следует за этим?

– Я беседую с родственниками, выясняю их пожелания касательно похорон: открыть гроб или закрыть, кто-то предпочитает кремацию. Разумеется, их решение влияет на следующий значительный этап – бальзамирование.

– Как вы подготавливаете тело к процедуре? – Ди-Ди не могла скрыть свой нездоровый интерес к этому делу и буквально вся подобралась.

Бигелоу улыбнулся, но в этот раз уже не так дружелюбно. Очевидно, ему уже не раз задавали подобные вопросы на какой-нибудь коктейльной вечеринке люди, которых его профессия одновременно пугала и восхищала.

– По сути, процесс заключается в замене крови бальзамирующей жидкостью. Делается несколько небольших надрезов главной артерии, кровь постепенно откачивается и одновременно вводится раствор формальдегида.

– А перед бальзамированием вы что-то делаете с мертвыми? – спросила Ди-Ди. – Может, моете?

– Нет. Бальзамирование – дело довольно грязное, поэтому обычно я довожу процесс до конца. И только потом мою тело целиком.

– Вы пользуетесь какими-либо специальными моющими средствами? Есть среди них известные торговые марки? – Ди-Ди снова подумала о том, что в спальне Регины Барнс, последней жертвы, было слишком чисто.

Бигелоу пожал плечами:

– Я пользуюсь обычным антибактериальным мылом. Оно не повреждает ткань и к тому же им очень удобно пользоваться без перчаток.

– А после? – с нажимом спросила Ди-Ди. – Я полагаю, потом вы и в комнате делаете уборку?

– Вся процедура проводится на металлическом столе, на таких обычно судмедэксперты проводят вскрытие. В нем есть сток, так что в конце остается смыть кровь и все остальное и продезинфицировать поверхность хлорным раствором. Все просто и весьма удобно, особенно когда у нас много работы.

Ди-Ди задумчиво закусила нижнюю губу. Посреди ночи она проснулась с навязчивой мыслью, что их убийца привык находиться рядом с покойниками. А развив свою мысль о покойниках, она подумала о похоронных бюро. Что, если убийца – бальзамировщик, научившийся работать скальпелем еще во время обучения в морге? А принимая во внимание, как тщательно он прибирает за собой на месте преступления… Ди-Ди, конечно, подумала о специальных средствах, которыми могут пользоваться в похоронных бюро.

Однако Бигелоу ни к каким подобным хитростям не прибегал. Вся его уборка сводилась к антибактериальному мылу и хлорке. Пожалуй, это слишком… обычно.

– Могу я задать вопрос? – внезапно спросил Бигелоу.

– Конечно.

– Вы пришли сюда из-за Убийцы с розой?

– Простите?

– Убийца с розой. По крайней мере, так его называет «Бостонский вестник».

Ди-Ди прикрыла глаза. Ну конечно. Полиции удалось скрыть от прессы подробности первого убийства. Она должна была догадаться, что во второй раз им так не повезет.

– Нужно ли мне знать, что написал «Вестник»? – спросила она, пристально глядя в глаза собеседнику. – Или, вернее сказать, вбросил, подкрепив свою историю красочными картинками?

Бигелоу сочувственно посмотрел на нее:

– В статье сказано, что есть уже две жертвы. Преступник убил их, пока они спали в собственной постели, и оставил на прикроватной тумбочке розу, словно какой-то обманутый любовник.

– Что-нибудь еще?

– Имеете в виду, кроме того, что он живьем снял с них кожу?

– Не живьем!

Слишком поздно Ди-Ди поняла, что ей не стоило это говорить. Хотя, с другой стороны, Бигелоу являлся директором похоронного бюро, а не репортером.

– Только пусть это останется между нами. Я ничего вам не говорила, но он снимает кожу с жертв, когда те уже мертвы. Вот почему я здесь. Если не вдаваться в подробности, то наш убийца… Скажем так, он очень много времени проводит с трупами. Сам факт убийства для него несущественен. Ему – или ей – нужно только тело.

– Некрофилия? – пробормотал Бигелоу.

– Вряд ли. Никакого сексуального насилия он не производил. – Ди-Ди пожала плечами. Сказала «А», говори и «Б».

– Поэтому вы и пришли ко мне. Вам кажется очевидным, что люди, всю жизнь занимающиеся бальзамированием, имеют нездоровый интерес к покойникам, – добродушно заявил Бигелоу.

Ди-Ди покраснела.

– Ну да, ну да, – ответила она. – А если человек всю жизнь занимается расследованием убийств, то у него нездоровый интерес к насилию.

– Рад, что мы друг друга поняли.

– Вполне.

– Вы хоть представляете, какими качествами должен обладать владелец похоронного бюро, детектив Уоррен?

– Пожалуй, нет.

– Открытость. Сопереживание. Терпение. Да, с одной стороны, моя работа заключается в подготовке тела к похоронам, и это процесс, требующий определенной сноровки и многолетней практики, но с другой стороны – это настоящее искусство. Бальзамировщик должен не только рассчитать нужное количество формальдегида, но еще качественно нанести реалистичный макияж. Мы делаем это не абы как. Мы ставим перед собой определенную цель – взять нечто печальное, шокирующее, порой даже пугающее для семьи и сделать из этого что-то прекрасное. Каждый день мне приходится иметь дело с людьми, понесшими утрату. Некоторые плачут, другие выплескивают свой гнев. Моя работа заключается в том, чтобы взять этих людей за руку и провести их через погребальную процессию от начала до конца. И для этого мне и требуются открытость, способность сопереживать и терпение. И разве то, что меня не смущает компания покойников, делает меня похожим на убийцу?

Ди-Ди снова залилась краской:

– Нет.

– Благодарю.

– Но…

Бигелоу вскинул бровь. Впервые за всю беседу директор похоронного бюро выглядел удивленным. Даже скорее раздраженным.

– Но что?

– Вы описали черты хорошего владельца похоронного бюро. А может, я ищу плохого?

Бигелоу нахмурился.

– Или неудачника, – резко бросил он. – Не то чтобы такое часто случается, но время от времени ко мне приходят стажеры, у которых явно нет… умения общаться с людьми, а это крайне необходимо для работы в этой сфере.

– И что вы делали?

– Увольнял.

– У вас остались какие-либо сведения о них?

– Конечно. Я припоминаю только одного такого человека, и, насколько я знаю, она перевелась в кулинарную школу и весьма преуспела. Учитывая масштаб расследования, думаю, вам не стоит ограничиваться походами от одного похоронного бюро к другому.

– Что вы предлагаете?

– Школа при морге. Таких в Бостоне две. Попробуйте, возможно, они не откажутся поделиться именами студентов, которые не смогли заниматься нашим делом. Я и сам мог бы поспрашивать. Мы с ними все-таки коллеги. Если вас заинтересует какое-то имя или появится, как вы их называете, подозреваемый, о котором вам захочется узнать побольше, я могу сделать несколько звонков.

– Спасибо.

– Мы отнюдь не кучка упырей, – тихо сказал Бигелоу, когда Ди-Ди поднялась со стула.

– Я ничего подобного и не имела в виду.

– Хотя время от времени мы встречаем лиц с такими наклонностями.

– Я вас очень понимаю, – уверила его Ди-Ди.

Бигелоу одарил ее легкой улыбкой, а затем, поддерживая под здоровую руку, проводил до двери.

Глава 11

За все время, что я жила со своим приемным отцом, ссорились мы всего один раз: в тот день, когда он нашел письма моей сестры.

– Не будь дурой! – кричал он на меня, сжимая в руке кипу бумаги, исписанной едва различимыми каракулями. – Тебе это ничего не даст, а вот потерять ты можешь многое.

– Она моя сестра.

– Которая набросилась на тебя с ножницами! Но тебе повезло больше других ее жертв. Скажи, что ты ей не отвечала.

Я промолчала.

Отец поджал губы, его суровое лицо выражало недовольство. Затем он тяжело вздохнул, положил всю стопку исписанной сестрой бумаги на письменный стол и сел на мою розовую незаправленную постель. На тот момент ему было шестьдесят пять. Внутренне собранный поседевший ученый-генетик, который думал, что уже слишком стар для всего этого.

– Запомни, существует всего два типа семей, – сказал отец, не поднимая на меня глаз.

Я кивнула, поняв, о чем он собирается мне рассказать. Об этом рассказывают всем детям, у которых нет родителей. Существует два типа семей: в одних ты рождаешься, в другие тебя берут. Обычно семью не выбирают, но у меня была такая возможность. В большинстве случаев приемные родители с энтузиазмом выдают пламенные речи о том, как это здорово, что ты можешь выбрать семью. Другие дети только мечтают о том, чтобы выбрать папу и маму, брата или сестру. Только подумай, как тебе повезло!

В годы моего взросления приемный отец читал мне множество книг на данную тему, такие как «Дитя моей души», «Раз, два, три – семью себе найди!». Отец с жаром уверял, что любит меня как родную. У него не было своих детей. Как и жены. Доктор Адольфус Глен был не просто убежденным холостяком, а одиночкой по жизни, до того момента, пока не встретил меня. И хотя он не являлся самым примерным папочкой в мире, я никогда не сомневалась в его любви ко мне. Еще в детстве я осознала, что это человек на редкость честный, скромный, но с чувством собственного достоинства. Он по-настоящему меня любил. И для него это стало главным смыслом в жизни.

– Ты не обязана ее выбирать, – снова и снова повторял отец в тот день. – Может, Шана и была когда-то твоей родней, но ведь не без причин тебя у этой родни забрали! А если бы эти письма писал твой отец, ты бы все равно их читала?

– Это разные вещи!

– Почему же? Они оба убийцы.

– Она была всего лишь маленькой девочкой…

– Которая превратилась во взрослого психопата. Сколько человек у нее на счету? Трое, четверо, пятеро? Ты не спрашивала?

– Может, то, что она сделала… то, кем она стала… не ее вина.

Отец пристально посмотрел на меня.

– Хочешь сказать, что на нее не подействовало проявление вашим отцом неуемной жажды к насилию? Каждую ночь она наблюдала за его жестокостью, пока ты была заперта в шкафу.

– Первые пять лет – самые важные в жизни ребенка, – вспомнив недавно пройденный курс детской психиатрии, прошептала я. – Я прожила с ним в одном доме всего год. А Шана – четыре. То есть все ключевые события на этапе становления личности…

– Естественный отбор. Тебе повезло оказаться в доме, где тебя любят, а твоей сестре – нет. Так что нет ничего удивительного в том, что ты теперь будешь учиться в самой престижной медицинской школе Бостона, а она до конца своей жизни будет закована в наручники в том или ином исправительном учреждении.

– Это слишком жестоко.

– Хватит себя обманывать, Аделин. Естественный отбор всегда был, есть и будет. А то, что ты испытываешь, не есть любовь. Просто ты чувствуешь себя виноватой за то, что в жизни повезло тебе, а не ей.

– Она моя сестра…

– У которой богатая история насилия над другими людьми, включая и тебя саму, между прочим. Аделин, назови мне хотя бы одну причину, почему тебе следует считать Шану своей семьей. Всего одну причину, и я отстану от тебя.

Я поджала губы и, стараясь по-прежнему не смотреть ему в глаза, пробормотала:

– Потому что.

Отец всплеснул руками.

– Господи, спаси меня от этих умников, у которых на все есть ответ! Скажи мне, ты отсылала ей деньги?

Я ничего не ответила, и отец снова глубоко вздохнул:

– А все потому, что она попросила, правда? Действительно, почему бы и нет. Она отличный манипулятор, а ты легкая мишень. Она заперта в большом доме, а ты в большом доме живешь.

– А может, все потому, что я ее младшая сестра, а сестры должны помогать друг другу?

– Как это трогательно. Это она написала?

– Я не такая наивная, как ты думаешь!

– Отлично. Тогда просто перестань высылать ей деньги, и увидишь, как долго она продолжит тебе писать.

– Она хочет узнать меня получше.

– А ты ее? – Впервые в голосе отца не звучала ирония.

– Я… мне любопытно. Мы обе знаем дурную репутацию отца. – Мой голос прозвучал, словно со стороны, когда я процитировала:

– «Больной придурок Гарри Дэй искал подружку понежней. Схватить, избить, проткнуть, убить! «Ты лучшая!» – всем говорил, а кости рядом хоронил».

Я услышала этот стишок еще в средней школе и никогда не говорила своему приемному отцу. Потому что боль – это знание, но иногда, чтобы ощутить боль, можно разделить знание с тем, кого ты любишь, не будучи в состоянии что-нибудь сделать.

Отец выдохнул, взгляд его смягчился.

– Но это правда.

– Это касается и моей сестры, верно? Я происхожу из семьи убийц.

– Точно, – угрюмо подтвердил отец. – Такой вот у тебя генофонд.

– И что бы мы ни думали по этому поводу, природа – это решающий фактор в становлении поведения. Одна только любовь не способна изменить мир.

– Ты слишком молода, чтобы так цинично рассуждать, дорогая.

Не обращая внимания на его слова, я продолжила:

– Конечно, я не считаю себя убийцей…

– Слава богу, – улыбнулся отец.

– Но я думаю, что должна узнать то, чего пока не знаю. Вспомнить то, что уже давно забыла. Ведь моя биологическая семья – это своего рода часть меня, да и ты сам меня учил, что отрицание есть зло. Смотри своим проблемам в лицо, анализируй их и затем решай. Не ты ли это говорил?

– Только я, кажется, еще упоминал про безопасность. Мы можем испытывать не только психологическую боль, не забывай. А семья, – отец указал на письма, – особенно твоя семья, Аделин, умеет причинять боль просто блестяще. Если ты изучала дело Гарри Дэя и видела все те фотографии, то должна знать это не хуже меня.

– Мы редко пишем друг другу. – Я кивнула на письма сестры. – Может, где-то раз в месяц, как обычные друзья по переписке.

– Письмами дело не закончится. Рано или поздно она попросит тебя о встрече. И ты согласишься, Аделин. В такие моменты, как сейчас, мне хочется, чтобы ты умела чувствовать боль. Вероятно, тогда инстинкт самосохранения у тебя был бы более развит.

– Не переживай, пап. Доверься мне, ладно? Я знаю что делаю.

Я развернулась и вышла из комнаты. Разговор окончен. Выводы сделаны. Баррикады целы.

Возможно, я бы сдержалась. Возможно, дело ограничилось бы письмами. Вот только отец мой вскоре умер. Семья, которую я обрела, исчезла. Я осталась абсолютно одна в этом мире, и, несмотря на нечувствительность, меня терзала тоска.

Спустя шесть месяцев я впервые нанесла визит в Массачусетский исправительный центр. Сидя напротив своей сестры в небольшой комнатке для свиданий, я поняла, что отец был прав: у Шаны действительно необычайно развитый дар причинять людям боль.

Но, как, вероятно, делают все младшие сестры, я тешила себя мыслью, что и сама не лишена талантов.

* * *

Оправившись от случая с Шаной, я поехала в офис, где меня ждал незваный гость в лице детектива Ди-Ди Уоррен.

На мгновение, как только за мной закрылись двери лифта, я замерла при виде ее. По телу пробежал холодок. Одежда Ди-Ди, черные брюки и кремовый свитер ассоциировалась у меня с образом женщины-полицейского на службе. А учитывая статью в сегодняшней газете, повествующую о двух новых убийствах в Бостоне, и прошлое моей семьи…

Но тут я обратила внимание, что детектив стоит, тяжело прислонившись к стене. На бледном лице застыла гримаса боли.

– Вы в порядке? – осторожно спросила я, подойдя ближе.

– Сами-то как думаете? Раз уж я здесь, – буркнула Уоррен.

Ее рука была плотно прижата к телу. Судя по внешнему виду, у детектива выдалась бессонная ночь и не самое лучшее утро. Очевидно, Ди-Ди знала, что нападение – лучшая защита, и, похоже, сейчас она была настроена просто воинственно.

Стараясь сохранить нейтральный тон, я спросила:

– Я что-то путаю? Разве у нас назначена на сегодня встреча?

– Я была тут неподалеку и решила заглянуть к вам.

– Понятно. И долго вы меня ждали?

– Нет. Только что пришла. Увидела, что в кабинете не горит свет, решила, что вас нет, и тут вы как раз пришли.

Я кивнула, вставила ключ в замок и повернула. Поборов в себе странное чувство отторжения, я пригласила гостью войти:

– Прошу.

– Спасибо.

– Чай, кофе, воды?

– Кофе, если вас не затруднит.

– Вы явились ко мне без предупреждения. Поздно беспокоиться о затруднениях.

Ди-Ди наконец выдавила улыбку и вошла в кабинет. Я включила свет, повесила пальто и сумку.

– А где ваш секретарь?

– Я дала ей выходной.

– Выходной? В среду?

– У нее какие-то проблемы.

Ди-Ди в ответ кивнула и обошла кабинет, рассматривая мои многочисленные дипломы в рамках, а я пока включила кофемашину. Обойдя вокруг моего стола, детектив, подавив болезненный стон, опустилась на стул с твердой спинкой. Ее левая рука тряслась. Трудно сказать, что мучило ее больше, постоянная боль или усталость, но я точно знала – эта женщина так просто не сдается. Однако тот факт, что она добровольно подписалась на мои услуги, говорил о том, что ей действительно плохо.

– Дабы исключить недоразумения, – сообщила я, – мы будем расценивать нашу встречу как официальный сеанс.

– Ладно, – сказала она и затем добавила: – Только разве это что-то меняет?

Я улыбнулась и заняла свое привычное место за столом.

– Это означает, что вы покинете мой кабинет не раньше чем через час и расскажете причину столь неожиданного визита в кабинет психотерапевта, метод которого два дня назад был вами назван чушью собачьей.

– Ничего личного, – хмыкнула она. – Просто ваш… эм… подход… Этот Мелвин и прочее… Допустим, в данный момент я испытываю очень сильную боль. Как имя может все исправить?

– Это нам и предстоит выяснить, но для начала ответьте на вопрос. На сколько вы можете оценить свою боль по шкале от одного до десяти?

– На двенадцать!

– Хорошо. И давно это у вас началось?

– Утром. Я слегка поторопилась, когда одевалась. Действовала резко, когда надо было проявить осторожность. Мелвин словно взбесился и бесится до сих пор.

– Ясно. – Я открыла блокнот. – Во сколько именно утром?

– Приблизительно в десять.

Я посмотрела на время: уже было два часа дня.

– Получается, вы мучаетесь уже четыре часа. Вы пробовали что-нибудь принимать от боли?

Ди-Ди озадаченно посмотрела на меня.

– Какие-нибудь лекарства? Ибупрофен? Прописанные наркотические анальгетики? Вы что-нибудь из этого принимали?

– Нет.

Я сделала пометку в блокноте. Ее ответ меня ни капли не удивил. Еще на прошлом сеансе я поняла, что детектив Уоррен выше всяких медицинских препаратов.

– Пробовали прикладывать лед? – продолжила я.

– Льда не оказалось под рукой, – пробормотала она.

– А как насчет обезболивающих мазей? «Биофриз», «Айсихот»? Полагаю, их использование не очень обременительно. Намазал и пошел.

Ди-Ди густо покраснела и отвела взгляд в сторону.

– Мне трудно натирать плечо. Да и запах этот… Он не очень сочетается с моим образом.

– Здесь вы, разумеется, правы, – иронично заметила я. – Ни в коем случае нельзя жертвовать своим обликом.

Детектив покраснела еще сильнее.

– Что насчет нетрадиционных приемов? Вы пытались разговаривать с Мелвином?

– Я несколько раз послала его куда подальше. Это считается разговором?

– Не знаю. А сами вы как думаете?

Детектив криво улыбнулась:

– Муж как-то сказал, что считается.

Я отложила ручку и внимательно посмотрела на свою необычную пациентку.

– Давайте еще раз. Вы испытываете сильную боль, но решили отказаться от льда, от противовоспалительных, от обезболивающих, от мазей и от разговоров с Мелвином. А теперь ответьте мне еще на один вопрос: как с вами работать?

Ди-Ди наконец подняла на меня взгляд, в ее глазах заплясал недобрый огонь.

– Опять вы за свое, – сердито проговорила она. – Снова эти ваши штучки: поговори с Мелвином, поговори с Мелвином. Как со мной работать? Да для меня все уже давно очевидно. Лично мне ничего не помогает. Прямо здесь и сейчас я чувствую, что плечо горит огнем, и понимаю, что моей жизни конец, я никогда не вернусь на службу, не говоря уже о том, что не смогу взять на руки сына или обнять мужа. Я ненавижу все это. Ненавижу… Мелвина.

– Именно поэтому вы здесь. Ваша жизнь – полный отстой, и вам нужно хоть с кем-то поделиться своей болью. Ну как вам, детектив Уоррен? Мне даже никакие тесты проводить не надо, всё как на ладони.

– Хватит копаться в моей голове, черт бы вас побрал!

– При всем моем уважении я психотерапевт, и, черт бы меня побрал, копаться в вашей голове – это моя работа. Решайте, вам нужна моя помощь или же вы пришли сюда, чтобы просто поорать на кого-то?

Едва переводя дух, Ди-Ди неотрывно смотрела на меня. Она выглядела взволнованной, скорее даже взбешенной, но в то же время очень подавленной и… физически немощной. Я подалась вперед и произнесла уже мягче:

– Ди-Ди, вы получили одну из самых возможных тяжелых травм. Ваше собственное сухожилие оторвало кусок плечевой кости. Вместо того чтобы дать руке время восстановиться, вы беспощадно пользовались ей, потому что, как обычно уверяют врачи, длительная неподвижность может привести к атрофированию плечевых мышц и, как следствие, к длительному восстановлению нормальной деятельности. Вы подвергаете сломанную руку ежедневным сеансам физиотерапии, пропихиваете ее в рукав рубашки, сражаетесь с автомобильными дверями и делаете десятки других мелких, незначительных движений, которые провоцируют боль. От этой боли до скрипа стискиваются зубы и лопается головной мозг. Добро пожаловать в один день из жизни детектива Ди-Ди Уоррен. Вам больно, и вы ненавидите себя за это. Хуже того: вы чувствуете себя беспомощной и постепенно утрачиваете надежду на светлое будущее, а вы не из тех людей, которые готовы с подобным смириться.

Ди-Ди ничего не ответила. Она просто продолжала смотреть на меня с ничего не выражающим, каменным лицом.

– Вы не доверяете мозгоправам, – проницательно заметила я. – Вы даже не уверены, нравлюсь ли я вам. И все-таки, вместо того чтобы воспользоваться хотя бы одним из многочисленных препаратов, способных снять боль, вы решили прийти ко мне. Я уверена, это не случайность.

На сей раз детектив согласно кивнула.

– Отлично, теперь нам есть от чего оттолкнуться. Вы уже проводили сегодня сеанс физиотерапии?

– Пока нет.

– Полагаю, на данной стадии восстановления вам запрещено делать «маятник»?

– Я смотрю, вы много знаете о травмах и их лечении.

– Да, вполне. Поэтому сегодня я побуду вашим физиотерапевтом. Упражнение «маятник», пятнадцать повторений. Итак, начинайте.

Ди-Ди мгновенно побледнела, ее нижняя губа задрожала, но через секунду она, спохватившись, крепко сжала губы в тонкую струнку.

– Нет, спасибо. Как-нибудь в другой раз.

– Никаких возражений. Прошу вас, Ди-Ди, начинайте.

– Послушайте, моя боль уже находится на отметке в двенадцать баллов по вашей чертовой шкале. Вы заставите меня делать «маятник», и мне крышка… Я не доеду самостоятельно до дома, не говоря уже о том, что я могу заблевать весь ваш ковер.

– Я понимаю. Физиотерапия очень болезненна для вас. Еще до начала вы испытываете боль, а в конце – это просто агония.

– И это говорит человек, который в жизни не испытывал боли.

– В этом вы правы. Я могу сломать руку, но продолжать делать «маятник». По правде говоря, даже с двумя сломанными руками я бы могла встать на мостик. Я бы продолжала ломать кости, суставы, рвать мышцы, но мне было бы глубоко все равно.

Детектив молча слушала.

– Боль – наш лучший друг, – тихо продолжила я. – Это первое, что помогает защищать свой организм от повреждений. Сейчас вы этого не понимаете, потому что злитесь на свою боль. Проклинаете или, наоборот, пытаетесь игнорировать. А она, в свою очередь, пытается заявить о себе еще громче, потому что ей необходимо ваше внимание. Она всего лишь делает свое дело – пытается помочь вам избежать других повреждений. Пожалуй, вместо того чтобы ругать Мелвина на чем свет стоит, вам стоило бы поблагодарить его за старания. Попробуйте сказать ему, что вы очень цените его заботу, но в течение следующих десяти, пятнадцати или двадцати минут вам необходимо двигать рукой и плечом. Даже если толку от этого будет чуть, эти упражнения сыграют огромную роль в восстановлении. Поговорите с ним, не нужно его ругать.

– Вы себя слышите со стороны? Теперь понимаете, почему в прошлый раз я назвала вашу болтовню собачьим бредом?

– Подумайте еще вот над чем: десять лет назад ученые пытались исследовать болевой порог профессиональных спортсменов. Подопытными были люди, которые каждый день выдерживали запредельные физические нагрузки на свой организм. Главным результатом исследования стал тот факт, что испытуемые спортсмены имели более высокий болевой порог, чем простые смертные, отсюда и более широкие возможности для подготовки тела к нагрузкам. К громадному удивлению исследователей, подтвердилось и обратное. Большинство атлетов очень чутко относятся к своей боли, в то же время у них более активная центральная нервная система, чем у остальных. Как утверждают сами спортсмены, именно четкое осознание болевого порога помогло им достичь нужных результатов. Возможности нашего организма не ограничиваются физическими пределами, важно взаимодействие разума и тела. Это не победа разума над материей, а связь между одним и другим, результат которой – улучшение всех показателей. Разве смысл не очевиден?

Ди-Ди нахмурилась:

– Пожалуй.

– К чему я все это говорю: не игнорируйте свою боль. Попытайтесь ее принять, начните работать над своим организмом, подтяните его до нужного уровня. Зачем давать боли имя… Для того чтобы было проще с ней общаться, фокусироваться на ней. Если вы чувствуете себя глупо, обращаясь к Мелвину, не делайте этого. Можно говорить просто «боль» или вообще ничего не говорить. Попробуйте выяснить свой болевой порог, а затем сделайте необходимые упражнения. А сделать вам нужно, насколько я помню, пятнадцать «маятников». – Я указала на свободное пространство перед столом. – Прошу. Чувствуйте себя как дома.

Ди-Ди снова поджала губы. В какой-то момент мне показалось, что она откажется. Все-таки она не преувеличивала, я лично видела, как тошнит пациентов после сеансов физиотерапии. Ей нужно не просто пошевелить поврежденной рукой, нужно воздействовать на каждую нервную клетку. Отрывной перелом – один из самых болезненных. По крайней мере, так мне говорили.

Детектив Уоррен подвинулась на самый краешек стула. Наклонилась вперед, свесила руку вниз. Физиотерапевты в шутку называют это слоновьим хоботом. Даже столь простое движение подняло в пациентке волну боли. Она резко вдохнула, затем выдохнула. Над верхней губой уже выступил пот.

– Что вы чувствуете? – спросила я.

– Так вот как вы развлекаетесь? – грубо отозвалась она. – Сами боль не чувствуете, так решили подпитываться от других?

– Детектив, по шкале от одного до десяти, на сколько вы оцениваете свою боль?

– Четырнадцать!

– Кричите.

– Что?

– Вы меня слышали. До сих пор вы боролись с болью именно этим способом. Продолжайте. Можете наорать на меня. Назовите меня сукой, извращенкой, мразью. Только подумайте, с одной стороны я, человек, который никогда не чувствовал боли даже от пореза бумагой. А с другой стороны вы – человек, буквально утопающий в море физической агонии. Гнев, Ди-Ди, – вот ваше лучшее лекарство. Можете оторваться по полной, вряд ли вам удастся меня удивить.

И она закричала… Ругательства, перемежающиеся стонами, воплями, рыком… Я решила дать ей несколько минут. Пока Ди-Ди покачивала рукой из стороны в сторону, как приведенный в действие маятник, ее лоб весь покрылся испариной. В перерыве между ругательствами слышалось только тяжелое дыхание.

– Остановитесь, – сказала я.

– Что? – Пациентка даже не посмотрела на меня. Ее взгляд был сосредоточен в одной точке на ковре. От боли глаза практически остекленели.

– Оцените свою боль по шкале от одного до десяти.

– В смысле? Вы только что заставили меня сделать дюжину маятников. А я уже сделала пятнадцать! Или восемнадцать! А то и все двадцать! Что еще вам от меня нужно?

– Ругательства вам помогли?

– Какого черта? – она подняла глаза, ее лицо стало пепельно-серого цвета.

Я непреклонно продолжила:

– В течение нескольких последних минут вы облекали боль в конкретную форму и изливали весь свой гнев. Теперь вам лучше?

– Конечно нет! Мы с вами прекрасно знаем, что физиотерапия хуже предсмертных мук. Разумеется, мне не стало…

– Хватит.

Ди-Ди открыла было рот, словно собиралась возразить, но потом снова закрыла и молча уставилась на меня.

– А теперь я хочу, чтобы вы сделали несколько круговых движений рукой. Не так уж это и трудно, правда? Тридцать секунд по часовой стрелке, тридцать секунд – против часовой. Занимайте исходную позицию, и теперь, вместо того чтобы кричать, дышите одновременно со мной. На счет «семь» мы делаем вдох, задерживаем дыхание на три секунды, делаем выдох. Итак, начинайте.

Ди-Ди ругнулась и вытянула вперед левую руку.

– Не забывайте, детектив Уоррен, вы сами ко мне пришли. И у нас с вами еще сорок минут.

Пациентка продолжала с вызовом смотреть на меня, по ее лицу струился пот. Затем медленно, но верно по моей команде она сделала глубокий вдох.

– А теперь, – твердо сказала я, – повторяйте за мной: «Спасибо, Мелвин».

– Гребаный Мелвин!

– Спасибо, Мелвин, – продолжила я. – Мне больно, но я знаю, что ты просто выполняешь свою работу. Я слышу тебя, Мелвин, и ценю тот факт, что ты пытаешься помочь мне защитить плечо.

С трудом переводя дыхание, Ди-Ди повторила за мной, добавив от себя несколько слов, мало напоминающих похвалу. Затем сквозь стиснутые зубы она продолжила:

– Слушай, Мелвин, спасибо тебе, конечно, что постоянно напоминаешь, в каком я дерьме. Однако доктор попросила меня выполнить это упражнение, оно поможет руке восстановить подвижность, поэтому прошу тебя: пусть мы оба знаем, что дело дрянь, но помоги мне. Мы ведь одна команда, верно? Помоги мне пройти через это, Мелвин. Мне нужна обратно моя рука. Мне нужна обратно моя рука, понимаешь?

Я попросила Ди-Ди сосчитать до тридцати. Затем попросила ее вращать рукой в другую сторону и снова считать до тридцати. Мы повторили упражнение еще несколько раз. Я говорила ровным голосом, помогая Ди-Ди контролировать дыхание и подсказывая, какие слова подобрать для Мелвина. Она, конечно, высказывалась более яростно, пока наконец…

– Спасибо, Мелвин, – в который раз повторила я. – Спасибо за помощь, спасибо за то, что ты заботишься о моем теле. Теперь все кончено, нам обоим нужно отдохнуть. Ты хорошо поработал, молодец.

Я замолчала. Ди-Ди выпрямилась и неуверенно посмотрела на меня.

– Больше никаких «маятников»?

– Больше никаких «маятников». Итак, по шкале от одного до десяти, пожалуйста, оцените свою боль.

Ди-Ди долго не сводила с меня глаз, затем несколько раз моргнула и ответила:

– Больно.

Я молчала.

– Не могу сказать, что боль волшебным образом испарилась. Плечо пульсирует, левая рука отваливается. Я даже не уверена, что смогу пошевелить пальцами, настолько они распухли и горят огнем.

Я по-прежнему хранила молчание.

– Восемь, – в итоге сказала она. – Я бы оценила ее на восьмерку.

– Вы всегда себя чувствуете на восемь после упражнений?

– Нет. Обычно я бы уже валялась на полу.

Детектив Уоррен нахмурилась и коснулась лба здоровой рукой.

– Не понимаю, – только и проговорила она задумчиво.

Я пожала плечами.

– Вы облекли боль в определенную форму. Вы обратили ее в гнев, который, как я понимаю, самая близкая для вас эмоция. Затем вы начали кричать, ругаться… Из-за этого ваш пульс участился, началась одышка, подскочило кровяное давление. Звучит иронично, но ваше физическое состояние только ухудшилось. Я пожелала, чтобы вы, наоборот, заглянули внутрь себя. Сосредоточились, попробовали восстановить дыхание, нормализовать пульс и стабилизировать давление. Все это, в свою очередь, ослабило нагрузку на нервную систему и увеличило болевой порог. Именно поэтому в течение многих веков женщин, готовящихся стать матерями, и начинающих йогов обучают специальным дыхательным упражнениям.

Ди-Ди закатила глаза.

– Я рожала сама, – буркнула она, – и до сих пор помню эти дыхательные упражнения. Но роды – дело нескольких часов, а тут…

– К тому же, – спокойно продолжила я, – если вы наладите отношения с болью, то сможете полностью подчинить себе свой организм, выйти за пределы его возможностей. Принятие – это первый шаг на пути к успеху. Думаю, вы только что сами поняли: когда вы беседуете с Мелвином, вам становится лучше, а когда ругаете его – хуже.

– Но мне не нравится Мелвин.

– Разве это значит, что вы не в состоянии хотя бы уважать его? Ценить его роль?

– Я хочу, чтобы он ушел.

– Почему?

– Потому что он слабак. Ненавижу слабаков.

Я скрестила руки на груди.

– Тогда меня вы должны любить. Я не чувствую боли, а значит, мне неведома слабость.

– Это не одно и то же, – немедленно заметила Ди-Ди.

Я подождала, пока она продолжит.

– Я имею в виду, что если вы не чувствуете боли, это вовсе не делает вас сильной. Может, даже наоборот. Вам не с чем бороться, вы не можете полноценно сочувствовать людям, которым больно.

Уоррен сердито вздохнула:

– Ущипните меня. Вы хотите заставить меня сказать, что Мелвин на самом деле хороший, что боль имеет свои плюсы, закаляет характер и все такое. Вы используете для этого свою реверсивную психологию. Чего вы, мозгоправы, только не сделаете, чтобы все было по-вашему…

– Рада слышать, что вдобавок ко всему я еще и бессердечная, – невозмутимо вставила я. – Но если по правде, полезен ли Мелвин?

Детектив закусила нижнюю губу:

– Ну, он пытается защитить меня от новых повреждений. Я понимаю.

– Можете вы научиться проявлять к нему уважение хотя бы за это?

– Могу.

– Можете вы меньше ругать его и время от времени хвалить?

– Не знаю. А он будет дарить мне взамен цветы?

– Это вряд ли. Но есть вариант получше: он будет нежно щекотать вам ушко, а не больно жалить в плечо.

– Левая рука все еще болит.

– Потому что ваша плечевая кость все еще сломана.

– Но я не считаю себя… – Ди-Ди замолчала, явно подыскивая подходящие слова. – Не считаю себя сумасшедшей. Вряд ли я вот-вот потеряю последние остатки разума…

– То есть все под контролем?

– Да, именно.

– Как сторонник модели семейных систем, я бы сказала, что вы наконец приняли ту частицу себя, которую раньше так ненавидели, – своего Изгнанника. Теперь ваше «Я» является более целостным и может самостоятельно контролировать ситуацию.

Ди-Ди снова одарила меня взглядом.

– Признаюсь, дыхательные упражнения – полезная штука, и с Мелвином разговаривать не так уж плохо. Принятие, работа над телом… хорошо, я согласна. Если это сработало с кучкой спортсменов, то почему бы не попробовать.

Я улыбнулась:

– Самовоспитание – хорошая вещь, Ди-Ди. Представляю, как тяжело приходится семейной женщине, да еще с такой работой, как у вас. Но про себя забывать тоже нельзя. Мази, лекарства и прочее – все это лучше, чем ждать, пока кто-нибудь пришлет вам букет цветов.

Ди-Ди рассмеялась и поднялась со стула, когда у нее зазвонил телефон. Детектив посмотрела на номер, а затем на меня.

– Я должна ответить, вы не возражаете? – И она указала на дверь в приемную.

Я кивнула. Детектив тут же поднесла телефон к уху и вышла из кабинета. Я пока решила заняться бумагами. Однако, раскладывая бесконечную кипу документов, я непроизвольно прислушивалась. Я не чувствую боль, но с любопытством у меня все в порядке.

– Нашли совпадение по ПЗООП? Серьезно? – доносился взволнованный голос из пустой приемной. – Многочисленные жертвы, снятие кожи сразу после убийства… В собственном шкафу? Господи, да он больной… Погоди, о чем ты? Что значит давно уже мертв?

Я почувствовала, как по телу побежали мурашки. Опустив взгляд на стол, среди тонны бумаги я увидела сегодняшний выпуск газеты. «Две женщины, – значилось на первой полосе, – убиты в собственных постелях». «Никогда не видел ничего подобного», – заявил детектив, пожелавший остаться неизвестным». А я видела. На фотографиях из старых полицейских отчетов. Только те убийства были совершены человеком более жестоким… Гораздо более жестоким…

Человеком, чья безумная тяга к человеческой коже передалась двум его дочерям.

Я не смогла удержаться и подкралась к двери. Замерев на месте и глядя Ди-Ди Уоррен прямо в глаза, я прошептала имя того единственного человека, который мог так сильно встревожить закаленного детектива:

– Гарри Дэй.

Глава 12

Ди-Ди дала отбой и засунула телефон обратно в карман брюк. Ее взгляд был прикован к психотерапевту.

– Откуда вы узнали имя? – подозрительно спросила Ди-Ди.

– Он мой биологический отец.

– Гарри Дэй? Серийный убийца?

– Мне был всего год, когда он умер. Не могу сказать, что я знала его тогда, однако с течением времени я узнаю о нем все больше и больше. Я видела сегодняшнюю газету, детектив Уоррен, и видела статью об убийстве, произошедшем в ночь на понедельник. Я не могла не задаться вопросом.

Ди-Ди продолжала с подозрением смотреть на доктора. Та все еще стояла в дверном проеме и выглядела такой же спокойной и собранной, как и всегда. Неброские коричневые брюки, клюквенного цвета кашемировая водолазка. Ее каштановые волосы до плеч сегодня были распущены. На ногах были явно дорогие кожаные ботинки. Даже в свои сорок лет стройная и подтянутая, эта женщина, похожая на Энн Тейлор, вряд ли вызывала ассоциации с дочерью известного серийного убийцы.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказала Ди-Ди и вернулась обратно в кабинет.

Аделин посмотрела на часы:

– У вас осталось всего десять минут.

– Сеанс окончен.

Доктор пожала плечами:

– Если честно, детектив, то, кроме имени, вряд ли я смогу рассказать вам что-либо еще о Гарри Дэе.

– Спокойно, док. У вас свои методы, у меня свои. Пройдемте?

Ди-Ди указала в глубь кабинета. Еще раз пожав плечами, Аделин проследовала за ней к своему столу, а детектив пока пыталась собраться с мыслями. Учитывая ритуальный характер обоих убийств, ей стоило бы догадаться, что в ПЗООП найдется что-нибудь подобное. Однако Ди-Ди никак не могла учесть, что совпадение будет сорокалетней давности, а убийца, оказывается, уже давно мертв. Это все скорее осложняло дело, чем помогало в его распутывании. Возможно, у Гарри Дэя просто появился подражатель. Одному богу известно, сколько в наши дни фанатов у серийных маньяков, наверное, больше, чем у самых популярных кинозвезд. В этом нет ничего удивительного, если учесть количество сайтов и форумов, посвященных данной тематике.

Мало того, психотерапевт, с которым Ди-Ди встречалась всего дважды, не только знает имя убийцы, но еще и состоит с ним в близком родстве… На этом в понимании Ди-Ди заканчивались простые совпадения и начиналось нечто из области фантастики.

Уоррен не стала садиться на свое привычное место. Вместо этого она осталась стоять напротив Аделин, прислонившись к стене и плотно прижав руку к телу.

– Расскажите мне о своем отце, – попросила Ди-Ди.

– Доктор Адольфус Глен… – начала Аделин.

Детектив закатила глаза и вскинула здоровую руку:

– Да-да-да, это я знаю. Для вас нет другого отца, кроме приемного. Он вырастил вас, дал вам любовь и все остальное, в чем может нуждаться маленькая девочка, включая спасение от психушки.

– Что ж, раз уж вы об этом заговорили…

– Расскажите мне о Гарри Дэе.

Выражение лица Аделин смягчилось. Она вздохнула и откинулась на спинку кресла, не выражая восторга, но покорившись своей судьбе.

– Я знаю о нем только то, что вычитала из старых газет и полицейских отчетов. Когда Гарри умер, мне был всего год. Как я поняла, одной из его жертв, молоденькой официантке, удалось сбежать. Она помчалась прямиком в полицию. К тому времени, когда полицейские собрали группу и приехали, чтобы арестовать его, Гарри был уже мертв от многочисленных порезов запястий. У матери случился нервный срыв, и ее отправили в психиатрическую лечебницу, а обо мне и старшей сестре позаботилась служба опеки. В течение следующих шести недель полицейские переворачивали наш дом вверх дном. Под полом в гостиной они нашли два тела и еще шесть жертв обнаружили на заднем дворе магазинчика Гарри. Будучи плотником, он испытывал особую любовь к разным инструментам.

– Он пытал своих жертв, – безжизненным тоном передала Ди-Ди слова Фила. – Некоторые из них прожили у него несколько недель.

– Но вы ведь не из-за этого проводите параллель между Гарри и последними двумя убийствами, не так ли?

– Нет, не из-за этого.

– Тот, кого вы ищете, снимает с жертв кожу, верно? В «Бостонском вестнике» не слишком много подробностей, но, учитывая ваш интерес к Гарри, осмелюсь предположить, что кожа снята тонкими длинными полосками. Более того, вы пытались собрать все фрагменты в единое целое, и у вас это не вышло. Значит, преступник забрал часть кожи с собой. В качестве трофея. И еще. Если вы прочитаете дело Гарри Дэя, вы наверняка подумаете, что фрагменты кожи теперь законсервированы в специальном растворе формальдегида, точную формулу которого так долго совершенствовал с той же целью Гарри Дэй.

Устав стоять, Ди-Ди опустилась обратно на свой стул, при этом она бессознательно оперлась на левую руку, что заставило ее болезненно поморщиться.

– Чертовски странное совпадение. Двое убийц. Разница в сорок лет. Оба с нездоровой привязанностью к человеческой коже. Скольких человек, по-вашему, убил Гарри Дэй?

– Ему приписывают восемь.

– Восемь трупов обнаружили в вашем доме. Как после этого пресса стала его называть? Дом ужасов или что-то вроде того?

Аделин только пожала плечами. Ее лицо не выражало ровным счетом ничего. Ди-Ди уже сталкивалась с подобным, когда члены семьи пытались забыть ужасную правду о своих близких. Или когда жертвы ничтоже сумняшеся пересказывали ужасы, случившиеся, по их глубокому убеждению, с кем-то другим.

– Коллекция трофеев Гарри Дэя, – продолжила Ди-Ди. – Мне сказали, полицейские нашли тридцать три стеклянных контейнера с человеческой кожей. Он спрятал их под полом в шкафу.

Доктор вздрогнула.

– Примерно треть контейнеров составляют обычные стеклянные баночки, – добавила Уоррен. – Но, как оказалось, с течением времени Гарри постоянно совершенствовался. Он не только довел до идеала раствор формальдегида, но также стал использовать для хранения кожи стеклянные пузырьки наподобие флакончиков из-под духов. На каждый он вешал бирку. Не с именем, нет. Он подписывал их в соответствии со случайными деталями, которые могли что-то значить лично для него: цвет волос, место, во что жертва была одета. В общем, такой вот уникальный и абсолютно бесчеловечный идентификатор для каждого лота его коллекции.

Аделин снова вздрогнула.

– Полиции удалось сопоставить фрагменты кожи с телами жертв? – спросила она. – Вроде бы я читала несколько лет назад, что у команды из отдела нераскрытых дел появилась идея произвести анализ… законсервированных фрагментов кожи… на предмет совпадения с данными женщин, пропавших без вести в конце шестидесятых. Полицейские надеялись достать ДНК кого-нибудь из членов семьи этих женщин и сопоставить.

Ди-Ди ничего об этом не слышала, хотя идея была вполне здравой.

– Я не знаю, – покачала она головой. – По крайней мере, это объясняет, откуда в ПЗООП столько информации по делу сорокалетней давности.

– Полицейские также собирались проверить нераскрытые дела об изнасилованиях. Многие маньяки начинают свою деятельность с изнасилований, верно? Извращенная фантазия со временем превращает их из вуайеристов в убийц и насильников. То есть у Гарри могло быть гораздо больше жертв.

– Только те восемь он держал у себя дома, – согласилась Ди-Ди.

«Чтобы проводить с ними побольше времени», – хотела добавить она, но передумала. Бывших серийных убийц не бывает, они не могут остановиться. Таким был Гарри Дэй, маньяк с полным набором инструментов для удовлетворения своей больной фантазии, с личным рабочим пространством и гибким графиком. Если бы та официантка не сумела от него сбежать, кто знает, сколько еще девушек он мог бы убить…

Аделин вдруг негромко заговорила:

– Рано или поздно все приемные дети начинают фантазировать о своих настоящих родителях. Мои мама и папа были королем и королевой, но когда я родилась, им пришлось расстаться со мной, чтобы защитить меня от злого волшебника, который хотел прибрать к рукам все королевство, ну и так далее. Мой приемный отец был генетиком. Добрейшей души человек, но с сердцем настоящего ученого. К примеру, когда я в первый раз попросила его рассказать правду о моих родителях, он рассказал. После этого мне в течение десяти лет снились невероятно реалистичные кошмары, в которых на меня набрасывался монстр и сдирал кожу.

– Сколько вам было, когда Адольфус вас удочерил?

– В три года у меня обнаружили врожденную невосприимчивость к боли. Отец как раз меня курировал. Через некоторое время он решил, что приемная семья не сможет постоянно оказывать мне всю необходимую помощь, и, сделав пару звонков, лично удочерил меня.

– Вам повезло.

– Это точно.

– А что насчет вашей старшей сестры? Вы рассказали ему о ней?

– У нее не было редкого генетического заболевания, – просто ответила Аделин. В ее мире это явно говорило само за себя.

– А ваша мать?

– Она умерла через полгода после смерти Гарри, так ни слова и не сказав. Нервный срыв привел к психическому расстройству, и до конца своей жизни она пребывала практически в бессознательном состоянии.

– Думаете, она знала, чем промышлял ее муж? – спросила Ди-Ди. – Гарри похоронил два тела прямо в доме. Оторвал половицы в гостиной, уложил туда трупы и присыпал их известью. Запах там, должно быть, стоял ужасный.

Аделин покачала головой, ее взгляд был прикован к глянцевой поверхности огромного стола.

– Я не в курсе. Приемный отец в свое время рассказал мне про обоих родителей. Все-таки семья – это часть тебя, и он хотел, чтобы я знала о ней. Так что позднее я сама стала искать информацию. Гарри Дэя соседи описывали как работящего умного парня с золотыми руками. По словам большинства, мои родители были не очень-то общительными, но, по крайней мере, если вы вдруг увидите Гарри на улице, он вполне дружелюбно с вами поздоровается. Одна из соседок, пожилая вдова, даже восторгалась тем, каким приятным человеком был Гарри: он помог ей вставить разбитое окно на кухне и смазал скрипящие дверные петли. Взамен он не попросил ни гроша, только кусочек ее домашнего яблочного пирога. Конечно, когда открылась вся правда, эти рассказы стали чуть ли не легендами: хладнокровный убийца с доброй душой. Но лично я, по правде говоря, во все это не верю.

– Думаете, соседи выдумали эти истории?

– Не совсем. – Аделин снова посмотрела на Ди-Ди своим безжизненным взглядом. – Гарри изо всех сил пытался им понравиться. Вот он высший пилотаж, делающий из простого преступника настоящего хищника, верно? Полагаю, в тот день, оставив в своей мастерской привязанной к верстаку какую-нибудь бедную девушку, он отправился помочь старушке. Даже если бы полицейские что-то пронюхали, то что бы они о нем узнали? Лишь то, какой Гарри Дэй хороший парень, – только вчера поменял соседке разбитое окно…

Ди-Ди кивнула. Она уже встречалась с подобным – «Как? Он ведь такой славный парень!» – так что не могла не согласиться с Аделин. Психопаты не бывают добрыми, они всего лишь актеры, которые хорошо играют свою роль в те моменты, когда им это нужно.

– Вы так и не ответили на вопрос о вашей матери, – с нажимом напомнила Ди-Ди.

– Потому что я ничего о ней не знаю.

– Не знаете или не хотите знать?

– Не знаю. Даже приемный отец, который, к слову, всегда находил необходимую информацию, не смог ничего на нее нарыть. Она была словно призрак. Ни семьи, ни прошлого. Я знаю только, что она переехала в Бостон откуда-то со Среднего Запада. По крайней мере, так она всем говорила. В свидетельстве о браке сказано, что ее девичья фамилия – Дэвис, но этого слишком мало для поисков. Она не отвечала на вопросы полиции, да и соседи, похоже, ее совсем не знали. Бенита Дэвис всю жизнь прожила словно тень, а потом и вовсе исчезла, ничего после себя не оставив.

От этих слов Ди-Ди непроизвольно поежилась.

– Может, это только доказывает, что она знала о том, чем занят ее муж. Она любила его, поэтому и помешалась после его смерти.

Аделин пожала плечами:

– Маловероятно. Вы не хуже меня знаете, каким страшным человеком был Гарри. Такие люди всегда доминируют. Даже если Бенита и знала правду, то она все равно ничего не могла сделать. Гарри все держал под контролем.

– Ваш отец, – поправила Ди-Ди, пытаясь соблюдать точность.

Выражение лица Аделин ни капли не изменилось.

– Учитывая, что я страдаю от редкого генетического заболевания, никто лучше меня не знает потенциальные ловушки ДНК.

Ди-Ди заинтриговали эти слова, она вся обратилась в слух:

– Могло у Гарри быть такое же заболевание? Есть вероятность того, что он тоже не чувствовал боли?

– Нет. Врожденная невосприимчивость к боли может быть вызвана только двумя рецессивными генами, то есть и мать, и отец должны быть носителями генетической мутации. Не говоря уже о том, что во всех Соединенных Штатах зарегистрировано менее пятидесяти подобных случаев, причем половина детей с этим диагнозом умирает от теплового удара. Такие, как я, кто дожил до зрелого возраста, не потеряв при этом конечностей… скорее исключение, чем правило.

– Каким образом дети умирают от теплового удара? – удивилась Уоррен.

– В силу нашей генетической мутации нам не бывает жарко. Поэтому мы не потеем. Это особенно опасно для новорожденных. Жарким летним днем их организм нагревается до критических пределов, причем внешне это никак не проявляется. Так что к тому времени, когда родители привозят своего ребенка в бессознательном состоянии в больницу, уже, как правило, слишком поздно.

Ди-Ди почувствовала, как по спине побежал холодок.

– Что же вы делаете летом?

– Лежу под кондиционером, пью много жидкости и по пятьсот раз на дню меряю температуру. Я не могу доверять своим чувствам, детектив, поэтому мне остается полагаться только на внешнюю диагностику, а иначе я не узнаю, в порядке ли мой организм.

– Все-таки Мелвин полезен, – пробормотала детектив.

– Мелвин очень полезен. Я в жизни никогда не загорала на пляже и даже просто не гуляла под палящим солнцем. Я даже в душевую кабинку не захожу, предварительно не проверив температуру воды. Что касается активных видов спорта или фитнеса… Мне нельзя бегать, плавать, играть в теннис или в баскетбол. Я могу выбить колено, сломать лодыжку, вывихнуть плечо и не знать об этом, даже не догадываться. Постоянная бдительность и осторожность – вот залог моего здоровья.

Ди-Ди кивнула. Ей показалось, что доктор чересчур будничным тоном описывала жизнь, в которой так много ограничений и лишений. На уроках физкультуры в школе она не могла играть с другими детьми и поэтому была вынуждена все занятие сидеть на скамейке. У Аделин никогда не было возможности солнечным днем прогуляться рука об руку с мальчиком. Или бежать по дорожке со всех ног, просто потому что так захотелось. Или прыгнуть из точки А в точку Б, чтобы проверить, получится ли у нее.

Серьезный взрослый человек, который раньше, несомненно, был не менее серьезным ребенком, вынужденным постоянно контролировать себя и свое тело. Из-за своего генетического отклонения Аделин с самого раннего детства превратилась в изгоя.

Мелвин полезен, но дело не в этом. Мелвин сближает людей.

Вот только Аделин – исключение. Поэтому она посвятила всю свою жизнь изучению ощущения, которое никогда не испытывала. Любопытно.

– А ваша сестра?

– У нее тоже нет моей особенности.

– Поэтому ваш приемный отец не стал ее удочерять?

– Да.

– Должно быть, это ее разозлило.

– Мне было три, ей – шесть. Она была слишком мала, чтобы хоть что-то понять, не то что разозлиться из-за этого.

– Что же с ней стало?

– Она осталась на государственном попечении и за период детства успела сменить много приемных семей.

– Вы поддерживаете с ней связь?

– Да.

– А имя у нее есть?

– Есть.

– Но вы мне его не скажете, верно? – проницательно заметила Ди-Ди.

Доктор поколебалась.

– К четырнадцати годам я стала задавать кучу вопросов о своей биологической семье. Тогда втайне от меня приемный отец нанял частного детектива, чтобы тот нарыл как можно больше информации обо всех трех ее членах. Мне кажется, детектив оказался бывшим полицейским, потому что основная информация, которую он предоставил отцу, – это копии фотографий из полицейских отчетов. Скорее всего, какой-нибудь старый знакомый пустил его покопаться в архиве. Как я уже говорила, данных на отца было много, на мать – мало, а что касается сестры…

Доктор Глен замолчала и лишь примерно через полминуты продолжила:

– В то время ей было семнадцать… Она все еще находилась на попечении, но, несмотря на это, папка с ее делом толще, чем папка отца. Ее преступления стали даже более легендарными, чем его.

Полностью обратившись в слух, Ди-Ди придвинулась ближе к столу.

– Самый красноречивый протокол, который я прочла только после смерти приемного отца, был написан со слов социального работника, который в тот день пришел в дом моих родителей. Именно он забрал нас под надзор государства и немедленно отправил мою четырехлетнюю сестру в больницу. Так вот, по его словам, вся спина, руки и внутренняя сторона бедер сестры были испещрены порезами. Какие-то уже давно зажили, какие-то оказались совсем свежие. В общем, всю ее кожу покрывали тонкие длинные порезы.

– Это сделал он? – опешила Ди-Ди. – Полагаете, Гарри Дэй издевался и над собственной дочерью?

Аделин приподняла одну бровь.

– Вряд ли она могла сама такое с собой сделать.

– Он срезал с нее кожу?

– Доктора утверждали, что нет. Но ведь действительно, зачем ему это? Гарри срезал кожу со своих жертв, чтобы оставить себе какую-то память о них. А моя сестра не была похищенным ребенком, от которого рано или поздно пришлось бы избавиться. Она была его дочерью, игрушкой, которая всегда под рукой. Эдаким небольшим развлечением между более крупными добычами.

Ди-Ди внимательно изучала Аделин. Ее взгляд оставался жестким, лицо ничего не выражало, но на челюсти появился желвак, которого раньше не было. Док старалась держать себя в руках, но это давалось ей с большим трудом.

– Над вами он тоже издевался? – задала Ди-Ди свой следующий вопрос.

– Если верить медицинским отчетам, на мне не было ни царапины.

– То есть сестру он трогал, а вас нет?

– Гарри Дэй умер за неделю до моего первого дня рождения. Интересно было бы узнать, сохранилась бы моя неприкосновенность восемью днями позже.

– Думаете, вас спас возраст? Ну конечно, вы были совсем малышкой. А вот когда вам исполнился бы год…

Аделин пожала плечами:

– Этого мы уже никогда не узнаем.

– Может быть, дело в вашей особенности? – предположила Ди-Ди. – Может быть, Гарри пробовал резать вас, только вы не заплакали. А ему непременно требовалось знать, что он причиняет боль, вот он и оставил вас в покое.

Аделин выглядела удивленной:

– За все эти годы я ни разу об этом не подумала.

– Серьезно? А мне это показалось очевидным.

– Конечно, это возможно, но маловероятно. В то время никто не догадывался о моей особенности. Ее обнаружили, когда мне было три, благодаря сестре. Она порезала меня.

– Шестилетняя сестра вас порезала? – уточнила Ди-Ди.

– Такова ее натура, которая вдалбливалась в нее день за днем: кровь значит любовь. Таким вот своеобразным способом сестра пыталась сказать мне, что любит меня.

– Не рискнула бы я приходить к вам на семейные праздники.

– Она порезала мне ножницами предплечья. Увидев, что я не плачу, порезала снова. На сей раз сильнее. На мой взгляд, это доказывает, что Гарри даже не пробовал меня порезать. Мне кажется, если бы я не заплакала, он бы, как и сестра, резанул еще глубже, и я бы тогда не выжила.

– Пожалуй, вы правы.

– Итак, детектив, вопрос дня: убийцами рождаются или становятся?

– Природа против воспитания.

– Точно. Так что вы думаете?

Ди-Ди покачала головой:

– Нет смысла выбирать. Мне кажется, верно и то и другое.

– Я тоже так думаю.

– Хороший человек может под воздействием внешних факторов стать плохим, а плохой человек – хорошим.

– И к чему вы клоните?

– К тому, что это не касается моей сестры. Над ней поработали оба фактора.

– Дочь серийного убийцы, – подытожила Ди-Ди, – которая на протяжении года подвергалась его садистским ритуалам, а затем затерялась в недрах системы опеки и попечительства.

Теперь, когда пролился свет истины, Ди-Ди прикрыла глаза, пытаясь понять, почему она раньше не смогла собрать все детали воедино. С другой стороны, с тех пор прошло уже тридцать лет, а Ди-Ди в то время была еще подростком, а не одержимым своей работой детективом. И все-таки, учитывая шумиху в прессе…

– Шана Дэй, – вспомнила Ди-Ди. – Вашу сестру зовут Шана Дэй. Самая молодая девушка-подросток, заключенная под стражу за убийство. В четырнадцать лет ее осудили без всяких скидок на возраст. Уже несколько десятков лет сидит за решеткой и отрывается на охранниках и сокамерниках. Та самая Шана Дэй.

Затем на Ди-Ди накатила еще одна волна прозрения:

– Она изуродовала его, верно? Я уже плохо помню все подробности дела, но вроде, задушив парня, она поработала ножом над его лицом. Отрезала ухо. И вырезала несколько полосок кожи… – Ди-Ди посмотрела на Аделин, слегка ошарашенная своим открытием. – Где теперь ваша сестра?

– Она все еще находится в Массачусетском исправительном центре, где и пробудет до конца своей жизни.

– Я хочу поговорить с ней. Немедленно.

– Попробуйте. Правда, она сейчас находится в медицинском изоляторе. Восстанавливается после очередной попытки самоубийства.

– Каково ее состояние?

– Стабильное. По крайней мере, пока. – Аделин замешкалась. – На следующей неделе будет тридцать лет со дня смерти Донни Джонсона. Как выяснилось, из-за этого Шане уделяется много нежелательного внимания. Точнее, ей все время пишет какой-то репортер, добивается с ней интервью.

– Она вам что-нибудь рассказывала об убийстве Донни?

– Абсолютно ничего.

– У нее есть друзья, знакомые? – Мысли Ди-Ди уже галопом скакали в голове.

Может быть, Шана и за решеткой, но Ди-Ди знала, что многие убийцы продолжают вести активную социальную жизнь, даже несмотря на свое якобы заключение в тюрьму. Они влюбляются, женятся. Почему бы Шане не попытаться соблазнить какого-нибудь начинающего убийцу продолжить дело всей жизни папочки Гарри или ее самой.

Но Аделин покачала головой:

– Моя сестра страдает от жуткого диссоциального расстройства личности. Не поймите меня неправильно, она невероятно умна и, пожалуй, чересчур сообразительна, но она вовсе не похожа на отца. Ни одна старушка не пустит Шану в дом, чтобы та поменяла ей разбитое стекло. Да и сама Шана никогда не желала иметь друзей или последователей.

– А как она относится к вам?

– Зависит от настроения.

– Как часто вы видитесь?

– Я навещаю ее раз в месяц. Она бы сказала вам, что я прихожу к ней из чувства вины, а я скажу вам, что она терпит мои визиты, потому что ей скучно. Детектив…

Аделин три раза стукнула по крышке стола указательным пальцем и только затем продолжила:

– Похоже, вы думаете, что так называемый Убийца с розой имеет какое-то отношение к моей семье или действует по наводке кого-то из ее членов. Я бы не была так уверена на вашем месте. Поверьте мне как психотерапевту, имеющему кое-какой опыт общения с психически нездоровыми индивидами.

Ди-Ди скептически посмотрела на собеседницу.

– Если вы сравните два разных дерева, – продолжила Аделин, – вы поймете, что между ними есть сходство. То же самое и с психическими аномалиями. Многие маньяки имеют одни и те же навязчивые идеи, ритуалы и фантазии. Может, этот убийца и прочитал где-то о Гарри Дэе или лично виделся с Шаной. Но разве этого достаточно, чтобы разделять их главное убеждение?

– Какое убеждение?

– Кровь значит любовь. Моя сестра вспорола мне предплечья не для того, чтобы причинить боль, а чтобы показать, как она меня любит. Что касается двенадцатилетнего Донни Джонсона… Я думаю, что Шана никогда о нем не говорит по той же причине: она вовсе не ненавидела его. Он просто слишком сильно нравился ей, и с тех пор она по нему скучает.

Глава 13

Кто я? Обычный среднестатистический сотрудник охранной фирмы.

Как я выгляжу? Ничего особенного: песочные брюки, рубашка с синими пуговицами и бейсболка, обычно натянутая до бровей.

Мотивация: я просто выполняю свою работу.

Цель: сбить с толку следователей и запутать дело.

Личная выгода: злодеев любят все.

* * *

Ничем не примечательный сотрудник охранной фирмы направился прямо к жертве.

Никакого транспорта на шоссе, по которому он ехал. Никаких признаков жизни в доме. Мужчина припарковал свой фургон на улице, схватил черную сумку с пассажирского сиденья и натянул темно-синюю бейсболку на глаза.

На нем были мешковатые брюки цвета хаки и великоватая голубая рубашка. В секонд-хенде трудно найти одежду, которая пришлась бы впору. Но эти вещи – дешевые тряпки для прикрытия. Просторная одежда хорошо маскирует, что весьма кстати, когда полицейские просят не в меру любопытных соседей тебя описать.

Глубокий вдох, медленный выдох. Руки сжимаются и разжимаются на руле. Пора. Раздумывать некогда, настал момент действовать. Поиски закончены, планы выверены, решения приняты. Теперь пора приниматься за дело.

В первый раз он просто стоял неподалеку от того дома. А спустя недели и месяцы осознал, что вот она, цель… Он оставил посылку прямо посреди тротуара, достаточно далеко от двери, чтобы жертве пришлось выйти наружу. Затем позвонил в дверь и нырнул за искусственный фикус, стоящий в углу крыльца. Жертва открыла входную дверь и, заметив оставленную в пятнадцати метрах от дома посылку, тяжело вздохнула. Пока она шла к своей находке, он легко проник внутрь дома и спрятался в шкафу, стоявшем в прихожей, чтобы дождаться глубокой ночи, когда погаснут все огни…

Кто я? Я никто. Ничто. Или, может быть, я похож на тебя. Совершенно посторонний человек, который решил заглянуть к тебе с приветом.

Какова моя цель? Финансовое благополучие. Личный успех. Зов природы. Или, быть может, я так же, как и ты, хочу стать кем-то. Почувствовать себя нужным в этом мире.

Неприметный сотрудник охранной фирмы вышел из машины и направился прямо к входной двери. Он рассчитывал, что мешковатая одежда обеспечит ему неприметность, пока он будет взламывать двойной замок, стоящий на сигнализации, которая, понятное дело, сработает в любой момент.

Так, а теперь главное – не торопиться. Надо расслабиться. Сработавшая сигнализация отлично объясняет присутствие сотрудника охранной фирмы. Так что все идет по плану.

Он медленно вошел в дом, направился к лестнице. Ему нужна хозяйская спальня.

На все про все тридцать секунд, отчет уже пошел. Любопытные соседи могли приметить, что нужный человек уже появлялся на сцене, и тогда они, несомненно, позвонят в местную полицию. Так что время сейчас имеет значение.

Неприметный сотрудник охранной фирмы изучал кровать. Справа на прикроватной тумбочке стоял стакан с водой, край которого сохранил отпечаток розовой помады. Присмотревшись повнимательнее, он обнаружил на подушке несколько белокурых волос. Это определенно ее сторона кровати. Хорошо ли она спала? Или до сих пор вспоминает ту ночь, когда стояла в темном коридоре… такая одинокая, такая беззащитная…

– Баю-баюшки-баю, в кроне древа на краю… – напевал неприметный сотрудник охранной фирмы. – Ветер в листьях прошмыгнет, колыбелечку качнет…

На самом деле нападение на детектива из уголовного отдела не было частью плана. Но она услышала эту колыбельную, когда выходила из спальни с пистолетом в руке. Возвращение на место преступления было глупой ошибкой, которую он осознал только в тот момент. Он всего лишь поддался соблазну вернуться назад, вспомнить каждую деталь… Тем более что снаружи дом казался таким пустым, мрачным и безопасным.

И вдруг детектив внезапно появилась в коридоре. За долю секунды следовало принять решение. Борьба или бегство. Выбор был не таким сложным после всего, что случилось. К тому же, как утверждают, стоит совершить убийство один раз, и дальше все пойдет как по маслу…

Импровизация. Она всегда срабатывала намного лучше, чем заранее подготовленный план. Поэтому теперь неприметный сотрудник охранной фирмы снова импровизировал, продолжая, тем не менее, считать секунды: восемнадцать, девятнадцать, двадцать…

Сегодня от времени зависит все. Нужно строго придерживаться плана.

Он расстегивает сумку и достает первую деталь своего реквизита: бутылка шампанского. Следом, разумеется, обрамленные мехом наручники. И напоследок одинокая красная роза, которую он положил прямо на подушку.

И, наконец, открытка, приобретенная буквально сегодня утром. Эдакий последний штрих.

Неприметный сотрудник охранной фирмы отступил назад и оценил композицию.

Цель: устрашить, продемонстрировать силу, спровоцировать. Повторю: я не хочу быть тобой. Я хочу быть лучше тебя.

Личная выгода: выброс адреналина.

Тридцать один, тридцать два, тридцать три…

На прикроватной тумбочке зазвонил телефон. Можно не сомневаться, это звонят из службы безопасности с целью проверить, вдруг сам хозяин дома случайным образом привел в действие сигнализацию. В таком случае его попросили бы отключить ее, используя секретный пароль.

Неприметный сотрудник охранной фирмы спустился вниз по лестнице и спокойно вышел из дома, направляясь к фургону и делая вид, что звонит начальству по сотовому, как полагается добросовестному работнику. Опустив голову, он метнул взгляд в сторону. Соседи уже начали высовываться из своих окон.

Сигнализация продолжала реветь.

Вставив ключ в зажигание, неприметный сотрудник охранной фирмы уехал в ночь, оставив позади признания в любви для детектива Ди-Ди Уоррен, включавшие и ту содержательную открытку, на которой было написано:

«Желаю скорейшего выздоровления».

Глава 14

Алекс ходил взад-вперед по комнате.

В гостиной дома собрались все коллеги Ди-Ди. Прибывшие на место техники уже снимали отпечатки пальцев с входной двери, а также аккуратно складывали все оставленные убийцей вещи в черный мешок. Сотрудники полиции перекрыли весь район и опрашивали соседей. Те утверждали, что видели подозрительного человека в белом фургоне, на котором большими белыми буквами значилось название охранной фирмы, устанавливающей в домах систему сигнализации. Появился этот человек на их улице сразу же после того, как сработала тревога. Или, может, он приехал еще раньше? Так или иначе, в доме сработала сигнализация, и сюда немедленно приехал сотрудник охранной фирмы, чтобы все уладить. Мужчина это был или женщина, молодой или старый, белый или черный – никто не мог сказать наверняка. Все сходились в одном: это определенно был сотрудник охранной фирмы. Не так уж и плохо, правда?

Алекс ходил взад-вперед по комнате.

Это он обнаружил открытку. Освободившись после работы, он заехал за Джеком в детский сад и вместе с сыном отправился домой. Едва Алекс открыл дверь машины, его чуть не оглушил визг сигнализации, а буквально через секунду зазвонил мобильник – настоящая охранная фирма звонила, чтобы проверить, все ли в порядке.

Не увидев снаружи ничего подозрительного, Алекс вошел в дом. Ложные тревоги случались нередко. К тому же входная дверь и окна выглядели целыми…

Алекс был абсолютно спокоен. По крайней мере, так он позже сказал Ди-Ди. С Джеком на руках и плотно прижатым к правому уху телефоном, на котором все еще висел представитель охранной компании, он поднялся по лестнице на второй этаж, чтобы кое-что проверить…

Сделав короткий звонок в полицию, Алекс вместе с трехгодовалым сыном быстро вернулся в машину и поехал к своим родителям.

Сегодня Джек переночует у них.

Техникам понадобится целая ночь, чтобы провести все необходимые проверки.

Алекс все это время ходил взад-вперед по комнате, крепко сцепив руки за спиной.

На нем была рабочая форма: штаны цвета хаки и голубая рубашка с вышитой эмблемой полиции Массачусетса. Он был весь напряжен, хотя его лицо не выражало абсолютно никаких эмоций. Если Ди-Ди умела мастерски выплескивать свой гнев на окружающих, то Алекс так же профессионально умел скрывать свои чувства.

Только сейчас Ди-Ди поняла, сколько всего ему пришлось пережить за эти шесть недель. Из них двоих только она постоянно скрежетала зубами от злости и жаловалась на свою беспомощность. А что творилось в душе у Алекса? Каждое утро, когда жена собиралась на работу, ему приходилось с ней вместе принимать душ, одевать ее, заботиться о ребенке и так далее.

Он был вынужден смотреть, как она страдает. Он был вынужден помогать Ди-Ди делать то, что причиняло только больше боли. И плюс ко всему Алексу пришлось взвалить на свои плечи воспитание сына, а также всю работу по дому, которая предстояла в обозримом будущем.

Несмотря на все это, он ни разу не пожаловался, ни разу не сорвался на нее.

Он всегда был рядом. Даже сейчас, после случившегося, Алекс не упрекал жену за то, что позволила втянуть себя в это дерьмо и посмела привести опасного убийцу в дом. Он думал. Анализировал. Разрабатывал план.

Алекс боялся не за себя и не за Ди-Ди. Он старался придумать, как защитить сына от той мрази, что вломилась в их жилище.

Уже в который раз Ди-Ди подумала, как безумно она влюблена в этого человека и насколько ей повезло его когда-то встретить.

– Итак, – сказал наконец Фил.

Он сидел на диване, держа блокнот на коленях. В мятом сером пиджаке, с криво повязанным темно-красным галстуком. Похоже, из всех присутствующих в доме только он относился к взлому настолько серьезно. Все-таки дело убийцы вели он и Ди-Ди, а мало того, что убили уже двоих, так еще убийца подобрался к ним вопиюще близко – при этом сами они не приблизились к его поимке ни на шаг.

– Итак, – повторила Ди-Ди.

Она принесла из кухни стул, на котором и сидела теперь, прижав левую руку к ребрам и прикладывая к больному плечу пакет со льдом. После незапланированного сеанса физиотерапии с доктором Аделин Глен это казалось меньшим, что она могла сделать. Плюс ко всему Ди-Ди пыталась доказать себе или, может, своему психотерапевту, что не так уж снедаема скепсисом. Можно попробовать болеутоляющие средства или другие способы. Да, определенно можно.

– Соседи не слишком много знают, – продолжил Фил. – В основном лишь то, что к тебе пробрался какой-то человек без особых примет.

Нил, стоявший напротив Фила, пожал плечами:

– Ничего нового. Ему уже два раза удавалось проникать в дом своих жертв, не вызывая никаких подозрений. Похоже, он умеет раствориться в толпе.

– Но мы можем получше изучить его стратегию, – возразил Фил. – Нам уже известно, что убийца притворяется сотрудником охранной фирмы. Есть смысл вернуться на предыдущие места преступлений, может быть, и там есть сигнализация, а в ту ночь поступали какие-либо звонки. Еще он мог притворяться сотрудником любой другой службы. Например, специалистом отдела по борьбе с вредителями или сантехником. Соседи вряд ли обратили на это внимание, но если мы сейчас вернемся с конкретными вопросами…

– Кто этот человек? – отрывисто спросил Алекс.

Он перестал расхаживать из угла в угол и теперь стоял посередине их скромной, в бежевых тонах гостиной, неотрывно глядя на присутствующих.

– Среднестатистический парень, – отозвался Нил.

– Нет, – немедленно возразил Алекс. – Он убийца. Благодаря этому круг наших поисков сужается. К тому же на его счету уже два убийства, и в обоих случаях он не насиловал жертв, что еще более упрощает нам задачу. Давайте же подумаем, кто он? Ведь пока мы далеки от его поимки, а он совсем рядом.

Ди-Ди поняла, что имеет в виду ее муж.

– Была сегодня в похоронном бюро, – заговорила она. – Помыслив в том же направлении – мы ищем убийцу, который совершает невероятно жуткие преступления, причем сам факт убийства его не прельщает, а главная цель – снять с мертвеца кожу, – я пришла к выводу, что это должен быть человек, которому комфортнее проводить время рядом с трупами, нежели с живыми людьми. Это натолкнуло меня на идею о тех, кто работает в похоронных бюро.

– Синдром Нормана Бейтса[6], – пробормотал Нил.

– Точно. Только, как сказал Бигелоу, сотрудник бюро должен непременно обладать способностью к эмпатии. Вряд ли это похоже на нашего убийцу.

Нил тяжело вздохнул:

– Последовав твоему примеру, я потратил целый день на изучение некрофилии.

– И это говорит человек, который все свое время проводит в морге, – пробормотала Ди-Ди.

Нил нахмурился. Он был явно не в лучшем расположении духа.

– Дело вот в чем. С одной стороны, убийце уютно рядом с трупами, да. Но с другой… не так уж ему с ними уютно. В том смысле, что он не имел с ними полового контакта. А это значит, его, по определению, нельзя назвать некрофилом. То есть мы до сих пор не знаем, что именно ему нравится. Так что Алекс прав. Кто он?

– У меня тоже есть кое-какие соображения на этот счет, – обратился к коллегам жены Алекс.

Глубоко засунув руки в передние карманы брюк, он продолжил:

– Я тут решил тряхнуть стариной и полистать статьи по криминалистике и психологии преступников. Раньше я слышал, что маньяков разделяют на две категории: организованные, или расчетливые, которые, как правило, заранее планируют все свои действия по выслеживанию и убийству жертвы, и дезорганизованные, или импульсивные, их деятельность связана в основном с тяжелыми психическими заболеваниями. Однако сегодня я наткнулся на статью, где убийц разделяют на четыре вида в соответствии с их мотивами. Это визионеры, миссионеры, гедонисты и властолюбцы. Наш убийца мог бы относиться к последней категории. Как пример в статье был упомянут Тед Банди[7], который был ведом жаждой установить полный контроль над жертвой путем подчинения, насилия, издевательства и так далее. Если принять во внимание, как быстро наш маньяк обезвреживает жертв, не говоря уже о том, что он в прямом смысле этого слова выдавливает жизнь из их тел, можно с уверенностью сказать – он жаждет полной и безраздельной власти…

– Но ведь он, в отличие от Теда Банди, не насилует их, – возразила Ди-Ди.

– Ты права. Но в теории властолюбцы получают сексуальное удовлетворение от одной только мысли о своем превосходстве. Но у нас нет этому никаких доказательств. То же самое касается и гедонистов, классических сексуальных маньяков, для которых похоть находится наравне с жестокостью. В нашем случае… жертвы умирали быстро, так что для гедониста тут слишком мало боли и страдания. Этот вариант тоже отпадает. Есть еще визионеры, страдающие от слуховых и визуальных галлюцинаций, которые и приказывают им убивать. В большинстве случаев это преступники с умственными расстройствами, неспособные контролировать свои действия. Но учитывая, как расчетлив наш маньяк…

– Не тот случай, – кивнул Фил.

– Не тот случай, – подтвердил Алекс. – Поэтому остается последняя категория – миссионеры.

– Миссионеры? – переспросила Ди-Ди. – Преступления на почве нетерпимости и ненависти? Линчеватели или как их там?

– Именно. Миссионеры обычно настроены против определенных групп людей. Ненавистники или мстители-линчеватели. Могут действовать из каких-либо социально-экономических побуждений, как, например, снайпер, снимающий только белых богачей с Уолл-стрит. Иногда мотивы известны лишь самому убийце. Был, например, один, который соблазнял замужних женщин. А после того как те с ним переспят, убивал их, потому что они были неверны своим мужьям и заслуживали смерти. Конкретно в этом случае жертвы, казалось бы, выбирались совершенно произвольно. Чтобы определить целевую группу, необходимо было понять, по какому принципу он выбирает женщин. И хотя в этом случае убийца занимался сексом с жертвами, но обычно миссионеры не прибегают к сексуальному насилию. Ими движет чувство мести, а не жажда власти, контроля или удовлетворения жестокой похоти.

Поразмыслив над услышанным, Ди-Ди решила выдвинуть свое предположение:

– Получается, наш убийца движим не сексом и не голосами в голове. Может быть, в таком случае он просто хочет отомстить…

– Женщинам, которые ему отказали? – вслух подумал Нил. – Шампанское, роза, даже меховые наручники. Может, он когда-то пытался поэкспериментировать со всем этим в реальной жизни. Над ним посмеялись. И с тех пор он жаждет отомстить.

– Обе женщины были одиноки, – добавил Фил. – Мы опросили друзей, вдруг жертвы состояли в отношениях. Ответ отрицательный. Наверное, стоит спросить, были ли у них ухажеры, которым они отказали.

– Все может оказаться куда сложнее, – сказала Ди-Ди. – Например, жертва могла и сама не понять, что кого-то обидела. Какой-нибудь незнакомец придержал для тебя дверь, а ты в последний момент передумала выходить, и бац – нажила себе врага. Кто ж его знает? Алекс прав, связь между убийцей и жертвой может быть очевидна одному только убийце.

– Ну, пока мы можем начать с явных для нас вещей, – отозвался Фил. – Если убийства не связаны с тягой к жестокости или с похотью, что ж… месть тоже отличная мотивация.

– Или, – продолжила Ди-Ди, – иная высшая цель. Только подумай: что, если нашего убийцу терзает вовсе не жажда крови – отсюда и относительно безболезненная смерть, – а необходимость пополнять свою коллекцию?

– Какую еще коллекцию? – не понял Фил.

– Из кусков человеческой кожи, разумеется.

Нил состроил гримасу:

– Поклонник Эда Гина?

Ди-Ди сразу догадалась, о чем он: Эд Гин – печально известный серийный убийца, в чьем доме были обнаружены различные изделия из человеческой кожи, включая костюм, в котором он любил расхаживать по дому[8].

– Сегодня утром, – продолжила она, – когда я пыталась нарисовать в своем воображении портрет нашего неопознанного подозреваемого, у меня перед глазами все представал одинокий паренек – хрупкого телосложения, совершенно нелюдимый. Только подумайте еще раз о его почерке: поджидает, пока его жертвы лягут спать, использует хлороформ для пущего эффекта, а затем оперативно их убивает. Мне кажется, его цель – не месть, а кожа. А это в теории означает, что мы ищем маньяка-социопата с пунктиком касательно человеческой кожи. Ну как? Правдоподобно звучит?

– Весьма, – нахмурился Алекс. – И зачем только я снова полез в психологию преступников?

– Потому что ты жаждешь все контролировать, – улыбнулась Ди-Ди. – Тебе нужно самому до всего докопаться.

Ее супруг закатил глаза, ведь они оба знали, кто из них двоих был диктатором: явно не он.

– Только вот проблема, – продолжила Ди-Ди. – Даже две. Первая – это моя рука. Кстати, познакомьтесь с Мелвином, – представила детектив коллегам свое левое плечо. – А вторая – та ночь, когда я упала с лестницы. Так вот, откуда у нелюдимого коллекционера кожи нашлось столько смелости, чтобы снова вернуться на место преступления? Пройти под полицейским ограждением – все равно что купить билет в один конец до тюрьмы. И это еще не говоря о том, что он напал на ведущего детектива и – я точно сказать не могу, но когда-нибудь обязательно вспомню, – столкнул его с лестницы. Какие-то чересчур отважные маневры для убийцы, атакующего спящих женщин.

Алекс поджал губы. Фил и Нил одновременно кивнули.

– То же касается и последних событий. С чего это вдруг наш социопат решил вломиться в дом копа? Да еще и среди бела дня? Приехал на фургоне охранной компании в соответствующей одежде, протанцевал через парадную дверь наверх в спальню и оставил в изголовье моей постели свою визитку. Этакая психологическая атака или чистой воды трюкачество. – Ди-Ди нахмурилась, ее плечо болезненно дернулось. – Мне кажется, что человек, заинтересованный в такой открытой борьбе, и тот, кто убивает женщин во сне, – разные люди. Я тут подумала, может, на самом деле…

– Убийц двое? – догадался Фил.

– Вполне вероятно, – согласился Нил. – Вожак сделал своей прерогативой охоту на детектива, в то время как его подчиненный должен работать с трупами, проводя с ними по несколько часов.

– Но следов сексуального насилия обнаружено не было, забыл? В делах, где речь идет о нескольких маньяках, работающих в команде, подчиненный никогда не насилует жертву, но альфа почти всегда имеет с ней половой контакт. Сексуальное доминирование является неотъемлемой частью ритуала. Без него… убийство было бы… неполным.

– Газета, – резко заговорил Алекс. – Что изменилось за эти шесть недель? О первом убийстве не знал никто, кроме полиции, а вот весть о втором разлетелась по всем газетам, включая подробности о бутылке шампанского, розе и наручниках.

Ди-Ди уставилась на него:

– Думаешь, газету прочитал мой некий тайный поклонник? И, узнав обо всех подробностях убийства, решил оставить мне такой же подарочек?

Алекс снова нахмурился:

– Может быть. Постой… «Желаю скорейшего выздоровления». Так ведь он написал? Но в газетах же не было ни слова о тебе. То есть наш незваный гость мог знать об этом только в том случае, если…

– Если он сам столкнул меня с лестницы.

– «Вдова Клико», – вставил Фил. – Именно эту марку шампанского он оставлял в домах своих жертв, и этот факт в газете не упоминался. Будем считать это нашей маленькой победой. Хоть что-то ускользнуло от пронырливых журналистов.

– Итак, кто бы сегодня к нам ни приходил, ему известны все подробности убийств, – подвела итог Ди-Ди и посмотрела на Алекса. – Он определенно к ним причастен… только как именно…

– Я все же думаю, что он действует в одиночку, – твердо заявил Алекс. – Маньяк, который старательно ищет отмщения и/или возможности пополнить свою коллекцию. Как бы то ни было, он очень серьезно настроен в своих стремлениях, считает себя настоящим профессионалом своего дела. А что необходимо каждому преступнику, который предан своей святой цели?

Ди-Ди поняла, к чему он клонит.

– Злейший враг, – предположила она.

– Точно. Сообразительная детектив-трудоголик, которая поклялась ни в коем случае не дать ему уйти.

– Ну да, я не люблю расстраивать своих фанатов, – иронично буркнула Уоррен.

– Желаю скорейшего выздоровления, – повторил Фил, вспомнив найденную наверху записку. – Может такое быть, что этот ублюдок искренен в своих пожеланиях? Ты нужна ему, чтобы завершить миссию. Без тебя…

– Его преступления потеряют всякий смысл. Его мир лишится красок. Не знала, что произвожу на людей такой эффект. Но, опять-таки, если я ему так сильно нужна, то почему он столкнул меня с лестницы тогда, шесть недель назад?

– Но ты же выжила, – внезапно заговорил Нил.

– Что?

– Ты выжила. Мы говорим о парне, который привык быстро расправляться со своими жертвами. Усыпляет ее, душит – и готово. Затем он возвращается на место преступления и встречает тебя. Что ему остается? Правильно, сделать все как обычно. Только на сей раз хлороформа под рукой не оказалось, и он решил столкнуть тебя с лестницы. Вроде должно было сработать, верно? Он думал, что ты мертва. Однако…

– Я осталась жива, – кивнула Ди-Ди.

– Да. Ты восстала из мертвых. Супердетектив против суперзлодея. Ты могла заставить его усомниться в своих силах – когда он осознал, что не довел работу до конца, или, наоборот, уверовать в твои силы и превратить тебя в достойного противника.

– К тому же ты от него отбивалась, – добавил Алекс.

– Имеешь в виду выстрелы?

– Да. Он столкнул тебя с лестницы, но вместо того, чтобы молча свалиться вниз, ты три раза выстрелила в его сторону. Учитывая его предыдущий опыт убийств с одинаково удачными финалами, это было что-то новое. Обычно этот тип проникает в дом жертвы, и все, игра окончена. Ты же дала ему отпор, что сделало тебя особенной в его глазах.

– Но я не хочу быть особенной, – пожаловалась Ди-Ди. – Я хочу внушать страх. Я стреляла в него и избегла уготованной мне участи. Он должен бояться меня, а не присылать открыточки.

– Полностью тебя поддерживаю, – мрачно сказал Алекс. – Не самое приятное чувство – осознавать, что новый поклонник твоей жены – серийный убийца, который собирает коллекцию кусков человеческой кожи.

– Кстати говоря… – начала Ди-Ди.

Взоры всех присутствовавших в гостиной обратились на нее.

– Нам нужно обсудить еще кое-кого. Маньяка-психопата по имени Гарри Дэй.

* * *

Вместе с Филом Ди-Ди рассказала им о вакханалии насилия Гарри Дэя, со дня смерти которого прошло уже сорок лет. О женщинах, которых он похищал, пытал и в конце концов убивал. О его страстной привычке расчленять тела и хранить фрагменты кожи жертв в стеклянных флаконах, найденных после смерти Гарри под полом в шкафу.

Алекс и Нил были настроены скептически, пока рассказ Ди-Ди не подошел к самой интересной части. Старшая дочь Гарри Дэя, Шана, по праву заслужила звание одной из самых жестоких убийц и теперь отбывает свой пожизненный срок в Массачусетском исправительном центре. И… ах да, вторая его дочь – не кто иная, как доктор Аделин Глен, новый психотерапевт детектива Уоррен.

– Что? – взорвался Алекс. – Это не может быть случайным совпадением. Что, если к нам в дом вломилась сама эта Глен? Ей все известно о твоей травме, а также известны детали обоих убийств, коль скоро вы с ней их успели обсудить. Дочь серийного убийцы, у нее есть веские причины прикончить копа. Может, это она тогда столкнула тебя с лестницы… специально, чтобы ты стала одним из ее пациентов.

Ди-Ди раздраженно закатила глаза:

– Ох уж это параноидальное мышление… Ну, вообще-то доктор Глен весь день провела у себя в кабинете. Я лично была у нее.

– Весь день… Во сколько именно вы встречались?

– Не знаю. Где-то с часу до двух.

– А убийца приходил в половине четвертого. Так что алиби у нее нет.

– Да брось. Я стала ходить к ней только потому, что мне ее посоветовал мистер Хорган. Да и вообще, в результате падения я могла получить совсем незначительные повреждения, так что мне бы не понадобились ее услуги. Короче, если злобная докторша-мозгоправ действительно решила столкнуть меня с лестницы, надеясь, что я попаду на лечение именно к ней, то она слишком полагалась на случай.

– Но ведь ее порекомендовал мистер Хорган, – настаивал Алекс. – Значит, кому-то из твоего отдела уже приходилось у нее лечиться. Вероятность, что и ты попадешь к ней на прием, была довольно высока.

Ди-Ди снова раздраженно посмотрела на него.

– Напомни-ка, она психиатр или психолог? – поинтересовался Фил.

– Психиатр.

– То есть, по существу, она врач, верно? Училась в медицинской школе с полной врачебной подготовкой, – продолжал он, – включая те уроки, где нужно работать скальпелем.

Ди-Ди нахмурилась:

– Ты правда думаешь, что наш убийца – женщина? Женщина, которая со скальпелем напала на двух других? Я в этом очень сильно сомневаюсь. Да и большинство экспертов скажут, что поножовщина, как правило, носит сугубо сексуальный характер.

– Но это никакая не поножовщина, – возразил Алекс. – Это… коллекционирование. Ты ведь сама так сказала. Если мужчина может быть коллекционером, то почему женщина – нет?

Ди-Ди хотела поспорить. Новый доктор ей нравилась. Она умная, серьезная, суровая, а также… она убедительна. Несмотря на ее постоянное спокойствие, в ней было какое-то чувство одиночества, легкой отрешенности. Раньше Ди-Ди подумала бы, что невосприимчивость к боли – это лучший в мире подарок, который только можно получить, особенно учитывая последние события в ее жизни. Однако после беседы с доктором Глен сегодня днем… после того как она получила пусть и смутное, но все же представление о мире, в котором живет Аделин… Доктор всегда из кожи вон лезла, чтобы проникнуться чувствами своих пациентов, однако она никогда не была способна по-настоящему ощутить себя в их шкуре.

И она сама об этом, конечно же, знала.

– Вы уверены, что никто сегодня не разглядел нашего гостя? – спросила Ди-Ди, глядя на Алекса. – Мужчина? Женщина? Соседи совсем ничего не смогли сказать на этот счет?

– Никто не видел его лица. Сказали только, что он был полноват. Однако легче нам от этого не становится.

Ди-Ди вздохнула и лишний раз пожалела, что не осталась сегодня днем дома. Хотя что она могла бы сделать своей покалеченной рукой, да еще и без пистолета, оставалось для нее загадкой.

– Можно я скажу не по теме? – спросил Нил, проведя рукой по своим рыжим волосам. – Наш убийца может оказаться как мужчиной, так и женщиной. Это я еще могу понять, учитывая отсутствие следов сексуального насилия. Плюс почерк: хлороформ, компрессионная асфиксия. Не вижу причин, по которым здоровая женщина не смогла бы все это осуществить. Что меня действительно удивляет, так это связь убийств с парнем, который, по вашим словам, умер сорок лет тому назад. Или, если быть более точным, с его дочерьми?

Фил кивнул:

– Должен признать, меня это тоже немного смущает.

– Я пока ничего не утверждаю, – объяснила Ди-Ди. – Просто мне кажется, стоит задать им несколько вопросов. Смотрите, ПЗООП создана, чтобы находить соответствия в почерках убийц. Если верить программе, то действия нашего маньяка практически идентичны действиям Гарри Дэя. Учитывая, что Гарри уже четыре десятка лет как мертв, не думаю, что он лично стоит за этим делом. Опять-таки… в наше время… информационного бума, когда Интернет заполнен сотнями, если не тысячами сайтов, посвященных преступной деятельности всевозможных серийных маньяков и психопатов… Я подумала, что наш мог оказаться обычным подражателем. Наткнулся на историю Гарри Дэя, и пошло-поехало. После прочтения о склянках с кожей – дзынь! – его мозги заработали: «Да это ведь то, что мне нужно!»

– Он сделал Гарри своим кумиром, – предположил Алекс. – Или просто почувствовал свою с ним схожесть.

– Подобные вещи не редкость, – заметила Ди-Ди, вспомнив слова доктора Глен о том, что среди огромного леса всегда найдется хотя бы несколько деревьев, которые будут друг на друга похожи.

– А разве есть сайт, посвященный Гарри Дэю? – спросил Нил.

– Не знаю. У меня пока не было времени посмотреть. Но это еще не все. Если наш убийца читал какие-то статьи о Гарри Дэе, то он обязательно должен был наткнуться на имя его дочери Шаны. И пусть он не мог разузнать все секреты у самого Гарри, Шана всегда рядом…

– Он мог писать ей прямо в тюрьму или даже навещать ее там, – предположил Фил и тут же сделал короткую пометку в блокноте.

– Одним вопросом без ответа больше.

– А что насчет твоего доктора? – поинтересовался Алекс. – Мог с ней связаться какой-нибудь папашин фанат?

– По ее словам, нет. Ее фамилия Глен, а не Дэй, так что убийце пришлось бы довольно глубоко копать, чтобы установить родство. К тому же, если его волнует, как лучше… сохранять человеческую кожу, ему нет смысла обращаться к Аделин. Шана же, с другой стороны, была бы великолепным источником информации, отличной преемницей своего отца. Хотя доктор Глен говорит, что Шана больше не принимает посетителей, а также не читает письма, я все же сомневаюсь в полной откровенности сестры.

– Надо поговорить с этой Шаной, – сказал Фил.

– И чем раньше, тем лучше, – посоветовала Ди-Ди.

– Хочешь сама этим заняться? – Алекс посмотрел на жену, его вопрос прозвучал скорее как утверждение.

– Если Хорган разрешит, то с радостью.

– Зачем тебе все это нужно?

– Затем. Это моя работа. Это то, что я лучше всего умею делать. А еще я хочу вспомнить, что произошло той ночью, хочу узнать, кто столкнул меня с лестницы: мужчина, женщина или какой-нибудь бесполый пришелец. Уже две женщины мертвы, и я чувствую себя полной идиоткой, пока этот… эта… это существо насмехается над нами. – Сама того не замечая, Ди-Ди перешла на повышенный тон. – Что, если в следующий раз это будет не шампанское? Что, если в следующий раз он/она/оно решит оставить у нас на подушке один из экземпляров своей коллекции? Полоски человеческой кожи прямо поперек нашей постели – здорово, правда? Ситуация будет только ухудшаться, Алекс. Ты помнишь первое правило всех серийных убийц?

– Интенсивность убийств возрастает.

– Точно. Возрастает. А теперь посмотри на меня! Посмотри на мое гребаное больное плечо. Посмотри на наш дом, в котором, что уж тут скрывать, мы не сможем сегодня ночевать. Это моя жизнь. Моя семья. А я даже пистолет не могу зарядить. Я вообще ничего не могу сделать… Черт! – Голос Уоррен надломился. – Черт бы все это побрал!

– Я оставлю снаружи патрульных, – тихо предложил Фил.

Ди-Ди кивнула, даже не посмотрев в его сторону.

– И теперь нам есть от чего оттолкнуться, – добавил Нил. – Это уже много значит. А учитывая, что дело все-таки получило огласку, Хорган обязательно увеличит команду, а там и до поимки преступника рукой подать.

Ди-Ди снова кивнула, не отрывая взгляда от ковра.

Алекс подошел к ней поближе и положил руку на ее правое плечо. Ди-Ди слегка вздрогнула, что незамедлительно отозвалось болезненным эхом в левой руке, но она не позволила себе издать ни единого звука.

– Наша семья, Ди-Ди, – твердо сказал Алекс. – Мы справимся. Вместе. Плечом к плечу. Мы обязательно прищучим этого гада, кем бы он/она/оно ни было. Ведь это то, что мы лучше всего умеем делать.

– Но шевелить рукой я все равно не могу, – прошептала она.

Алекс не ответил. Он просто поцеловал жену в лоб. Ди-Ди закрыла глаза. Как же сильно она желала, чтобы этого было достаточно.

Но нет.

Убийца проник в ее дом. Ей не нужны ни любовь мужа, ни защита коллег.

Нужна месть.

Глава 15

Я вошла в роскошное высотное здание, где расположена моя квартира. Огромная кожаная сумка перекинута через левое плечо, мысли витают в нескольких милях отсюда то рядом с сестрой, совершившей очередную попытку суицида, то рядом с детективом Уоррен, проявляющей недюжинный интерес к моему преступному фамильному древу. Одна семья, двое убийц, позорный отпечаток смерти и разрушения. В голове снова зазвучал голос приемного отца: «Семья всегда причиняет боль, но твоя, Аделин, особенно».

Если бы только я могла сейчас с ним поговорить. Раньше я никогда не осознавала, как много он для меня значит. Приемный отец был моей опорой, моим якорем. Он умер, и с тех пор я предоставлена сама себе, амбицозный психотерапевт, которая зачем-то решила навещать свою сестру в тюрьме. Успешная молодая женщина, предпочитающая коротать ночи в баре аэропорта, предварительно запасшись скальпелем и стеклянными пузырьками.

Боль – это мощь генофонда.

Боль – это столько всего уметь, не уметь только делать правильный выбор.

Боль – это знать, что приемный отец был бы во мне разочарован.

Не прерывая своих размышлений, я вошла в прохладный мраморный вестибюль, обменялась короткими приветствиями со швейцаром, мистером Дэниелсом, и затем, утомленная после тяжелого дня, направилась к лифтам. Пока лифт поднимался наверх, мой мозг стремительно соображал, чем занять тело. Двери открылись. Нет, сейчас я определенно не стану кидаться прямиком к гардеробной, отдирать половицы и проверять, в сохранности ли моя драгоценная коллекция. Я лучше займусь йогой, налью себе бокал вина – в общем, буду делать что-то более подобающее женщине моего социального статуса.

Дойдя до двери, я все еще продолжала уговаривать себя выбросить из головы всякие глупости.

Как вдруг от стены напротив отделилась тень, и передо мной оказался какой-то мужчина.

– Доктор Аделин Глен?

Едва подавив крик, я рефлекторно прижала к себе сумочку.

– Как вы сюда попали?

Незнакомец улыбнулся, хотя выражение его лица по-прежнему оставалось зловещим.

– Судя по утренней газете, это меньше всего должно вас сейчас волновать.

* * *

Он представился Чарли Сгарци. Репортер, который, по словам суперинтенданта МакКиннон, звонил и писал моей сестре на протяжении последних нескольких месяцев. Тот самый репортер, который приходился двоюродным братом двенадцатилетнему Донни Джонсону. Хотя сам Сгарци не спешил поделиться со мной этой информацией.

– У меня к вам несколько вопросов, – заявил он. – О вашей сестре Шане Дэй и об убийстве Донни Джонсона, случившемся тридцать лет назад.

– Ничем не могу помочь.

Он как-то странно посмотрел на меня. Коренастый мужчина средних лет со смуглым лицом и темными глазами. Я подумала, что при желании Сгарци способен внушать людям ужас. Вопрос в том, знал ли об этом он сам?

– Думаю, можете, – отрезал он. – Дипломированный мозгоправ, который каждый месяц посещает свою сестру в психушке… Уверен, вы, как никто другой, способны мне помочь.

Я покачала головой:

– Вряд ли.

– Не хотите для начала пригласить меня к себе?

– Вряд ли.

Сгарци нахмурился. Диалог пошел не по плану, и это, похоже, его разозлило. Но не только разозлило… Что-то странное было в его лице, так что я затруднялась угадать, о чем он думает.

Репортер раздраженно вынул руки из карманов своего слишком свободного плаща в стиле Дика Трейси[9] и заговорил уже более спокойным тоном:

– Да ладно вам. Дайте парню всего один шанс. Ваша сестра стала одной из первых, кого в четырнадцать лет судили по всей строгости. Современные газеты пестрят новостями о том, как какой-нибудь заигравшийся подросток тайком утащил папино ружье и пришел с ним в школу. Но то, что сделала Шана с маленьким Донни Джонсоном… жуткое дело. И не говорите мне, что вы об этом не думаете. Не говорите, что наличие такой вот сестры никоим образом не повлияло на вашу жизнь.

Я ничего не ответила, лишь моя рука крепче стиснула сумочку. Интересно, если я вытащу ключи от квартиры и ткну ими Сгарци в глаз, это будет расценено как акт женской самозащиты? Или станет лишним доказательством того, что я не менее жестока, чем другие члены моей семьи?

– Неужели вам есть до нее дело, Аделин?

Я снова промолчала.

– Хочу сказать, вы ведь не росли вместе. Нет, вам в жизни повезло куда больше. – Чарли слегка отступил, соблюдая мое личное пространство. Словно догадался, о чем я только что подумала.

Очевидно, он не думал меня запугивать. Хотя и сдаваться явно не собирался.

– Я о вас читал, – как ни в чем не бывало продолжил он. – Вам удалось свалить подальше от этой чокнутой семейки. А благодаря редкому генетическому заболеванию – подцепить богатенького папочку-генетика. Так держать, Аделин. Бьюсь об заклад, сестричка вас за это просто ненавидит.

Он уставился на меня, но я продолжала молчать.

– Правда, что вы не чувствуете боли?

– Ударьте меня и сами все увидите.

Глаза Сгарци расширились. Впервые он перестал выглядеть столь уверенно. Лицо его приняло озадаченное выражение, плечи опустились, и сам он будто сдулся, как воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух.

Я почти видела, как крутятся винтики в его голове, пока он пытался сообразить, как действовать дальше. Наконец он собрался с мыслями, и я снова поймала на себе его полный решимости взгляд. Чарли Сгарци явно был настроен со мной поговорить. Устал получать отказы от сестры? Считал, что я настолько с ней близка, что ему удастся получить желаемое?

Надо отдать репортеру должное, он вновь сменил тактику, на сей раз решив использовать более деловой подход.

– Вы почувствовали облегчение, когда узнали, что Шану все-таки успели спасти? – спросил он таким тоном, словно мы были соседями, обсуждающими последние новости за чашечкой кофе. – Или скорее разочарование? Можете мне довериться, Аделин. Такая успешная женщина, как вы, вынуждена тащить груз в виде сестры, подобной Шане. Никто не собирается вас осуждать. Я ведь все понимаю.

– Как поживают ваши дядя с тетей? – ровным голосом спросила я. – Скоро ведь стукнет тридцать лет со дня смерти их сына. Им, должно быть, очень тяжело.

Лицо Сгарци окаменело. Несмотря на все усилия репортера, я первой задела его за живое, и скрыть это не получилось. Он сглотнул. Движение едва заметное, но весьма красноречивое. Теперь та эмоция, которую я никак не могла угадать, всплыла на поверхность: скорбь. Чарли вовсе не был зол. Он скорее скорбел. Спустя тридцать лет события той роковой ночи и образ моей сестры все еще преследовали его.

Я ощутила некоторую нерешительность.

– Они умерли, спасибо, что поинтересовались. – Голос собеседника вновь звучал непринужденно.

– А как ваша семья?

– Я здесь не для этого. Я здесь, чтобы поговорить о вашей семье. Перестаньте избегать моих вопросов.

– Но и вы на мои вопросы не отвечаете, – спокойно возразила я. – Я не знала сестру тогда, когда она убила вашего брата. А вы знали. Так что Шана в большей степени оказала влияние на вашу жизнь, чем на мою.

– Донни был славным пареньком.

Сгарци осекся, а затем продолжил:

– Она нравилась ему, вы в курсе? Она вам не говорила об этом? Она вообще рассказывала вам о нем во время ваших визитов?

Я ждала, что будет дальше. Была уверена, что его сейчас прорвет…

– Я нашел письма! – в самом деле взорвался он. Лицо ожило. Гнев, горе, отрицание случившегося – все это никуда не делось за минувшие тридцать лет. Вот на что способна боль. Вот на что способна моя сестра. – Полдюжины писем были спрятаны в столе моего дяди. И знаете, что это за письма? Любовные послания. Любовные послания, которые ваша сестра писала моему двоюродному брату. Он был тихим парнишкой двенадцати лет, без единого друга, и вдруг появляется какая-то девчонка, которая говорит, какой у него классный велик, и предлагает пойти погулять. Они встретились под кустом сирени… Она не просто убила его, но заставила самого прийти на смерть в назначенный час.

– Кровь значит любовь, – пробормотала я, но Сгарци меня уже не слушал.

Он подошел чуть ближе, явно распаляясь.

– Моя тетя так и не оправилась от случившегося. Следующие десять лет она каждый день напивалась до чертиков, и мама, несмотря на все свои попытки, не смогла ее остановить. Говорили, что все будет хорошо, но это чушь собачья. Время лечит, как же. Тридцать лет. Прошло уже тридцать гребаных лет, но полгода назад мой дядя зарядил служебный револьвер и пустил себе пулю в лоб. Ваша сестра не только убила моего брата. Она уничтожила всю мою семью. А теперь я хочу задать вам несколько вопросов. Будете ли вы столь любезны на них ответить?

– Зачем?

– Зачем? – Лицо репортера приобрело сероватый оттенок. – Зачем?

– Прошло уже тридцать лет, мистер Сгарци, – осторожно заметила я. – Вряд ли я смогу рассказать вам нечто, что вернет членов вашей семьи.

– Пожалуйста. Я знаю, что Донни мертв. Я знаю, что дядю и тетю не вернуть, а мама так и не перестанет бояться выходить из дома. Она даже пиццу не заказывает, ведь кто знает этих разносчиков. Мне необходим доступ, понимаете? Мне просто нужно эксклюзивное интервью с одной из самых жестоких убийц штата Массачусетс. После того что Шана сделала с моим кузеном… отрезала уши… искромсала руки… Думаю, я как минимум заслуживаю право написать о ней книгу, которая принесет мне семизначный гонорар. Возможно, тогда мы будем квиты.

Слова этого человека меня поразили.

– То есть вы хотите нажиться на убийстве брата?

– Нет, я хочу помочь матери. Она умирает от рака, спасибо за соболезнования, и не хочет выходить из дома, который построил для нее отец. Я блогер, и у меня нет тех денег, которые необходимы моей маме. Но если я напишу книгу о вашей сестре и о том, что она сделала с моей семьей… На криминальную литературу приличный спрос, особенно если она основана на реальных событиях, а ее автор, скажем, – двоюродный брат жертвы, который лично взял эксклюзивное интервью у жестокого убийцы. Я уже навел некоторые справки, книга определенно вызовет интерес. Всего лишь тридцать минут приватного разговора с вашей сестрой, и моя мама сможет дожить свои дни в комфорте. Донни был славным пареньком. Он бы не отказался помочь своей тете. Так что вы на это скажете?

– Мистер Сгарци, неужели вы думаете, что Шана меня послушает? Она три месяца игнорировала ваши письма, а теперь вдруг волшебным образом передумает, потому что, видите ли, я ее об этом попросила. Вынуждена вас разочаровать, мы с ней не настолько близки.

Чарли снова бросил на меня взгляд, полный непоколебимой и мрачной решимости. Он не просто скорбел, теперь я это поняла, – очевидно, состояние здоровья матери заставило его пойти на крайние меры.

– Заставьте ее, – посоветовал он.

Я удивленно уставилась на него.

– Вы меня слышали. Вы же психиатр, в конце концов. Хватить с ней сюсюкаться, заставьте ее сделать то, что вам нужно.

– Предлагаете последовать вашему примеру и завалить ее кучей писем? Как это вам поможет?

– Эй, хватит. Я уже сказал, что это нужно моей матери. Она заслуживает лучшего. Так вы сделаете то, о чем я прошу?

– Мистер Сгарци…

– Спросите ее об Убийце с розой.

– Простите?

– Вы слышали. Эта новая череда убийств – какой-то психопат бегает по городу, убивает женщин и срезает с них кожу. И не говорите мне, что здесь не замешан ваш дражайший покойный папочка.

Я ничего не ответила, боясь сболтнуть лишнее.

– Как он это делает, интересно? – Сгарци размышлял вслух насмешливым тоном. – Откуда он знает, как лучше сделать надрез, снять кожу и законсервировать ее, чтобы воспоминания о жертве сохранились навеки. Такое ощущение, что он обладает какой-то секретной информацией…

– Полагаете, моя сестра, которая вот уже тридцать лет сидит за решеткой, имеет отношение к этому убийце? – резко спросила я.

– Я полагаю, ваша сестра вот уже много лет просто дурит вас. Зачем эти ежемесячные визиты, в течение которых вы не задаете ей нужных вопросов? Вы все ждете и ждете, когда Шана сама волшебным образом доверится вам. Чего вы боитесь, Аделин? Вы ведь не чувствуете боли. Чего же вам бояться?

– Не понимаю, что вы имеете в виду…

Чарли понизил голос:

– Хватит ходить вокруг да около. Надавите на нее, заставьте сотрудничать. Шана знает гораздо больше, чем вы думаете.

– А вам-то откуда это известно?

– Я писал не только Шане. Я общался с некоторыми ее сокамерницами, включая тех двоих, что уже давно на свободе. Они рассказали мне все о Шане и о тех вещах, которые она знала, хотя и не должна была. У нее есть какой-то подельник или друг – я еще пока не выяснил до конца. В любом случае вам только кажется, что она просто тухнет за решеткой. В действительности Шана продолжает заниматься старыми делами.

– Докажите.

– Нужны доказательства? Спросите ее, что она сделала с теми двумя охранниками. Что именно она сделала и как именно. Думаете, вы не можете почувствовать боль, Аделин? Уверен, совсем скоро сестра докажет, как сильно вы ошибаетесь.

Закончив, Чарли Сгарци стремительно направился в конец коридора, к лифтам.

Я осталась стоять, словно подошвы моих туфель прилипли к полу. С характерным звоном открылись двери, лифт заглотил репортера и понес его вниз.

Мои руки отчаянно тряслись, когда я копалась в сумке в поисках ключей.

«Это всего лишь жалкий репортер, – успокаивала я себя. – Человек, который скажет что угодно, лишь бы получить материал для статьи, не говоря уже о готовности нажиться на несчастье собственной семьи».

Но я все никак не могла убедить себя в этом. Сначала сестра, затем газеты, проводящие параллель с деятельностью моего отца и двумя последними убийствами, а теперь еще вот это.

«Ох, Шана, – думала я, входя в свою роскошную обитель, – что же ты натворила?»

Глава 16

Им позвонили прямо во время завтрака. Трубку взял Алекс. Они с женой сидели друг напротив друга за кухонным столом, делая вид, будто это утро ничем не отличалось от предыдущих. Разумеется, прошлой ночью ничто не побеспокоило их сон, супруги были уверены в собственной безопасности и надежности охранной системы, защищающей дом. Никто из них не вздрагивал посреди ночи от неожиданных звуков, не вставал, чтобы проверить, закрыта ли дверь, включена ли система безопасности, а также не было нужды проверять сохранность 10-миллиметрового «глока», который Алекс стал класть на прикроватную тумбочку.

Все же Ди-Ди и Алекс были профессионалами и не собирались накручивать себя, представляя, как убийца крадется через их спальню с заранее заготовленными подарками, какие он оставлял своим жертвам.

Будильник показывал два часа ночи, когда Ди-Ди, пялясь в потолок, предложила:

– Надо дать ему имя. Ну, знаешь, что-нибудь типа Мелвина.

– То есть ты хочешь дать имя психопату-убийце, который уже добрался и до нашего дома?

– Именно. Он прямо как заноза в заднице. Ну, или она. Понимаешь, мы ведь не знаем, какого пола убийца, и говорить постоянно он/она/оно порядком надоело. Нашему незваному гостю нужно имя. Возможно, тогда, как и в случае с Мелвином, нам будет легче с ним справиться.

– В ФБР в подобном случае его бы называли НС, неопознанный субъект.

– Ну уж нет. Тогда мне придется обрядиться в черный костюм и изображать серьезность.

– Отложив свое привычное легкомыслие?

– Точно.

Несколько минут Алекс хранил молчание.

– Как тебе Боб?

– Как Квадратные Штаны?[10] Хочешь назвать подозреваемого в убийстве именем любимого мультгероя Джека?

– Ну да. А что такого? Боб. Звучит вполне себе убийственно. Неужели у тебя рука не поднимется на парня по имени Боб?

Ди-Ди полежала молча еще пять минут, продолжая размышлять.

– А может, Пэт? Звучит тоже вполне убийственно, к тому же в духе сложившейся ситуации. Тем более это унисекс. А вот Боб содержит намек на ту информацию, которой у нас еще нет.

– Пэт из «Субботнего вечера в прямом эфире»?[11] – Алекс задумался. – Мне даже нравится.

– Ну все тогда. Мелвин, познакомься, это Пэт. Пэт, познакомься с Мелвином. А теперь катитесь оба куда подальше.

Алекс дотянулся до руки жены. И они продолжили свое ночное бдение, пялясь в потолок темной спальни и слегка соприкасаясь пальцами.

Было восемь утра, когда зазвонил телефон. Алекс взял трубку и через секунду передал ее Ди-Ди.

– Мы получили разрешение на допрос Шаны Дэй, – с ходу сообщил Фил.

– Во сколько?

– Ровно в девять утра.

– Где?

– Исправительный центр штата Массачусетс.

– И кто будет присутствовать на допросе?

– Ее сестра – таково условие Шаны – плюс один детектив.

– Только не Нил, – немедленно отозвалась Ди-Ди.

– Я тебя умоляю, она его живьем съест. Лучше я этим займусь.

– Будешь играть в добренького папочку?

– По ходу что-нибудь придумаю. – Фил замешкался. – На моем месте должна быть ты, – коротко сказал он. – Не думай, что я этого не знаю.

– Что правда, то правда, – согласилась Ди-Ди. – На добренького папочку она точно не купится. В ее мире сочувствие – это слабость, а мужчины – лучшие мишени для убийств.

– Я спрашивал Хоргана, сможешь ли ты…

– Официально я не на службе, так что у меня нет таких полномочий. Я в курсе.

– Но ты же все равно придешь? Я слышал, у них там есть специальная камера для допросов. Войти туда ты, конечно, не сможешь, но понаблюдать за процессом через стекло – вполне.

– Считай меня в деле. Ты уже читал ее досье?

– Я собирался, но пока не успел.

– Можешь не заморачиваться. Я полночи потратила на поиски информации о Шане и ее отце. Поверь, тебе нужно запомнить всего одну вещь.

– Какую?

– Кровь значит любовь. И если ты решишь сыграть роль добренького папочки, тебе придется доказать, как сильно ты ее любишь.

* * *

Алекс помог ей принять душ и одеться. Ди-Ди очень нервничала, руки тряслись, но, на удивление, она почти не замечала боли в плече. Алекс аккуратно продел ее левую руку через рукав белой шелковой блузки. Ди-Ди тяжело вздохнула, просунула правую руку во второй рукав, и Алекс начал застегивать пуговицы.

– Так, для справки, – заметил он, – я предпочитаю снимать с тебя одежду. А надевать – это против моей природы.

Ди-Ди улыбнулась, хотя выглядела по-прежнему встревоженной.

– Она всего лишь очередная убийца, Ди-Ди. Скольких ты уже допросила за все годы своей работы?

– Несколько десятков.

– Именно. А Шана всю свою жизнь провела за решеткой, так что вряд ли с ней возникнут какие-либо трудности.

– Ей было всего четырнадцать. Просто в то время ей не хватило ни опыта, ни предусмотрительности для того, чтобы лучше замести следы.

– Она всего лишь очередная убийца, – повторил Алекс.

Ди-Ди кивнула, но они оба знали, что слова Алекса ничуть ее не успокоили. Затем приехал Фил. Он выглядел даже еще более взволнованно, чем Ди-Ди. Алекс пожал ему руку.

– Вы детективы, – сказал им Алекс. – Вы умнее, намного опытнее и наделены властью. А теперь поезжайте и узнайте, что вам нужно для того, чтобы уничтожить Пэт.

– Пэт? – спросил Фил.

– Долгая история, – ответила Ди-Ди.

– То, что надо, – улыбнулся Фил. – Я как раз расположен послушать длинную историю.

* * *

Аделин ждала их в холле здания, которое много лет служит Шане домом. Она была одета в свою привычную деловую одежду: темно-коричневые брюки и голубую водолазку. «Больше похожа на психотерапевта, чем на любящую сестру, – подумала Ди-Ди. – Очевидно, не сомневается, что нас ждет увлекательная беседа».

Доктор подошла поприветствовать полицейских и сообщить базовые правила для посетителей: все украшения, сумки, шарфы и прочее необходимо сдать в специальную камеру хранения. Филу пришлось сдать и пистолет, так как здесь даже охранникам запрещено иметь при себе огнестрельное оружие, чтобы снизить риск нападения заключенных.

Ди-Ди заметила на запястье Аделин медицинский оповещающий браслет. «Еще один намек на ее особенность», – догадалась Ди-Ди. Ведь в случае чрезвычайной ситуации врачам нужно знать, что пациент не чувствует боли и не в состоянии оценить свое самочувствие. Всегда есть возможность перегреться на солнце… Вдруг жарким летним днем Аделин посреди улицы потеряет сознание?..

Интересно, сколько раз в день Аделин спрашивают, что означает ее браслет? Охотно ли она отвечает на такие вопросы и достаточно ли правдиво?

К тому времени как детективы сдали вещи в камеру хранения, подоспела темнокожая женщина с изящными скулами. Аделин представила ее как суперинтенданта Ким МакКиннон. Суперинтендант повела гостей мимо охраны в комнату, где, по ее словам, уже сидела в ожидании Шана.

– Она еще не до конца оправилась после вчерашнего инцидента, – проинформировала МакКиннон, торопливо шагая по длинному коридору с грязно-белыми стенами. – Она потеряла много крови, поэтому очень быстро утомляется. Я бы посоветовала не ходить вокруг да около, а сразу приступить к главному, пока Шана еще в состоянии отвечать на ваши вопросы.

– Она порезала себя, верно? – уточнила Ди-Ди.

Суперинтендант кивнула.

– Сильно?

– Довольно-таки. Обнаружь мы ее на несколько минут позже, она была бы уже мертва.

– Она уже вытворяла подобное прежде?

– У Шаны очень тяжелая стадия депрессии, к тому же она страдает диссоциальным расстройством личности. Это можно расценивать так: она ненавидит саму себя настолько же люто, как и других.

– Мило, – пробормотала Ди-Ди. – Как давно вы с ней знакомы?

– С тех пор как я заняла пост суперинтенданта этого учреждения десять лет назад.

– Вы способны с ней справиться?

Суперинтендант вскинула идеально очерченную бровь:

– Тот, кто думает, что может справиться с Шаной Дэй, – глупец. Она слишком умна, надо отдать ей должное, и в то же время слишком опасна не только для себя, но и для окружающих.

– Звучит так, будто вы испытываете к ней определенное уважение.

Эти слова заставили суперинтенданта ненадолго задуматься.

– Шана попала за решетку в четырнадцать лет, – ответила она после паузы. – И провела здесь две трети жизни. Скажем так, я знаю, что происходит в стенах этого здания, но Шана знает вдвое больше. Я стараюсь хорошо к ней относиться, а взамен за время моей работы здесь от ее рук не погиб ни один охранник.

Суперинтендант произнесла последние слова как бы между прочим, хотя это скорее напоминало тонкий намек на былые грешки Шаны. Фил, который шел по другую руку от МакКиннон, весь передернулся.

Наконец они прибыли в пункт назначения – к окошку, по другую сторону которого находилась мрачного вида комната.

Остановились у самой двери. Фил нервно пытался оторвать заусенец на большом пальце левой руки, в то время как Аделин смотрела прямо перед собой, не выражая никаких эмоций. «Наш психотерапевт готова приступить к работе», – подумала Ди-Ди. Какие бы мысли, чувства и эмоции ни возникали у дока в голове по поводу допроса ее сестры о двух последних убийствах, она старательно паковала их в коробочки и прятала где-то в закромах своего сознания.

Комната для допросов была оборудована специальной аудиосистемой. МакКиннон помогла Филу вставить в левое ухо микронаушник, обеспечивающий возможность поддерживать с детективом связь, когда он войдет внутрь. Включив аудиооборудование, оставшиеся снаружи также смогут слышать все, что происходит по ту сторону стекла, в тесной, восемь на двенадцать футов, комнате.

Фил должен был войти вместе с Аделин, а Уоррен и МакКиннон – остаться снаружи и наблюдать за происходящим со стороны. Шане было предоставлено право на присутствие адвоката, но она отказалась.

Суперинтендант мельком окинула взглядом Аделин, стоявшую чуть в стороне, а затем пристально посмотрела на Фила:

– Вы готовы?

– Да, конечно.

– Понадобится перерыв – просто выйдете в коридор. Не забывайте, вы можете прийти и уйти, когда вам заблагорассудится. Это у Шаны нет выбора.

Кажется, эти слова взбодрили Фила. Он выпрямился и в знак понимания кивнул.

МакКиннон щелкнула выключателем внутри комнаты. В свете лампы суперинтендант и ее гостья увидели Шану, одетую в тюремную форму оранжевого цвета. Она сидела со связанными руками за небольшим столом. Как только дверь открылась и на пороге появился Фил, заключенная медленно подняла голову.

* * *

Вживую женщина-убийца выглядела совсем не так, как Ди-Ди себе ее представляла. Фотографии, которые она видела в Интернете, были изрядно потрепаны временем, так что Шану на них едва удавалось разглядеть, поэтому детективу оставалось только попробовать мысленно дорисовать ее образ. Аделин, которую легко можно принять за модель, сошедшую с обложки журнала, наводила Ди-Ди на мысль о вполне привлекательной брюнетке. На деле же Шана оказалась весьма далека от всего этого.

На плечи спадали спутанные волосы мышиного цвета. Бледная кожа, темные круги под глазами, впалые щеки. Губы слились в одну тонкую угрюмую линию. Даже огромных размеров комбинезон не мог скрыть ее худобу, даже костлявость. Тридцать лет заточения не слишком хорошо на ней сказались, и Шана, судя по выражению ее лица, тоже так думала.

Когда Фил и Аделин вошли, она на них и не посмотрела. Ее взгляд был прикован к единственному окошку, видеть через которое она все равно ничего не могла, но словно знала, что Ди-Ди и суперинтендант МакКиннон там стоят.

Затем Шана улыбнулась.

Легкая самодовольная улыбка, которая тут же накалила нервы Ди-Ди до предела.

– Шана Дэй? – начал Фил, подойдя к столу. – Меня зовут Фил. Я детектив из уголовного отдела полиции Бостона.

Заключенная продолжала смотреть на окно.

– Как вы и просили, в ходе всей беседы будет присутствовать ваша сестра. Полагаю, суперинтендант МакКиннон предупредила вас, что речь пойдет о двух недавних убийствах?

Не дожидаясь ответа, Фил выдвинул стул и сел. Аделин осталась стоять, скрестив руки на груди. «Решила сыграть роль группы поддержки», – догадалась Ди-Ди. В свете софитов блистать сегодня будет Фил.

Наконец Шана соизволила заметить присутствие детектива. Она оценивающе посмотрела на него, что-то пробурчала и переключила внимание на сестру.

– Мне нравится этот цвет, – заявила она. – Симпатичный оттенок синего. Это кашемир?

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Аделин.

– Какая тебе разница?

– Ты все еще думаешь, что я задаю подобные вопросы из вежливости?

– Я все еще думаю, что ты бы хотела оказаться где угодно, но только не здесь. Я думаю, ты бы хотела, чтобы приемный отец оказался биологическим и ты была его единственным ребенком.

Аделин демонстративно посмотрела на часы.

– Рановато для такой громадной порции жалости к себе, – иронично заметила она.

– Да пошла ты, – бросила Шана, хотя голос ее звучал скорее подавленно.

«Депрессия», – поняла Ди-Ди. Сначала она об этом не подумала, но теперь все встало на свои места. Ведь зачастую причиной ярости является отвращение к себе.

Аделин наконец сдвинулась с места. Отошла от двери, осторожно приблизилась к столу и, обойдя Фила, выдвинула третий стул. Она тоже заняла место напротив Шаны, дав ей тем самым возможность повнимательнее рассмотреть детектива.

Он молчал, и лицо его не выражало абсолютно никаких эмоций. Ди-Ди это понравилось. Сохраняй спокойствие, не спеши. Пусть Шана сделает всю грязную работу за тебя.

– И давно ты работаешь в полиции? – отрывисто спросила она.

– Двадцать лет.

– И как тебе?

– Мне нравится.

– Любишь насилие?

– Нет. Люблю упекать всяких психопатов за решетку.

Похоже, эти слова задели Шану. Она снова нахмурилась.

– Читал мое дело? Знаешь, что я сделала?

– Да.

– Считаешь меня виновной?

– Да.

– Что ж, по крайней мере, у тебя есть мозги.

– А вы любите жестокость?

– Разумеется. Что в ней плохого?

– Последствия. Как минимум тюрьма, – ответил Фил.

Шана неожиданно разразилась лающим смехом.

– А ведь ты прав, черт возьми. Только здесь тоже жестокости хватает. Здесь можно вскрыть себе вены, например. Лично я предпочитаю делать это самодельной заточкой. Таков мой выбор.

– Почему вы пытались покончить жизнь самоубийством?

– Кто тебе сказал, что я хочу себя прикончить?

Фил указал на руку Шану, все еще перевязанную бинтом после капельницы.

– В результате пореза вы потеряли много крови. Очень похоже на попытку покончить с собой.

– Не-е. Ты все не так понял. Ничего такого я не хотела. Мне просто стало скучно, вот я и решила развлечься. Ты наверняка женат, правда? Судя по возрасту, у тебя уже должен быть хотя бы один ребенок-подросток. Спроси свою дочь об этом как-нибудь. Какое классное чувство, когда лезвие вонзается под кожу. Это как онанизм. Уверена, дочь тебе сама все расскажет.

Фил облокотился на стол, придвинулся поближе к заключенной.

– Кто вас так запугал, Шана? – вкрадчиво спросил он. – Кто запугал вас до такой степени, что вы решили вскрыть себе вены?

Прямота, с которой был задан вопрос, озадачила Ди-Ди, да и Шана, похоже, оказалась выбита из колеи.

Она тоже подалась вперед, хотя с ее стороны этот жест выглядел менее эффектно. Из-за перебинтованной руки она двигалась весьма неуклюже.

– Ты все равно не поймешь, – столь же вкрадчивым голосом ответила Шана. – Ты не знаешь меня, мистер детектив Фил. Ты можешь болтать и болтать без умолку, задавать все новые и новые вопросы, но все это будет бессмысленно. Ты не знаешь меня, и сколько бы мы здесь ни просидели, ничего не изменится.

Она перевела взгляд на Аделин:

– То же самое касается и тебя. Каждый месяц ты приходишь ко мне, и зачем? Я для тебя всего лишь подопытный кролик. Ты не считаешь меня своей сестрой, да и за человека-то не держишь. Ты приходишь сюда, действуешь в соответствии с зовом своей добродетели и в течение месяца продолжаешь как ни в чем не бывало ездить на свою престижную работу и жить в роскошной квартире. А сегодня ты здесь потому, что тебе от меня что-то нужно. В противном случае мне бы снова пришлось отсчитывать двадцать девять дней до твоего следующего визита. Вот чем я здесь занимаюсь – считаю дни. Как часто тебе приходилось заниматься подобным?

– Перестань, – спокойно сказала Аделин.

– Что перестать?

– Жаловаться. Это касается только нас. Семейные обиды мы будем обсуждать, как ты правильно заметила, только через тридцать дней. Но детектив приехал сюда не для того, чтобы слушать наши ссоры. Он здесь по делу, Шана.

– Потому что вам от меня что-то нужно. Вот зачем вы здесь. Вам обоим что-то от меня нужно, – процедила та сквозь зубы.

– Итак, – оживленно начал Фил, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, хотя при этом правой рукой он продолжал дергать заусенец на большом пальце. – Давайте поговорим. Вы сами согласились на встречу. В конце концов, никто вас не заставлял.

– Хочешь сказать, я могу вот так просто встать и уйти?

– Конечно. Хоть прямо сейчас. Вы можете уйти, если хотите. Уверен, вы дама очень занятая. Одному только богу известно, сколько у вас дел.

Шана с подозрением посмотрела на детектива:

– Ты лжешь.

– Шана, вы разве не знаете свои права? Вы понимаете, что не обязаны отвечать на мои вопросы? При желании вы также можете настоять на присутствии адвоката.

На сей раз она фыркнула:

– И что он сделает? Или, раз уж об этом речь, что собираетесь делать вы? У меня и так пожизненное. Дальше наказывать вроде некуда.

– Так вот почему вы решили себя порезать?

– Слышь, да заткнись ты уже!

Ди-Ди расценила это как положительный ответ.

Фил снова наклонился к заключенной поближе. Его руки лежали на столе, лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме терпения. Человек, в распоряжении которого уйма времени и который по-прежнему ждет откровений.

– Знаете, что я вижу, глядя на вас? – спросил он наконец.

– Будущую жену?

– Смышленую четырнадцатилетнюю девочку, которая однажды совершила крупную ошибку. Но время вспять не повернуть. Кому как не вам об этом знать спустя тридцать лет заключения в лечебнице. Что сделано, то сделано. Можете ненавидеть Донни Джонсона за то, что он умер практически у вас на руках. Можете ненавидеть себя за непреодолимую жажду убивать. Но что сделано, то сделано. И вот вы здесь. Тридцать лет. Тридцать лет прошло, а вы все та же. Нет, вы пытались покончить жизнь самоубийством не из-за того, что кто-то вас запугивает, Шана. Вас убивает скука.

Она хитро улыбнулась:

– Хочешь меня поразвлечь, детектив?

Фил посмотрел на часы:

– Пожалуй, именно этим я и буду заниматься ближайшие двадцать минут.

– Почему так мало?

– Потому что вы ранены, Шана. Вам надо отдыхать. Не хочу препятствовать вашему скорейшему выздоровлению.

Шана моргнула, явно сбитая с толку его ласковым тоном. Однако Фил не дал ей времени на раздумья.

– Расскажите мне о своем отце.

– О ком?

– Об отце. Я слышал, вы двое были очень близки.

– Нет, – резко сказала Шана, ее лицо окаменело. Она откинулась на спинку стула. – Ничего я вам рассказывать не буду.

– Почему?

– Ты спрашиваешь об этом ради нее, верно? – Шана указала на Аделин. – Папа, папа, папа, расскажи мне все о нашем папочке. Она вечно меня просит о нем поговорить. А все потому, что она его совсем не помнит. Она была всего лишь ребенком, когда он умер.

– Да, я не помню отца, – согласилась Аделин, впервые посмотрев на Фила. – Я была совсем маленькой. То немногое, что мне о нем известно, рассказала Шана.

Выражение лица Шаны стало злорадным.

Фил не обратил на нее никакого внимания, его взгляд был по-прежнему обращен к Аделин. Заусенец на его большом пальце уже начал кровоточить, но он, похоже, этого не замечал.

– Но вы продолжали искать информацию об отце, не так ли? – спросил он Аделин.

– Да.

– У него были близкие друзья или сообщники?

Аделин закусила нижнюю губу, явно размышляя над вопросом.

– Не знаю точно, но я могу поискать. У меня остались старые полицейские отчеты…

– Что у тебя осталось? – Шана мгновенно выпрямилась на стуле.

– Полицейские отчеты, – повторила Аделин, даже не посмотрев на сестру, продолжая обращаться только к Филу. – Еще у меня есть дело Гарри Дэя. В общем, много всего. Я могу сделать для вас копии, детектив, если это, конечно, поможет в расследовании.

– Было бы здорово.

– Эй! – окликнула Шана сестру.

– Может, я могу вам еще чем-то помочь? – продолжила Аделин, игнорируя Шану, и внезапно вскрикнула: – Боже, что с вами произошло? – Она наклонилась к детективу и указала на большой палец левой руки.

– А, просто заусенец оторвал. Не обращайте…

Фил осекся, потому что в этот момент Аделин приложила палец к ранке и надавила. Он с напряженным любопытством наблюдал за ней. Аделин медленно убрала палец, осмотрела ранку, а затем кончик своего аккуратно подстриженного ногтя.

– Господи, – тихо пробормотала Аделин, – у меня весь палец в крови.

Теперь она смотрела Шане прямо в глаза. Подняв окровавленный палец повыше, она медленно стала подносить его к губам…

Реакция последовала незамедлительно.

– Нет! Нет, нет, нет! Моя!!!

Шана вскочила на ноги; стул опрокинулся, стяжки на запастьях тряслись.

– А вот и нет, – низким голосом проговорила Аделин. В ее внешнем виде не осталось ничего от профессионального психотерапевта. Теперь это была темноволосая женщина с сумасшедшим взглядом, которая, похоже, собиралась разозлить свою сестру до предела. – Я ее заслужила. Я помогла ему. Так что она моя.

– Ах ты сука…

– А ты ничего не сделала! Сидишь тут, хмылишься, типа все знаешь. Я просто уверена, что ты не помнишь нашего отца. Ты ведь тоже была маленькой. Как ты думаешь, почему я задаю так много вопросов? Потому что я знаю, что ты врешь. Можешь сколько угодно меня уверять, что помнишь Гарри, но у меня есть все данные на него. Я знаю правду, Шана. Я всегда знала правду!

– Сто пятьдесят три! – бросила Шана. Ее взгляд был по-прежнему прикован к окровавленному пальцу сестры.

Фил чуть отодвинул свой стул и уперся руками в стол, словно приготовившись драться или отступить, уж как придется.

– Сто пятьдесят три чего? – требовательно спросила Аделин.

– Ты же такая умная, вот сама и думай!

– Сейчас мы говорим не обо мне, а о тебе, Шана. Пора тебе себя проявить. Тридцать лет ты уже здесь. Детектив прав, ты очень умная и способная. Даже за решеткой ты могла бы добиться многого. Могла бы помочь в расследовании убийства, сделать хоть что-то хорошее. Может быть, тогда я перестану относиться к тебе как к подопытному кролику. Может быть, тогда я смогу называть тебя своей сестрой.

– Я знаю папу. – Шана практически выплюнула эти слова. – А ты нет.

– Так докажи это!

Сестры пристально смотрели друг другу в глаза. Фил нервно сглотнул.

– Хочешь, чтобы я оказалась полезной? – протянула Шана.

– Думаю, тебе самой это не помешает.

– Отлично. – Шана широко улыбнулась. – Завтра утром я окажусь очень полезной. Причем полезной именно для тебя. Я окажусь полезной настолько, мать твою, что меня выпустят отсюда и ты заберешь меня домой.

– Ну, это вряд ли.

– О, именно так все и будет. Даже мистер детектив с этим согласится. – Шана указала перебинтованной рукой на Фила. – И раз уж я стану твоей сестрой, а не подопытным кроликом, ты позволишь мне жить в твоем доме, Аделин. Ты даже позволишь мне спать в твоей постели. Сорок восемь часов. – Она кивнула. – Вот чего будет стоить тебе моя полезность. Сорок восемь часов я буду носить твою одежду, мыться в твоем душе, жить в твоей роскошной квартире. Такова цена моей помощи.

– Нет.

– Сто пятьдесят три, – прошептала Шана.

– Шана… – начал было Фил.

– Тихо, – оборвала та его. – Тебя это не касается, мистер детектив. Посиди молча, а мы пока с сестренкой поговорим. Обсудим то, что давно должны были обсудить.

– Что означает «сто пятьдесят три»? – спросила Аделин.

Шана снова широко улыбнулась. Но улыбка эта была лишена всяких эмоций и едва скрывала холодный расчетливый блеск в глазах Шаны.

«Она все это время притворялась», – догадалась Ди-Ди. Агрессия, попытка напугать посетителей подробностями о вскрытии вен, даже неуклюжие заигрывания с Филом – все это были не реальные эмоции, а маски, которые Шана меняла одну за другой.

В действительности же Шана Дэй была хладнокровной убийцей, которая теперь чуть ли не с нежностью смотрела на окровавленный палец сестры.

– Сто пятьдесят три, – прошептала Шана. – Вот мое доказательство. Я помню Гарри Дэя. Я люблю его и всегда любила. А теперь поезжай домой, сестренка. Перечитай полицейские отчеты, поговори с друзьями-копами. И не забудь закрыть дверь на замок. То, что ты не чувствуешь боли, вовсе не означает, что когда он придет за тобой, тебя это не ранит.

Глава 17

Я вышла из комнаты для допросов, изо всех сил пытаясь сохранить спокойствие, хотя на самом деле меня трясло. Приемный отец был прав: воссоединение с сестрой просто вернуло меня в Дом ужасов, из которого мне когда-то повезло сбежать.

Пока Фил о чем-то разговаривал с суперинтендантом МакКиннон, я почувствовала на себе взгляд Ди-Ди и спрятала окровавленный палец в карман.

– Ладно вам, – внезапно сказала она, указав на мою руку. – Пойдемте, поищем уборную. Вам надо смыть кровь.

Она пошла прямо по коридору, так что мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. С профессиональной точки зрения мне показалось, что сегодня Ди-Ди чувствовала себя получше. Что ей помогло – применение одного из утвержденных методов управления болью или выброс адреналина, вызванный присутствием на допросе опасного убийцы, я точно сказать не могла…

Если из меня беседа с сестрой выжала почти все соки, то детектив выглядела чуть ли не веселой.

– Здорово вы сыграли, – сказала она после паузы. – Сначала были хладнокровным специалистом, а затем перешли в наступление, украли все ее заслуги, обвинили во лжи. В общем, вели себя очень по-сестрински. А как вы потом начали размахивать перед ней окровавленным пальцем! Чистая работа.

Я ничего не ответила, только сжала руку в кулак. Трудности, которые я испытывала во время разговора с сестрой, были связаны вовсе не с ее одержимостью насилием, а скорее с тем, что я сама разделяла ее склонность к жестокости. Ведь я действительно хотела поднести палец к губам, ощутить солоноватый вкус крови… Две сестры, два зверя…

Наконец мы нашли туалет – небольшую комнату с унитазом и раковиной. Картину дополняло прозрачное стекло в двери, исключающее любую возможность для заключенных – или для посетителей – уединиться. Я слишком хорошо была знакома со здешними условиями, поэтому ни на что, кроме как помыть руки, и не рассчитывала.

Ди-Ди осталась ждать в коридоре.

– Думаете, ей действительно что-то известно? – спросила она, как только я вышла. – Связь между убийствами сорокалетней давности и двумя последними жертвами?

– Вам знаком репортер по имени Чарли Сгарци? – помешкав, спросила я.

Детектив покачала головой. Мы пошли обратно, туда, где стояли Фил и суперинтендант МакКиннон.

– Он двоюродный брат Донни Джонсона, мальчика, которого убила Шана, – пояснила я. – Уже три месяца пишет Шане с просьбой дать интервью для его книги. Хочет написать об убийстве брата. Учитывая, сколько вреда Шана принесла его семье, он считает, что она обязана встретиться с ним.

– Так-так.

– Шана даже не стала отвечать на письма. Поэтому вчера Сгарци объявился под дверью моей квартиры и стал упрашивать, чтобы я повлияла на ее решение. Еще он уверял меня, что опрашивал бывших сокамерников Шаны. Так вот, по его словам, все они сходятся во мнении, что ей известно то, чего она знать не должна, и будто она каким-то образом поддерживает связь с внешним миром, даже руководит кем-то.

– Типа криминальный авторитет? – спросила Ди-Ди, нахмурившись.

– Возможно. Только дело вот в чем: Шана никогда не общалась со своими сокамерниками, у нее нет друзей по переписке, а я – ее единственный посетитель. Более того, двадцать три часа в сутки она сидит в полном одиночестве в своей камере. Даже не представляю, каким образом она могла бы установить контакт с внешним миром. И все же… – Мой голос затих.

– Все же?

– Ей действительно кое-что известно. Мелкие, незначительные вещи, например, цвет свитера, который я совсем недавно купила. Незначительные детали, которые, с одной стороны, немного пугают, а с другой стороны, их легко объяснить. Может, я мимоходом обмолвилась, что купила новый свитер, а потом забыла. Вот только… в последнее время таких совпадений все больше и больше. За последние несколько визитов сестра рассказала обо мне то, что в теории знать не должна.

– Думаете, она следит за вами? Или, если говорить точнее, просит кого-то за вами следить?

– Даже не знаю, что и думать.

– Сто пятьдесят три, – напомнила Уоррен.

Я покачала головой:

– Не знаю, что это означает.

– Может, это как-то связано с Гарри Дэем?

– Не знаю. Надо будет перечитать его дело.

– Сами займетесь?

– Сразу же, как только приеду домой.

– Отлично. А пока давайте поговорим с суперинтендантом МакКиннон. Если кто-то и знает, каким образом ваша сестра сообщается с внешним миром, то это она.

* * *

Суперинтендант удивительно легко отнеслась к просьбе:

– Контактировать с внешним миром? Послушайте, некоторые заключенные умудряются сексом заниматься в одиночном заключении. Болтовня волнует нас меньше всего.

По словам суперинтенданта, существует огромное количество хитроумных способов, благодаря которым заключенные могут обмениваться друг с другом сообщениями. Хоть Шана и находилась под строгим наблюдением, она регулярно брала книги из тюремной библиотеки, заказывала вещи в тюремной лавке и трижды в день получала поднос с едой. Для заключенных каждая такая операция является возможностью отправить или получить сообщение, будь то клочок бумаги с наскоро нацарапанным посланием или тщательно продуманный шифр.

– Стыдно сказать, – призналась МакКиннон, – но даже некоторые охранники помогают заключенным обмениваться сообщениями в обмен на деньги, наркотики или половую связь. Конечно, как вы понимаете, Шана вряд ли пользуется популярностью в этом смысле, но другой заключенный, с кем она поддерживает связь, – вполне может быть. К тому же многие заключенные безвозмездно готовы помочь другим обмениваться посланиями, просто чтобы развеять скуку. Более того, у нас есть только час или два в квартал, чтобы проанализировать и пересмотреть нашу политику, в то время как у заключенных – двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю и триста шестьдесят пять дней в году на то, чтобы выяснить, как обмануть систему. Некоторые заключенные настолько умны, что без труда смогли бы руководить компаниями с небывалой выручкой, если б только направили свои способности в нужное русло.

– А есть кто-нибудь, у кого достаточно близкие отношения с Шаной? Может, у нее здесь есть – или был – друг?

МакКиннон слегка нахмурилась:

– По крайней мере, мне ничего об этом не известно. И это озадачивает меня еще больше. Многие заключенные ищут отношений, даже такие жесткие, как Шана… Тем, кто помоложе и послабее, даже нравятся женщины вроде нее. Большинство приговоренных к пожизненному заключению, не важно считают они себя лесбиянками или нет, находят себе партнершу. А у Шаны за все это время не было даже подруги.

– И при мне она никого не упоминала, – добавила я.

– То же самое получается, если взглянуть на список ее передачек. Как и в реальном мире, одним из первых признаков многообещающих отношений являются подарки. Заключенные могут передать друг другу флакон шампуня, ароматизированный лосьон и все в таком роде. Но Шана никому не отправляла передачек, да и сама она ничего не получала. Во всяком случае, мне о таком неизвестно. – Кимберли умолкла, ее взгляд скользнул на меня.

Я согласно кивнула.

– Меня беспокоит почти полная социальная изоляция Шаны, – продолжила Кимберли. – Что бы вы ни думали, мы переживаем не только за физическое, но и за психологическое состояние наших подопечных. Депрессия приводит к злости, а та, в свою очередь, может вылиться во вспышку насилия. Я уже говорила доктору Глен, что встревожена переменами в поведении Шаны. Ее депрессия усиливается, так что меня нисколько не удивила ее вчерашняя попытка покончить с собой.

– Подождите, – перебила ее Ди-Ди. – То есть вы заметили значительные перемены в поведении Шаны? И давно это началось?

– Где-то три или четыре месяца назад. Я думала, это связано с приближением годовщины со дня смерти Донни, хотя, конечно, не могу знать наверняка. Но факт остается фактом: по мере психологического истощения Шана практически полностью отгораживается от окружающих.

– Кто ее наблюдает? – спросил Фил.

Я подняла руку:

– Я. Все-таки я лицензированный специалист и по совместительству единственный человек, с кем Шана готова разговаривать. Хотя лечить родственников и не совсем… в рамках врачебной этики… но нас с Шаной вряд ли можно назвать сестрами в полном смысле этого слова. Большую часть жизни мы даже не знали друг друга.

– Но ведь она зовет вас сестрой, – возразила Уоррен.

– Только когда пытается вывести меня из себя.

– Сестры часто так делают.

– Не только сестры, но и пациенты. – Я улыбнулась. – Вы удивитесь, когда узнаете, сколько всего говорят и делают пациенты мне наперекор.

Ди-Ди ответила на это улыбкой, в которой не было ни тени раскаяния. Затем повернулась к суперинтенданту:

– Число сто пятьдесят три вам о чем-нибудь говорит?

МакКиннон покачала головой.

– Думаете, Шана могла вступить в контакт с так называемым Убийцей с розой? Или, может, он сам каким-то образом мог с ней связаться?

– Весьма вероятно. Только я хотела бы знать, каким образом. Мысль о том, что серийный убийца поддерживает связь с одной из наших заключенных, точно не даст мне заснуть сегодня ночью.

– Позвольте, я скажу. – Три пары глаз обратились ко мне. – Мне кажется, сейчас не самое время думать о том, каким образом они поддерживают связь. Более уместным будет спросить – зачем? Шана совершила ужасное преступление, но с тех пор прошло уже много лет. Ее даже не показывали по новостям, поэтому информации о ней очень мало. Возможно, на следующей неделе, когда исполнится ровно тридцать лет со дня убийства, все изменится, но до тех пор…

– Она ни с кем не переписывается, у нее нет тайных воздыхателей, что весьма необычно, – пояснила суперинтендант. – Как правило, чем отвратительнее убийца, тем больше писем он – или она – получает. А то и предложений выйти замуж, – сухо добавила она. – В отличие от многих других убийц, Шана живет тихой спокойной жизнью.

– Что, если здесь замешан Гарри Дэй? – спросила Ди-Ди, уставившись на меня. – Скажем, наш убийца является его поклонником, и вот он захотел узнать побольше о вашем отце и…

– О Гарри, – не удержавшись, поправила я ее.

– О Гарри и его техниках, – спокойно продолжила Ди-Ди. – К вам бы он по этому поводу обращаться, разумеется, не стал. Вы ведь все-таки уважаемый психотерапевт.

– Мне иногда пишут. – Мой голос прозвучал словно со стороны. – Нечасто, но все же. Гарри уже давно умер, но, как вы понимаете, у него до сих пор есть фанаты. Этим же объясняется и непреходящая популярность Бонни и Клайда. Из-за моей генетической особенности мое имя фигурировало в некоторых научных статьях, и в них я упоминалась как дочь Гарри Дэя. Поэтому… я иногда получаю письма, связанные с Гарри. Примерно три-четыре раза в год. Иногда люди просто задают вопросы – каким он был, каково быть дочерью серийного убийцы. Но чаще это вопросы о памятных вещах. Осталось ли у меня от него что-нибудь и не хочу ли я это продать.

– Серьезно? – спросила Уоррен.

Она выглядела наполовину шокированной, наполовину заинтригованной. Именно такое впечатление Гарри Дэй производил на всех людей. С одной стороны, он внушал ужас, с другой – нездоровое любопытство.

– Продажа вещей, когда-то принадлежавших серийным убийцам, идет полным ходом, – сообщила я ей. – Есть несколько сайтов, через которые продают письма Чарльза Мэнсона, картины Джона Аллена Мухаммада[12] и тому подобное. Я нашла эти ресурсы, после того как получила первую просьбу. За вещи наиболее печально знаменитых вроде Мэнсона, Банди и Дамера просят большие деньги. Гарри Дэй находится уровнем ниже. В списке с ценовым диапазоном от десяти до ста долларов его вещи оказались бы ближе к десяти.

– У вас остались те письма? – спросил Фил.

– Я их все порвала. Они не стоят ни моего времени, ни внимания.

– Их писали разные люди?

– Я даже не помню.

Ди-Ди повернулась к Филу:

– Что, если наш маньяк начал с писем к Аделин, а затем, не получив от нее ответа, нашел Шану и стал писать ей. Она ведь получает почту, верно? – Детектив посмотрела на МакКиннон.

– Конечно. Письма она получает. Не так уж часто, но все-таки.

– В прошлом году тоже?

– Надо уточнить.

– Возможно, она получила письмо. И может быть, даже решила ответить. Только она, конечно же, понимала, что, если будет вести с ним постоянную переписку, вы обязательно что-то заподозрите.

– Так и есть, – кивнула Кимберли.

– Поэтому она, так сказать, ушла в офлайн. Нашла какие-то другие способы связи. Возможно, ей помог один из заключенных или охранников. А то и ее адвокат? – Ди-Ди вопросительно посмотрела на нас с суперинтендантом.

– У Шаны есть государственный адвокат, – сообщила я. – Только они не ладят. Не помню даже, когда она виделась с ним в последний раз.

– Два года назад, – вставила МакКиннон. – Шана тогда чуть не откусила ему нос. За это мы отобрали у нее радио, но она сказала, что это того стоило.

Ди-Ди кивнула:

– Ну, хоть что-то у нас уже есть. Наш убийца – поклонник Гарри Дэя, который, возможно, установил контакт с его сумасшедшей дочерью. Отлично.

– Дочерью, которая предсказала, что завтра утром мы выпустим ее из тюрьмы, – медленно добавил Фил. – Думаю, ради этого она все и затеяла.

– Никто ее никуда не выпустит, – сказала Уоррен.

– Это точно, – твердо заявила МакКиннон. – Моя тюрьма – мои правила, точка.

Я смотрела на них двоих, изо всех сил желая разделить их уверенность. Вместо этого я прошептала:

– Сто пятьдесят три.

– Вы поняли, что это значит? – немедленно спросил Фил.

– Нет. Но зная свою сестру столько лет, думаю, мы очень скоро обо всем этом пожалеем.

Глава 18

Кто я? Тот, кому есть дело.

Как я выгляжу? Ничего особенного, я – это я.

Мотивация: помощь тому, кто в ней нуждается.

Цель: покончить с этим.

Личная выгода: она ничего не почувствует.

Личная выгода: она ничего не почувствует.

Личная выгода: она ничего не почувствует.

Хватит думать. Пора.

Будет сложновато.

Глубокий вдох. Нужно еще раз все прорепетировать перед зеркалом.

Маленький стеклянный пузырек надежно спрятан в плотно облегающем рукаве. Аккуратно переместить его, чтобы он оказался в ладони. Откупорить легким движением руки и вылить все содержимое. Убрать пустой флакон в левый карман…

Медленно. Не спеша. Она обернется, и ее внимание будет отвлечено как минимум на одну минуту.

Но нельзя полагаться только на время. По крайней мере, с ней этого недостаточно. На сегодняшний день она является самым опасным врагом. Вечно во всем сомневается и никому не доверяет. Ей уже однажды досталось от жизни, и она больше не позволит ей издеваться над собой.

И все-таки это моя последняя попытка, все должно пройти гладко. Искренняя улыбка, постоянный зрительный контакт, нужные слова. А когда возникнет возможность… я буду действовать быстро, главное – не забыть флакон с жидкостью. Я выну стеклянный пузырек быстрее, чем она успеет моргнуть, и добавлю содержимое флакона в бокал быстрее, чем ее сердце сделает еще один удар.

Остается самое трудное и интересное – сидеть и ждать. Главное, держаться спокойно, контролировать дыхание и в то же время продолжать искренне улыбаться, постоянно смотреть в глаза и говорить нужные слова, пока содержимое пробирки медленно, но верно не начнет действовать.

Нужно выглядеть более естественно. Улыбаться. Смотреть в глаза. Подбирать слова.

Хорошо спрятать. Спустить по предплечью к ладони. Откупорить. Вылить содержимое. Покончить со всем этим.

Очень медленно, очень медленно, очень медленно.

Еще раз. Еще. И еще.

Кто я? Властитель боли.

Как я выгляжу? Как и любой другой, когда-либо вами встреченный.

Цель: я справлюсь!

Личная выгода: когда-нибудь мы все умрем.

Незаметно вынуть пузырек, откупорить, вылить содержимое и спрятать пустой флакон.

Улыбаться, держать зрительный контакт, говорить нужные слова.

Снова, снова и снова.

Всего один неверный шаг, и она все поймет. Столько лет она провела в ожидании самого худшего, а сейчас так и не узнает, что этот момент уже наступил. Все должно пройти идеально гладко и без суеты. Вплоть до самого конца.

Без суеты и маеты. Каким и должно быть убийство.

Мотивация: безболезненная смерть.

Личная выгода: дар, который всегда со мной.

Кто я? Преемник Гарри Дэя.

Кто я? Преемник Шаны Дэй.

Кто я?

Глава 19

Чарли Сгарци родился и вырос в Южном Бостоне. Его вечно настороженный взгляд и выпяченная челюсть лишний раз это подтверждали. Конечно, в какой-то момент набитые кулаки сменились ухоженными кистями, колотящими в основном по клавиатуре, не говоря уже о том, что кожаную куртку крутого парня сменил плащ обычного репортера. Но Чарли по-прежнему сохранял замкнутое выражение лица бывшего отщепенца, который превратился в циничного журналиста, повидавшего многое на своем веку. Хотя учитывая то, что случилось с его кузеном, когда они оба были мальчишками, возможно, и правда повидал.

Детективы встретили Чарли на третьем этаже, когда он выходил из своей квартиры. Он уже поворачивал ключ в замке, когда увидел Ди-Ди и Фила на другом конце коридора.

– Долго же вы думали, – проворчал Чарли.

– О чем это вы? – спросил Фил.

Он просил напарницу остаться в машине. А до этого пытался убедить ее поехать домой. Она уже и так много сделала, теперь ей нужно было немного отдохнуть, сосредоточиться на восстановлении.

Черта с два. Теперь, когда они практически вышли на след убийцы, ее не остановить. Ди-Ди нутром чуяла, что Шана Дэй так или иначе причастна к череде убийств, а Чарли Сгарци был еще одним фрагментом этой головоломки. Нет, дома отсиживаться она точно не станет.

– Это доктор Глен вас прислала? – спросил Сгарци, все еще возясь с дверным замком. – Что она вам наплела? Что я угрожал ей? Так это неправда. Я всего лишь хочу получить то, что причитается мне и моей семье.

«Забавно», – подумала Ди-Ди, бодро шагая по коридору.

– Значит, вы не угрожали доктору Глен? – уточнила она.

– Давайте пройдем к вам, мистер Сгарци, и поговорим в более приватной обстановке, – добавил Фил.

Сгарци тяжело вздохнул, отпер дверь и провел детективов внутрь.

«Тесная квартирка», – отметила про себя Ди-Ди. Определенно холостяцкая обитель: плазменный телевизор с огромной диагональю и старая разномастная мебель, которую даже на блошином рынке стыдно продавать. Однако кругом было довольно чисто. Сгарци, надо отдать ему должное, хоть и не был богат, старался поддерживать в доме порядок. Нигде не было пыли, на полу не валялись грязные трусы.

На столике перед коричневым потертым диваном стоял «МакБук» последней модели. «Его рабочее место», – догадалась Ди-Ди. Где еще хозяин дома мог покорять вершины журналистики, одновременно следя за матчами хоккейного клуба «Бостон Брюинз»?

– Вы уже говорили с Шаной Дэй? – требовательно спросил Чарли, встав в центре гостиной.

– Почему бы вам не снять плащ? – предложил Фил. – Мы к вам надолго.

Сгарци пожал плечами:

– Ну ладно, мне все равно нечего скрывать. Хотите чего-нибудь выпить? Пива, воды? Черт, расслабьтесь, ребята. Давайте просто поболтаем. Кстати, вам известно, что мой дядя был копом? По крайней мере, пока не пустил себе пулю в лоб. В деле Шаны Дэй этот факт как-то зафиксирован? Надо же, столько лет спустя она продолжает убивать.

Сгарци повесил плащ, а затем, в четыре шага преодолев гостиную, скрылся где-то в недрах кухни. Послышались стеклянное звяканье и шум водопроводной воды. Через несколько секунд он вернулся с двумя наполненными до краев стаканами. Бесцеремонно сунув их в руки детективам, Сгарци выжидательно на них уставился.

Без тренча он словно уменьшился в размерах, прямо как Супермен без своего плаща. Невысокий, чуть выше ста семидесяти, вел себя Чарли довольно странно. Казалось, он готовился к тому, что вот-вот получит удар под дых, который обязательно должен выдержать. «Всегда ли он был таким? – подумала Ди-Ди. – Или так на него повлияла потеря большинства членов семьи?»

– Сколько вам было, когда умер ваш кузен? – спросила детектив Уоррен.

Сгарци стрельнул в нее взглядом.

– Хотите сказать – когда его убили? Четырнадцать. Мне было четырнадцать.

– Столько же, сколько и Шане.

– Хотите спросить, знал ли я ее? Конечно знал. Мы с Донни жили по соседству. Так уж в Южном Бостоне повелось, все родственники обычно живут поблизости. Мы росли вместе, заботились друг о друге.

Сгарци говорил с равнодушным видом, но Ди-Ди уловила в его голосе оттенок волнения. Ностальгия. Печаль по тем временам, когда дома, с родителями, с соседями, он чувствовал себя в безопасности.

– Вы дружили с Шаной? – как бы между прочим спросил Фил.

– Неа. Она была трудным ребенком, это всем известно. Знаете, есть трудные дети, чьи проделки вызывают умиление или что-то вроде того? Так вот, Шана была не из их числа. Ее скорее можно было сравнить с главарем уличной банды. Шана… все боялись ее до чертиков. Дети… те из нас, у кого была хоть капля мозгов, держались от нее подальше.

– Кроме Донни.

Сгарци поморщился и пожал плечами:

– Донни… отличался от остальных. Он любил читать, любил физику, математику. Черт, да если бы его не убили, он бы, наверное, стал вторым Биллом Гейтсом и у моей мамы сейчас бы не было никаких проблем. Но… двенадцатилетний ботаник в Южном Бостоне? Все сверстники над ним издевались. Конечно, когда я был рядом, то старался защитить его, все-таки он был моим кузеном. Я всегда старался о нем заботиться, только, к сожалению, не всегда у меня это получалось. А Шана… хоть она и была чокнутой, но в то же время хитрости ей было не занимать даже тогда… – Сгарци покачал головой. – У Донни не было ни единого шанса.

– Вы присутствовали на суде? – спросил Фил.

– Неа. Родители мне не разрешили. Я узнал обо всем так же, как и соседи, – из сплетен. Все это случилось давно, в то время не было, как сейчас, кабельного телевидения с круглосуточными новостями и прямыми включениями. Конечно, в местных новостях дело осветили – в частности, тот момент, когда судья объявил, что будет судить Шану по всей строгости. Адвокат за нее особо не боролся, так что все кончилось довольно быстро, и народ снова вернулся к своим делам. Кроме моих дяди с тетей, разумеется.

– А вы? – поинтересовалась Ди-Ди. – Тридцать лет прошло, а вы все это время строчите письма убийце своего кузена? Продолжаете бередить прошлое?

– Все это время? – переспросил Сгарци, явно сбитый с толку. – Кто сказал, что я все это время ей пишу? Впервые я попытался наладить с Шаной контакт всего три месяца назад. Понимаете, Донни, конечно, был славный малый, но я тоже не какой-то вам отброс. Черт, вы, может, и не поверите, но в мои планы вовсе не входило играть кузена убитого мальчишки. Я ведь уехал из Бостона, поступил в университет в Нью-Йорке, окончил факультет по связям с общественностью, стал репортером. Так что я тоже не придурок какой-нибудь.

– И тем не менее вы здесь… – съязвил Фил.

– Я вернулся, чтобы ухаживать за матерью, – бросил Сгарци. – Разве доктор Глен вам о ней не рассказала? Мама умирает от рака. Ей нужен уход, ей нужна помощь, профессиональная помощь, а не жалкие потуги сына-журналиста. Все это стоит денег. Однако, учитывая среднюю зарплату штатного репортера… А потом мне в голову пришла мысль: может, я и мало зарабатываю, но если написать книгу, которая плюс ко всему основана на реальных событиях… Здесь уже речь идет о шести-, а то и семизначном гонораре. Мне это вполне по силам, только нужен подходящий материал. Ну, что-то вроде эксклюзивного интервью с небезызвестной убийцей моего двоюродного брата. А теперь скажите, неужели я так много прошу? Тридцать лет прошло, возможно, Шана и сама не против получить возможность облегчить свою совесть. Правда, учитывая, что она так и не ответила ни на одно мое письмо, совести у нее как раз таки и нет.

– И поэтому вы решили обратиться к ее сестре?

– Конечно. Таков принцип журналистики. Если один человек говорит «нет», значит, надо найти того, кто скажет «да». Мне нужно «да». Моей маме нужно «да».

– Давно ей поставили диагноз? – спросила Ди-Ди.

– Полгода назад.

– А первое письмо вы отправили Шане…

– Три месяца назад, плюс-минус.

– Если не ошибаюсь, Убийца с розой совершил свое первое нападение, – продолжила Ди-Ди, – где-то семь недель назад?

Сгарци напрягся, его руки непроизвольно сжались в кулаки, глаза сузились.

– К чему вы клоните?

– К тому, что вот он вы, человек, который собирается описать в своей книге событие тридцатилетней давности, о котором – не в обиду вам и вашей семье – уже почти никто и не помнит, как вдруг бац – новая череда убийств, тесно связанных с сюжетом вашей книги. Любопытно, если спросите мое мнение. Я бы даже сказала, весьма кстати.

– Минуточку…

– Где вы были в ночь на воскресенье? – спросил Фил.

– Катитесь к черту!

– Вы сами нас впустили, – мягко напомнила Ди-Ди. – Сами предложили обсудить преступления.

– Я репортер! И я ищу правду. Вам бы тоже стоило попробовать этим заняться. По крайней мере, если вам действительно есть дело до женщин, которых убивают в их собственных постелях.

– Откуда вам это известно?

– Да ладно, это давно уже всем известно. А вы должны понять, что Шана Дэй за тридцать лет нисколько не изменилась. Она так же невероятно хитра, как и прежде.

– Откуда вам знать? Она ведь так и не ответила ни на одно из ваших писем.

– Не ответила, – кивнул Сгарци. – Но никакого секрета здесь нет, стоит только копнуть поглубже. Что я, собственно, и сделал – поговорил с ее бывшими сокамерниками…

– Она сидит в одиночке.

– Но коридор-то общий. Думаете, они не переговариваются через дверные окошки? Либо когда идут на медицинское обследование и на свидания. Было бы желание, а возможность пообщаться всегда найдется, даже в одиночной камере.

– И с кем вы беседовали? – Ди-Ди прищурилась.

– Эти люди все равно не станут с вами разговаривать. Думаю, вы и сами догадываетесь, что они не слишком благосклонно относятся к офицерам полиции. А вот к такому красавчику, как я…

– Просто расскажите, что вам удалось выяснить, – перебил его Фил.

– У Шаны есть друг.

– Кто?

– Поклонник. Как я понимаю, из прошлого. Может, они жили в одном районе, может, познакомились в сиротском приюте… Никто точно не знает, кто это, но он все эти годы поддерживает с ней связь, даже выполняет ее мелкие поручения.

– Например?

– Ну, например, следит за ее сестрой.

– За доктором Аделин Глен?

– Точно. Шана ею буквально одержима. Работа, квартира, машина – у Аделин есть все, о чем мечтает Шана. Разумеется, она ей завидует.

– И откуда ее бывшие сокамерники об этом узнали?

Сгарци пожал плечами:

– Не знаю, но факт остается фактом. Шане известно то, о чем знать она не должна, включая информацию о ее сокамерниках. Видимо, этот дружок всегда снабжал ее сведениями, потому что всякий раз, когда кто-то ругался с Шаной, она раздавала вполне конкретные угрозы. Ну, что-то вроде «хватить петь эту дурацкую песню или в следующий раз, когда твоя мамаша-шлюха поведет твоего сыночка в садик «Медвежонок Билли», они оба об этом сильно пожалеют». И все в таком духе. Она знала даже название садика. Так что девушки выполняли все, что она им говорила. Она запугивала их раньше, запугивает и сейчас. Я не шучу. Спросите любого, кто мало-мальски с ней знаком. Репутация Шаны распространилась далеко за пределы лечебницы. Пусть руководство и ее сестра дальше думают, что Шана бедная заблудшая душа, но я-то знаю правду. В ее руках сосредоточено больше власти, чем у суперинтенданта МакКиннон. Депрессивный заключенный днем, гений-психопат ночью.

Ди-Ди уставилась на Сгарци. Она не знала, что сказать. Не знала, что думать.

– Сто пятьдесят три, – произнес Фил.

– Что, простите?

– Сто пятьдесят три. Вы же эксперт по Шане Дэй. Вы нам и скажите, что означают эти цифры.

Сгарци нахмурился:

– Без понятия.

– Вам что-нибудь известно о Гарри Дэе, отце Шаны?

– Ну конечно.

– Может, эти цифры что-то значили для него?

– Нечто вроде счастливого числа?

– Это было оно?

– Даже не знаю. Нигде ничего такого нет.

– Может, это какой-то адрес? – предположила Уоррен. – Что-то важное для Гарри или его жертвы?

Сгарци покачал головой. Он выглядел таким же озадаченным, как детективы.

– Тогда, быть может, для Шаны? – спросила Ди-Ди. – Или для вашего кузена? Для ее приемной семьи? Какой у них, кстати, был адрес?

– Ну, точно не сто пятьдесят три. – Сгарци внезапно посуровел. – А какое это вообще имеет значение? Это что, подсказка от Убийцы с розой? Какой-то тайный шифр, который вам нужно разгадать? Если так, я бы мог этим заняться, не бесплатно, конечно же. Все-таки я первый начал копать в этом направлении.

– Да за что мы будем вам платить? – откликнулась Уоррен. – Вы пока не сообщили нам ничего нового.

– Я рассказал вам про друга Шаны.

– Про какого друга? Про воображаемого, вы хотели сказать? С которым она разговаривает, но которого никто никогда не видел? С тем же успехом мы можем поискать Каспера, дружелюбное привидение[13].

– Но вы не можете отрицать, что у нее есть глаза и уши за стенами лечебницы.

– Это мы и без вас знали.

– Она следит за своей сестрой.

– И это мы тоже знали.

– Откуда?

– Доктор Глен не так глупа, как кажется. Я бы даже сказала, наоборот. К тому же она квалифицированный специалист, который не питает иллюзий по поводу своей семьи. Ну же. Нам нужно что-то действительно стоящее. Почему вы думаете, что Шана связана с нашим убийцей?

– Ну, начать с того, что он снимает кожу со своих жертв. Дело не только в Гарри, который собирал своеобразную коллекцию, но и в самой Шане. Я знаю, что она сделала с кузеном. Четырнадцатилетний мальчик, ну как же… Я тогда проник в кабинет дяди и увидел фотографии. Понимаете… – Голос Сгарци надломился. Несмотря на всю браваду, самообладание покинуло его. – Когда я прочел в газете о деталях последних двух убийств, перед глазами у меня поплыли те фотографии. Руки и живот Донни были… Я сразу понял, что сделали с теми женщинами. Потому что мне уже приходилось видеть подобное, пусть и на снимках, но все же. Скажите мне, что я не прав, детектив. Посмотрите мне в глаза и скажите, что я ошибаюсь.

Ди-Ди и Фил не проронили ни слова. Они отвели глаза и впервые за весь разговор не знали, что ответить. Не далее как двадцать четыре часа назад они вместе просматривали дело Шаны Дэй, и к нему были приложены те самые фотографии, о которых только что упомянул Сгарци. Он не ошибся. Параллель между тем, что Шана сделала со своей жертвой, тем, что делал ее отец со своими, и тем, что вытворяет Убийца с розой теперь, была очевидна…

– Шана Дэй не убивала тех женщин, – продолжил Сгарци. – И Гарри Дэй, само собой, тоже этого сделать не мог. Но если срезанная кожа – визитная карточка как отца, так и дочери…

Сгарци осекся. Ди-Ди уже знала, что он собирается сказать.

– Что ж, остается еще один член их семьи…

Глава 20

Первым делом нужно избавиться от склянок с формальдегидом.

После беседы с Шаной я позвонила своему секретарю и попросила отменить все сеансы на текущей неделе. Слишком пессимистично? Просто я готовилась к худшему. Приемный отец был прав: то, что я не могу чувствовать боль, не значит, что родня не сможет мне ее причинить.

Сестра что-то знала. Ни сам допрос, ни вопросы детектива – ничто не вызвало у нее удивления. Пожалуй, это было самое важное, что я уяснила из сегодняшнего разговора. Детективы могут погладить себя по головке или даже похвалить меня за то, что я «заставила» Шану выдать секретный номер сто пятьдесят три. Но я слишком хорошо знаю свою сестру. Для нее это была игра. И сегодня она наглядно продемонстрировала, что играть в нее мы будем по ее правилам.

Я сказала правду: понятия не имею, что означают эти цифры. А Шана знала, и если она сказала, что завтра утром мы выпустим ее из тюрьмы и она будет жить в моем доме, носить мою одежду и спать в моей постели, то я не могла ей не верить. Слишком уж уверенно она это заявила.

Вот что привело меня в ужас.

Формальдегид. У меня целая коллекция склянок, наполненных формальдегидом, в котором одиноко плавают полоски кожи. Нужно уничтожить ее. Прямо сейчас.

Вас поражает тот факт, что под половицами в гардеробной я храню свою «коллекцию»? Как профессионал с полной ответственностью заявляю, что даже самые умные люди обычно движимы чувствами более сильными, чем логика. Страсть. Одержимость. Зависимость.

Я направилась прямо в гардеробную. Внутри стоял комод из вишни, который на первый взгляд казался встроенным, но на самом деле его легко можно было отодвинуть. Под ним оказались половицы с ободранными краями. Я лично обустроила этот тайник буквально сразу после переезда в свою новую роскошную квартиру. Честно говоря, это было первое, что я сделала. Весьма красноречиво, не правда ли?

Под половицами была спрятана самая обычная коробка из-под обуви. Ничего особенного. Синевато-серая с черной крышкой, название бренда уже давно стерлось. В таких обычно хранят старые фотографии или другие семейные реликвии. Я вышла из гардеробной, двумя руками плотно прижимая свое сокровище к груди.

Зашла в ванную. Современная комната со шкафами шоколадного цвета, отделанная белым мрамором и серо-голубой плиткой. Я поставила коробку на мраморную столешницу рядом со второй раковиной, предназначавшейся для моего мужа, сожителя или давно утраченной любви всей жизни. Однако за все время, что я прожила в этом доме, раковина не видела ни капли воды.

Я сняла крышку, открыв взору богатую шелковую подкладку, которая заметно контрастировала с экстерьером коробки. Флаконы. Огромное количество стеклянных пузырьков примерно одного размера и формы; все они были закупорены резиновой пробкой. В отличие от Гарри, я не пользовалась обычными банками. Нет, в этом плане дочь превзошла отца.

Мне пришло в голову, что за все время я ни разу не пересчитывала склянки. Даже сейчас я воспринимала их как единое целое, как коллекцию. Я копила их в течение почти десяти лет, но за это время ни разу не задумывалась, сколько их у меня. На подсознательном уровне я и не хотела этого знать.

Я закрыла глаза и решила представить себя на месте одного из моих пациентов. Сколько, по моему мнению, в коробке склянок? Обычно такое упражнение проводят с алкоголиками: как по-вашему, сколько вы выпили прошлой ночью?

Я остановилась на двенадцати. Цифра уже достаточно шокирующая, хотя изначально на языке у меня вертелось число восемь. Прямо как алкоголик, который каким-то образом понимает, что у него есть проблемы, я хочу ответить «три стакана», но говорю, что их скорее было пять… Вынужденная честность. Если я не буду отрицать, что у меня есть проблемы, то можно считать, что их и правда нет.

Я открыла глаза и сосчитала флаконы.

Двадцать один.

Я пошатнулась. Чтобы удержаться на ногах, мне пришлось схватиться за край ванной.

Двадцать один.

Но как? Нет. Этого не может быть. Этого просто не может быть…

Я снова пересчитала все пузырьки. И еще раз.

Странное чувство волной окатило меня с ног до головы. Словно душа, приняв ужасную, отвратительную истину, буквально сбежала из тела. Из головы она рухнула в пятки, а затем смылась через канализационный слив в душевой. Хотя нет, не душа, а темный дух, вернувшийся обратно в преисподнюю, где ему самое место.

Я не могла…

Я взяла наугад флакон. «Программист», значилось на этикетке. Перед глазами у меня внезапно поплыла полицейская фотография, на которой была запечатлена коллекция моего отца. На одной из банок была надпись: «Рубашка в цветочек». Одна-единственная деталь, напоминавшая о женщине, которой некогда принадлежала полоска кожи, что хранилась в растворе формалина.

Меня всю трясло. Я хотела присесть, но, поборов желание, осталась стоять на ногах. Так будет проще противостоять собственному чувству вины.

– Но они ведь даже не почувствовали боли, – услышала я свой шепот словно со стороны. – Лидокаин. Они ведь совсем ничего не почувствовали.

После отрицания наступает стадия логического обоснования. Я ведь не такой монстр, как мой отец. Он разделывал юных девушек, держал их в заложниках и пытал в течение нескольких дней. А я всего лишь срезаю тонкую полоску кожи с партнеров по сексу, пока те спят. Ни один из них ни разу даже не вздрогнул и ничего не почувствовал. Невинная плата за проведенную вместе ночь. Между прочим, некоторые из них могли добровольно согласиться на такие условия: ночь безумного страстного секса без последствий и без обязательств взамен на тонкую полоску кожи, которая через несколько дней восстановится.

Не выпуская из рук флакон с этикеткой «Программист», я уставилась на свое отражение в зеркале. Только посмотрите на эту симпатичную и, очевидно, успешную женщину. Интересно, что у нее в руке…

Затем я вспомнила измазанный кровью детектива палец. О, это чувство. Этот запах. Это непреодолимое желание попробовать на вкус.

У меня подогнулись колени, и я опустилась на холодный кафель. Как человек, страдающий редким генетическим заболеванием, я знала, что одного только воспитания недостаточно. Все мы продукты природы. И такова была моя природа, отраженная в этой заполненной формальдегидом и человеческой кожей склянке, которую я плотно прижимала к груди.

Моя сестра не могла об этом узнать. Никто, абсолютно никто не должен об этом знать. Я совершила огромную ошибку, уступила своей слабости, пошла на поводу у генетической одержимости. Но я обязательно справлюсь с ней. Без сомнений. Почему бы и нет, в конце концов? Только для начала, конечно, нужно будет пережить эту странную пугающую неделю, когда призрак моего отца снова носится по Бостону и убивает женщин, а моя сестра проявляет поразительную осведомленность в вещах, о которых знать ничего не должна.

Сперва необходимо избавиться от улик: коробка, склянки, формальдегид, полоски человеческой кожи. От всего этого надо немедленно избавиться.

Вот только как? На самом деле формальдегид – это бесцветный газ, который растворяют в воде, чтобы в получившемся растворе сохранять различные опытные образцы. Он не только обладает ядовитыми свойствами при высокой концентрации, но также негативно сказывается на верхней респираторной системе, раздражает кожу и развивает некоторые виды рака. Нет нужды говорить, что утилизация формалиновых растворов должна осуществляться в соответствии с определенными правилами, и в домашних условиях производить ее довольно опасно.

Однако у меня нет другого выхода.

Проще всего было бы вылить формалин в раковину или смыть в унитаз, в надежде на то, что городская система водоснабжения успешно разбавит относительно небольшое количество формальдегида. К сожалению, я не уверена, безопасно ли это с криминалистической точки зрения. К примеру, может остаться резкий запах, который вряд ли перепутаешь с запахом туалетного очистителя. Кроме того, вдруг по наводке сестры ко мне в дом с обыском придут полицейские? Что, если они найдут следы формальдегида где-нибудь, скажем, под ободком унитаза или в сливе раковины? Честно говоря, я не знаю, возможно ли это. В медицинской школе это не проходят.

Нужно вынести формалин из дома. Отнести куда-нибудь подальше, а там уже избавиться и от него, и от кожи, и от стеклянных пузырьков, где она хранилась. И от самой обувной коробки.

Торговый центр. Место с огромным скоплением народа, где я смогу заходить в различные магазины и общественные туалеты, не вызывая подозрений. Одну склянку выкину здесь, другую – там. А потом, может, загляну в супермаркет. Ничего особенного, просто женщина делает покупки.

Должно сработать. Главное, оставаться спокойной, не привлекать внимания и не забывать, что кругом понатыканы камеры. Если за все эти годы сестра меня чему и научила, так это тому, что лучшая ложь должна обязательно быть прикрыта слоями правды. Прикуплю себе пару платьев от Энн Тейлор, а в супермаркете возьму хлеб и молоко. Ну а почему нет? Я всего лишь поехала за покупками.

Примерный план готов. Я сделала глубокий вдох и принялась за работу.

Натянула латексные перчатки. Теперь нужно слить формалин в один большой контейнер. Может, в стеклянную банку? Хотя это будет выглядеть странно. Если кто-то увидит в общественном туалете женщину с банкой, наполненной таинственной жидкостью… особенно в Бостоне, после взрывов на марафоне[14]. Нет, плохая идея.

Бутылки для воды из нержавеющей стали. У меня таких четыре или пять. Я выбрала свою наименее любимую, цвета синий металлик с черной крышкой, и поставила у раковины справа от себя. Затем взяла сумку для сэндвичей на молнии и положила ее по левую руку.

Полоска кожи отправляется в сумку, несколько миллилитров формалина – в бутылку. Легко и просто. Коллекция, которую я собирала на протяжении десяти лет, была уничтожена за пятнадцать минут.

Я расстегнула сумку, закрутила крышку бутылки и положила в свою сумочку.

Теперь нужно решить, что делать с двумя десятками склянок.

Я могла бы их помыть. Прогнать через посудомоечную машину и отвезти в свой офис.

Стеклянные флаконы в кабинете психотерапевта – в этом нет ничего необычного. Вот только на пробках наверняка останутся следы формальдегида, не говоря уже о моих отпечатках пальцев…

На сей раз мне понадобилась небольшая сумка-холодильник. Я откупорила флаконы и разложила их по дну сумки. Затем взяла металлическую колотушку для мяса и разбила склянки до такой степени, чтобы осколки легко можно было смыть в унитаз, когда буду избавляться от улик.

Сумка-холодильник тоже отправилась к бывшей коллекции. С коробкой обстояло проще. В конце концов, это была обычная коробка из-под обуви. Я вырвала шелковую подкладку, свернула ее и убрала в шкаф, а пенопласт и картон просто выбросила в мусорное ведро.

Даже если полиции удастся установить, кому принадлежали картонки, какая разница? Да, детектив, я узнаю эту коробку. Раньше она лежала у меня в шкафу, но я недавно решила прибраться и выбросила ее. Дело закрыто.

Все готово. Я сняла перчатки и также уложила в сумку. Их я тоже выброшу, но позже и где-нибудь в другом месте. Словно хлебные крошки, которые я собиралась рассыпать по окрестностям Бостона.

Наконец я вымыла руки. И еще раз, и еще, и еще. Меня трясло, я пыталась успокоить себя тем, что все будет хорошо: я возвращаюсь на правильную дорогу, я больше не буду тем человеком, в этом не будет необходимости.

Любой может измениться. Даже самую сильную одержимость можно преодолеть, было бы только время и желание.

Вернувшись в спальню, я села на краешек кровати и заплакала.

Теперь, когда моя коллекция уничтожена, внутри образовалась пустота, которую вряд ли получится чем-то заполнить. Впереди меня ждали полные кошмаров ночи, такие, как эта.

Я осталась совсем одна.

Малышка, пристегнутая к автомобильному креслу и запертая в темном шкафу, где весь мир превращался в одну длинную зловещую полоску света…

Ничего не видно, но слышно, пожалуй, слишком много.

Хоть я ничего тогда не понимала, но те голоса до сих пор прячутся в моей голове, словно призраки, застрявшие на задворках сознания.

– Пожалуйста, Гарри, только не малышку.

Как вдруг… Я соскочила с кровати и бросилась к письменному столу. Уронив на пол книгу, выдернула ящик… Где же, где же, где же…

Нашла. Папка, которую много лет назад собрал мой приемный отец. В ней хранилась вся информация по Гарри Дэю. Я пролистала несколько страниц, фотографий, быстро пробежала глазами по различным полицейским заметкам, пока наконец не нашла нужное. Отчет главного следователя.

153.

Все как предсказала – вспомнила? – моя сестра.

Коллекция нашего отца. Сто пятьдесят три полоски человеческой кожи хранились примерно в трех дюжинах стеклянных банок.

Я сняла трубку и набрала номер детектива Уоррен.

Глава 21

– Значит, ты думаешь, что Шана Дэй, заключенная психиатрической лечебницы, которая уже тридцать лет света белого не видит, и Убийца с розой каким-то образом связаны? А если быть более точным, он является ее марионеткой?

– Именно.

– Даже несмотря на то, что она сидит в одиночной камере, на нее практически нет информации в свободном доступе, она ни с кем не переписывается и у нее нет воздыхателей?

– Да.

– Ну хорошо. – Алекс устроился за кухонным столом напротив Ди-Ди, которая сидела, прикладывая лед к плечу. – Может, я всего лишь простой криминальный аналитик, но смущает подобный расклад.

Уоррен только недавно вернулась домой от Сгарци, встрече с которым предшествовал допрос Шаны. Однако, оглядевшись по сторонам, она поняла, что Алекс был занят сегодня утром не меньше, чем она. На двери отливал металлическим блеском новенький замок, деревянные штыри теперь плотно блокировали шпингалеты на окнах. Муж также позаботился об обновлении домашней охранной системы, включавшей теперь несколько камер с датчиками движения, которыми хозяева могли управлять при помощи своих смартфонов. Ди-Ди чувствовала себя участницей реалити-шоу, но учитывая, что всего через несколько часов они поедут к родителям Алекса, чтобы привезти сюда Джека…

– Понятно, – только и выговорила она.

Алекс удовлетворенно кивнул.

Таковы были новые порядки в их жилище. Пока не поймают убийцу, который буквально пару дней назад вломился в дом, чтобы лично оставить Ди-Ди открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления, им придется жить как заключенным колонии или участникам телешоу.

– Я понимаю твои сомнения, – сказала Ди-Ди. – Ведь ты всегда работаешь только с реальными уликами, а нам их как раз таки недостает. Ну, я имею в виду настоящие улики.

– Это точно, – согласился Алекс.

– Дело вот в чем. Единственным неоспоримым подтверждением нашей теории могла бы стать только записка, отправленная Шаной предполагаемому Убийце с розой. Однако, по словам суперинтенданта МакКиннон, открытая переписка не слишком уместна в тюремных стенах. Скорее всего, Шана использует шифр. Допустим, определенные книги из тюремной библиотеки, носок на окне, конкретное количество объедков на подносе. Все это, конечно, старо как мир, но тем не менее многие заключенные до сих пор пользуются такими приемами. А учитывая, насколько Шана умна, нет оснований сомневаться, что она способна сообщаться со своим другом.

– Справедливо, – кивнул Алекс. – Вот только… кто он? Говоришь, этот репортер утверждает, что помощник Шаны – ее знакомый из прошлой жизни. Почему же он объявился только спустя тридцать лет? Почему до этого о нем никто не знал?

Ди-Ди пожала плечами:

– Все в один голос утверждают, что Шана на протяжении тридцати лет ни с кем не общалась. Вот почему мы думаем, что они познакомились еще до того, как она угодила за решетку.

Алекс скептически посмотрел на жену:

– И он шпионит для нее?

– Ну а как еще она узнает о том, чего, по идее, знать не должна?

– То есть Шана собирает информацию на свою сестру, на других заключенных, чтобы таким образом сеять вокруг себя страх и ужас, правильно? А что насчет ее воображаемого друга? Ему-то это зачем?

Ди-Ди поджала губы.

– Способ развлечься? Возможность получить острые ощущения? Откуда мне знать. Я ведь в здравом уме, а понять этих маньяков сможет только такой же психопат, как они.

Алекс закатил глаза.

– Ладно, слушай, как там Мелвин? – спросил он, указывая на плечо Ди-Ди.

– Не в самой лучшей форме. Видимо, устал за утро.

Алекс испытующе посмотрел на жену.

– Оказывается, присутствовать на допросе одной из самых опасных убийц штата довольно увлекательно. По крайней мере, я на время почти забыла о боли. Кто бы мог подумать.

Алекс тяжело вздохнул. Вероятно, в данный момент он сожалел о том, что не женился на кондитерше или на библиотекарше, ведущей развивающие кружки для детей.

– Ну что ж, – сказал он бодрым голосом. – Будь по-твоему. Раз уж Мелвин не слишком тебя сегодня достает, а ты не сильно устала… У меня есть еще один вопрос касательно твоей теории о дружке Шаны.

– Какой?

– Почему только сейчас?

– В смысле?

– Почему только сейчас? – повторил Алекс. – Если предположить, что Шана и ее загадочный сообщник знакомы уже тридцать с лишним лет, то почему первое преступление было совершено всего шесть недель назад? Разве таким убийцам не присуща…. как это назвать… жажда убийства? С чего это вдруг спустя тридцать лет их отношения вышли на новый уровень?

– Приближающаяся годовщина – тридцать лет со дня смерти Донни Джонсона, – предположила Ди-Ди.

– Думаешь? А чем их не устроила десятая годовщина? Или двадцать лет, или двадцати пять? Почему это именно тридцать вдруг стало магическим числом?

– Да откуда же мне знать!

– И почему именно ты?

– Что именно я?

– Убийца с розой, предполагаемый протеже Шаны Дэй, тридцать лет учился у нее мастерству, и вот он наконец собрался с силами и убил свою первую жертву, а затем нацелился на детектива-сержанта Ди-Ди Уоррен. Столкнул тебя с лестницы, а через несколько недель тайком проник в твою спальню, чтобы оставить подарки и открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления. Все это не случайно, Ди-Ди, ты не станешь это отрицать…

– Я и не говорю, что это все случайность.

– Тогда почему именно ты? – настойчиво повторил Алекс. – Тридцать лет назад, когда убили Донни Джонсона, ты ведь еще не работала в полиции. Ты никоим образом не связана ни с ним, ни с Шаной Дэй. Зачем им понадобилось втягивать тебя в эту заваруху? Зачем им было втягивать в это дело копа?

Ди-Ди нахмурилась:

– Если ты собираешься и дальше допекать меня своими вопросами, то тебе придется съездить за китайской едой в соседний ресторан.

– Без проблем.

– Ну тогда ладно. Во-первых, мы еще не закончили расследование. У нас пока больше вопросов, чем ответов. Фил сейчас пытается связаться с инспекторами, контролирующими условно-досрочно освобожденных, которые когда-то сидели с Шаной в одном блоке. Вдруг одну из них выпустили три месяца назад, и та, воодушевившись продуктивными беседами с Шаной, тоже решила собрать себе коллекцию человеческой кожи. Может, она ошивается у нас под носом, что, кстати, вполне вероятно. Заранее вижу, какое огромное количество народу нам придется допросить.

Алекс замер, в его взгляде ясно читалась задумчивость.

– Значит, мы снова возвращаемся к теории, что наш убийца – женщина. Это весьма усложняет дело, учитывая количество девушек, которые когда-либо общались с Шаной в течение стольких лет. Если Шана тут ключевая фигура, если это она взяла под свое крыло преемника, то, получается, мы ищем эдакий прототип Шаны, только разгуливающей на свободе.

– Опять же, отсутствие сексуального насилия, компрессионная асфиксия… Все же мы ищем Пэт, а не Боба, – подтвердила Ди-Ди. – Ты прав насчет специального рецидива. Должна быть какая-то причина, по которой преступления стали происходить только сейчас. Поэтому на данный момент версия с условно-досрочно освобожденными кажется мне самой реалистичной.

– Временные рамки, – сказал Алекс. – Мне нужны временные рамки преступлений, мне нужны мотивы, мне нужны доказательства. А еще мне нужно, чтобы моя жена была в безопасности, и это стоит на первом месте.

– Отлично. А теперь поезжай и купи курицу генерала Цзо. Это не для меня, это для Мелвина.

– Черт бы его побрал, твоего Мелвина, – улыбнулся Алекс.

Жена улыбнулась ему в ответ и тихо прошептала:

– Я так тебя люблю.

Алекс ничего не ответил. Все и так было ясно. Он поцеловал Ди-Ди в губы, а затем взял ключи от машины и поехал в ближайший китайский ресторан за курицей генерала Цзо.

* * *

Через пять минут зазвонил телефон. Ди-Ди удивилась, увидев на дисплее имя доктора Глен.

– Послушайте, у меня к вам вопрос, – с ходу заявила детектив.

– Касательно плеча?

– Нет, касательно вашей сестры.

Какое-то время из трубки не доносилось ни звука. Затем, когда Аделин наконец заговорила, голос ее звучал слегка настороженно:

– Я вас слушаю.

– Мы тут обсуждали вероятность того, что у Шаны за стенами лечебницы есть друг. И этот друг убивает женщин, копируя почерк вашего отца, Гарри Дэя.

– Это предположение.

– Но почему именно сейчас? Я имею в виду, если Шана действительно была знакома с убийцей до своего заключения в лечебницу, то почему они решили действовать только сейчас, спустя тридцать лет?

– Может, Шана все-таки познакомилась с кем-то еще? – медленно выговорила Аделин. Голос ее звучал неуверенно. – Или этот Убийца с розой… Возможно, его скрытые садистские наклонности долгое время не проявлялись, а после того, как он пообщался с Шаной…

– Но как они умудрились друг с другом связаться? Вы ее единственный посетитель, верно? А Чарли Сгарци – единственный, кто когда-либо ей писал письма, на которые Шана к тому же ни разу не ответила, почему он и решил выследить вас.

– Ну да.

Ди-Ди подождала дальнейшей реакции. Ей было интересно, обратит ли Аделин внимание на тот факт, что Шану навещала только она. Все-таки доктор Глен тоже, пусть и недолго, жила в доме сумасшедшего Гарри Дэя. Плюс она была психотерапевтом и в свое время четыре года обучалась в медицинской школе. Мало ли…

Аделин больше ничего не сказала, и Ди-Ди продолжила все тем же бодрым голосом делиться своими соображениями:

– Во время разговора суперинтендант МакКиннон упомянула о том, что за последние несколько месяцев поведение Шаны сильно изменилось. Она стала все больше впадать в депрессию. Вам известны причины?

– Нет. Шана не из тех людей, которые готовы за чашкой кофе делиться своими бедами. С клинической точки зрения у Шаны давно уже развилась прогрессирующая депрессия. Просто временами ей становится немного лучше.

– Но должно же что-то было спровоцировать депрессию?

– Скорее всего.

– Но вы не знаете, что?

– Нет. В ее жизни сейчас происходит довольно много… событий. – Аделин заговорила более уверенно. – Приближается годовщина со дня смерти Донни Джонсона, а тут еще объявился Чарли Сгарци с требованием дать интервью… Все это в совокупности определенно могло вызвать у Шаны эмоциональную реакцию. Что бы вы ни думали, ее чувства касательно Донни неоднозначны. Она до сих пор ни с кем о нем не разговаривает, а это верный признак того, что его убийство все еще тревожит ее. Если бы Шана не жалела о содеянном, она бы частенько вспоминала и охотно обсуждала тот день. А мы этого не наблюдаем.

– Понятно, – ответила Уоррен.

Она была сбита с толку. Алекс прав. Временные рамки имеют огромное значение, к тому же убийцам свойственна склонность к рецидивам. Что же такое могло случиться, чтобы Убийца с розой столь внезапно вышел на охоту?

– Вам что-нибудь известно о так называемых групповых убийствах? – спросила Ди-Ди, а затем, вспомнив, что разговаривает с психиатром, а не криминалистом, продолжила: – Явление это весьма редкое. Как правило, убийцами являются муж и жена, парочка влюбленных либо двоюродные братья. В любом случае один из участников тандема является организатором. Он разрабатывает план убийства, руководит его исполнением и так далее, а второй является исполнителем.

– То есть вы полагаете, что Шана и Убийца с розой работают вместе? – резко спросила Аделин. – А точнее, она отдает приказы, а он их выполняет?

– Ну или она выполняет, – добавила Уоррен.

– Сестра? – удивленно переспросила Аделин. – Она же сидит за решеткой.

– Нет, я имею в виду Убийцу с розой. Может, он – это вовсе не он, а она.

– Если так, то это исключительный случай, – мгновенно отозвалась Аделин. – Большинство серийных убийц – мужчины, так как им в большей степени, чем женщинам, свойственно выплескивать свою ярость. Немногие серийные убийцы-женщины попадают под категорию «черных вдов»[15]. Ими движет не жажда секса или насилия, а финансовая выгода. Да и почерк у них своеобразный: наемные убийцы, яд и тому подобное. В то время как Убийца с розой лично душит своих жертв, а затем снимает с них кожу…

– Больше похоже на вашу сестру, верно?

В ответ молчание, а через секунду:

– Пожалуй…

– Кстати, своих жертв убийца не насилует, – отметила Ди-Ди.

Конечно, ей не стоило это говорить. В газетах об этом не писали. Получается, она только что официально разгласила секретную информацию. Но Ди-Ди было необходимо чем-то подкупить внимание доктора Глен.

– Ясно. – Голос Аделин смягчился, теперь она, похоже, о чем-то задумалась. – В таком случае, может быть, Убийца с розой – это одна из заключенных? Попав в лечебницу, она познакомилась с Шаной, а дальше сами знаете. По крайней мере, это объясняет, откуда у Шаны мог появиться новый друг, несмотря на то что, кроме меня, она ни с кем больше не общается и не переписывается. Но опять-таки…

Ди-Ди внимательно слушала. Аделин тяжело вздохнула.

– Я просто не представляю, как это возможно, – сказала она наконец. – И дело не в том, что Шана крайне замкнута, нет. Просто случись что-нибудь подобное – например, появись у Шаны подруга, – суперинтендант МакКиннон обязательно бы об этом узнала. Не принимайте ее скромность всерьез. Как и все руководители исправительных учреждений, МакКиннон всегда в курсе событий. Ничего не происходит в стенах этого здания без ее ведома. Так что если бы Шана завела подругу, она бы нам обязательно об этом сказала.

– Если только суперинтендант не утаивает информацию, – сказала Уоррен.

Она просто не сдержалась. Слова сами вырвались помимо ее воли.

– Что вы имеете в виду?

– Что, если это не заключенная? Что, если это кто-то из охранников? Мужчина или женщина – не важно. Если это выплывет наружу, то разрушит репутацию суперинтенданта. Она определенно гордится тем, что за время ее работы Шана еще не убила ни одного охранника. Если откроется, что вместо этого наша самая опасная убийца штата спит с ними…

Аделин тяжело вздохнула.

– Даже не знаю. Когда дело касается моей сестры, можно предположить все, что угодно.

– Допустим, Шана действительно связана с нашим убийцей, кем бы он ни был: мужчиной или женщиной, заключенной или охранником. Какова, по-вашему, роль Шаны в этом тандеме?

– Шана явно организатор, – без колебаний заявила Аделин. – Ей неведомо сочувствие, она не умеет общаться с людьми. Ее партнеру приходилось бы потакать всем ее капризам, лишь бы она была счастлива. В противном случае Шана немедленно оборвала бы отношения.

– Ваших с ней отношений это тоже касается? – полюбопытствовала Ди-Ди.

– На самом деле она первая пошла на контакт – написала мне письмо.

– Когда?

– Очень давно, детектив.

– То есть… ей все-таки нужно общение?

– Это единственный случай за тридцать лет, когда Шана сама проявила подобную инициативу.

– Но вы нужны ей, Аделин. Это всем известно. Если бы вы внезапно перестали ее посещать, оборвали с ней связь, думаете, она бы так просто с этим смирилась и продолжила тихонько сидеть в своей камере?

На сей раз Аделин долго не отвечала.

– Нет, – все же сказала она. – Шана бы что-нибудь сотворила, что-нибудь вопиющее… а затем потребовала моего возвращения.

– Шана привыкла, чтобы все было так, как хочет она. Она может перестать с вами общаться, а вы с ней – нет?

– Точно. Вопрос главенства. Будучи старше меня, Шана считает себя главной в наших отношениях. Она бы не позволила мне уйти без ее разрешения. Она бы это восприняла как пощечину.

– Осмелюсь предположить, что три месяца назад вы грозились ей прекратить свои визиты?

– Нет. Я не ставлю сестре ультиматумов, детектив. Сделать это – значит опуститься до ее уровня. Конечно, иногда мы… ссоримся. Но я стараюсь делать так, чтобы ссоры не перерастали в битву за первенство в наших отношениях.

Ди-Ди кивнула:

– Значит, Шане необходимо чувствовать себя главной. Если у нее и правда есть друг за стенами лечебницы, то действует он в соответствии с ее указаниями. Но как? Она же живет в одиночной камере. Как она с ним сообщается, откуда она знает, выполнил ли он ее приказы и так далее?

Через минуту раздумий Аделин снова заговорила:

– Должно быть, у нее есть то, что нужно второй стороне. Или, возможно, у нее есть над ним или над ней какая-то власть. Угроза разоблачения отношений, просто прямые угрозы жизни или здоровью. Шана может внушать ужас, если захочет. Поэтому вполне вероятно, что Убийца с розой находится под ее влиянием. Он или она выполняет приказы Шаны, потому что боится ее и в то же время ею восхищается.

– Ваша сестра прямо Чарльз Мэнсон, – вставила Уоррен.

– Боже упаси, – вздохнула Аделин. – Нет, Шана не так харизматична. Точнее, она вообще не харизматична. Однако это вовсе не исключает возможности – так уж устроена любовь, – что тот человек просто в восторге от нее. Этого, полагаю, вполне достаточно.

Ди-Ди задумчиво кивнула.

– Кстати, – продолжила Аделин, – я узнала, что значит число сто пятьдесят три. Полистала дело Гарри Дэя. В одном из полицейских отчетов сказано, что в его коллекции насчитывалось сто пятьдесят три фрагмента человеческой кожи.

Глаза Ди-Ди расширились от удивления.

– Так вот что это. Гарри Дэй в свое время собрал коллекцию из ста пятидесяти трех полосок человеческой кожи, и с тех пор это любимое число его дочери? Как думаете, откуда она об этом узнала? Может, вычитала в какой-нибудь газетной статье?

– Я все проверила, о Гарри не так уж много писали, и тем более ни в одной из статей, которые я прочла, не было такой детальной информации. Я даже в «Гугле» искала «Гарри Дэй сто пятьдесят три», и ничего.

– Может, ваша сестра каким-то образом получила доступ к полицейским отчетам?

– Сомневаюсь. Хотя мы можем узнать у тюремного библиотекаря, к какой литературе она проявляет наибольший интерес.

Ди-Ди поджала губы, чувствуя, что запуталась окончательно, и в конце концов просто пожала плечами.

– Под конец разговора, – сказала она, – Шана сообщила нам число, связанное с ее отцом. Но и что с того, верно? Она знает, сколько полосок кожи было в коллекции у Гарри. Теперь и мы это знаем. Уверена, здесь не о чем беспокоиться.

Аделин не отвечала. Прошла минута, другая. Молчание затянулось настолько, что у Ди-Ди появилось плохое предчувствие, а Мелвин отозвался жгучей болью в плече.

– Убийца с розой, – начала Аделин, а Уоррен надеялась, что она не будет продолжать, – тоже срезает полосками кожу со своих жертв. А судмедэксперты знают, сколько именно этих полосок?

Ди-Ди лишь молча закрыла глаза.

– Конечно, это только догадка, но если цифры вдруг совпадут…

– Ваша сестра буквально подтвердила, что между ней и Убийцей с розой есть связь. Это только лишний раз доказывает ее причастность к убийствам.

– Полагаю, после разговора со мной вы захотите связаться с судмедэкспертами.

– Ну, я бы не была столь в этом уверена.

– Детектив, Шана ничего не делает просто так. Вопрос не в том, какую выгоду от этих отношений получает ее подельник. Вопрос в том, какую выгоду от них получает Шана. Чего она вообще хочет? И я уверяю вас, найти ответ на этот вопрос будет непросто. Если бы сестра была просто маньяком-убийцей, было бы куда проще. Но это не так. Она умна, у нее есть план, ее слишком… трудно понять. Она провела за решеткой уже тридцать лет, и если это такой стратегический ход, чтобы мы выпустили ее из тюрьмы хотя бы ненадолго в обмен на сотрудничество, как она предложила сегодня утром…

– То?

– Обратно она не вернется, Ди-Ди. Я знаю свою сестру. Она считает, что совершила всего одну ошибку, когда была ребенком…

– Какую? Убила другого ребенка?

– Нет. Попалась на его убийстве. В тюрьме жизнь Шаны кончена. А на свободе… Что бы ей ни было нужно, чего бы она ни искала, нельзя ей дать возможность это найти. Иначе она победит, а мы проиграем.

– Вы сейчас говорите как психотерапевт или как ее младшая сестра?

– У вас есть братья или сестры, детектив?

– Нет, я была единственным ребенком в семье.

– Вот и я большую часть жизни была единственным ребенком. Поэтому я рассуждаю с профессиональной точки зрения. Так вы позвоните в отдел судмедэкспертизы?

– Позвоню. А до тех пор не будем торопиться с выводами. Мы абсолютно точно ни при каких обстоятельствах не позволим Шане пудрить нам мозги.

Ди-Ди практически почувствовала, как появилась эта усталая улыбка на лице Аделин.

– Дайте мне знать, когда что-нибудь прояснится. Я же пока пройдусь по магазинам. Немного шопинга – самое то для снятия стресса.

И доктор повесила трубку. Ди-Ди набрала номер отдела медэкспертизы. Ей пришлось ждать десять минут, пока Бен возьмет трубку. Тот совсем недавно закончил анализ кожи, срезанной с первой жертвы. Он насчитал сто пятьдесят три полоски.

– Вообще мне кажется, что срезано было сто шестьдесят полосок, – оживленно продолжил он. – Семь из них убийца забрал с собой на память. Хотя доказательств этому у меня, конечно, нет. Просто сто шестьдесят – хорошее круглое число, да и очевидно, что определенное количество фрагментов отсутствует.

Ди-Ди поблагодарила Бена и попрощалась. «Это все не важно, – подумала она. – Не важно, сколько всего полосок кожи срезал Убийца с розой: сто шестьдесят, сто пятьдесят пять или сто шестьдесят одну. Важно было то количество полосок, которое он оставлял для следователей. Сто пятьдесят три».

Эдакая дань уважения Гарри Дэю, прямо как и предсказала его дочь.

– Я абсолютно точно ни при каких обстоятельствах не позволю Шане пудрить мне мозги, – пробормотала она и затем добавила: – Вот дерьмо!

Глава 22

Как бы вы отреагировали, проснувшись посреди ночи и увидев убийцу, стоящего прямо напротив вашей кровати? Буквально через долю секунды вы бы испуганно моргнули, пытаясь отогнать видение и надеясь, что это всего лишь сон. Но вот вами постепенно овладевает страх. Силуэт убийцы уже у изножья кровати. Нет… не может быть.

Вы закричали? Или чувство ужаса сжало ваше горло и грудную клетку так же быстро и легко, как это вскоре сделают его руки? Ваше подсознание продолжает отрицать его присутствие. Ничего не должно случиться. По крайней мере, не со мной и не здесь. Я не тот человек, кто ему нужен. Моя жизнь совсем не такая. Я не могу так умереть.

И – блеск идеально отточенного лезвия сквозь темноту…

В голове у меня все перемешалось. Едва соображая, что делаю, я пробиралась сквозь толпу людей по ярко освещенному залу торгового центра. Стараясь ни на кого не смотреть, я шла по своим делам, крепко сжимая под мышкой сумочку.

В бутике Энн Тейлор я примеряла новую блузку кремового цвета с коричневыми брюками, время от времени посматривая на бейджик продавца-консультанта, улыбчивой молодой девушки. На ее бледной руке не было кольца, что сразу навело меня на мысль о сильной, уверенной и независимой женщине. У нее были каштановые волосы, как у меня, и такая же живая улыбка.

Мне стало интересно, подходит ли эта женщина в качестве жертвы для Убийцы с розой. Просто я, например, никогда не задумывалась о цвете волос или о физиологии, а вот Тед Банди всегда отдавал предпочтение блондинкам. Что насчет дружка моей сестры?

Я вышла из бутика и направилась в женскую уборную. К счастью, в ней никого не было, так что я без помех вошла в дальнюю кабинку и закрыла за собой дверь. Оставалось только вылить раствор формальдегида в унитаз. И смыть.

Затем я подошла к раковине и хорошенько прополоскала бутылку. В этот момент вошла молодая мамочка с тремя большими сумками в руках и двумя маленькими детьми. Она подарила мне усталую улыбку и скрылась в кабинке вместе со своими отпрысками.

Я сделала вид, что набираю воду в бутылку, а затем положила ее рядом с наполненной битым стеклом сумкой. Или рядом с сумкой с человеческой кожей.

После торгового центра я отправилась в супермаркет, где планировала хотя бы частично избавиться от элементов своей бывшей коллекции.

Было шесть часов вечера, солнце уже почти зашло. В час пик магазин был полон людей, которые после работы по пути домой торопливо делали покупки. Женский туалет был тоже полон народу. Мне пришлось стоять в очереди, чтобы попасть в кабинку, отчего я чувствовала себя весьма неуютно. Наконец я вошла внутрь и начала шарить в сумке. Спустя несколько секунд я поняла, что люди снаружи могут заметить, что мои ноги смотрят не в ту сторону. Вряд ли я могла сидеть в таком положении.

Быстро взяв себя в руки, я села и поставила дамскую сумку себе на колени. Дождавшись шума воды из соседней кабинки, я расстегнула молнию. Прошла целая минута, прежде чем половина содержимого сумки отправилась в унитаз. Распухшие полоски человеческой кожи свернулись и превратились в однородную массу. Они напоминали мертвую золотую рыбку, которую вот-вот отправят в канализацию.

Я думала, меня сейчас стошнит. Довольно интересное чувство, совершенно незнакомое… Когда я вырезала кожу у мужчин, мне становилось намного лучше, снились хорошие сны, а от уничтожения коллекции стало дурно.

Еще один признак генетической мутации? Приемный отец все делал неправильно. Вместо того чтобы изучать мою склонность к насилию, он пытался выяснить, почему я не чувствую боли.

Я нажала кнопку слива. Вода ушла и тут же набралась заново.

Три полоски кожи всплыли на поверхность.

Я едва не вскрикнула, но вовремя взяла себя в руки, закусив нижнюю губу.

Руки тряслись, дыхание участилось. Я смыла еще раз. Главное, контролировать себя. Не паниковать. Ничего страшного не случилось…

На второй раз все прошло гладко. Вода поднялась уже без остатков человеческой кожи.

Я повернулась лицом к выходу, глубоко вздохнула, открыла дверь кабинки и прошла к раковине.

Ни одна из ожидающих своей очереди женщин на меня даже не взглянула. По крайней мере, мне так показалось.

Я дважды вымыла руки. Потому что… сама не знаю, почему.

Мне стало интересно, уже не в первый раз, как мог отец этим заниматься.

Неужели он ничего не чувствовал, подвергая своих жертв пыткам, избавляясь от тел? Или, наоборот, только благодаря этим моментам и оживали его чувства? Жизненная энергия в сочетании с адреналином – вот что толкало Гарри на преступления. И, разумеется, потребность заставлять других страдать. Из-за неверно спаянных схем сексуального поведения Гарри подпитывался болью, а не удовольствием. Самое худшее стало для него наилучшим.

Меня все чаще посещает мысль о том, что если бы отец был до сих пор жив, он бы заявил, что ни в чем не виноват. Он таким родился. Такова его сущность, которую он благополучно передал своей старшей дочери Шане, не забыв, впрочем, и про меня.

Вот только я не хотела быть дочерью Гарри Дэя. И не хотела быть сестрой Шаны Дэй.

Я снова вспомнила о своей матери. Женщина-призрак, которая даже на бумаге не существовала, но при этом, по словам Шаны, именно она убила нашего отца.

Папочка любил меня, а она все портила.

Мы с Ди-Ди Уоррен выяснили, что в любых взаимоотношениях может быть лишь один альфа. В моей семье решения принимал отец. Если, допустим, мать и дала отцу таблетку аспирина перед тем как перерезать ему вены, то только потому, что он попросил ее об этом. Он командовал, а она повиновалась.

Шана была настроена против матери, потому что чувствовала ее покорность отцу. Она знала, что мама – слабая женщина, и ни во что ее не ставила. Сестра больше похожа на отца, альфу-охотника, живущего по своим собственным правилам. Полагаю, Шана завидует ему в том, что он предпочел умереть, нежели сидеть в тюрьме.

Если бы мы с Шаной до сих пор жили под одной крышей, как самые настоящие сестры, и если бы отряд полицейских пришел за ней, как тридцать лет назад это случилось с отцом, она бы тоже залезла в ванну и молча протянула мне бритву?

А я?

Возможно, я бы взяла бритву. И, наклонившись к сестре, аккуратно вырезала полоску кожи, прежде чем сделать ноги.

Сестра ошибается. Я не похожа на мать. В некоторой степени я похожа на обоих родителей. Покорный хищник, который причиняет боль и одновременно испытывает угрызения совести.

Мы можем быть одновременно хорошими и плохими. Сильными и слабыми. Можем совершать героические поступки и творить зло.

Меня снова передернуло, и в моем воображении всплыли картины, видеть которые я не хотела. Я не могла избавиться от чувства страха, вызванного ими. Зачем Шана сообщила цифру, связавшую нашего давно умершего отца с новым убийцей?

Спустя столько лет сестра продолжает причинять мне боль.

Я отправилась в следующий магазин, где мне предстояло продолжить избавляться от улик. Остатки человеческой кожи смыты в унитаз. На этот раз хватило одной попытки. Очевидно, здесь просто лучше напор.

Пакет, где чуть ранее лежала кожа, я разорвала на мелкие части и выбросила их в мусорное ведро, под груду бумажных полотенец.

В очередной раз вымыла руки. Кожа скукожилась и потрескалась от такого тщательного мытья. Но чувствовать этого я, конечно же, не могла. Просто заметила на своих костяшках красноту воспаления. Мысленно напомнила себе, что нужно поставить дома новый фильтр для воды. Еще необходимо осмотреть руки под увеличительным стеклом. В спешке я могла себя поранить, а даже маленькие порезы со временем начнут гноиться.

В конце концов, как бы я отреагировала, проснувшись среди ночи и увидев убийцу, стоящего прямо напротив моей кровати? Ведь он не может причинить мне боль. Вызвать удивление – да. Шок, ярость. Даже чувство стыда. Но не боль.

Никогда никакой боли.

«Отец точно об этом знал», – подумала я. Держу пари, он резал меня бритвой, когда я была крошкой, вряд ли он внял мольбам матери. Уверена, однажды вечером он взял меня за руку и провел бритвой по пухлому кулачку.

Но я никак не отреагировала. Я осталась на том же месте, вытянув вперед маленькие ручки, по которым текла кровь, а я смотрела на отца со всей детской серьезностью, словно позволяя ему дальше издеваться надо мной.

Наверняка это его напугало. Я посеяла страх в сердце хищника. Он усадил меня в автокресло и запер в шкафу, будучи не в силах выносить этот всеведущий взгляд.

Я не была похожа на мать. Я не была похожа на отца. Я не была похожа на сестру.

Я была совестью этой семьи.

Неудивительно, что меня запирали в шкафу.

Совсем одну.

Восемь часов вечера. Температура воздуха упала еще ниже, и когда я шла к машине с двумя пакетами продуктов, несмотря на шерстяное пальто, меня передернуло от холода. Хотелось поехать домой, но следовало избавиться от остатков стекла. Куда можно выбросить разбитые пузырьки, не привлекая внимания?

В голову пришла отличная мысль. Переработка отходов. Ну конечно же. Утилизация стекла.

Я загрузила сумки в машину, а затем вернулась в супермаркет, а именно к пункту приема стеклотары. Разумеется, там стоял специальный контейнер. Я огляделась, дожидаясь, пока народ рассосется.

Быстро открыла сумочку, достала сумку, открыла ее и вывалила содержимое. Раз, два, три – готово.

Миссия выполнена. Я еще раз прошла через автоматические двери и в последний момент заметила у себя над головой камеры видеонаблюдения, направленные прямо на мусорный контейнер.

Иди, иди, иди! Меня словно молнией ударило, я не могла ступить и шагу. Ну же, вперед!

Я вышла на улицу, в вечернюю темноту. Почти добежав до машины, прыгнула в салон и рванула с парковки. Только через четыре квартала я перевела дух и заставила себя сосредоточиться на дороге.

Супермаркеты оборудованы камерами видеонаблюдения для предотвращения воровства. Но я ничего не крала, а это значит, что бояться нечего. Я просто выбросила осколки стекла в мусорный контейнер, так что я действительно не сделала ничего плохого.

«Поезжай домой», – скомандовала я себе. День выдался долгий и утомительный: сначала я разговаривала с сестрой, потом ломала голову над тем, что же означает число 153, а теперь еще терзала себя опасениями, что меня все-таки могли заметить.

Но время на нашей стороне. Убийца объявился всего два дня назад. Учитывая, что между первым и вторым убийствами прошло шесть недель, у полиции есть как минимум месяц, чтобы найти преступника, прежде чем он снова нападет на кого-нибудь. Достаточно времени, чтобы придумать способ остановить Шану и ее дружка.

Достаточно времени, чтобы привести мысли в порядок.

Девять вечера. Наконец-то я зашла в квартиру и бросила на пол сумки с покупками.

Я сразу же прошла в спальню, включила ночник и сбросила всю одежду.

Войдя в гардеробную, легла на пол, обвила колени руками и стала смотреть на слабый огонек света, проникающий сквозь дверную щель.

Наконец я позволила волне безотчетного страха полностью меня захлестнуть.

Как бы вы отреагировали? Что бы вы сделали? Если бы, проснувшись среди ночи, увидели убийцу, стоящего прямо напротив вашей кровати?

– Папа, – прошептала я.

И в эту секунду в спальне зазвонил телефон.

Глава 23

Чарли Сгарци выглядел подавленным. Резко очерченные скулы, упрямый подбородок, гордый разворот плеч – куда все подевалось. Чарли, а точнее, его бледное подобие, сидел на диване в комнате своей матери и молча смотрел на Ди-Ди и Фила налившимися кровью глазами.

– Вы не понимаете, – сказал он безжизненным голосом. – Она никогда не открывала дверь, не посмотрев в глазок. И уж тем более ни за что не пустила бы в дом незнакомца, даже средь бела дня. Когда, по-вашему, был убит мой кузен?

Уоррен кивнула. Она вспомнила, как Сгарци говорил, что его мать живет фактически затворницей.

Тем не менее в промежуток с двух до четырех часов дня, по предварительной оценке судмедэкспертов, Убийца с розой проник в дом Дженет Сгарци. Он усыпил пожилую, умирающую от рака женщину при помощи снотворного средства, оттащил в спальню и там довел свое дело до конца.

Чарли обнаружил ее труп где-то в начале восьмого, когда пришел домой, чтобы накормить мать ужином. Отыскав оставшуюся после последней встречи визитку Фила, Сгарци набрал нужный номер. Фил, в свою очередь, вызвал Алекса, чтобы тот помог с анализом места преступления, и Ди-Ди в качестве «независимого консультанта».

Они как раз ехали к родителям Алекса, чтобы забрать Джека. Но вместо этого, объяснив им по телефону ситуацию, они развернулись и направились на новое место преступления. Это был крошечный захламленный дом в Южном Бостоне, полный старых воспоминаний и свежей крови.

– Мы предполагаем, что убийца представляется сотрудником охранной службы, отдела по борьбе с вредителями или что-то в этом роде, – сказал Фил. – Ваша мама открыла бы дверь, например, курьеру?

– Почему об этом не писали в газетах? – взорвался Сгарци.

– Потому что у нас нет свидетелей, которые бы могли подтвердить нашу теорию, – мягко ответил Фил. – В данный момент это единственное предположение, которое худо-бедно объясняет, как ему удается проникать в дома своих жертв. Вы говорите, что ваша мать была очень предусмотрительной…

– Да!

– Случалось, что она спала днем?

– Бывало, да. Черт, понимаете, она уже на грани. В последнее время ее состояние все хуже, и доктора ничего не могут с этим поделать… То есть не могли поделать. О господи. Слушайте, дайте мне минутку.

В крошечной гостиной едва ли можно было уединиться, поэтому Сгарци просто отошел к камину и уставился на облицовку.

Этот дом напоминал Ди-Ди квартиру самого Сгарци. Такой же маленький, но ухоженный. Нигде не видно следов пыли, а ковры тщательно вычищены. Ди-Ди стало интересно, это Дженет по-прежнму поддерживала дом в чистоте или Сгарци взял на себя еще одну обязанность? Учитывая стремительно ухудшавшееся самочувствие женщины, скорее всего второе. А ведь помимо этого Сгарци заботился о ее питании. Например, сегодня он принес ей суп из ее любимого ресторана, что находится неподалеку от дома, – по словам Чарли, твердую пищу ей было уже трудно глотать.

Ди-Ди не могла себе представить, каково это – войти в дом, окликнуть мать и не получить ответа. А затем, уже начав волноваться, пройти в ее спальню и обнаружить, что твои самые сокровенные страхи просто ничто по сравнению с тем, что ты сейчас видишь.

Ладони Сгарци сжались в кулаки. Уоррен решила, что сейчас он ударит по кирпичной кладке камина или пробьет старую гипсокартонную стену. С заметным усилием репортер взял себя в руки. Содрогнувшись в последний раз, он повернулся и уставился на них измученным взглядом.

– Это сделала Шана Дэй, – заявил он, воздев палец вверх.

– Послушай, Чарли… – начал Фил.

– Не надо никаких «послушай, Чарли». Я подобрался к ней вплотную, и она об этом знает. Я-то полагал, что просто копаюсь в чужом грязном белье, когда начал наводить о ней справки. Вот только я слишком много узнал, и Шане это не понравилось. К вашему сведению, у нее есть сообщник за пределами тюрьмы. И теперь она использует его. Завела себе эдакую марионетку-убийцу, которая выполняет за нее всю грязную работу, пока сама она просто сидит в своей камере и дергает за ниточки. Идеальное алиби, а? Шана просто не могла убить мою мать, она ведь в тюрьме! Но тем не менее она сделала это. Она убила мою мать, чтобы отомстить мне, а теперь сидит там и надрывается со смеху, потому что знает: ей ничего за это не будет. Вот чему ее научили тридцать лет за решеткой – как довести свои мерзкие преступления до совершенства.

– Ваша мама открыла бы дверь курьеру? – повторил Фил свой вопрос.

– Не знаю. Может быть.

– Дом охраняется? – спросила Ди-Ди.

– Да, здесь установлена сигнализация.

– Камеры?

– Нет. Просто на дверях и окнах установлена сигнализация.

– Что за компания?

Сгарци сказал название фирмы, и Фил его записал.

– Мама не говорила вам, может, она видела кого-то нового в районе? Нового жильца, например?

– Нет.

– У нее не было чувства, что за ней следят? – спросил Фил.

– Мама не выходила из дома, шторы на окнах были задернуты. Каким местом кто-то мог за ней следить?

«Справедливо», – подумала детектив Уоррен.

– Ее навещали медсестра или врач? – спросила она.

– Да. Сестра Элиот приходила сюда два раза в неделю. Маме требовалась квалифицированная помощь. К сожалению, это все, что мы могли себе позволить.

– Сестра Элиот? Молодая, старая?

– Пожилая женщина. Довольно милая. Маме она нравилась.

– К вам приходила только она?

– В основном. Но если сестра Элиот прийти не могла, из клиники отправляли кого-то другого, разумеется, заранее нас уведомив. Однако сестра Элиот работает по вторникам и пятницам, так что до завтрашнего дня никто не должен был здесь появиться. Может, соседи кого-то видели? – предположил Сгарци. – Ну, например, какой-нибудь парень стоял перед ее крыльцом, на виду у всей улицы…

– Мы сейчас как раз опрашиваем соседей, – заверил его Фил.

– Значит, вам ничего не известно! – обвиняющим тоном заметил Сгарци. – Если бы ваши что-то узнали, вам бы сразу об этом сообщили, сукин ты сын!

Он резко отвернулся от них и снова уставился в камин.

– Вы сказали, что принесли ужин для мамы, – сказала Ди-Ди. – А как насчет обеда?

– На обед она пьет специальную смесь. «Эншор» она называется, или что-то в этом роде.

Уоррен пристально на него посмотрела:

– А как насчет полдника? Просто мы обнаружили в раковине две тарелки и две чашки.

– Что?

Сгарци снова круто развернулся и уставился на полицейских, вытаращив глаза. Прежде чем они смогли его остановить, он пронесся мимо них на кухню.

– Только ничего не трогайте! – громыхнул голос Фила у него за спиной.

Рука репортера застыла на полпути к металлической раковине.

– Это улики, – немедленно пояснила Ди-Ди.

Сгарци убрал руку.

– У нее был гость, – сказал он.

Его голос звучал как-то странно, почти смущенно.

– Что вы имеете в виду?

– Уже несколько недель мама почти ничего не ела. Побочный эффект от лекарств, а может, боль, кто знает. Я приношу ей ужин, утром у нее легкий завтрак, а на обед она выпивает тот питательный коктейль. Но две тарелки, две чашки, причем из ее любимого сервиза… Она доставала их только по особому случаю. Например, когда у нас были гости.

– Чарли, – тихо позвала Ди-Ди, – можно ли предположить, что ваша мама знала того, кто приходил к ней сегодня днем? Быть может, поэтому она его и впустила?

– Не знаю, – ответил Сгарци, от его былой уверенности в голосе не осталось и следа.

– Если бы к ней пришли гости, чем бы она их угощала? – спросил Фил.

– «Ньютонс инжирное». Это такое печенье к чаю, вы не в курсе? – Сгарци открыл буфет и вытащил желтую целлофановую упаковку.

Она была разорвана, а внутри недоставало двух печений.

– Черт возьми… – прошептал репортер.

– Нам нужен список друзей и знакомых вашей матери, – начал Фил.

– Об этом не может быть и речи. Мать умирала от рака. Люди приходили в ее дом не ради печенья, они приносили ей поесть. Это был явно незнакомец. Некто, кого вы только узнаете и пытаетесь предстать перед ним с лучшей стороны. – Сгарци хмуро уставился на желтую упаковку, словно надеясь, что печенье ему все расскажет. – Это мог быть друг ее друга, – пробормотал он. – Например, он мог притвориться моим старым знакомым. Или же этот тип заявил, что был знаком с Донни, – внезапно заключил он. – Намекнул, что ему кое-что известно о моем кузене. – Он посмотрел на полицейских. – Тогда бы мама точно открыла ему дверь, пригласила внутрь и напоила чаем из своего любимого сервиза. Уж для друга Донни она бы расстаралась. Говорю вам, мою маму убила Шана Дэй. А все потому, что вы, гребаные идиоты, не остановили ее раньше!

Ди-Ди ничего не ответила. Отсутствие улик, указывающих на правдивость его теории, правосудие, презумпция невиновности – все это ничуть не интересовало Чарли Сгарци. Ничто из этого списка не сможет дать ему то, чего он действительно хочет, – вернуть его мать.

Фил проводил репортера обратно в гостиную, а затем попросил техников снять отпечатки пальцев с тарелок и остальных кухонных приборов. Сгарци по настоянию Фила как раз начал составлять список друзей и соседей своей матери, когда на пороге гостиной появился Алекс.

Таким Уоррен его еще не видела. Он был не просто мрачен, но и чем-то глубоко обеспокоен. Муж сделал знак следовать за ним.

Ни одного предупреждающего слова. Ни одного ободряющего хлопка по плечу.

Ди-Ди поняла, что все очень плохо, еще до того, как вошла в комнату, где Убийца с розой проводил свой ритуал.

* * *

Спальня оказалась крошечной. Очевидно, изначально это был рабочий кабинет в причудливом доме колониального стиля. А после того как состояние Дженет ухудшилось до такой степени, что она не могла самостоятельно подняться по лестнице на второй этаж, его переделали.

Односпальная больничная кровать с металлическими поручнями занимала большую часть помещения. Она находилась у дальней стены и блокировала дверь, которая, по-видимому, некогда служила черным ходом. Рядом с кроватью Ди-Ди увидела старую тумбочку из дуба, на которой стояли кувшин с водой, многочисленные пузырьки с оранжевыми таблетками и, конечно, бутылка шампанского и красная роза.

Оттягивая ужасный момент, Уоррен задержала взгляд на последних двух предметах.

– Нет наручников, – пробормотала она.

– Нет, – подтвердил Алекс, он стоял рядом с женой, загораживая кровать. В этой тесной каморке им приходилось стоять настолько близко друг к другу, что буквально шаг в сторону – и они столкнутся носами. – В этот раз все немного по-другому, – продолжил он. – И жертва, и почерк. Хотя, скорее всего, различия в почерке именно с жертвой и связаны.

– Можно поподробнее?

– Шестидесятивосьмилетняя Дженет Сгарци жила в этом доме одна, постепенно угасая от рака. Она одинока, и это делает ее похожей на других жертв, но возраст и состояние здоровья… Наш маньяк переключился с относительно молодых девушек на больную старушку.

– Он напал на нее среди бела дня, – добавила Ди-Ди. – Очень рискованно.

– Да уж. Пэт стал куда смелее. С другой стороны, жертва бы точно не открыла дверь после наступления темноты. Вообще она жила одна, но, учитывая ее состояние, Чарли наверняка часто оставался здесь до утра. Таким образом, ночное нападение в этих условиях означало бы огромный риск.

– Убийца с розой сначала наблюдал за ней. Ему ведь как-то нужно было учесть все факторы и составить план.

– Как мы, в общем-то, и полагали, – сказал Алекс. – Пэт заранее все продумывает и планирует. Поэтому мы и не смогли его или ее поймать, несмотря на то что уже в четвертый раз он с легкостью и не вызывая подозрений проник в чужой дом.

– В четвертый?

– Кристин Райан, Регина Барнс, Дженет Сгарци и мы. Кстати, к нам он тоже пробрался днем.

Ди-Ди выпрямилась:

– Он репетировал! Бьюсь об заклад, этот сукин сын репетировал. Издевался над нами, да, но в то же время репетировал! К тому моменту Пэт уже выбрал себе жертву, Дженет Сгарци, которую задумал убить днем. Поэтому он сначала решил потренироваться на нас. Твою-то мать!

Алекс положил руку ей на плечо. Не для того, чтобы утешить, а чтобы успокоить.

– Ди-Ди, – строго сказал он.

Она мгновенно смолкла.

– Вернемся к анализу места преступления.

– Хорошо.

– Пэт все планирует заранее. В нашем случае он должен был напасть на свою жертву днем. Учитывая ее возраст и состояние здоровья, Пэт, вероятно, и не сомневался, что справится с ней, даже если она будет бодрствовать. Однако в качестве подстраховки все-таки захватил с собой какое-то снотворное, без вкуса, цвета и запаха. Бен обнаружил в мусорном ведре ампулу, вероятно, от рогипнола. Скорее всего, Пэт все же сначала усыпил Дженет.

– В раковине нашли две тарелки и две чашки из любимого сервиза Дженет, – отрапортовала Ди-Ди. – Словно у них было дружеское чаепитие. С инжирным печеньем.

Алекс поморщился.

– Скорее всего, Дженет Сгарци ничего не почувствовала, – тихо сказал он. – Может, ты так не думаешь, но, по моему мнению, то, что делала с ней болезнь… Ее смерть была легкой. По крайней мере, менее болезненной, чем смерть от рака. И все же…

Он отступил в сторону, открывая взору детектива больничную койку с металлическими поручнями. Ди-Ди резко втянула ртом воздух.

«Она была уже мертва, когда он это сделал, – напомнила себе Ди-Ди. – Мертва, мертва, мертва…» Но Алекс был прав, легче от этого не стало.

Как и в первых двух случаях, Убийца с розой содрал кожу с живота и верхней части бедер. Однако, в отличие от предыдущих жертв, молодых и относительно здоровых женщин, Дженет Сгарци умирала от страшной болезни. От нее в буквальном смысле слова остались кожа да кости, поэтому, когда убийца снял кожу…

Ди-Ди зажала ладонью рот. Она ничего не могла с собой поделать. Похоже, эта картина не скоро выйдет у нее из головы.

– В этот раз он действовал не так уверенно, как в предыдущие, – заметил Алекс.

– С чего ты взял?

– Посмотри, вот здесь, на верхней части бедер и на ребрах… Кожа порезана неровно. Казалось бы, это его третий опыт, угрызения совести остались в прошлом и Пэт должен более искусно и аккуратно выполнять свою, так сказать, работу. Однако эта жертва почему-то вызвала у него внутреннюю борьбу.

– Может, из-за возраста? – предположила Ди-Ди. – На старушек нападать сложнее?

– Также отсутствуют отделанные мехом наручники, – продолжил Алекс. – А это атрибут мест преступления с, пожалуй, наиболее очевидным сексуальным подтекстом. Даже если мы представим, что наш маньяк – мужчина, убивающий тех, кто его когда-то отверг, или женщина, одержимая идеей собрать коллекцию человеческой кожи, то…

– То зачем он убил старушку? Ты прав. Она не его типаж. А мы вообще уверены, что это дело рук Убийцы с розой? Вдруг просто кто-то не очень удачно скопировал его почерк?

– Нет, это он, – твердо сказал Алекс.

– Но как же отсутствие наручников, неровные следы от ножа…

– Дженет Сгарци – его третья жертва, – перебил жену Алекс. – Сто пятьдесят три, Ди-Ди. Вот что я делал все это время. Считал количество срезанных полос кожи. Надеюсь, мне больше никогда в жизни не придется заниматься ничем подобным, но, как бы там ни было, я насчитал ровно сто пятьдесят три полоски.

Ди-Ди не торопилась с ответом. Она сглотнуть-то не могла, не то что заговорить. Да, теперь понятно, отчего Алекс выглядел таким… мрачным. Из всех мест преступления, какие ему только приходилось изучать, это было самым…

– Прости, – сказала она наконец.

– Убийца с розой расправился с Дженет Сгарци, – уверенно продолжил Алекс, – хотя она и не относится к типажу предпочитаемых им жертв. Значит, у него были какие-то другие мотивы.

– Чарли Сгарци уверен, что это дело рук Шаны Дэй, – сказала Ди-Ди. – Якобы она приказала Убийце с розой напасть на его мать за то, что Чарли под нее копает. Или просто чтобы напугать его, хотя если так, то она ошиблась. Потому что теперь, похоже, Чарли намерен отомстить.

– Или она хотела показать, что все о нем знает, – предположил Алекс.

– Что ты имеешь в виду?

– Шана Дэй уже почти тридцать лет сидит в одиночной камере, верно?

– Да.

– И ты полагаешь, что она посредством кодов и шифров вошла в контакт с серийным маньяком, который волшебным образом появился в Бостоне и стал копировать убийства другого, давно мертвого, психопата.

– Ну да.

– Но все же почему тогда это стало происходить именно сейчас? Что послужило поводом? Тридцать лет со дня смерти Донни Джонсона? Я в этом очень сильно сомневаюсь.

Ди-Ди бросила на мужа полный негодования взгляд.

– Мы это уже обсуждали. И в прошлый раз ты весьма однозначно выразил сомнение в моих умственных способностях.

– Я ничуть не сомневаюсь в твоих умственных способностях. Я всего лишь предлагаю свою теорию. Дженет Сгарци была не только тетей Донни Джонсона, она мать Чарли, репортера, который всего несколько месяцев назад начал выискивать подробности смерти своего двоюродного брата.

– Думаешь… – Ди-Ди нахмурилась.

– Тридцатилетняя годовщина со дня смерти мальчишки – странный предлог для череды преступлений. А вот расследование давно закрытого дела… Что, если у Шаны действительно есть друг, с которым она знакома еще с детства? И что, если этот друг совершил или знает что-то такое, о чем даже спустя столько лет никто не должен знать?

– Получается, истинные мотивы Убийцы с розой состоят не в том, чтобы напомнить обществу о давно мертвом Гарри Дэе, – пробормотала Ди-Ди. – Нет, это только прикрытие. Ведь дело об убийстве не имеет срока давности, а это значит, Пэту есть что терять.

– Мы знаем только одно слабое место убийцы, – мрачно подытожил Алекс. – Шана Дэй.

Глава 24

МакКиннон позвонила в начале седьмого утра. Я еще не успела уснуть, поэтому быстро ответила. Суперинтендант сообщила, что сестра хочет со мной поговорить.

– Конечно, – пробормотала я. – Буду примерно в восемь.

Я выбралась из глубин гардеробной, где провела всю ночь после телефонного разговора с Уоррен, сообщившей мне о последнем нападении Убийцы с розой. Даже простояв несколько долгих минут под струей горячего душа, я едва ощущала себя человеком.

Что надеть для этой очередной битвы разумов? Я остановилась на пурпурном кардигане. Выбор казался очевидным. Такое ощущение, что на протяжении многих лет мы с сестрой вместе кружились в танце. Шаг вперед, шаг назад, разворот. Только теперь мелодия изменилась. Музыка играет все громче, подходит к кульминации, и в итоге только одна из нас устоит на ногах.

Следуя на юг, к Массачусетскому исправительному центру, я подумывала, не позвать ли с собой Ди-Ди или Фила, но не сделала этого. Я и так знаю, что сказать Шане, знаю, что делать. По части своей сестры я была настоящим экспертом. Ответственность за Шану лежала только на мне.

Я вошла в безлюдный вестибюль, показала охраннику пропуск и убрала сумочку в ближайший свободный шкафчик. В последнее время мне так часто приходилось бывать здесь, что все это я выполнила на автомате. Преступление совершила моя сестра, но почему я чувствую себя так, словно это я провела тридцать лет за решеткой?

Ким МакКиннон уже ждала меня. Мы вместе прошли мимо охраны по длинному коридору. Невысокие каблуки моей спутницы бодро стучали по полу.

– Сегодня без полиции? – спросила она.

– Для них слишком рано. Как там Шана?

– По-старому, по-старому. Тот репортер, Чарли Сгарци… В газетах пишут, что прошлой ночью убили его мать. Якобы это сделал Убийца с розой.

– Да, я слышала.

– Вы полагаете, Шана с этим как-то связана, не так ли? – Кимберли остановилась, резко повернулась ко мне и скрестила на груди руки. Безупречно пошитый черный костюм, собранные в тугой пучок волосы, четко выраженные скулы, жесткий взгляд – все это ей очень шло. – Вчера я созвала всех охранников, чтобы узнать, есть ли хоть намек на то, что Шана общается с кем-то внутри или за пределами лечебницы. Они в один голос утверждают, что это невозможно. По крайней мере, ничего такого не заподозрили.

– Ну, если кто-то ей и оказывает услуги, он вряд ли в этом признается. – Я старалась говорить как можно спокойнее. – Как вы сами вчера заметили, за определенную плату охранники помогают заключенным обмениваться сообщениями.

– Вряд ли есть такая цена, за которую кто-то согласится помогать вашей сестре. Она убила двоих из наших, а здесь такое не прощают.

– Вы уверены? Эти убийства произошли уже давно. В то время многие из ваших сотрудников здесь еще не работали. Если уж на то пошло, даже вы здесь еще не работали.

МакКиннон сурово на меня посмотрела:

– К чему вы клоните, Аделин?

– У Шаны, кроме меня, нет других посетителей и, судя по вашим словам, она совершенно точно не может связаться ни с кем, кто находится за пределами этого здания. Само собой, это навело меня на мысль о том, что ей все это и не нужно. Потому что ее новый друг находится где-то здесь. Кто-то из заключенных, охранников, членов руководства.

Ким помедлила с ответом. Когда она наконец заговорила, голос ее звучал отрывисто:

– Вы подозреваете меня? Я попадаю под определение одного из членов руководства, верно? В свою очередь, и я могу подозревать вас. Шана знает вас уже очень давно, и вы довольно часто здесь бываете. Мы уже настолько к вам привыкли, что иногда даже не замечаем вашего присутствия.

– Почему тогда вы позволили Шане увидеться со мной? – спросила я. – До нашей с ней официальной встречи еще далеко. И все-таки она попросила, и вы разрешили.

Кимберли нахмурилась. Она снова выглядела обеспокоенной.

– Я хочу понять, что происходит, – твердо заявила она. – Вчера… Шана убедила меня. Я не знаю, как, но она каким-то образом связана с этими убийствами. Остается вопрос: действительно ли Шана является своего рода преступным организатором, который руководит убийствами прямо из своей камеры? Или она просто издевается над нами, ведя свою жуткую игру, в которой я подозреваю вас, вы подозреваете меня, а полиция Бостона, по-видимому, подозревает нас обеих? Я хочу понять, что происходит, Аделин. Как начальник этой тюрьмы, черт, да просто как человек, который больше не может спокойно спать по ночам, я хочу знать, что творится в моем учреждении. Очень надеюсь, что детективы скоро здесь снова появятся и все выяснят, но все-таки я делаю ставку на вас, вне всяких сомнений. Если кто и добьется от Шаны правды, то это будете вы.

Мы двинулась дальше по коридору, но не в ту комнату, где обычно проходили наши с сестрой встречи, а в зал для допросов, которым в прошлый раз пользовались детективы. Видимо, суперинтендант планирует подслушать наш разговор. Способ докопаться до истины? Или убедиться в том, что Шана не расскажет лишнего?

А я? Что я чувствовала, думала и чего хотела от всего этого?

МакКиннон была права. Мы все запутались. Бросаемся на собственные тени, подозреваем всех и каждого, всего боимся.

Я вспомнила слова Сгарци, которые он мне сказал буквально на днях. Я не чувствую боли, так чего мне бояться?

Затем я вспомнила, как избавлялась вчера от своей коллекции. Как смывала в унитаз комок человеческой кожи и как несколько полосок всплыли обратно, словно издеваясь надо мной.

И я впервые осознала, что мне в жизни не было так страшно.

Шана уже ждала в комнате, стянутые руки на краю стола. Как только я вошла, она тут же оценивающе на меня посмотрела. Пронзительный взгляд ее темных глаз остановился на пурпурном кардигане. Мне стало слегка не по себе.

Сестра выглядела совсем не так, как я того ожидала.

Она казалась еще более изможденной и бледной, чем вчера. Под глазами залегли темные круги. Плечи напряженно приподняты, словно она еще не до конца отошла ото сна.

Я представляла себе Шану злорадствующей, довольной своей новообретенной властью, которая позволяла ей вызывать меня и сотрудников полиции по щелчку пальцев. Ее предсказание сбылось: она позвала, и вот я здесь, в ожидании, пока мне продиктуют условия.

Однако реальность не соответствовала ожиданиям. Если бы я не знала свою сестру, то сказала бы, что она выглядела глубоко подавленной. Ее взгляд соскользнул с моего кардигана к единственному окошку, через которое она все равно не могла ничего видеть.

– Кто там? – резко спросила Шана.

– Суперинтендант МакКиннон, – помявшись, ответила я.

– А где же детектив Фил?

– Так ты хотела поговорить с ним?

– Нет, с тобой.

Я кивнула и, выдвинув один из стульев, села за стол.

– Полагаю, ты уже слышала, что вчера днем Убийца с розой убил еще одну женщину?

Шана ничего не ответила.

– Он срезал сто пятьдесят три полоски с ее пораженного раком тела. Должно быть, ему пришлось нелегко. Химиотерапия настолько истончает кожу, что она становится прозрачной, как луковая шелуха. Поэтому срезать ее гораздо сложнее.

Шана снова промолчала.

– Как ты это делаешь? – спросила я.

Она отвела от меня взгляд, теперь он был устремлен в одну точку где-то поверх моей головы, а ее губы слились в тонкую линию.

– Сто пятьдесят три, – напомнила я. – Ровно столько полосок кожи было в коллекции нашего отца сорок лет назад. Именно столько полос кожи оставляет после себя на месте преступления Убийца с розой. Это доказательство того, что ты действительно обмениваешься посланиями с маньяком? Скармливаешь ему информацию о нашем отце? Ну и каково это, Шана, убивать на расстоянии? Ощущения те же или все не так, как ты себе это представляла? Все-таки ты сидишь здесь, а твою работу делает марионетка. Орудует ножом, вдыхает аромат крови…

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь, – наконец произнесла она.

– Серьезно? Кстати, я сегодня специально надела кофту твоего любимого цвета.

На челюсти Шаны выступил желвак. Она посмотрела на меня, и я увидела, сколько гнева в ее глазах. Однако сестра не проронила ни слова.

Я откинулась на спинку стула, руки положила на колени и принялась внимательно изучать едва знакомую мне женщину, которая, однако, была моей сестрой.

Сегодня на ней по-прежнему оранжевый тюремный комбинезон, цвет которого практически сливается с цветом ее лица. Волосы по-прежнему жидкие и немытые. Хотя, может, это все, что ей удалось с ними сделать, учитывая слабый напор в тюремных душевых.

Сурового вида женщина с жилистым, как у нашего отца, телосложением. Держу пари, она регулярно тренируется в своей камере. Отжимания, приседания, выпады – в общем, те упражнения, которые можно выполнять в камере размером три на четыре метра, чтобы держать себя в форме. Все это отчетливо читалось в жестких чертах ее лица со впалыми щеками. За все эти годы Шана не позволила себе обмякнуть или разжиреть на тюремных полуфабрикатах.

Столько лет спустя она продолжала ждать…

И вот этот день наступил.

– Нет, – сказала я.

– Что – нет?

– Нет – это мой ответ на твою просьбу, в чем бы она ни заключалась. Нет – на любые предложения, сделки, переговоры или обмен информацией. Если ты действительно контактируешь с убийцей и обладаешь информацией, которая поможет его поймать, обратись в полицию. Так обычно поступают. Мы помогаем друг другу, поэтому и зовемся людьми.

Шана посмотрела на меня. По ее взгляду было трудно понять, о чем она думает.

– Ты приехала сюда не для того, чтобы сказать мне «нет», – равнодушно бросила она. – «Нет» можно было сказать по телефону, необязательно ехать сюда. А ведь ты, как никто другой, ценишь свое время, Аделин.

– Я пришла, потому что у меня есть к тебе вопрос.

– Значит, ты будешь устраивать переговоры?

– Нет. Я просто задам вопрос. Отвечать или нет – дело твое. Когда папочка впервые тебя поранил?

– Я не помню. – Подобные фразы уже вылетали у нее на автомате.

Поэтому я ей больше не верила.

– А когда он впервые поранил меня?

На сей раз она ухмыльнулась:

– Тебя он не трогал. Ты же была совсем маленькой.

– Ложь.

Шана нахмурилась, медленно моргнула.

– Он поранил меня. Я это знаю. Но я даже не заплакала, верно? Не отдернула руку, не вскрикнула. Я просто смотрела на него. Я пристально смотрела ему в глаза, и это до чертиков его испугало, не так ли? Вот почему меня запирали в шкафу. Не для того, чтобы защитить. Не потому, что наша мама меня любила, и не потому, что я была совсем крошкой. Он запирал меня в этом гребаном шкафу, потому что не хотел, чтобы я снова так на него посмотрела.

– Так вот в чем дело? – протянула сестра. – Вот из-за чего ты злишься? Бедняжку запирали в шкафу? Расслабься, у меня, знаешь ли, побольше причин для злости.

Она закатала рукава, чтобы показать мне свою коллекцию шрамов, которые отец и сама Шана наносили на протяжении многих лет. Огромные рубцы и тонкие следы, извивающиеся розовые линии и едва заметные белые полосы. Я уже видела их прежде. Ничего нового.

– Я знаю, как тебе больно, Шана, – тихо сказала я. – Пусть я и не могу почувствовать всего этого, но я знаю. Такова моя судьба, я всегда была совестью нашей семьи. Вот чего так испугался наш папочка сорок лет назад. Он заглянул в мои глаза и увидел не ужас, смешанный с болью и страданием, к которым он так привык, он увидел себя. Просто самого себя. Неудивительно, что после этого он стал запирать меня в шкафу. Быть монстром несложно, но увидеть монстра в своем отражении…

– Я что, на приеме у психиатра? Ты целый час несешь подобную чушь и дерешь за это деньги? Нормальные люди называют это хренью собачьей, если ты вдруг не в курсе.

– Прощай, Шана.

Несколько минут висела тишина, а когда смысл моих слов окончательно уложился в ее голове, Шана снова заговорила:

– Уже уходишь? Серьезно? Ты приехала сюда… из самого центра Бостона… чтобы, типа… бросить меня?

– Я любила тебя, Шана. Правда. Когда я после стольких лет получила твое письмо… Я словно все это время сидела в шкафу, а ты наконец меня из него выпустила. Моя сестра… семья, которой у меня никогда не было.

Губы Шаны вытянулись в нитку. Она беспокойно постукивала пальцами по столешнице.

– Я сказала себе, что справлюсь с этими ежемесячными беседами. Я убедила себя в том, что смогу поладить с убийцей. Но главным образом я просто хотела видеть тебя. Я хотела хотя бы на час в месяц обретать сестру. Ведь остались только мы с тобой. Только ты и я.

Шана продолжала барабанить пальцами по столу.

– Но на самом деле мы ничуть не близки, ведь так? Суть в том, что ты страдаешь от диссоциального расстройства личности. Я для тебя не существую, так же как суперинтендант МакКиннон, местные охранники или другие заключенные. Ты никогда не сможешь любить меня, заботиться обо мне. Ты не можешь испытывать этих чувств, подобно тому как я не могу испытывать боли. У нас обеих есть свои особенности, мне давно уже пора с этим смириться. Прощай, Шана.

Я отодвинула свой стул и встала.

Когда сестра наконец заговорила, голос ее звучал так низко, что скорее напоминал рычание, чем человеческую речь:

– Ты чертова идиотка!

Я уже подошла к двери.

– Он попросил меня заботиться о тебе! Вот что папочка сказал в тот день. Полицейские сирены уже завывали на всю улицу. Тогда папочка разделся и забрался в ванную, сжимая в руке этот гребаный аспирин. Он улыбался. Представляешь, лыбился, передавая бритву матери. Я испугалась, Аделин. Мне ведь было всего четыре. Мама плакала, за дверью кричали какие-то люди, а отец все улыбался, улыбался и улыбался. Даже я понимала, что ничего хорошего эта его улыбка не сулит.

«Позаботься о малышке, – сказал он мне, забравшись в ванну. – Что бы ни случилось, помни: ты ее старшая сестра и обязана ее защищать. Поверь мне, Шана, жизнь без семьи не имеет абсолютно никакого смысла». А затем он протянул руки к матери, и она той самой бритвой вскрыла ему вены…

Люди, которые кричали снаружи, взломали входную дверь. До этого они стучали, звонили в звонок, просили открыть, но папочка был слишком занят своей смертью, а мамочка – его убийством, я же просто не знала, что делать. Я не знала, что делать, Аделин. Я была всего лишь маленьким напуганным ребенком, в то время как все взрослые слетели с катушек, как и весь окружающий мир.

Потом я услышала, как ты плачешь, хотя раньше из тебя и слезинки было не выдавить. Ты сидела в шкафу, и из твоих больших темных глаз градом лились слезы. Ты права, Аделин. Отец с матерью боялись тебя. Но только не я. Я открыла шкаф, взяла тебя на руки и крепко к себе прижала. Ты перестала плакать, а затем посмотрела на меня и улыбнулась. И тут распахнулась дверь, и в дом вбежали полицейские. «Закрой глаза, – прошептала я тебе на ухо. – Просто закрой глаза, не бойся. Я позабочусь о тебе. Мы же с тобой сестры, а жизнь без семьи не имеет абсолютно никакого смысла».

В тот день… я не хотела тебя ранить. Я всего лишь сделала то, чему меня научили, а они забрали тебя, и я осталась совсем одна. Ты даже не представляешь, Аделин, насколько мне было одиноко. Но я тебя не забыла. Я не забыла данное папочке обещание, поэтому и нашла тебя, чтобы за тобой присматривать. Ты моя младшая сестра, поэтому я должна тебя защищать. Я дала обещание, и что бы ты обо мне ни думала, я всегда была человеком слова.

Голос Шаны затих. Я все еще стояла у двери, но теперь мой взгляд был прикован к сестре. Лицо ее выражало эмоции, которых раньше я у нее не замечала. Она была не только серьезной, но и искренней.

– Ты в сговоре с убийцей, – тихо сказала я.

– Каким образом? Чтобы иметь контакт с внешним миром, мне бы понадобилась помощь кого-либо из местных. Но здесь меня терпеть не могут, и мы обе это знаем.

– Тебе многое известно. Скажем, цвет моей новой кофты.

– Я просто наблюдательная. Неудивительно после тридцати лет одиночества. Я увидела на твоей рубашке несколько ниток, они ярко выделялись на сером фоне. Логично, что до этого у тебя поверх была надета пурпурная кофта, которую тебе пришлось снять из-за дурацких правил. Я здорово… разозлилась. Это место даже тебя делает какой-то депрессивной.

– Сто пятьдесят три, – проговорила я.

Сестра вздохнула и опустила лицо вниз.

– Я все помню, – прошептала она. – Может, это и к худшему, но я все помню. Если бы я только могла так просто забыть… Я стала искать информацию о нашем папочке уже в довольно взрослом возрасте. Понимаешь, меня мучила жажда крови. Постоянно. Мне везде мерещилась кровь… ее запах, вкус… В голове роились страшные картины убийств… Только это были не обычные фантазии. Скорее, это были… воспоминания. Во всем виноват отец, Аделин, он меня разрушил изнутри. И дело тут не только в генах. Я его вылитая копия. Папочка умер, а его дух вселился в меня. Вот почему я решила узнать о нем побольше. Я отправилась в библиотеку и прочла каждую статью, где упоминалось его имя. В его коллекции было сто пятьдесят три полоски человеческой кожи, сохраненной в банках из-под джема. Согласись, неплохо для дела всей жизни.

– Но Убийца с розой…

– Явно копирует нашего папочку. И словно выполняет домашнее задание. Уж коли ты считаешь себя учеником мастера, надо отдать ему дань уважения.

– Ты говоришь, что не контактируешь с убийцей. Ты просто… думаешь как он? Ну или как она.

Шана улыбнулась:

– В это трудно поверить?

– Ты знала заранее, что Убийца с розой вчера кого-то убьет?

– Точной даты я не знала, но рано или поздно это должно было случиться. Как только ты осознаешь свои возможности… бороться с собой становится все труднее.

– Так убийца все-таки мужчина или женщина? Скажи мне, раз уж ты у нас такой эксперт.

Сестра пожала плечами:

– Понятия не имею, я об этом еще не думала. Убийцами обычно становятся мужчины. Не все женщины, знаешь ли, могут быть так же хороши, как я.

Я пристально посмотрела ей в глаза:

– Может, это и есть ты. Снова взялась за старое.

Но Шана покачала головой:

– Неа. Я тут ни при чем. Столько лет я уже гнию взаперти, за решеткой. Меня и не помнит никто…

– Чарли Сгарци…

– Заносчивый кусок дерьма. Каким был, таким и остался. Брось, Аделин, никому нет до меня дела. Но ты… Тебя убийца знает. Ты дочь его кумира, симпатичная успешная женщина. А невосприимчивость к боли придает тебе дополнительный шарм. Наверняка он уже все про тебя узнал. Возможно, даже наведался к тебе в офис и пронюхал, где ты живешь. Держу пари, что он уже побывал в твоей спальне и лапал подушку, на которой ты спишь. Убийца прикидывается курьером, сотрудником охранной фирмы – в общем, кем-то настолько неприметным, что за все эти недели и месяцы ни разу не вызвал ни у кого подозрений. Зато он знает тебя, Аделин. Он или она, не важно. Убийца с розой изучает тебя, наблюдает, он тобой буквально одержим. Неудивительно. Все-таки ты дочь Гарри Дэя, которая чудесным образом не чувствует боли. Ты для него – как валерьянка для кота. Конечно, он так просто не отступится.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Но и я тебя знаю, – продолжила сестра будничным тоном. – И я понимаю, что на самом деле невосприимчивость к боли сделала тебя уязвимой. Ты никогда не училась самообороне, не занималась спортом, ведь это было бы очень рискованно. Ты не знаешь, как обращаться с ножом, никогда не держала в руках пистолет и даже по лицу ударить нормально не сможешь. Ты не способна себя защитить, Аделин. Я знаю это, и убийца, уверена, тоже.

– Хватит. – Я хотела, чтобы это слово прозвучало властно и решительно. Не вышло.

– Убийца с розой придет за тобой. Ты его так и манишь. И прекратится это только после твоей смерти. Тогда он докажет свое превосходство, убив дочь своего кумира. Он обязательно убьет тебя, Аделин. Медленно. Ему или ей захочется проверить, действительно ли ты не чувствуешь боли. Предположу даже, что он будет снимать с тебя кожу живьем. Он захочет увидеть твою реакцию, захочет взглянуть тебе в глаза.

Я больше не могла смотреть на сестру. Я резко отвернулась и уставилась в пол. Ее слова напугали меня, как она и планировала. «Шана пытается манипулировать, – напомнила я себе и тут же задалась вопросом: – Какая ей польза от этого разговора?»

Сестра меж тем продолжала:

– Я сижу в своей камере, Аделин. День за днем. Я многое слышу, многое вижу, многое читаю в газетах. Какой-то папочкин фанат хочет отобрать у меня сестренку. Парень это или девка – какая, к черту, разница. Убийца с розой придет за тобой. Он убьет тебя. И тогда я останусь совсем одна. Конечно, тебя это мало волнует, так ведь? Ты пришла, чтобы попрощаться и доказать самой себе, что куда сильнее и умнее меня. Но я не брошу тебя, Аделин. С тех пор как я вытащила тебя из того шкафа, я держала слово, данное отцу. Я заботилась о тебе, защищала тебя. И я готова помочь тебе еще раз…

Голос Шаны надломился.

Я подняла взгляд и увидела, что ее лицо перекошено от горя. Что это, всплеск эмоций или невероятно убедительная актерская игра?

– Если бы… если бы мне удалось каким-то невероятным образом покинуть это здание хотя бы на двадцать четыре часа, Аделин, я бы достала этого убийцу. Я согласна на любые условия, я буду выполнять любые установленные тобой правила. Только дай мне возможность поймать его, дай мне шанс защитить мою сестренку. – Шана улыбнулась, и от ее оскала у меня по спине побежали мурашки. – Как сказал папочка, жизнь без семьи не имеет абсолютно никакого смысла. Ты моя семья, Аделин. Выпусти меня отсюда, и я убью ради тебя. Ты же знаешь, я справлюсь.

Глава 25

Ди-Ди очень удивилась, когда с утра раздался стук в парадную дверь. Она рефлекторно глянула на Фила и Нила, которые сидели напротив нее в гостиной. У обоих на коленях лежали блокноты, а посередине комнаты стояла исписанная черным маркером доска.

– Хочешь, я открою? – предложил Фил.

– Нет, я сама. – Ди-Ди убрала с плеча пакетик со льдом и медленно поднялась на ноги.

Алекс с утра пораньше уехал в Академию, где он вел занятия, а после планировал заехать к родителям и забрать Джека. Супругам еще никогда не приходилось расставаться с сыном так надолго, поэтому они оба по нему ужасно скучали.

С нарастающей тревогой Ди-Ди направилась к входной двери. Она заставила Алекса оставить ей десятимиллиметровый «глок». Полностью заряженный, управиться с ним одной рукой не составит большого труда. Возможно, это будет не очень эффективно, но, по крайней мере, она сможет с первого выстрела остановить противника. А дальше остается только жать на спусковой крючок до последнего патрона. Ее друг Бобби Додж, бывший снайпер, говорил: «Один выстрел – одно убийство». Но Ди-Ди было на это плевать, главное, самой устоять на ногах.

Она подошла к двери. Без оружия, все-таки в гостиной сидели двое опытных полицейских, но тем не менее пальцы ее правой руки нервно сжались в кулак. Уоррен осторожно приблизилась к дверному глазку и выглянула наружу.

На крыльце стояла доктор Аделин Глен.

«Какой сюрприз», – подумала Ди-Ди и открыла дверь.

– Простите за беспокойство, – с ходу начала Аделин, – просто я только что была у своей сестры и хотела бы с вами поговорить.

– Вы беседовали с сестрой без нас?

С порога было отлично видно гостиную дома и двух детективов. Аделин кивнула в их сторону, и Ди-Ди слегка покраснела.

– Мы профессиональные детективы, – сказала она в свою защиту. По ее мнению, они могли вести расследование без Аделин, но когда Аделин ездит к Шане Дэй без их ведома, это уже другое дело.

– А, так, значит, плечо уже не болит? Вас восстановили на службе?

– Черт с вами, – сдалась Уоррен. – Ладно, проходите. Да, как вы, вероятно, уже догадались, мы обсуждаем детали вчерашнего убийства, и нет, меня не восстановили на службе. Но, клянусь, Фил и Нил здесь не из-за этого. Просто у меня кофе получше, так ведь, ребята?

Детективы одновременно кивнули. Фил поднялся с дивана, пожал руку гостье и представил ей своего коллегу. Ди-Ди ничуть не удивилась, увидев, как странно Аделин посмотрела на Нила. Худой, долговязый, с копной рыжих волос, он выглядел лет на четырнадцать. Хотя это очень удобно при допросе подозреваемых. Они редко воспринимают всерьез зрелого детектива, не выглядящего на свой возраст – пока не становится слишком поздно, разумеется.

Затем взгляд доктора задержался на доске, разделенной на три колонки, по одной на каждую жертву. Аделин слегка побледнела, когда увидела прикрепленные к доске фотографии с мест преступлений.

– Итак, – заговорила Уоррен. – В чем дело, док?

– Это кофе? Я бы не отказалась от чашечки.

Фил налил ей кофе. Когда Ди-Ди пробовала это сделать, она промахнулась мимо чашки. Стрелять из пистолета одной рукой? Без проблем. Налить одной рукой кофе – это куда труднее.

– Вы попросили сестру о встрече или она вас? – спросила Ди-Ди.

Она села на один из стульев, которые Нил принес из кухни, и жестом предложила Аделин занять место на диване.

– Она попросила суперинтенданта МакКиннон срочно вызвать меня. Я предположила, что это часть игры: Шана услышала о последнем убийстве и решила поделиться дополнительной информацией в обмен на освобождение из тюрьмы.

– Вот уж сомнительно, – заметила Ди-Ди. – Разве вы ей вчера не сказали, что никто ее не выпустит?

– Видимо, надежда умирает последней. Однако суть не в этом. Наш разговор… принял весьма странный оборот.

– В смысле? – Ди-Ди подалась вперед, внимательно слушая.

Фил и Нил сделали то же самое.

– Шана говорит, что не имеет никакого отношения к Убийце с розой или к кому-либо еще. Сайты, посвященные серийным маньякам, толпы фанатов – все это ни для кого не секрет, но чтобы подобное провернуть, Шане нужен помощник, но, по ее словам, у нее нет друзей. Мы все это знаем.

Ди-Ди нахмурилась. Такого она совсем не ожидала.

– Ну, конечно. Что ей еще остается, кроме как все отрицать. А как она объяснила свою подозрительную осведомленность?

– Наблюдательностью.

– Это как?

– Тридцать лет в заключении. Ей было скучно, и развлечь себя можно было лишь одним – наблюдать за другими заключенными. Так что она не Дон Корлеоне, а Шерлок Холмс.

Фил скептически кашлянул.

– А как она узнала про наше магическое число? – с явным недоверием спросил он.

– Еще будучи подростком, Шана стала искать информацию об отце. По ее словам, она прочла в какой-то статье, что в его коллекции было сто пятьдесят три полоски человеческой кожи. Убийца с розой вполне мог прочитать те же статьи. Правда, я искала в «Гугле», но ничего такого не нашла, правда, сильно и не старалась. Шана говорит, что информации на отца полно, было бы желание ее найти. Кроме того, очевидно, что убийца подражает нашему отцу, поэтому специально оставляет на месте преступления ровно сто пятьдесят три полоски как дань уважения мастеру. Помимо прочего, сестра утверждает, что ничего об этом не знала, просто догадывалась. Это и неудивительно, учитывая, что она и сама мыслит как преступник.

– Здесь вы правы, – пробормотала Уоррен.

– Но самое главное, она сказала, что убийца наверняка придет и за мной. Все-таки я дочь Гарри Дэя, которая к тому же страдает от редкого генетического заболевания. Шана предположила, что преступник уже успел побывать в моем офисе и даже дома, притворившись каким-нибудь курьером…

– Что?! – воскликнула Ди-Ди.

– После разговора с сестрой я позвонила консьержу, чтобы узнать, не впускал ли он кого в мою квартиру в течение последних нескольких месяцев. Мистер Дэниелс сказал, что только газовщика. Судя по всему, примерно месяц назад пришел сотрудник газовой компании и сообщил, что получил жалобу о возможной утечке на моем этаже. Разумеется, его впустили в квартиру. Учитывая возможный риск, мистер Дэниелс не стал заходить с ним, а остался ждать на площадке… Как он говорит, газовщик пробыл внутри не слишком долго, но сколько именно, сказать не смог. Затем я сразу же позвонила в газовую компанию. Там мне ответили, что не получали никаких жалоб и никого из своих сотрудников в наш дом не отправляли.

– Но мистер Дэниелс ведь его видел? – немедленно спросил Фил. – Он сможет нам его описать? Какого пола наш подозреваемый?

Аделин замялась.

– О нет. – Фил уже видел ответ на ее лице.

– Оказалось, что… – начала она.

– О нет.

– При дальнейших расспросах стало ясно, что мистер Дэниелс не совсем уверен, кого именно он видел. На газовщике была шляпа, надвинутая низко на лоб, а к груди он прижимал огромный планшет с бумагами. На самом деле консьерж даже сомневается, что видел его лицо.

– Значит, газовщик вовсе и не газовщик, а «газовщица»? – немного озадаченно спросила Уоррен.

Аделин пожала плечами:

– Мистер Дэниелс все же думает, что это был мужчина. Я пыталась сильно на него не давить, чтобы не вызвать подозрений. В общем, наш маньяк среднего телосложения, среднего роста, так что трудно определить, мужчина это или женщина. Единственное, что его выдало, – грубый голос, поэтому мистер Дэниелс и решил, что это был мужчина. Не из-за внешности, а из-за голоса…

– Да уж… – хмыкнул Фил.

Аделин кивнула:

– Это точно. Грубый голос может быть и у мужчины, и у женщины, пытающейся прикинуться мужчиной.

– Значит, вы думаете, это и есть Убийца с розой, – сказала Ди-Ди.

– А вы нет? – смущенно переспросила Аделин.

– И теперь, – продолжила Ди-Ди, проигнорировав вопрос, – после того как ваша сестра предсказала шаги Убийцы с розой, вы думаете, что она использует свои суперспособности во имя добра, а не зла?

– Мне приходила в голову такая мысль. Шана моя сестра, а мы всегда думаем только лучшее о нашей семье. Так что да, я…

– Или она все подстроила, – перебила ее Ди-Ди. – Согласитесь, у нас есть все основания полагать, что ваша сестра состоит в сговоре с убийцей. Она приказала ему пробраться в вашу квартиру, сказала ему, что делать. А затем решила слить вам информацию в тот момент, когда это с наибольшей выгодой сыграет ей на руку. Скажем, когда вы начали в ней сомневаться. Идеальный способ вернуть ваше расположение.

Аделин моргнула и какое-то время молчала, а затем вновь заговорила тихим голосом:

– Может быть, вы правы. Когда дело касается моей сестры, я хочу быть объективна на все сто процентов, но это трудно. Вот почему я и пришла к вам – чтобы поделиться информацией. Может, вы мне скажете, чему верить.

– Он прикинулся газовщиком, что соответствует почерку Убийцы с розой, – заговорил Фил. – Мы уже знаем, что преступник выдает себя за сотрудника различных служб. Например, он прикинулся представителем охранной фирмы, чтобы проникнуть в дом Ди-Ди…

Аделин уставилась на детектива Уоррен.

– Он оставил мне очень трогательную записку, – объяснила та. – «Желаю скорейшего выздоровления».

– Суть в том, – продолжил Фил, – что Ди-Ди скорее всего права: ваша сестра знает все подробности, потому что она как-то связана с убийцей. Даже несмотря на отсутствие связи с внешним миром.

– Вы уже выяснили, как она контактирует с убийцей? – спросила Аделин. – Секретный код, письма, записки?

Ди-Ди покачала головой:

– Ваша сестра умна, вы сами не раз это повторяли. А вообще, нам было слегка не до этого. Мы занимались расследованием еще одного убийства. Вы знаете, кто жертва на этот раз?

– Мать Чарли Сгарци.

– Точно. И она, к вашему сведению, кардинально отличается от других жертв. Первые две были молодые одинокие женщины, а Дженет Сгарци была пожилой вдовой, которая и без того уже умирала от рака. Серийные убийцы редко переключаются на другой типаж. Это ведь часть их фантазии. Поменяй жертву, и вся суть твоих преступлений изменится. Но наш маньяк – исключение, особенно если учесть, что третье убийство он совершил вскоре после второго. Может быть, это нападение было вызвано вовсе не голодом внутреннего зверя, а жестоким холодным расчетом. Дженет Сгарци должна была умереть. По словам Чарли, к этому причастна ваша сестра.

– Шана бы не стала убивать женщину, они ей в этом плане неинтересны.

– Да, но это отличный способ добраться до Чарли. Отомстить репортеру, который задает кучу неприятных вопросов о вашей сестре, да еще и обвиняет ее в том, что она продолжает заниматься преступной деятельностью даже за решеткой.

Аделин поставила чашку с кофе на столик. Тяжело вздохнула.

– Докажите, – только и сказала она.

– Что ж, над этим мы как раз и работали. По крайней мере, пока вы нас не прервали.

– Зачем ваша сестра хотела поговорить с вами? – спросил Фил. – Если не просить освобождения, то зачем еще?

– Она все еще надеется, что ее хотя бы ненадолго выпустят из тюрьмы и поселят в моей квартире…

– Ага! – воскликнула Ди-Ди.

– Однако это не взамен на помощь в поимке преступника, а для того, чтобы меня защитить. Иными словами, чтобы убить его. Шана утверждает, что запросто с этим справится.

В гостиной снова повисло молчание.

– Что это значит? – нервно спросил Нил.

– Я расспросила суперинтенданта МакКиннон об инцидентах с участием моей сестры на территории учреждения. Шана убила троих. В первые годы заключения она убила свою сокамерницу, которая якобы первая на нее бросилась. Так что это была самозащита. Затем примерно десять лет все было тихо, пока Шана не напала на одного из охранников. Она убила его, причем… с особой жестокостью. Несколько недель спустя она добралась еще до одного охранника и официально заработала себе пожизненное заключение в одиночной камере. МакКиннон не очень-то хотела распространяться о подробностях убийств, но стоило мне оказать на нее давление… На момент смерти оба охранника находились под следствием за «общение» с женщинами-заключенными. Разумеется, любая сексуальная связь между охранниками и заключенными запрещена, поэтому первого надзирателя судили бы по всей строгости за изнасилование двух заключенных в том блоке, где сидела Шана. Есть предположение, что Шану он тоже хотел изнасиловать, но она стала сопротивляться. Очень энергично сопротивляться.

– Она прикончила парня, который собирался ее изнасиловать? – уточнила Ди-Ди.

– Вполне возможно. Шана не захотела об этом говорить. В конце концов, после смерти охранника расследование прекратилось, дело закрыли. Наверняка здесь подсуетилось руководство, чтобы не привлекать лишнего внимания к учреждению. Затем Шана убила еще одного охранника, тем самым окончательно решив свою судьбу, даже несмотря на то, что он тоже проявлял «физическую агрессию» по отношению к своим подопечным.

– Подождите, – вмешался Нил. – Получается, теперь ваша сестра утверждает, что эти люди сами вынудили их убить? Старый добрый прием, я имею в виду обвинение жертвы.

Аделин кивнула. «По крайней мере, она сохраняет ясность видения, – подумала Ди-Ди. – Старается быть объективной».

– А что насчет Донни Джонсона? – снова заговорил Нил. – Двенадцатилетний замкнутый ботаник. Вряд ли он мог ей угрожать. Посмотрите старые полицейские фотографии, да она же гораздо крупнее его и более крепкого сложения.

– По этому поводу ничего не могу сказать, – призналась Аделин. – Шана о нем не разговаривает. Тридцать лет прошло, а эта тема для нее до сих пор под запретом.

– Донни – исключение, – пробормотала Ди-Ди. Она вдруг резко поставила свою чашку на столик, поднялась со стула и подошла к доске. – Давайте ради интереса сравним: Убийца с розой и три его жертвы – и Шана Дэй с ее четырьмя. Ведь мы уже знаем, что у Убийцы с розой есть исключение – Дженет Сгарци. У Шаны это Донни Джонсон. В обычной ситуации это не так важно, но каковы шансы, что исключения среди жертв двух разных преступников будут членами одной семьи? Племянник и тетя. И не говорите мне, что они не связаны…

– С Чарли Сгарци, – нахмурилась Аделин, явно не понимая, что к чему.

Ди-Ди торжествующе хлопнула в ладоши:

– Который делает что?

– Задает вопросы об убийстве своего двоюродного брата, – ответил Фил.

– А это означает? – продолжила Ди-Ди.

– Что мне нужно будет перерыть старые файлы из архивов, – откликнулся Нил.

– Бинго! Приз в студию! Вот наша зацепка. Возможно, убийства и начали происходить только сейчас, но что бы их ни спровоцировало, оно берет свое начало в событиях тридцатилетней давности. Донни Джонсон, Шана Дэй и, держу пари, Убийца с розой – все они пересеклись в тот день. Нам нужны имена соседей, свидетелей – в общем, всех, кто мог иметь хотя бы косвенное отношение к делу. Пройдемся по этому списку и найдем нашего маньяка.

– Или, – поднявшись с дивана, сказала Аделин, – мы можем просто подождать, и убийца скоро сам нас найдет. По словам Шаны, он или она обязательно придет за мной. И найдет меня, где бы я ни была.

– Вы беспокоитесь за свою безопасность? – спросила Уоррен. – Мы можем выделить вам охрану.

– А вы сможете стрелять одной рукой?

– Конечно. Это часть нашей боевой подготовки. А что насчет вас?

– Я нет. Моя генетическая невосприимчивость к боли, забыли? Из-за нее любая физическая нагрузка может привести к непоправимым результатам. Я не могу учиться самообороне, стрелять и даже бегать. Можете выделить мне охрану, но я, как бы странно это ни звучало, предпочла бы пожить это время с сестрой. Для полиции убийство – это всего лишь преступление, Шана же возводит его в разряд науки.

Ди-Ди возвела глаза к потолку:

– Вы правда хотите, чтобы мы выпустили вашу сестру на свободу? Вы же понимаете, что она, вероятно, собирается сделать нечто большее, чем украсть вашу любимую одежду?

Аделин направилась к выходу. На полпути она обернулась:

– Я бы все-таки не стала вот так сразу категорично отказываться от предложения сестры только потому, что она очень агрессивна и чересчур склонна к жестокости. Вы не можете отрицать, она станет последним, что убийца увидит в своей жизни.

– Если, конечно, – тихо добавил Фил, – это не то, чего он добивается все это время.

Глава 26

Кто я? Довольный квартиросъемщик, доброжелательный новый сосед.

Как я выгляжу? Образованный человек приятной наружности. Я могу попросить немного соли, но никогда не стану рассматривать твою кожу и представлять, как она будет плавать в стеклянной баночке.

Мотивация: я просто рад нашей встрече.

Цель: повысить ставки, усилить напряжение, закрутить гайки.

Личная выгода: все хорошее рано или поздно заканчивается.

* * *

Новый доброжелательный сосед постарался на славу. Одежда, приобретенная несколько дней назад в комиссионном магазине «Гудвилл», была сплошь дизайнерской, люксовых брендов. Индивидуально, дорого, но неброско. Маскировка, как и прочее, предназначена для создания образа, в то время как настоящие сведения остаются за кадром. Как выглядел человек? Достаточно приятно. Что подразумевается под этим словом? Трудно сказать. Просто приятно.

Одежда была подобрана правильно. Следующее, что нужно изменить, – осанку и походку. Времени на то, чтобы попрактиковаться перед зеркалом, ушло больше, чем было запланировано. Походка должна быть неуклюжей, но в то же время спокойной и уверенной. Спина ровная, руки расслаблены. Притворяться было гораздо тяжелее, чем могло показаться со стороны: нужно контролировать приток адреналина, не сутулиться и самое главное – не выдавать волнение.

И все-таки практика ведет к совершенству.

Одежда подобрана правильно. Язык тела – идеален.

Однако, стоя перед большим зеркалом и репетируя движения, новый дружелюбный сосед не был… счастлив.

Ее убийство потребовало немалого труда.

Несомненно, риск был с самого начала. Первых двух жертв, выбранных случайным образом в одной из местных кофеен, было убить достаточно легко. Убийца получал информацию о жертвах под видом обычного, ничем не примечательного человека. Хоть эту роль пришлось отрабатывать довольно долгое время, зато потом не возникло никаких подозрений. Этот ничем не примечательный человек очень тщательно выискивал двух милых молодых женщин. Жертва должна была казаться произвольной, это и являлось ключевым фактором. Они не должны были быть знакомы как друг с другом, так и с убийцей. Конечно, работы было проделано много. Предстояло наметить жертв, затем собрать информацию: есть ли у них мужья, дети, не сдают ли они в аренду одну из своих комнат. На все это ушло немало времени и сил.

Убийство – задачка не для слабонервных.

Но результат не заставил себя ждать.

Две жертвы выбраны и убиты.

Самое сложное на первом этапе – это превратиться из обычного разносчика пиццы в опытного киллера. Даже прозвище появилось – Убийца с розой, что само по себе наводит на мысль об успешном человеке.

Кто бы мог подумать, что из всех примеренных образов образ убийцы превзойдет все прочие?

Кто я? Твой ночной кошмар.

Как я выгляжу? Так же, как и ты.

Мотивация: признание, дурная слава, успех. К черту Гарри Дэя. К черту Шану Дэй. Я буду лучшим.

Хотя вчерашнее убийство сюда не вписывается.

Вчерашнее дельце…

При одной только мысли об этом сразу становилось не по себе. Решительность нового доброжелательного соседа куда-то исчезла, и он начал беспокойно ходить взад-вперед по комнате.

То, что произошло вчера, было неизбежно. Логически все понятно. С рациональной точки зрения он действовал в соответствии со своим планом: незаметно добавил опиум в чай жертвы, так что оставалось только дождаться, когда начнут тяжелеть ее веки, а слова сольются в бессмысленное бормотание. Когда она начала терять сознание, он приступил к делу. Продемонстрировав поразительную быстроту реакции, поймал жертву во время падения и мгновение спустя держал в руках почти невесомое тело…

Ее глаза внезапно открылись. Она смотрела на собственного убийцу. Точнее, будто заглядывала в его душу, чувствуя свою смерть и полностью принимая этот факт.

В ее ясных глазах читалось ужасное сожаление.

Затем наркотик начал действовать, отбирая последние силы у изнуренного тела. Жертва потеряла сознание. Самая сложная часть была окончена. Что теперь? Перенести ее обратно в спальню, снять одежду, взять в руки скальпель. А потом…

Убийца с розой задумался. Наконец-то он один на один со своей жертвой, самая сложная часть миссии выполнена, но тут великий и ужасный убийца захотел уйти из этого дома. И бежать без оглядки. Жертва была мертва, разве этого не достаточно?

Разумеется, нет. Вполне возможно, лечащий врач подумает, что ее погубил рак, но это не факт. Если проведут токсикологическую экспертизу, то обнаруженный опиум спутает все карты.

Лучше сделать все, как было запланировано. Жертва номер три. Пожилая женщина. Конечно, не тот типаж, но все же жертва номер три. Убийца с розой докажет раз и навсегда, каким он может быть жестоким. Что за монстр напал на умирающую от рака женщину? Даже Гарри Дэй не был так беспощаден.

И да, убийство – задачка не для слабонервных.

Кто я? Не знаю. И никогда не знал. Да и может ли кто-либо это знать?

Как я выгляжу? Притворяюсь обычным человеком. Ведь даже дети знают, что очень важно быть таким, как все, а если ты хоть немного отличаешься – постарайся как можно скорее это исправить.

Мотивация: чувствовать то же самое, что и остальные. Что, впрочем, недостижимо.

Цель работы: раз я не могу быть как все, то я буду лучше всех. Я доведу до совершенства все свои умения. Я буду тобой. И собой. Смертью. Спасением. Я буду всем. И тогда наконец у меня будет все, чего я хочу.

Личная выгода: долгожданная свобода.

Новый доброжелательный сосед отвернулся от зеркала. Приготовления были достаточно долгими. Больше нет времени думать. Пора действовать.

Новый доброжелательный сосед зашел в гардеробную и, стоя на коленях, начал приподнимать три незакрепленные половицы. Через минуту показалась коробка из-под обуви.

Он открыл ее и посмотрел на содержимое. Он уже знал, что будет дальше. Он почувствовал прилив сил и решительности.

Цель: узнать, что на самом деле представляет специалист по боли, который сам боли не чувствует.

Личная выгода: победитель получит все.

Глава 27

Кристи Уилли выглядела именно так, как Ди-Ди себе ее и представляла. Это немного угнетало. На каком-то этапе своей карьеры Ди-Ди пообещала себе, что как только ее работа превратится в набор шаблонов, она тут же сдаст свой полицейский значок. И тем не менее она была здесь, в летнем кафе в центре Бостона, в ожидании встречи с условно-досрочно освобожденной Уилли и ответственным за нее инспектором. И да, она выглядела так, как и следовало ожидать: длинные осветленные волосы, сутулые плечи и бегающие голубые глаза.

Инспектор позвонила Филу в самый разгар их мозгового штурма в доме Ди-Ди. В ответ на просьбу Фила переговорить с одной из бывших заключенных, которая была знакома с Шаной, инспектор предложила кандидатуру Кристи Уилли. Та вышла на свободу год назад после двадцатилетнего пребывания в Массачусетском исправительном учреждении за различного рода преступления, включая причастность к убийству. Бывшая заключенная согласилась ответить на вопросы детективов при одном условии: при беседе должна присутствовать Аделин.

Не сестра Шаны. И даже не доктор Глен. Аделин.

Эта просьба подстегнула любопытство Ди-Ди и, к счастью, любопытство Аделин тоже. И вот они, Фил, Ди-Ди и доктор Глен, сидели за двумя приставленными друг к другу столиками в летнем кафе напротив инспектора и ее подопечной. Перед Кристи стояла тарелка, источавшая запах жареных креветок. От этого у Ди-Ди разыгрался аппетит.

Пока что Аделин вела себя очень осмотрительно. Она не проронила ни слова, позволяя Уоррен и Филу вести разговор.

Да, Кристи Уилли и Шана Дэй сидели в одном блоке, и некоторое время – даже в одной камере, ну, после инцидента с охранником.

Послужной список Кристи включал около полудюжины обвинений. Торговля наркотиками, вооруженные ограбления, насилие и помощь бойфренду в убийстве конкурента-наркоторговца… Учитывая ее излишне резкие движения и нервный взгляд, Ди-Ди не поручилась бы, что Кристи отказалась от своих старых привычек, все-таки тюрьма – самое удобное место, чтобы толкать и покупать наркотики. С другой стороны, Кристи согласилась на встречу с полицейскими по собственной воле, да и наверняка прохождение теста на наличие наркотических веществ в крови является обязательным критерием при вынесении решения об условно-досрочном освобождении заключенных…

Кто знает. Может, она и правда больше не употребляет. Может быть, просто за столько лет особенности поведения прочно укореняются.

Все может быть.

– Да, я знала Шану Дэй, – заговорил нервный информатор.

На Кристи была надета, совсем не по сезону, легкая майка, которая обнажала ее тощие, как жерди, руки. Кэндис, ответственный инспектор, принесла огромный пакет картошки фри, видимо, чтобы задобрить подопечную, однако та к ней и не притронулась.

Ди-Ди, несмотря на свою глубокую и непреодолимую любовь к фастфуду, ограничилась бутылкой минеральной воды. Фил тоже. Аделин же, пробормотав, что по утрам обычно не завтракает, заказала себе фруктовый смузи. Кристи до сих пор не обращала никакого внимания на доктора, за что Ди-Ди была ей очень благодарна. По сути, Аделин здесь вообще не должно было быть. Впрочем, как и самой Ди-Ди.

– Они придумали игру, – продолжила Кристи, взгляд ее был устремлен в одну точку на поверхности стола. – Она называлась «Шлюшьи гонки». Фрэнки, Ричи и Говард играли в нее каждый раз, когда дежурили в одну смену. Они выбирали трех девушек, ставили нас перед собой на колени и расстегивали ширинки. Та из нас, которая первой ублажала своего охранника, получала приз. Иногда это был пузырек лосьона, иногда несколько лишних минут в душе… Всякая такая фигня.

Инспектор чуть наклонилась к Кристи и погладила ее по руке. Ди-Ди раньше не приходилось работать с Кэндис, но у нее создалось впечатление, что инспектор действительно заботится о своих подопечных.

– Значит, их было трое? – спросил Фил.

– Вначале, – пробормотала Кристи. Она все еще старалась не смотреть на присутствующих. – Они редко работали вместе, к тому же Фрэнки имел зверский… аппетит. Поэтому иногда он действовал в одиночку. Называл это «не отходя от кассы». Он просто заходит к тебе в камеру и расстегивает ширинку. Ты сосешь, пока он не кончит, а потом он застегивает штаны и возвращается к своим обязанностям. Будто ничего и не было. Будто… ты ничто.

– Скольких заключенных он изнасиловал? – спросил Фил.

– Не знаю. Троих или четверых, включая меня.

– Вы подавали на него жалобы?

Кристи подняла глаза. Даже спустя столько лет у нее был запуганный вид.

– Как? И кому? Они же охранники. Кому мы могли пожаловаться, черт возьми?

Фил ничего не сказал. Главным образом потому, что на подобного рода вопросы не существует ответов.

– Что же произошло? – продолжил он.

– Говард был самым нормальным из них, – вздохнула Кристи. – Иногда он меня даже благодарил, дарил подарки, шоколадки там разные. Скорее всего, у него не было девушки. Он казался таким… одиноким. Но Фрэнки и Ричи… Чем больше они получали, тем больше хотели. Там ведь везде понатыканы камеры, поэтому они прикрывали друг друга по очереди. Один выключал запись или что-то в этом роде, не знаю, а второй в это время заходил в клетку. Там, естественно, наблюдение не ведется, так что дело в шляпе. Он мог оставаться внутри сколько угодно и делать что угодно… Чтобы выйти из камеры, они проделывали то же самое: один подавал второму сигнал, и тот отключал наблюдение. Они считали себя чертовски умными, постоянно кичились этим.

– И как долго все продолжалось? – спросил Фил.

– Фиг знает. Несколько месяцев. Или лет. Гребаную вечность, короче.

– Шану Дэй они тоже насиловали? – вмешалась Уоррен.

Кристи посмотрела на нее с усмешкой:

– С чего бы они стали ее насиловать? Я хочу сказать, она же отрезала ухо маленькому мальчику. Кто после такого захочет ее трахать?

Ди-Ди расценила это как отрицательный ответ.

– Она всегда держалась особняком, но это не самое странное. То, что произошло потом, удивило меня куда больше.

Ди-Ди, Фил и Аделин наклонились вперед, внимательно вслушиваясь в каждое слово.

– Дежурство Фрэнки, слава богу, наконец закончилось, и мы могли расслабиться. Ублюдок свалил, и все вздохнули с облегчением. Но не тут-то было. Вскоре он снова появился, уже переодетый в гражданское. Сказал, что ему в голову пришла отличная идея. Типа раз он теперь не на службе, то может остаться здесь хоть на всю ночь. Ухмыляясь, он посмотрел на каждую из нас по очереди, а мы едва осознавали, что вот-вот произойдет. В ту ночь дежурил Ричи. А это значит, ему нужно было только ненадолго остановить запись, пока Фрэнки не войдет в клетку, и да, теперь мы становились его секс-рабынями. На всю ночь. Адская удача.

– Он выбрал меня, – сказала Кристи, неотрывно глядя на пакет с картошкой фри. – Он выбрал меня.

Никто не проронил ни слова.

– Поначалу я кричала. Будто это могло хоть как-то помочь. Понимаете, я была в блоке, полном осужденных убийц и воров, с одним дежурным, которому на все плевать. В какой-то момент я услышала, как другие девушки подняли шум. Молотили по решеткам чем попало: обувью, книгами, зубными щетками. Тюремный бунт. Но камеры звук не записывают, так что Фрэнки мог не париться. Он творил все, что хотел. Снова, и снова, и снова. Должно быть, перед тем как прийти, принял дозу виагры, чертов сукин сын… Я ничего не могла поделать. Вдоволь поразвлекшись, он оделся, застегнул ширинку и сунул мне в руки маленькую бутылку шампуня. Знаете, такие стоят в гостиницах. Он трахнул меня в… И все, что я получила, это дешевый шампунь из мотеля.

На следующий день я не вставала. Даже ходить не могла. А Ричи написал в отчете, что я вымоталась, пытаясь спровоцировать тюремный бунт. Дежурный даже не потрудился зайти меня проверить. Они все в сговоре. Знаете, может, мы и заключенные, настоящие монстры – они.

Ди-Ди не нашлась, что на это ответить.

– На следующую ночь Фрэнки пришел снова. Меня он на этот раз оставил в покое. Полез к новенькой девчонке. Она плакала. Идиотка. Плакала и кричала, и снова плакала, и так до самого конца. Но мне было плевать. Так уж в тюрьмах заведено. Если трахают не меня, то все в порядке. У меня выходной, аллилуйя, хвала господу. Но мы, знаете ли, не звери.

Кристи резко подняла голову, ее пальцы барабанили по крышке стола.

– Просто когда с тобой долгое время обращаются как с животным…

В пятницу вечером у Фрэнки заканчивалось дежурство. Мы все это знали, поэтому весь блок сидел как на иголках. Мы знали, что он обязательно придет. Он был нашим страшным кошмаром, нашим проклятьем, и, конечно, ровно в десять вечера открылась дверь, и на пороге появился Фрэнки. На нем были синие джинсы и толстовка с эмблемой «Ред Сокс». А ведь раньше мне нравились «Ред Сокс»! Он посмотрел мне прямо в глаза и ухмыльнулся. Будто быть его девушкой – большая честь. Будто новенькая не истекала до сих пор кровью после того, что он с ней сделал. Он подошел ко мне. Черт, что же мне было делать? Что же делать… А затем…

Кристи замялась, оглядела присутствующих и продолжила:

– С ним заговорила Шана. Я узнала ее по голосу. Она подошла к двери своей камеры и спросила Фрэнки, как продвигается развод и каково это – осознавать, что твою жену трахал кто-то другой, что ты растил чужих детей. Ах да, затем она сказала что-то вроде: «Я удивляюсь, почему твоя собака еще не сбежала от такого неудачника, как ты. Знаешь, поищи слово «неудачник» в словаре и наверняка увидишь под ним свою фотографию». – Кристи слегка вздрогнула, покачала головой. – Шана говорила и говорила. Ей было известно все. Все о личной жизни Фрэнки. Откуда она могла это узнать, черт побери? Поначалу Фрэнки игнорировал ее, сказал ей заткнуться и что она ни хрена не знает. Но Шана продолжала и продолжала, и через минуту Фрэнки подскочил к решетке и начал вопить. Обозвал ее тупой мразью и приказал ей заткнуть свой поганый рот, пока он сам его не заткнул. Но ее это не остановило. Черт возьми, она улыбалась. Она улыбалась ему в лицо самой безумной улыбкой, какую я когда-либо видела в своей жизни.

«А ты меня заставь», – сказала Шана. Или что-то в таком роде.

Я подумала – вот и все, она только что подписала свой смертный приговор. Фрэнки сейчас не просто вышибет из нее все дерьмо, он ее убьет. За то, что она с ним так разговаривала. И смотрела на него как на жалкого неудачника и импотента.

Фрэнки помахал Ричи, чтобы он открыл дверь в камеру. Тот открыл, и в следующий миг Фрэнки влетел внутрь, весь на взводе и готовый ее пришлепнуть. Я видела его дикий взгляд, но Шана не сдвинулась с места. Она снова широко улыбнулась. Фрэнки это, похоже, слегка испугало. Буквально ощущалось, что какая-то малая часть его мозга хочет поднять тревогу. Но было уже слишком поздно. Фрэнки замешкался, и Шана ударила его в живот. Я до сих пор иногда слышу во сне этот глухой звук удара. А затем кровь закапала на пол. Она воткнула ему в живот короткое лезвие или, может быть, заостренную расческу. Я так и не поняла. Затем нанесла еще один удар, и еще, и еще… В то время как Фрэнки корчился от боли, Шана выглядела счастливой как никогда. Затем он упал на пол, и она опустилась на колени. Удар, удар, удар.

Ричи наконец вытащил свою жирную задницу из кабинета и поднял тревогу. Прибыла команда реагирования, все полностью наготове, но Шана не отступилась. Она стояла над телом Фрэнки и скалила зубы. – Кристи резко повернулась к Аделин: – Вы должны ее понять. Все словно с катушек слетели. Визжали сирены, заключенные разволновались, коридор был заполнен качками-охранниками, вооруженными щитами и увесистыми дубинками. Они кричали Шане бросить оружие и лечь на пол. Но она не сдавалась. Она была словно… не знаю, львица, готовая до последнего защищать свою добычу. Пока они все орали, Шана слизала кровь, стекавшую по ее запястью. Двое охранников чуть в обморок не упали.

Эти качки долго не могли ее связать. Шана отчаянно боролась. До самого конца она молотила ногами и кулаками всех, до кого могла достать. В какой-то момент мне показалось, что они ее убьют. Я хотела крикнуть, чтобы они перестали, но не смогла. Даже после того, что она сделала для меня… Я не смогла.

Когда охранники выволокли Шану из камеры, я едва узнала ее. Нос был разбит, оба глаза распухли. Но она повернулась ко мне. Пока они несли ее по коридору, Шана посмотрела на меня и сказала: «Прости меня, Аделин». Вот и все. «Прости меня, Аделин».

Через две недели ее выпустили из медизолятора. Ее переместили в одиночную камеру, а я, по иронии судьбы, снова жила в клетке напротив. Когда я рассказала, что Фрэнки насиловал меня, руководство не поверило. Посчитали, что я наговариваю на него, и поэтому наложили на меня дисциплинарное взыскание. Меня тоже отправили в одиночку, где всем заправлял Ричи. В основном, конечно, он приглядывал за Шаной. Она знала о нем слишком много…

«Рано или поздно ты все-таки уснешь», – шептал он ей через окошко в двери. В ответ она только смеялась и говорила: «Только после тебя, ублюдок».

Не знаю, как она это делала. Но однажды ночью я проснулась от ее шепота. Низкий торопливый шепот, почти нараспев. Шана разговаривала с Ричи, говорила что-то будто очень важное. Ричи молчал, но и не уходил. Он просто стоял возле двери в ее камеру, слушал и качал головой: «Нет-нет-нет…» Затем она замолчала. Кругом стало тихо, хотя, должна вам сказать, в тюрьме никогда не бывает тихо. Все слушали. И чем больше мы слушали, тем больше хотели узнать. Но Шана больше не разговаривала.

Ричи вдруг… тяжело вздохнул. Словно… словно самый измученный парень в мире наконец снял огромную ношу со своих плеч. Затем он открыл дверь в камеру Шаны, я это лично видела, зашел внутрь и крепко обнял ее. Со стороны можно было подумать, что они любовники. Когда она вонзила лезвие ему в сердце, он даже не дернулся. Казалось, он был… благодарен ей. Ричи упал на пол, а Шана села рядом и стала гладить его по голове, пока другие охранники не заметили, что он куда-то исчез, и не подняли тревогу. Снова раздался вой сирены, и снова приехала команда быстрого реагирования.

На этот раз Шана не стала сопротивляться. Ее взгляд, минуя охранников, был направлен прямо на меня. Затем она подняла заточку и одним резким движением вспорола себе руку от запястья до самого локтя. Я едва подавила крик, но Шана не издала ни единого звука. Она всего лишь перебросила нож из одной руки в другую и снова замахнулась. Охранники вовремя подоспели и прижали ее к полу, не дав ей закончить задуманное. В противном случае…

Голос Кристи затих. Она пожала плечами, подведя, таким образом, итог своему рассказу. Никто больше не заговорил. Аделин, как отметила про себя Ди-Ди, вообще словно онемела.

– А третий охранник? – нарушил молчание Фил. – Как его звали? Говард?

– Он больше не выходил на работу. Я слышала, он умер несколько месяцев спустя. Не справился с управлением грузовика и улетел в кювет. Мне немногое известно, но, уверена, Шана знает об этом все. Держу пари, если он совершил самоубийство, то только потому, что Шана его заставила.

– Кто еще об этом знает? – спросила Уоррен.

Уилли снова пожала плечами:

– Без понятия. Конечно, нас вызывали на допросы. С миру по нитке… Но слушали они нас? Было им вообще хоть какое-то дело до наших показаний? Поймите, заключенные – не люди. Мы для них животные, блеяние которых никому не интересно. Конечно, дело замяли. Охранников похоронили, их вдовам назначили пособие, к нам прислали новых надзирателей. Прямо райская жизнь началась.

– А суперинтендант?

– Имеете в виду босса? Мы его в глаза не видели. Вот суперинтендант Бейонсе – другое дело. Эта делает вид, что любит нас, иногда даже совершает обходы по камерам. Но босс Уоллес? Черта с два.

Суперинтендант МакКиннон, известная также как Бейонсе, работала в Массачусетском исправительном центре только последние десять лет, то есть события рассказа Кристи имели место в правление ее предшественника. По крайней мере, это объясняло неосведомленность суперинтенданта МакКиннон в грязных подробностях тех дел.

– Вы разговаривали с Шаной? – спросил Фил.

– С тех пор мы больше не виделись. Меня выпустили из одиночки, пока Шана все еще была в больнице.

– А охранники, – заговорила Аделин, – Ричи, Фрэнки, Говард – они точно не пытались ее изнасиловать? Вы в этом уверены?

– Да.

– Зачем же она тогда вмешалась, как думаете? – спросила доктор Глен.

– Ради Аделин, – просто ответила Кристи. Она с неподдельным любопытством смотрела на доктора: – Вы ведь и есть Аделин, верно?

Доктор Глен кивнула.

– Вы ее сестра?

Она снова кивнула.

– Только вы никогда в тюрьме не сидели. Вы слишком хорошо выглядите.

Доктор Глен в ответ слегка улыбнулась.

– У меня был брат, – сказала вдруг Уилли, – на пять лет меня младше. В детстве, когда наш отец выпивал… Я следила, чтобы Бенни не попался ему на глаза. А если он его замечал, то пыталась отвлечь внимание на себя.

– И это помогало? – спросила Аделин.

– Первое время. А затем, когда Бенни исполнилось двенадцать, он сам начал пить, так что смысла не стало. Они оба были гнусными алкоголиками.

– Мне жаль.

– Я любила Бенни. По крайней мере, до тех пор, пока ему не исполнилось двенадцать. Я бы умерла за него. Несколько раз я даже была близка к этому. Когда Шана посмотрела на меня и прошептала: «Аделин…» – я знала, что она имела в виду. Она словно говорила: «Бенни». Как я постоянно старалась защитить его, так и она защищала вас.

– Может быть.

– Интересно, вы того стоите? – пристально глядя на Аделин, спросила Уилли. – Или вы такой же неблагодарный кусок дерьма, каким оказался мой братец?

– Не знаю. Как и у всех сестер, наши отношения очень… сложные.

– Я рада, что она убила Фрэнки. Плевать, правильно это или нет. Он напоминал мне отца. Другое лицо, другая одежда, но такой же сукин сын. Шана это знала. Она видела его насквозь и использовала это против него.

– Откуда ей стали известны подробности его личной жизни? – спросил Фил. – Про развод, детей, собаку. Это ведь все правда?

– Понятия не имею, как она узнала, но после смерти Фрэнки мы подслушали разговор двух надзирателей. Они говорили, что жена бросила его несколько недель назад и стала встречаться с другим охранником. Поэтому Фрэнки и начал проводить ночи в тюрьме.

– Но до смерти Фрэнки подобных сплетен вы не слышали? – уточнил Фил.

Кристи хмыкнула:

– Я, по крайней мере, не припомню. Судя по всему, Шана и о Ричи кое-что знала. Может, какие-то его потаенные мысли, секреты. Думаю, их-то Шана ему и нашептывала той ночью. Например, она могла сказать ему, что все, чего он боялся, может стать правдой. Поэтому он захотел умереть. Ну, знаете, одно дело, когда ты сам знаешь, что ты жалкий кусок дерьма, а другое – когда об этом знает весь мир. В таком случае смерть кажется не таким уж плохим выходом. Ричи упал прямо в ее объятия, и Шана обошлась с ним очень… аккуратно. Даже почти нежно. Она его загипнотизировала, вот что я думаю.

– Вы рассказывали об этом Чарли Сгарци? – спросила Ди-Ди.

– Тому репортеришке? Да-а, он приходил ко мне несколько месяцев назад. Все вынюхивал про Шану. Якобы для работы над своим «бестселлером». – Последнее слово Кристи произнесла с издевкой.

– И вы ему все рассказали?

– За это он оплатил мой обед в «Олив Гарден», – сказала Кристи, словно это служило весомым аргументом. – Слушайте, девушке же нужно кушать.

– Он вас спрашивал об убийстве своего двоюродного брата, Донни Джонсона?

– Да, но тут мне нечего было ответить. Шана об этом никогда не говорила. Даже имя не упоминала.

– Но вы ведь знаете, что она с ним сделала, верно? В свое время это дело получило довольно широкую огласку. Наверное, другие девушки спрашивали ее об этом? – с нажимом спросил Фил.

Кристи удивленно на него посмотрела, а затем разразилась смехом:

– Вы с ней не встречались, верно?

– Встречался.

– Серьезно? И сколько вопросов вам удалось задать? С такими людьми, как Шана, нельзя просто… просто болтать. Она ведь не то что слегка с головкой не дружит или малость не в себе. У нее проблемы посерьезнее. Шана просто сумасшедшая, которая продала душу дьяволу. Ей всегда было плевать на меня и на всех остальных. Да, она убила Фрэнки и все такое, но… Может быть, Шана действительно хотела защитить нас всех, черт ее знает. Но совершенно определенно одно – она хотела убить его. Она ударила его ножом черт знает сколько раз, а затем слизала кровь. Не припомню, чтобы Чудо-женщина творила что-то подобное в конце какой-нибудь серии.

– Почему она назвала вас Аделин? – спросила Ди-Ди.

Этот момент казался ей весьма любопытным. Когда Фрэнки попытался в очередной раз изнасиловать Кристи, Шану, похоже, переклинило, и она зарезала его, в то время как смерть второго охранника, Ричи, случилась чуть ли не по его воле и даже выглядела нежной, как выразилась Кристи.

– Ну, она же Аделин, – Уилли махнула рукой в сторону доктора. – Ее и спросите.

Ди-Ди повернулась к Аделин.

– Базовая защита, – сказала доктор Глен. Ее голос звучал грубовато и для нее нетипично. Откашлявшись, она продолжила: – Четыре года своей жизни Шана провела не в самой благополучной семье. После ей пришлось сменить множество приемных родителей, что также не слишком благотворно действует на психику. Как правило, для таких людей младшие братья и сестры становятся воплощением их собственного внутреннего ребенка. В попытках спасти младшую сестру старшая пытается вернуться в прошлое и спасти саму себя. Шана зациклена на моей защите, потому что в свое время некому было защитить ее. То же самое касается и ее поведения в тюрьме: защищая молодых и менее опытных заключенных, она пытается сохранить хоть какую-то часть своего «Я».

– Ммм, правда? – протянула Кристи. – А слизав с руки кровь, что она там хотела сохранить?

– Здесь уже замешана генетика, – ответила Аделин, и на ее лице появилась мрачная улыбка.

– Что вам рассказал Сгарци о своей книге? – вмешался Фил.

– Немного. Шана убила его двоюродного братца, и он решил написать об этом, для этого ему нужно интервью с Шаной и такими людьми, как я, чтобы накопать как можно больше дерьма.

– И как он отреагировал на историю об охранниках?

– Честно? Его это немного шокировало. Я считаю, если ты собираешься писать настоящий криминальный триллер, то научись сперва поспокойнее реагировать на вид запекшейся крови.

– Значит, Чарли об этом не знал?

– Похоже на то.

– Он вас спрашивал, есть ли у Шаны друзья или поклонники?

– Да, но тут нечего особо рассказывать. У нее никого нет.

– Вы продолжаете с ней общаться? – спросила Аделин. – Ну, после того, как вас освободили?

– Неа. Мы с ней не общались, даже когда сидели в соседних камерах. С чего бы нам общаться теперь?

– Но при желании заключенные ведь могут обмениваться сообщениями?

– Разумеется. – Кристи заерзала на стуле, виновато глядя на своего инспектора.

Кэндис сразу поняла намек.

– Я, наверное, схожу купить еще пару бутылочек воды, – жизнерадостно предложила она и поднялась со стула.

– Хорошо.

Как только Кэндис отошла на достаточное расстояние, Кристи наклонилась вперед и вполголоса продолжила:

– Люди там постоянно передают друг другу записки через других заключенных. В соседнюю камеру или даже в другой блок. Иногда помогают охранники, просто так или в обмен на какую-то услугу. Шоколад, секс, наркотики. Зависит от типа сообщения и от того, кто его отправляет.

– И что насчет Шаны?

– Охранники ей не доверяют, она ведь убила двоих из них. И даже если вы не относились к фанатам Фрэнки или Ричи, способ, которым она их убила… – Кристи слегка передернуло. – Эдакий местный Ганнибал Лектор, – пробормотала она. – Вы слышали, что она даже как-то раз порезала себе палец и выдавила кровь в яблочное пюре?

Ди-Ди и Фил покачали головой. Аделин кивнула.

– Может, если бы Шана торговала наркотиками, – оживленно продолжила Кристи, – у нее бы были деньги, чтобы подкупить охранников. Или, не будь она такой страхолюдиной, могла бы по-быстрому сделать кому-нибудь из охранников минет, и все. Но Шана – это… Шана. Охранники ее боятся. Заключенные тоже стараются держаться от нее подальше. Черта с два кто-то будет передавать через нее записки, с ней и здороваться-то никто не хотел. Такова вот суровая реальность.

Уоррен кивнула. Сидя напротив Аделин, она видела ее напряженное выражение лица. Она задалась вопросом, знала ли доктор все подробности тюремной жизни Шаны. Одно дело – просто знать, что у твоей сестры диссоциальное расстройство личности. И совсем другое – знать, что из-за этого психического расстройства она сильно страдает.

– Вы действительно считаете Шану умной? – спросил Фил.

Ди-Ди с любопытством на него посмотрела, не понимая, к чему он клонит.

– Еще бы.

– Думаете, она смогла бы поймать настоящего убийцу?

– Если бы захотела, то без проблем. – Уилли пожала плечами. – Но в таком случае вы бы вряд ли получили его целым и невредимым.

– Она точно никогда не рассказывала вам о Донни Джонсоне?

– Неа.

– А ночью вы не замечали за ней ничего странного? – вмешалась Аделин. – Может, у нее бывали кошмары или она разговаривала во сне?

– О, я уверена, что ей снились кошмары. Всем они снятся.

– Но она ничего при этом не говорила?

– Каждую ночь она шептала во сне всего одно слово.

– Какое?

Кристи внимательно посмотрела на доктора, на ее изможденное лицо и сказала:

– «Аделин». Какой бы сон ни снился вашей сестре, в нем всегда были вы.

Глава 28

– Не нужно ее жалеть, – сказала я. Мы только что вышли из кафе, оставив позади тошнотворный запах жаренных во фритюре продуктов, и направились вниз по эскалатору, к выходу из торгового центра. – Шана не такая, как мы. Ей незнакомо сопереживание, ей не требуется, как вам или мне, сочувствие других людей. То, что Шана одна, не значит, что она одинока. По правде говоря, она чувствует себя одинаково как в одиночной камере, так и в переполненном людьми зале или даже в объятиях мужчины, который только что признался ей в бесконечной любви. Это часть расстройства ее личности.

– То есть одиночную камеру едва ли можно назвать для нее наказанием? – спросила Ди-Ди.

– И да и нет. Она скучает не по людям, а по своему на них влиянию. Так что ей не одиноко в камере, ей там просто скучно.

– Скучно, но не настолько, чтобы она изменила свое поведение, – заметил Фил.

– Все не так просто. Расстройство личности – штука очень сложная. Шансы на успех есть только в том случае, если пациент не старше пяти лет. А учитывая, что Шана всю свою юность и большую часть взрослой жизни провела в тюрьме…

– Она правда смешала яблочное пюре со своей кровью? – спросила Ди-Ди.

– Ради развлечения, – ответила я. – После этого маленького трюка суперинтендант МакКиннон назначила ей нового соцработника. Учитывая, что Шана долгое время ни с кем не общалась, это было для нее равносильно свежему куску мяса. Шана сказала ему, что является слугой дьявола и, смешивая кровь с яблочным пюре, может предсказывать будущее. Например, она точно знает, что соцработник к концу месяца умрет. А через три недели у него случился сердечный приступ…

– Не может быть! – Ди-Ди встала как вкопанная.

– Ну, не прямо сердечный приступ, – поправилась я, – а скорее приступ паники. Три часа в неделю в компании моей сестры, по-видимому, сделали свое дело. Нет нужды говорить, что после этого он сразу уволился. А Шана стала изобретать новые способы себя развлечь.

– Например, связаться с убийцей? – спросил Фил.

Я не знала, что сказать. Я вдруг почувствовала себя ужасно уставшей, буквально выпотрошенной. То, что я думала о своей сестре с профессиональной точки зрения, никак не вязалось с моими человеческими чувствами.

Как, например, то, что я не чувствовала боли, не значило, что семья не могла мне ее причинить.

Я снилась Шане, она шептала во сне мое имя. Моя старшая сестра. Мы прожили вместе всего год, но казалось, что наши судьбы теперь связаны навечно.

– Вы когда-нибудь играли в игру «Бармен»? – спросила я.

На этот раз остановились оба детектива. Мы вышли из торгового центра и теперь стояли на тротуаре посреди оживленного потока людей. Полдень в центре Бостона. Работяги, туристы, местные жители – все сновали туда-сюда по своим неотложным делам, в то время как мы обсуждали убийства. Солнце уже постепенно клонилось вниз, а холодный осенний воздух резал наши легкие.

– Игра «Бармен», – повторила я. – Мы часто играли в нее, будучи студентами. Идешь в бар, рассматриваешь людей за соседними столиками и выводишь историю их жизни. Ну, знаете, как опытные бармены, – говорят, они тонкие психологи. Ближе к выпуску мы гордились умением читать язык тела. А вы ведь детективы… ну, я подумала, что вы должны знать эту игру.

Ди-Ди и Фил хмуро на меня посмотрели.

– Ладно, нам тоже нравится «Бармен», – сказала Ди-Ди наконец. – И что с того?

– Уверена, вы всегда можете найти в толпе недавно разведенного.

– Еще бы.

– Прямо как моя сестра.

Они оба немного помолчали, словно вдумываясь в смысл моих слов.

– Вы считаете, – начал Фил, – что Шана узнала о разводе Фрэнки при помощи чистой интуиции и наблюдения?

– Это не так уж и сложно. Раньше он приносил обеды, которые ему собирала с собой жена, а теперь не приносит. Раньше он ходил в чистой, постиранной женой одежде, а теперь выглядит неопрятно. Не говоря уже о том, что он стал оставаться в тюрьме на ночь. Такой женоненавистник, как Фрэнки, наверняка был женат на домоседке, которая только и знала, что занималась работой по дому. Она убирала, готовила, стирала – иными словами, ухаживала за своим мужем. А ее побег оказал огромное влияние на жизнь Фрэнки, которое несложно заметить со стороны. Увидь я его в людном баре, я бы сразу все это поняла, да и вы, думаю, тоже. Почему бы и моей сестре это не определить, тем более что ей все равно нечем заниматься, кроме как наблюдать за людьми день за днем, снова и снова?

Детективы опять задумались.

– Но, по словам Кристи, ей было известно не только о разводе, – сказала Ди-Ди.

– Возможно, она ухватила несколько лакомых кусочков из тюремных сплетен. Кто-то обронил подсказку, а Шана ее подобрала. Здесь важны еще личностные таланты. Ты можешь и не знать, о чем говоришь, но звучать при этом так убедительно, словно ты самый настоящий эксперт в данном вопросе. Скорее всего, сестра просто хорошо поднаторела в подобных трюках. Она слушает, анализирует, а затем действует.

– А в случае со вторым охранником, Ричи, ее действия привели к тому, что он сам позволил ей себя убить? – усомнился Фил. Он все еще выглядел очень обеспокоенно.

– Думаю, она сумела воззвать к его совести. А остальное уже не так трудно.

– То есть вы бы тоже так смогли? – с вызовом спросила Ди-Ди.

– Да, вот только я не лишена совести, – напомнила я ей. И самой себе.

– Считаете, Кристи сказала правду? – снова включился Фил. – Ваша сестра убила тех двоих охранников, а может, даже заставила третьего, Говарда, разбиться на машине, но при этом не имела связи с внешним миром? Это была чистой воды манипуляция, и все?

– Я полагаю, нам не стоит наделять мою сестру сверхспособностями. У нее и без того много выдающихся качеств.

– К чему вы клоните? – спросила Ди-Ди.

Я сделала глубокий вдох:

– Она этого не делала.

– Чего – этого? – скептически переспросила Ди-Ди. – Не убивала Донни Джонсона или ту заключенную? Не зарезала двух охранников, не командовала Убийцей с розой – или все, вместе взятое?

– Не убивала Донни Джонсона, – сказала я, и еще до того, как эти слова сорвались с моих уст, я знала, что они верны. – Базовая защита, помните? Три преступления, которые были совершены на территории Массачусетского исправительного центра, три преступления, которые, как мы с вами знаем, имеют один общий мотив – защиту. Сильный атакует слабого. У Шаны пунктик на этот счет. Она идентифицирует себя с жертвой, за которую немедленно надо вступиться. Спасти пострадавшего сегодня – значит спасти ребенка, которым Шана была много лет назад. Это касается и нападения на нее саму: та заключенная, которую сестра, защищаясь, убила, подходит под эту схему. То были первые дни заключения для Шаны, а ее соседка явно была куда сильнее и опытнее. Опять-таки схема «сильный атакует слабого».

– Вот только Донни Джонсона вряд ли можно назвать кем-то более сильным, – заметил Фил.

– Вы правы. Донни был больше похож на слабую жертву, которую Шане предстояло защитить.

– В чем же тогда дело? – спросила Ди-Ди.

Я покачала головой:

– Не знаю. Шана утверждала, что это была самозащита, якобы Донни пытался ее изнасиловать. Честно говоря, я в это не верила тогда, не верю и сейчас. Особенно если вспомнить, что она была раза в два крупнее его, да и характер имела покруче. Его все считали добрым, но замкнутым ботаником, Шана же была грубой уличной девчонкой, которая заставила Донни встретиться с ней, а затем зарезала беднягу. Ее первое трепетное убийство, так сказать. Учитывая гнусный характер преступления, присяжным понадобилось меньше суток, чтобы приговорить четырнадцатилетнюю девочку к пожизненному.

– Вы говорите о деле тридцатилетней давности, – осторожно сказал Фил. – Ваша сестра была подростком. Импульсивным, безрассудным… Может быть, мотив убийства был другим, потому что ваша сестра была другой.

– У всех есть свои скелеты в шкафу, – ответила я, – и не так-то просто от них избавиться.

– Почему она тогда не подала апелляцию? – поинтересовалась Ди-Ди.

– Потому что она Шана. Потому что она действительно страдает от диссоциального расстройства личности, она не умеет общаться с людьми, будь то адвокат, судья или присяжный заседатель. Возможно, уже тогда у нее были депрессии. Трудно сказать. Я ее в принципе тогда не знала, мне не знакома четырнадцатилетняя Шана Дэй. Если это так… то она наверняка ждала худшего. А когда ей назначили наказание, какой смысл сопротивляться?

Фил кивнул. Он выглядел взволнованным. То, что моя сорокалетняя психически нездоровая сестра была вынуждена всю жизнь провести в лечебнице, его не беспокоило. А вот осознавать, что когда-то она была молодой девушкой с нелегким прошлым… это куда сложнее. Хотя так и должно быть.

– А что насчет ее адвоката? – спросила Уоррен. – Должен же он был вступиться за свою малолетнюю клиентку?

– Это был лучший государственный адвокат, которого только можно было найти, – заверила я ее.

Ди-Ди возвела глаза к небу:

– Кстати, Чарли Сгарци утверждает, что обнаружил любовные послания от Шаны, которые предназначались его кузену, но я, если честно, в это не верю. Шана ведь ненавидит слабаков. Вряд ли он ее привлек бы.

– Чарли вам их показывал?

– Нет. Он говорит, что нашел их после смерти дяди.

– Думаете, он все это придумал? Чтобы подороже продать свою книгу?

Я пожала плечами:

– Может, и правда есть какие-то письма, просто он их неправильно понял. Может быть, в них какой-то шифр или они вообще предназначались не для Донни. Он должен был их кому-то передать или… – Я на секунду задумалась. – Донни ведь был заумным книжным червем, верно? Возможно, он просто помогал Шане писать их. Она-то уж точно не была примерной ученицей. В то время ее почерк и орфография откровенно страдали… Скажем так, ее почерк не отражал данного природой ума.

Ди-Ди продолжала хмуро на меня смотреть.

– Думаете, Шана все спланировала? – внезапно спросила она. – Я имею в виду все это. – Указательный палец описал в воздухе воронку. – Вы ведь слышали, что сказала Кристи. Шана гниет в тюрьме, даже не надеясь увидеть дневной свет. Она умная, ей скучно, плюс у нее есть куча свободного времени. Почему бы не организовать сложную серию убийств и не выставить себя в благоприятном свете? Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как она прикончила этого Фрэнки или как его там. Теперь она могла взяться за Убийцу с розой. Свежий кусок мяса, как вы выразились.

Я покачала головой:

– Вы еще утром говорили, что сестра и Убийца с розой как-то связаны. Но дело не в Гарри Дэе – все дело в Донни Джонсоне. Что-то произошло тридцать лет назад, и Убийца с розой определенно не хочет, чтобы Чарли Сгарци до этого докопался.

– Значит, нужно еще раз съездить к Чарли, – сказала Уоррен, посмотрев на Фила.

– Нет, – возразила я, заработав тем самым неодобрительный взгляд с ее стороны. – Он еще не разгадал эту тайну, в том-то и дело. А нам нужно найти того, кто разгадал. Возможно, я смогу вам с этим помочь. Приемная мать Шаны. Они жили по соседству с Джонсонами. Возможно, она еще что-то помнит о мальчонке. А у меня как раз есть ее адрес и номер телефона.

* * *

Бренда Дэвис до сих пор меня помнила. Мы виделись с ней всего однажды: когда я только начала заниматься изучением психического состояния моей сестры, мне нужно было поговорить с Брендой как с одним из ключевых персонажей в жизни моей пациентки. В тот раз мы беседовали только о Шане, но она нисколько не удивилась ни моему звонку, ни тому, что у меня есть свежие вопросы касательно Донни Джонсона. Миссис Дэвис сказала, что абсолютно свободна, и мы могли в любое время к ней приехать.

Мы направились в Южный Бостон. За рулем был Фил, и по пути я попросила его остановиться, чтобы купить свежей выпечки в одном из итальянских магазинов. Это меньшее из того, что я могла сделать, все-таки мы собирались вторгнуться в жизнь пожилой женщины и напомнить ей о вещах, о которых она, скорее всего, на протяжении тридцати лет пыталась забыть.

Бренда открыла нам дверь своего трехэтажного дома и быстро-быстро заморгала якобы от яркого дневного света, хотя на самом деле солнце уже садилось, день подходил к концу.

– Доктор Аделин Глен, – поприветствовала она меня с порога.

Миссис Дэвис, казалось, уменьшилась в размерах со дня нашей последней встречи. При ходьбе она горбилась, а седые, торчащие в разные стороны волосы придавали ей сходство с одуванчиком. Я представила ей детективов, и она приветственно кивнула.

Я вручила ей коробку с выпечкой. Бренда меня поблагодарила и провела нас по темному коридору первого этажа в гостиную, которая находилась в дальней части дома. Она указала нам на выцветший коричневый диванчик, а сама засуетилась над кучей бумаг, грудой сваленных на кофейный столик. Она переместила их на пол, где уже и так валялось много различных бумаг. Ди-Ди и Фил настороженно озирались вокруг.

Вспомнилось, какая суматоха царила в доме Бренды Дэвис шесть лет назад. Сейчас все было не так. Что это? Пустота, образовавшаяся после того, как выросли приемные дети? Или чувство невосполнимой утраты, вызванное смертью ее мужа, после ухода которого она вынуждена коротать серые дни в полном одиночестве?

Я посмотрела на захламленную кухню, на тесную гостиную и тут же пожалела, что мы приехали сюда, чтобы тревожить своими вопросами эту милую женщину. Она была хорошей приемной матерью и страшно этим гордилась. Поэтому-то сестру и отправили жить к ней и ее мужу. Вот только вместо того, чтобы сделать Шану навеки счастливой, они всего лишь стали очередной страницей ее жизни. Убийство Донни Джонсона разрушило не только репутацию миссис Дэвис и ее супруга, но также их веру в дело всей их жизни.

Мне пришло в голову, что Чарли Сгарци был прав. Загадку этого преступления еще предстоит разгадать. Преступление, которое повлияло на жизни стольких людей: Бренды Дэвис, Джонсонов, семьи Сгарци, моей сестры, а теперь и на мою собственную.

Ужасный поступок, от которого разошлась до сих пор не утихающая зыбь.

– Чай, кофе? – предложила миссис Дэвис.

Она крутилась на кухне, перебирая гору грязных тарелок, пустых кувшинов для воды и так далее, пока наконец не нашла одну чистую тарелку. Хозяйка выложила на нее кучу эклеров, сахарных трубочек и миндального печенья и, медленно шаркая, аккуратно понесла блюдо к кофейному столику.

Фил любезно взял у нее из рук тарелку. Сначала он и Ди-Ди отказались от кофе, но, увидев ее удрученное выражение лица, решили, что неплохо было бы выпить чашечку.

Выражение лица миссис Дэвис снова прояснилось, и она вернулась на кухню, которая, похоже, давно не видела веника и мокрой тряпки, и продолжила суетиться над чайником и кружками.

Детективы неподвижно сидели на двухместном диванчике. Уоррен плотно прижимала левую руку к туловищу. Я придвинула старое потертое кресло к столику и едва успела сесть в него, как ко мне на колени махнул рыжий кот. Затем явились еще две или три кошки. Ну конечно…

К Ди-Ди же забрался кот черно-белого окраса с ярко-зелеными глазами и стал тереться мордой о ее больную руку. Ди-Ди шикнула на него, и кот, оскорбленно спрыгнув на пол, зашагал прочь, вихляя пушистым хвостом.

– Ну-ка, Том, – прикрикнула миссис Дэвис из кухни, – хватит докучать гостям. Где твои манеры? Я подобрала его с улицы еще котенком, он должен быть благодарен мне за это. А вы только посмотрите на него.

Миссис Дэвис снова появилась в гостиной, неся в руках всего одну чашку растворимого кофе. Фил тут же вскочил, вероятно, чтобы пресечь попытку Тома запрыгнуть ему на колени, ну и заодно принести из кухни вторую чашку кофе.

Бренда не притрагивалась ни к кофе, ни к печенью. Она просто сидела, сложив руки на коленях, и с вежливым любопытством глядела на своих гостей. По обеим сторонам от нее устроились коты, словно два охранника. И вдруг я увидела в глазах… печаль, глубокую и пронизывающую до глубины души печаль, которую не облегчить любым количеством кошек и хлама. Ей было тяжело, но она с достоинством принимала свои страдания. Теперь Бренда смотрела на присутствующих, зная, что вопросы, которые они будут задавать, причинят ей много боли, и тем не менее она впустила их в свой дом.

– Спасибо, что так быстро согласились поговорить с нами, – сказала я.

– Вы говорили, это как-то связано с вашей сестрой?

– На самом деле у нас есть несколько вопросов о смерти Донни Джонсона…

– Хотите сказать, об убийстве?

– Да. Детективам интересно узнать, что именно произошло в тот день. Расскажите нам о Шане, о Донни, может быть, о соседях. В общем, обо всем, что вам известно.

Миссис Дэвис слегка наклонила голову набок. Она задумчиво нахмурилась, а затем, смягчившись, кивнула:

– Что ж, дело было давно, да вы и сами это знаете. Однако, к счастью для вас, моя память с возрастом начинает предпочитать прошлое настоящему. Спросите меня, что было на прошлой неделе, и я едва ли смогу вам ответить. Но то, что случилось тридцать лет назад… – женщина вздохнула, – помню, словно это было вчера, хотя я бы с радостью обо всем забыла.

– Расскажите нам о Шане Дэй, – попросила Ди-Ди.

Миссис Дэвис бросила взгляд на меня. Очевидно, она терялась от того, что придется говорить при мне.

– Все в порядке, – заверила я ее. – Я не питаю иллюзий по поводу своей сестры, так что можете не стесняться в выражениях.

– Она бездушное создание, – тут же заявила миссис Дэвис. Никаких эмоций, только голые факты. – Мы с мужем к тому времени воспитали уже очень много детей. Трудных, депрессивных и даже агрессивных ребят всех возрастов и обоих полов. Мы думали, нас уже ничем не удивить, мы справимся с чем угодно. Но оказались слишком высокомерны. Гордыня – грех, и поэтому дьявол послал нам Шану, чтобы вернуть нас с небес на землю.

– На тот момент у вас были еще дети, кроме Шаны? – спросил Фил.

– Да, еще трое. Старшего звали Сэмюель, он прожил с нами три года. Когда он попал к нам, ему было семнадцать, и Джеремайя сразу взял его под свое крыло. Он научил его плотничеству. Понимаете, наша система такова, что как только ребенку исполняется восемнадцать, государство перестает выделять деньги на его содержание, и не важно, готов он к самостоятельной жизни или нет. Сэм очень переживал по этому поводу, боялся, что никем не станет. Но Джеремайя предложил ему поработать с его другом, а мы разрешили ему остаться жить у нас. Он был нам как сын. Нам было плевать, что на это скажет государство. Мы не отвернулись от парня.

– Вы все еще поддерживаете с ним связь? – спросила Ди-Ди.

– Да. Он теперь живет в Олстоне. Приезжает, когда выдается свободная минутка. В наши дни все ведь постоянно заняты. Профессия плотника уже не та. Ему приходится много переезжать, чтобы найти работу. Так что мы очень редко видимся.

Я заметила, что миссис Дэвис так крепко сжимала руки на коленях, что у нее побелели костяшки пальцев. Серый кот начал лезть ей под руку, и она послушно погладила его по спине. А рыжий, по-прежнему сидевший у меня на коленях, громко мурлыкал – непривычно спокойный фон для такого непростого разговора.

– А остальные дети? – поинтересовался Фил.

Миссис Дэвис продолжила свой рассказ. Еще у них жила девочка восьми лет, с поразительно красивой смуглой кожей. Она пробыла с ними всего два месяца, а затем вернулась к матери-наркоманке. А еще пятилетний Тревор, чьи родители погибли в автокатастрофе. Он жил с Дэвисами, пока государство искало других членов его семьи, которые согласились бы взять мальчика под свою опеку.

– Ну и, конечно же, Шана. Нас предупредили, что с ней могут возникнуть проблемы. За последние два года она сменила шесть или семь приемных семей, а это всегда плохой знак. Она не ладила с другими детьми, практически не слушалась нас. Мазохистка… – Миссис Дэвис помедлила. – Вы ведь понимаете, что я имею в виду?

– Она резала себе лезвием руки и ноги, – сказала Ди-Ди.

– Частично вы правы. Поначалу я тоже так полагала, да. Но Шана, гм, резала себе ноги немного выше, чем вы думаете. Она резала, – миссис Дэвис понизила голос до шепота, – прямо там, – многозначительно сказала она. – Сперва я, конечно, подумала, что у нее эти дни, и предложила ей соответствующие средства гигиены. Но нет, кровь шла по ее собственной вине. Когда я в первый раз подняла эту тему, Шана уставилась на меня и ничего не ответила. Никакой благодарности за помощь и заботу, совсем никакой. Я спросила ее как-то, зачем она все это с собой делает. Она пожала плечами и ответила: «Почему бы и нет?»

В этом была вся Шана. Ничего ей не скажи, ничего не сделай… Я несколько раз ловила ее на воровстве – видела, как она копается в моей сумочке. Так она даже не отрицала. Просто пожмет плечами и скажет, что ей нужны были деньги. А Сэм… Я дважды заставала Шану в его комнате. Они… ну, вы понимаете. Я сказала, что им нельзя этим заниматься друг с другом. Сэму стало очень стыдно, несколько дней мне в глаза посмотреть не мог. Но Шане было глубоко наплевать. Она любила секс, она хотела его, и кто я такая, чтобы ей запрещать? Ни стыда ни совести, только чистой воды эгоизм – я, я, я.

Через две недели мы уже были готовы сдаться. Шану нельзя было наказать, но и хвалить ее было не за что. Джеремайя составил график домашних работ для всей семьи. Ничего сложного, но этого было достаточно, чтобы привить детям любовь к порядку и дисциплинировать их. Но только не Шану. Она просыпалась, когда хотела, уходила из дома, когда хотела, и возвращалась, когда ей заблагорассудится. Однажды мы попытались посадить ее под домашний арест, а она нам в лицо посмеялась и пошла гулять. Тогда мы написали на нее заявление в полицию за воровство, ночь она провела в тюрьме, а затем вернулась домой как ни в чем не бывало. Что бы мы ни говорили или ни делали, все это не оказывало на нее ровным счетом никакого влияния.

Тогда мы начали думать, что просто нужно дать ей еще немного времени. Все-таки мы были хорошей, пусть и приемной, семьей. Большой ухоженный дом, вкусная еда, заботливые родители. Плюс Тревор ее очень любил, как бы странно это ни звучало. Я всегда наблюдала за ними, когда они были вместе, хоть Шана и возмущалась постоянно – не смотри на меня так! Но она к нему хорошо относилась. Шана читала ему вслух, рисовала с ним. И тогда бедному мальчишке, который в один миг лишился своей семьи, становилось не так грустно. А когда Шана была рядом с ним, с ее лица пропадала та ужасная ухмылка, и она даже начинала казаться обычным ребенком. Она может всегда такой быть, думали мы, нужно только постараться.

– Когда она впервые встретилась с Донни Джонсоном? – спросил Фил.

Миссис Дэвис покачала головой:

– Я даже не знала, что они знакомы. Конечно, Донни жил по соседству, но не он один. Здесь раньше было много детей, и мы никогда не придавали значения, с кем играли наши. Только когда наступало время обеда, выйдешь на крыльцо, покричишь их, и они бегут домой.

– Может, был кто-то, с кем Шана проводила больше времени, чем с остальными? – спросил Фил.

– Двоюродный брат Донни, Чарли. Чарли Сгарци. Он и несколько других старших ребят создали… не знаю, бандой их не назовешь. Но они всегда ходили вместе в черных кожаных куртках, с сигаретами в зубах. В общем, старались казаться крутыми.

– Шана дружила с Чарли? – сама того не ожидая, спросила я. – Они были друзьями?

Миссис Дэвис снова нахмурилась:

– Говорю же, я вообще не знала, есть ли у Шаны друзья. Но иногда мы видели ее среди кучки тех ребят. Я, конечно, переживала по этому поводу. Они были наглыми хулиганами, а у Шаны и без того хватало проблем. Я пыталась поговорить с ней об этом, но она только смеялась. «Жалкие неудачники» – вот как она их называла. Позже я узнала от соседки, что Шана гуляет вовсе не с теми ребятами, а со старшим братом одного из них. Якобы ему было двадцать четыре, и он торговал наркотиками. С ним-то Шана и проводила время. Четырнадцатилетняя девочка и двадцатичетырехлетний парень-наркоделец…

Миссис Дэвис покачала головой. Даже спустя столько лет она все еще переживала по этому поводу.

– Сколько Шана прожила у вас? – спросил Фил.

Женщина переменилась в лице.

– Три месяца, – прошептала она. – Прошло всего три месяца, до того как она…

– Что случилось в тот день, миссис Дэвис? – осторожно спросила Ди-Ди.

– Видит бог, я правда не знаю. Шана проснулась часов в одиннадцать и куда-то ушла. В четыре часа остальные дети пришли со школы и сели обедать, а Шаны так и не было. А часов в пять… Да, в пять, я как раз собиралась поставить курицу в духовку и вдруг услышала крики. Это была миссис Джонсон, ее дом находится неподалеку от нас. Она кричала и кричала не переставая. «Мой малыш! – кричала она. – Мой малыш!»

Джеремайя выскочил за дверь. К тому времени как он подоспел к их дому, кто-то уже вызвал «Скорую». Но, по его словам, медикам там было нечего делать. Разве только посмотреть на изуродованное тело мальчика… Миссис Джонсон так и не оправилась от того случая. Да и ее муж тоже.

Миссис Дэвис немного помолчала, а затем спокойно продолжила:

– Через час вернулась Шана. Она была вся в крови, в руках у нее был нож. Я испугалась, спросила, все ли с ней хорошо, но она ничего не ответила. Просто подошла и отдала мне нож, а затем отправилась наверх в свою спальню. Когда Джеремайя вошел к ней, Шана сидела на своей кровати, вся по-прежнему в крови.

Он сразу все понял по ее виду и отсутствующему выражению лица. Джеремайя сам мне об этом сказал. Он спросил ее, что она сделала с маленьким Джонсоном. Шана не ответила, она полезла в карман и достала что-то похожее на клочок ткани. Ухо Донни Джонсона. Она отдала мужу ухо мальчика. Джеремайя вызвал полицию. Что еще ему оставалось делать?

Бен Джонсон, отец Донни, прибыл первым. Он услышал о происшествии по полицейскому радио и сразу побежал к нам. Я не хотела его пускать, переживала, что он может что-нибудь сотворить с девочкой. Но он держал себя в руках, и как только Джеремайя провел его наверх, спросил у Шаны, она ли убила его сына. Но Шана ничего не ответила. Она просто продолжала смотреть перед собой отсутствующим взглядом. Наконец, пыхтя и отдуваясь, прибыли остальные полицейские. Один из них забрал с собой ухо как доказательство, а остальные зачитали девочке права и увели ее.

Она больше не вернулась в наш дом. Но все это не имело никакого значения. Дело было сделано. Соседи теперь с нами больше не разговаривали. Мы приютили монстра, а затем натравили его на наших друзей. Джеремайя так и не смог от всего этого оправиться. Он потерял интерес к детям, к нашему дому, к нашей жизни. Сэмюель съехал от нас полгода спустя. Думаю, ему стало слишком тяжело жить в доме… со столь дурной репутацией. Маленькая Ана-Роуз вернулась к своей родной матери, а Тревора отдали в другую семью. Службы не назвали нам причину, но мы сами ее знали. От этого становилось еще тяжелее. Шана… у нас не было ни единого шанса ее воспитать. Но тем двум малышам еще можно было помочь, а у меня так и не хватило духу узнать, что с ними стало. Красивая малышка Ана-Роуз вернулась к матери-наркоманке. Только богу известно, что она могла сотворить со своей дочерью во время очередной ломки. А Тревор, скорее всего, попал в одну из тех… приемных семей, куда детей берут, только чтобы получать ежемесячное пособие. Они селят четверых в одну комнату, где трое старших издеваются над младшеньким, а родителям на это плевать. Наверное, мне стоило глубже поинтересоваться, но не уверена, что смогла бы выдержать правду. Все-таки в том, что произошло, есть и моя вина.

Бренда продолжила поглаживать кота по спине.

– Можете рассказать нам, что стало с семьей Джонсонов? – попросил Фил.

Женщина пожала плечами. Ее глаза мгновенно покраснели и наполнились слезами.

– Марта, мать Донни, начала пить. По крайней мере, это то, что я слышала, потому что с того дня она не желала ни видеть меня, ни слышать. Да и вообще все соседи были не в восторге, когда встречали меня на улице. А особенно Джонсоны… Донни был их гордостью и радостью. Одаренный молодой человек с тягой к точным наукам. Его отец часто хвастался, что, может, сам он простой полицейский, но его сын обязательно станет начальником криминалистической лаборатории. Я слышала, Бен застрелился. Все-таки родители не должны хоронить детей…

– Миссис Дэвис, – заговорила я, – вы присутствовали, когда полицейские обыскивали комнату Шаны?

– Ну конечно.

– Вы не помните, может, они нашли письма или записки, которые Шана писала Донни? Возможно даже, любовные послания.

Миссис Дэвис усмехнулась:

– Шана и двенадцатилетний мальчик? Это вряд ли. Честно говоря, двадцатичетырехлетний наркоторговец больше в ее стиле.

– Может быть, она просто по-дружески к нему относилась? Стала заботиться о нем, как о Треворе?

– Не знаю. Шана никогда о нем не упоминала. Но… все может быть. Я всегда знала, что в Шане есть что-то скрытое от глаз. Что ж, это лишний раз доказывает, что я чересчур наивна.

– А что насчет семьи Сгарци? – спросила Ди-Ди. – Я так понимаю, на них убийство Донни тоже отразилось?

– Конечно. Дженет и Марта – сестры, они всегда были близки. Я слышала, Дженет стала больше проводить времени с Мартой, пока та пыталась утопить свои печали. Правда, самой Дженет все это не слишком пошло на пользу, да и, к сожалению, не спасло Марту от смерти.

– То есть Дженет Сгарци потеряла своего племянника, затем сестру и зятя, – спокойно резюмировала Ди-Ди. – А ее муж, мистер Сгарци?

– Ее мужа я почти не знала, – сказала Бренда. – Он был пожарным и часто работал сверхурочно. Но их сын Чарли нажил себе много неприятностей в те годы. Не знаю, виноват ли в этом шок, вызванный убийством кузена, или отсутствие матери, которая теперь посвящала все свое время сестре, но он стал воровать, совершать акты вандализма и так далее. Через некоторое время родители наконец отправили его учиться в другой город. В Нью-Йорк, кажется. Это вроде помогло. По крайней мере, я слышала, как Дженет хвасталась, что он стал журналистом. Сейчас-то, я полагаю, он вернулся, чтобы заботиться о матери. У нее теперь, знаете, проблемы со здоровьем. Рак.

Мы все кивнули, только сейчас поняв, что миссис Дэвис не знает об убийстве Дженет Сгарци. Наверное, она и об Убийце с розой ничего не слышала. В любом случае мы решили не посвящать ее в это.

– На ком еще могло отразиться убийство Донни? – спросил Фил.

– Даже не знаю, больше никто на ум не приходит.

– Может быть, какие-то его друзья?

Женщина покачала головой:

– Мне очень жаль, но я не так много знаю о Донни. Он всегда был для меня просто соседским мальчишкой. Лучше спросите Чарли, ему, должно быть, больше об этом известно.

Фил кивнул. Затем он спросил полные имена детей, которые жили в доме Дэвисов в одно время с Шаной: Сэмюель Хейс, Ана-Роуз Симмонс, Тревор Деймон.

Мы все встали со своих мест. Рыжий кот грациозно спрыгнул с моих коленей.

Несмотря на неприятную тему нашего разговора, я видела: миссис Дэвис было жаль, что мы уходим. Я подумала, каково это – столько лет жить в том же районе и все это время чувствовать себя изгоем.

Я подошла к ней и поцеловала в морщинистую впалую щеку.

Она пожала мне руку.

А затем проводила нас обратно по коридору к выходу.

Последнее, что я видела перед тем, как она закрыла дверь, – это ее изборожденное морщинами, исполненное печали лицо.

Глава 29

– Как ваше плечо?

– В порядке, – пробормотала Ди-Ди, хотя на самом деле оно болело просто невыносимо.

Не стоило перенапрягаться. Надо было сидеть дома, отдыхать, прикладывать к плечу лед, вести пылкие диалоги с Мелвином. Вместо этого она весь день проработала, и теперь ее плечо, рука и шея мстили ей сполна.

Но Ди-Ди было все равно. По крайней мере, она даже не хотела об этом думать. Ди-Ди снова чувствовала себя детективом, тем более что дело теперь принимало все более и более интересный оборот. Ди-Ди взглянула на Аделин, которая шла вместе с ней и Филом к его машине. С парковкой в Южном Бостоне были огромные проблемы, поэтому им пришлось оставить авто в нескольких кварталах от дома Бренды.

– Вы в курсе, что у вас кровь идет? – спросила она доктора.

– Что? – Аделин остановилась.

Уоррен с интересом посмотрела на нее, в то время как Аделин начала лихорадочно себя осматривать и нашла три небольшие царапины на своем запястье, которые, скорее всего, оставил рыжий кот, спрыгивая с ее колен.

– У вас аллергия на кошек? – спросила Уоррен, заметив, что царапины еще и опухли.

– Не знаю. У меня никогда не было домашних питомцев, именно из таких вот соображений, – она показала запястье.

– И вы ничего не чувствуете? – удивился Фил.

Лицо доктора не выражало никаких эмоций. Она покачала головой.

– У меня в машине есть аптечка, – сообщил он.

– Спасибо.

– Обработаем рану антисептиком, и все пройдет.

– Спасибо, – повторила Аделин.

Они пошли дальше, но доктор Глен выглядела теперь еще более встревоженной.

– Вы до сих пор думаете, что Шана не убивала Донни? – спросил Фил. – Все-таки она пришла вся в крови, да еще вытащила из кармана его ухо. По мне, звучит довольно убедительно.

– Я думаю, моя сестра даже понятия не имеет, что случилось той ночью. Стало быть, если даже она и совершила этот ужасный поступок, то это была своего рода самозащита. Может быть, Донни убила она. А может, и не она. Шана сама ничего не знает, поэтому никогда не говорит об этом. Она просто ничего не помнит.

– Эмм… с чего вы это взяли? – удивился Фил.

– Симптомы, которые описала миссис Дэвис, напоминают первичную стадию психоза, то есть когда реальность становится невыносимой и мозг отключается. Возможно, эти симптомы проявлялись у Шаны уже не первый раз, просто никто не обращал на это внимания. Как правило, психические расстройства вызываются попаданием в стрессовую ситуацию. К примеру, участием в драке или переездом к новым приемным родителям.

– Ага, или убийством двенадцатилетнего паренька, – вставил Фил.

– Или созерцанием его убийства.

– Подождите, – вмешалась Ди-Ди. – Если все так, как вы говорите, то почему адвокат Шаны этим не воспользовался? Ведь психическое расстройство могло бы стать отличным оправданием. Раз она была не в своем уме, то и обвинять ее было нельзя.

Аделин пожала плечами. Приближалась ночь, и в воздухе уже чувствовалась ледяная прохлада. Доктор, на которой была только легкая кофточка, вся дрожала и ежилась от холода.

– Скорее всего, Шана была не в состоянии рассказать, что на самом деле произошло. Большинство людей, страдающих приступами психоза, не могут вспомнить, чем они занималась в определенный момент своей жизни. У Шаны без этого было насыщенное темными делами прошлое, поэтому адвокат решил, что не сможет выиграть это дело: с чего присяжные должны поверить, что этот случай чем-то отличается от предыдущих?

– И все-таки не исключается возможность, что Шана убила Донни Джонсона, – сказал Фил. – Она была не в своем уме и поэтому ничего не помнит. А как вы тогда объясните окровавленный нож и отрезанное ухо в ее кармане? Не похоже, что она просто проходила мимо.

Аделин ничего не ответила, но Ди-Ди поняла по выражению ее лица, что доктора уже не переубедить. Она не верила, что мальчика убила ее сестра. Что это – попытка принять желаемое за действительное или есть что-то такое, чем доктор пока не готова поделиться? Ди-Ди все еще беспокоили слова Чарли Сгарци: если срезанная с жертв кожа – это визитная карточка как отца, так и дочери… Что ж, остается еще один член их семьи…

– Вы говорили, что вы и ваша сестра росли порознь, – сказала Ди-Ди. – Как же вы тогда снова встретились?

– Она написала мне письмо. Примерно двадцать лет назад.

– То есть она первая вышла с вами на связь?

– Да. – Голос Аделин звучал немного раздраженно.

– Но почему?

– Не знаю. Может быть, потому, что ей было скучно? Или потому, что я ее единственная родственница? Лучше спросите об этом ее саму.

– Она написала, потому что ей от вас что-то было нужно, – заключила Уоррен.

Аделин улыбнулась:

– Вы говорите прямо как мой приемный отец.

– И с тех пор вы стали ее навещать в лечебнице. Столько лет и столько попыток суицида спустя она продолжает общаться только с вами, верно?

– Да.

– Что ей было нужно от вас? Судя по вашим словам, Шане незнакомо чувство сострадания, она не умеет взаимодействовать с людьми, ей практически не нужно общение. Что же ей тогда от вас нужно, Аделин? Каждый месяц на протяжении последних двадцати лет вы навещали свою сестру, зачем?

– На самом деле раньше мы виделись гораздо реже. Всего шесть или семь лет назад суперинтендант МакКиннон позволила мне навещать Шану ежемесячно.

– И все же, зачем? Что ей от вас нужно? Сколько семей она разрушила, сколько жизней она сломала? Ей не знакомо ни милосердие, ни раскаяние. Самое сильное чувство, которое она способна испытать, – это скука. Так почему вы продолжаете навещать ее? Двадцать лет прошло, что же ей от вас нужно?

– Она хочет защитить меня, детектив. Сорок лет назад она пообещала отцу заботиться обо мне. Ведь если у тебя нет семьи, то жизнь не имеет абсолютно никакого смысла.

– Вы серьезно? Она хочет защитить вас? Вы это серьезно?

Аделин смотрела прямо перед собой, она торопливо шагала по тротуару, словно это могло помочь ей оставить позади себя скептицизм детектива. Ди-Ди подумала, что, когда речь заходит о Шане, доктор Глен проявляет поразительную наивность, хотя вроде все понимает. Она ведь честно сказала миссис Дэвис: «Все в порядке, я не питаю иллюзий по поводу своей сестры».

А на деле все обстоит по-другому. Все это время какая-то ее часть нуждалась в старшей сестре, что делало ее легкой добычей для Шаны Дэй. Вопрос в том, чего Шана ждала до сих пор?

– Похоже, Дженет Сгарци и Марта Джонсон были очень близки, – заговорил Фил. – Мне кажется, Дженет могла что-то знать об убийстве Донни, могла видеть настоящего убийцу, вот только побоялась в этом признаться, тем более когда полицейские нашли Шану, всю в крови и с ухом в кармане.

– Ты прав, она могла что-то знать об убийстве племянника, – согласилась Ди-Ди. – Причем даже не догадываясь об этом. Поэтому Убийце с розой понадобилось избавиться от нее через столько лет.

– Думаю, нужно проверить Сэмюеля Хейса, – сказал Фил, когда они наконец добрались до его машины. – На момент убийства ему было всего семнадцать. Плюс ко всему у них с Шаной явно были какие-то отношения, учитывая, что Бренда несколько раз заставала их в одной постели. Возможно, у него самого не самое чистое прошлое. Он был вполне способен убить двенадцатилетнего паренька. Может быть, он до сих пор думает о Шане, своей первой девушке, которую спустя столько лет не может забыть. Он неустанно искал ее, параллельно узнавая все, что можно, о ее небезызвестном отце Гарри Дэе… А теперь начал собственную череду преступлений. Черт возьми, а что, если розу и шампанское он оставляет вовсе не для жертв? Может быть, они для Шаны. А убийства – это своего рода любовные послания.

– Звучит жутковато, – заметила Уоррен, ее передернуло, но уже не от холода.

У Фила зазвонил телефон как раз в то время, когда он начал открывать дверь машины. Ди-Ди и Аделин терпеливо ждали на обочине, пока он разговаривал: внимательно слушал, кивал, опять слушал, снова кивал, а затем воскликнул:

– Вот дерьмо!

Глаза Ди-Ди расширились от удивления. Редко от Фила можно было услышать подобные слова, и в этом была в основном ее собственная заслуга.

– Чарли Сгарци организовал акцию протеста напротив Массачусетского исправительного учреждения, – сообщил Фил, закончив разговор и положив телефон в карман. – Судя по всему, сегодня днем он описал в своем блоге все подробности убийства своей матери…

– Дерьмо, – простонала Ди-Ди.

– В том числе он указал, что убийца срезает со своих жертв кожу как дань уважения Гарри Дэю, серийному убийце, о котором до четырех часов сегодняшнего дня никто и не помнил. Зато теперь благодаря стараниям Сгарци по всем центральным каналам говорят о маньяке, который убивает беззащитных женщин по всему Бостону, имитируя легендарного серийного маньяка. Ах да, и еще его дочь Шану Дэй, которая подозрительно много знает об убийствах, включая даже то, сколько точно полос кожи срезает маньяк со своих жертв.

– Откуда этому сукиному сыну обо всем известно? – взорвалась Ди-Ди. – Мы ведь ему ничего такого не говорили.

Фил пожал плечами:

– Он ведь репортер. Полагаю, он провел свое собственное расследование. Да и ты сама знаешь, что лаборатория судмедэкспертов…

– Вот дерьмо! – воскликнула Ди-Ди.

В последнее время информация из отдела медэкспертизы вытекала, как вода через сито. Бен Уитли еще не вычислил, кто сливает информацию, но лучше ему с этим поторопиться, пока начальство им всем не снесло головы.

– Чарли, должно быть, уже в исправительном учреждении и яростно размахивает руками, требуя правосудия. Поедете с нами? – спросил Фил у Аделин, хотя они все равно оставили ее машину в центре.

– Да, я с вами.

– Ненавижу этих долбаных журналистов, – пробормотала Ди-Ди и села в машину.

– Да уж, – согласилась Аделин.

Чарли Сгарци организовал целую поминальную службу. Вокруг здания лечебницы собралась толпа из ста, если не ста пятидесяти человек. У всех в руках были свечи и огромного размера фотографии трех последних жертв, включая мать Чарли.

Когда Фил вышел из машины, его глазам предстала необычная картина: толпа пела христианский гимн «О, благодать», а перед входом в здание находилась команда экипированных охранников, готовых отогнать любого, кто захочет прорваться внутрь. Заметив Фила и Ди-Ди, Чарли схватил мегафон и начал скандировать: «Справедливость, справедливость, справедливость!»

Фил тяжело вздохнул. Ди-Ди не в чем было его винить. Стоять в такие моменты на страже порядка – не очень приятное занятие. Разгонять наглых бунтарей на каком-нибудь митинге еще куда ни шло. А противостоять толпе скорбящих родственников и знакомых – увольте.

Сославшись на боль, она позволила Филу взять инициативу на себя. Наконец-то хоть какая-то польза от больного плеча.

Аделин шла в шаге позади. Что доктор думала об этом цирке, Уоррен могла только гадать.

– Чарльз, – поприветствовал Фил репортера.

– Вы приехали сюда, чтобы арестовать Шану Дэй? – требовательно спросил тот. Его налитые кровью глаза буквально остекленели, словно он пил всю прошлую ночь.

– Хотите об этом поговорить? – любезно спросил Фил. У него это всегда хорошо получалось.

– Именно так, черт возьми!

– Хорошо, давайте немного пройдемся, поговорим.

– Нет.

– Нет?

– Если хотите что-то сказать, говорите это всем нам. Вы знакомы с родителями Кристин Райан? А с бабушкой Регины Барнс? С их семьями, соседями, друзьями? Мы все имеем право знать правду. Мы все требуем правосудия.

– Твою мать, – пробормотала, не сдержавшись, Ди-Ди.

Взгляд Чарли резко переметнулся на нее.

– Что вы сказали? Что? Ну-ка, повторите!

– Послушайте, Чарли, – дипломатично сказала детектив Уоррен, – я слышала, у вас есть письма, которые Шана писала вашему кузену. У нас в машине лежит ордер на их изъятие. – Разумеется, это была ложь, но она должна была сработать. – Отдайте их нам.

Чарли опустил мегафон и посмотрел на Ди-Ди мутным взглядом:

– Что?

– Письма, Чарли. Письма, которые, как вы утверждаете, Шана написала вашему кузену тридцать лет назад. Мы их конфискуем. Прямо сейчас.

Сгарци чуть покачнулся.

– Никаких писем нет, правда, Чарли?

– Сейчас не самое время…

– У нас есть ордер на обыск.

– Но…

– Ордер на обыск.

Сгарци молча уставился на детектива Уоррен.

– Чарли, давайте все же пройдемся? – мягко предложил Фил. – Мы здесь, чтобы помочь. Так что давайте поговорим и все выясним.

Чарли отдал кому-то свой мегафон и последовал за Филом, слегка покачиваясь на ходу. Оказавшись рядом с ним, Ди-Ди принюхалась, но запаха алкоголя не уловила. Значит, он был не пьян, а просто полностью эмоционально опустошен.

Фил подождал, пока они отойдут на полсотни метров от беснующейся толпы.

– Почему вы нам не рассказали о письмах, Чарли? – спросил он. – Вы требуете справедливости, а сами скрываете правду.

– Они мне нужны, – пробормотал Чарли, стараясь не смотреть детективу в глаза. – Для книги. Ну, знаете, эксклюзивный материал и все такое.

– Вы в самом деле пишете книгу? – спросила Ди-Ди.

– Да!

– Но никаких писем у вас нет. Мы знаем это, Чарли. Потому что Шана не была влюблена в вашего кузена. Она любила вас. – Ди-Ди начала размышлять над этой теорией сразу после того, как они покинули дом миссис Дэвис. Такая девушка, как Шана, ни за что бы не влюбилась в двенадцатилетнего ботаника. Другое дело Чарли, глава местной шайки, чей отец – пожарный, а дядя – полицейский.

Чарли уставился на них. Затем выражение его лица смягчилось, сам он весь поник. На какой-то момент Ди-Ди показалось, что он вот-вот рухнет на землю под тяжестью вины, которую все это время ему приходилось тащить на своих плечах.

– Она мне нравилась. Я знал, что она та еще штучка, но мне было четырнадцать, мозги отсутствовали напрочь, и меня привлекали такие, как Шана.

– Вы с ней встречались?

Чарли поморщился:

– Мы с ней трахались, так будет точнее. Проводили время, когда было настроение.

– Значит, письма все-таки были? Только она их писала вам, а не Донни.

– Нет. Я солгал. – Он откашлялся и взглянул на Аделин. – Я просто хотел привлечь ваше внимание, чтобы вы воспринимали меня всерьез. После всего, что случилось с моей семьей, сначала ваша сестра послала меня куда подальше, а потом и вы. Я всего лишь хочу узнать правду об убийстве моего брата, разве я много прошу?

Чарли снова стал говорить на повышенных тонах. Гнев вернул ему былую уверенность и придал сил.

– Донни был вашим посыльным, – сказала Аделин, ее темные глаза прожигали Чарли насквозь. – Я права, не так ли? Вы использовали кузена, чтобы отправлять ей записки с указанием места и времени вашей следующей встречи. Таким образом, вам не приходилось встречаться с этой чокнутой девчонкой слишком часто.

Ди-Ди решила, что Чарли будет все отрицать, но он хрипло буркнул:

– Да.

– Что случилось в тот день? – спросила Ди-Ди, хотя уже сама догадывалась, какой будет ответ.

– Шана все дальше… съезжала с катушек. Мне еще не доводилось встречаться с девушкой, настолько зацикленной на сексе. Если она хотела этого, то все. Никаких оправданий, никаких отговорок. Черт, ведь даже началось все с того, что она подошла ко мне и спросила, не хочу ли я потрахаться. Мы переспали.

А затем до меня дошли слухи, что миссис Дэвис, приемная мать Шаны, застала ее с Сэмюелем, причем не раз и не два, и меня это просто взбесило. С кем еще из нашего района она трахалась? Вот я и решил, что пора с этим делом завязывать. В тот день мы должны были встретиться. В пять часов, у куста сирени. Пойти погулять, может, пиццы поесть. Однако я попросил Донни пойти вместо меня. – Чарли замолк. Его голос охрип так, что едва можно было различить, что он говорит. Он сглотнул и продолжил: – Я попросил Донни… гм… сказать ей, что между нами все кончено.

– Вы отправили своего двенадцатилетнего кузена, чтобы он расстался за вас с вашей подругой? – медленно выговорила Ди-Ди. Она просто не верила своим ушам.

Чарли опустил глаза:

– Да.

– И что случилось потом?

– Она его убила. – Чарли поднял на нее взгляд. – Я был полным идиотом. Отправил кузена сделать то, на что у самого не хватило храбрости, а она взбесилась и убила его. Моя тетя спилась до смерти, дядя застрелился, а родители развелись. И все из-за моей трусости. Всю жизнь я стремился выглядеть крутым, а в итоге оказался никчемным дерьмом. Все, кого я любил, поплатились за мою ошибку.

– Вы что-нибудь видели в тот вечер? – спросил Фил.

– Меня даже в районе не было. Я встретился с друзьями, и мы поехали в торговый центр. Хотел быть подальше… на всякий случай.

– Вот почему вы решили написать книгу, не так ли? – тихо спросила Аделин. – Пришла пора рассказать правду?

На лице Чарли заходили желваки.

– Может быть. Так глубоко в своих мотивах я не копался. Но да, есть определенный смысл в том, что я решил написать книгу после того, как у мамы диагностировали рак в последней стадии. Я не собирался ее нервировать, но я мог бы получить аванс и оплатить ее лечение. А издать книгу… хм… после. Я бы написал все как есть. Просто… выложил бы всю правду. Все члены моей семьи мертвы, так что, кроме меня, страдать некому. Да и кто знает, возможно, правда поможет избавиться от чувства вины.

Я до сих пор не могу спокойно спать по ночам, – тихо закончил он. – Тридцать лет уже прошло, но мне все равно каждый день снятся кошмары, в которых Шана скачет вокруг меня с окровавленным ухом моего кузена. Не отрицаю, я ходячий кусок дерьма, но Шана – это просто монстр.

– С кем она еще дружила, кроме вас? – спросил Фил.

– С Сэмом, конечно. Он был ею увлечен и считал, что они встречаются. Дескать, две заблудшие души, которые наконец нашли друг друга. Я, по крайней мере, не питал подобных иллюзий.

– Кто-нибудь еще?

– У одного из моих друзей, у Стивена, был старший брат Шеп. Ходили слухи, что эти двое мутили и покуривали травку. Вообще, Шана не умела разговаривать. Она могла только требовать. Я хочу. Мне нужно. Когда тебе четырнадцать и тебе предлагают переспать, ты не особо задумываешься. Но оглядываясь в прошлое… Ее все боялись. Все крутилось только вокруг нее. Пока я не сказал ей «нет». Видимо, тогда у нее крыша и поехала. Шана не привыкла получать отказы.

– Вы правда описали в блоге все подробности убийства своей матери? – спросила Ди-Ди.

– Общественность имеет право знать, – с жаром ответил Чарли. – Вы всё скрываете, в то время как Шана Дэй наверняка знакома с этой новой машиной для убийств. За семь недель убито три человека, а у вас даже подозреваемого нет.

– А я думала, мы должны арестовать Шану Дэй, – заметила Уоррен невинным тоном.

– Да идите вы! – бросил Чарли. – Я понимаю, что она уже и так за решеткой, и больше вы ей ничего сделать не сможете. Но может, если вдруг убийца поймет, что вы вышли на него, он испугается, уйдет в подполье или еще что…

– И это никоим образом не поможет нам его поймать.

– Но это может помочь спасти жизни!

– Продолжайте оплакивать свою мать, – посоветовал Фил. – Хотя бы день или два побудьте настоящим сыном Дженет Сгарци. А пока вы будете скорбеть, мы будем делать свою работу. Потом поговорим. Кстати, распространение деталей дела в газетах…

– В Интернете.

– Не важно. Короче, это не помогает. Мы делаем успехи. И уже близки к поимке убийцы.

– Можно я вас процитирую? – Чарли оживился.

– Нет, вы продолжите оплакивать свою мать, все ясно?

Фил проводил репортера обратно к толпе, которая за время его отсутствия заметно поутихла.

Оставшись вдвоем с Аделин, Ди-Ди спрятала правую руку в карман погреть пальцы.

– Все еще считаете, что ваша сестра не убивала Донни Джонсона? – спросила она.

Аделин ничего не ответила.

Глава 30

Я подъехала к своему дому физически уставшей и морально выпотрошенной. Больше всего на свете я хотела скинуть туфли, налить большой бокал вина и лежа пялиться в пустую стену, пока круговорот свежих откровений и старых страхов, связанных с сестрой, не утихнет в моей голове.

Поднявшись наконец наверх, я обнаружила, что входная дверь в квартиру слегка приоткрыта.

Я застыла на месте, бессознательно вцепившись покрепче в свою сумочку.

У меня не было друзей, я никогда не оставляла запасной ключ от квартиры соседям. И ни с кем, выражаясь языком Чарли Сгарци, здесь не трахалась.

Убийца с розой.

Я отступила на шаг назад, достала мобильник и набрала номер консьержа. Ответил, как всегда, мистер Дэниелс.

– Вы никого не впускали в мою квартиру? – спросила я. – Какого-нибудь разносчика или старого друга?

– О, нет-нет-нет, – заверил он. – В прошлый раз, когда пришла… пришел… этот человек из газовой компании, вы сказали мне четко и ясно не впускать никого без вашего ведома. Конечно, сегодня в здании побывало много людей: к другим приходили гости, плюс заехал новый жилец и обращалось несколько потенциальных покупателей, чтобы посмотреть квартиры, но к вам никого не было, доктор Глен. Иначе я бы сразу же позвонил, даю вам слово.

Я кивнула и закончила разговор. Чей-то гость, будущий жилец – все это могло послужить отличным прикрытием для Убийцы с розой. Второй раз просить доступ в мою квартиру было бы подозрительно, в то время как, скажем, посмотреть выставленную на продажу квартиру всего лишь этажом ниже – хороший повод. Или пройтись по зданию… «Могу я немного погулять здесь один? Хочу проникнуться атмосферой дома». А затем тихо подняться в мою квартиру.

Нужно позвонить детективу Ди-Ди Уоррен. И сказать, что я согласна, пусть выделяет своих полицейских в качестве охраны.

Вместо этого я толкнула дверь и позволила ей рассечь безмолвную темноту квартиры.

– Дорогой! – крикнула я как можно более непринужденным голосом. – Я дома!

Я щелкнула выключателем, и просторную гостиную, куда попадаешь прямо с порога, залил яркий свет. Слева располагалась кухня, а дверь в противоположном конце комнаты вела в спальню. Мой черный кожаный диван выглядел как всегда, все подушки были на месте.

Я прошла в глубь гостиной. Левая рука по-прежнему крепко сжимала сумочку, а правая – мобильник.

Убийца с розой нападал только на спящих женщин и умирающих от рака старушек. Никакой борьбы, только хитроумная игра: распланировать все за спиной жертвы, а затем, вооружившись тряпкой с хлороформом, наброситься на нее исподтишка.

Что ж, я не спала, и старушкой меня не назовешь. Черт возьми, я не позволю какому-то маньяку выжить меня из собственной квартиры! Я родилась в семье более жестоких убийц и знала это.

Я включила еще несколько светильников и двинулась в сторону кухни, прижавшись спиной к стене так, чтобы никто не смог напасть на меня сзади и при этом вся гостиная была у меня на виду. С моего ухода в квартире ничего не изменилось. Дорогая мебель выглядела все такой же удобной, а современный дизайн – не менее роскошным.

Нужно чем-то вооружиться. Может, вытащить бейсбольную биту или клюшку для гольфа из шкафа в прихожей? Жаль только, что я всю жизнь избегала занятий физкультурой и у меня нет ни того ни другого. Можно было бы взять из кухни нож, огромный нож для рубки мяса, как у героини какого-нибудь фильма ужасов, вот только и ножам нельзя было доверять. Я могла легко им порезаться и даже не заметить.

Что, собственно, и произошло после того, как кот миссис Дэвис посидел у меня на коленях. А как приятно было слушать его успокаивающее мурлыканье, гладить мягкую пушистую спину. Я действительно наслаждалась моментом, даже подумывала о том, чтобы завести котенка, но только до того момента, пока Ди-Ди не сообщила, что у меня идет кровь.

Всего лишь кот, черт возьми. Столько лет спустя я до сих пор не могу доверять даже треклятому котенку.

И вдруг во мне поднялась волна злости. Родители прокляли меня генетической особенностью, из-за которой я всю жизнь отличалась от других. А теперь каждый день я вынуждена помогать своим пациентам справляться с чувством, которое сама не в состоянии испытать. В моей жизни нет Мелвина, который бы меня охранял, поэтому я просто должна от всего отказываться. От хобби, от прогулок по пляжу. От любви. Детей. Котят.

Я словно игрушка в красивой обертке, которую никогда не снимают с полки, чтобы поиграть, боясь разбить ее.

Не хочу быть игрушкой. Хочу быть настоящим, живым человеком с порезами и ушибами, шрамами и разбитым сердцем. Хочу смеяться и плакать, раниться и исцеляться.

С таким же успехом я могла мечтать достать с неба луну. Но ничего не поделаешь. Если ты не можешь что-то изменить, постарайся это принять.

Я огляделась вокруг, и мне пришло в голову, что на этот раз моя уникальная особенность может стать лучшим средством самозащиты. Убийца с розой делал ставку на неожиданность. Внезапное нападение, сопровождающееся резким ударом, выводило его жертв из строя. А я не чувствовала боли. Убийца может заехать мне по голове, врезать в живот или вывернуть руку, но толку от этого не будет никакого. Я продолжу наступать на него – больше не совесть нашей семьи, а ее месть, выискивающая в темноте своей квартиры убийцу.

Я проверила кладовку, затем шкаф в прихожей и наконец вошла спальню. Щелчок выключателя, и моему взору предстала огромных размеров кровать. Я немедленно перевела взгляд на прикроватную тумбочку…

Пусто.

Ни шампанского, ни розы, ни наручников. И даже постель не была помята, как если бы кто-то на ней лежал.

Я нахмурилась. Не так много осталось проверить. Я медленно прошла в ванную…

Тоже ничего.

Убийца с розой был здесь. В этом я не сомневалась. Что ему было нужно? Удовлетворить свое любопытство или насытить чувство одержимости? Понятия не имею. Но он был в моей квартире, рылся в моих вещах, заглядывал в холодильник, а затем ушел, оставив входную дверь открытой, будто хвастаясь тем, что снова смог меня обдурить.

Я решила осмотреть квартиру еще раз. Теперь мои шаги были более уверенными, взгляд – более твердым.

После второго обхода я тоже не обнаружила ни чудовищ под кроватью, ни спрятавшихся в шкафу бандитов. Наконец я выпустила сумочку из рук, а сама села на край кровати и вздохнула полной грудью, только сейчас заметив, что до этого почти не дышала.

Убийца с розой пришел ко мне снова. Все, как и предсказывала моя сестра. Этот монстр каким-то образом имеет отношение к ней и убийству тридцатилетней давности.

Я не знала, что и думать. Уверена, если бы я могла чувствовать боль, то у меня болела бы голова. Вместо этого я просто падала от жуткой усталости, сознание буквально атрофировалось.

Вдруг пришла мысль, что убийца мог сидеть на моей постели. Может, даже лежал на подушке, чтобы почувствовать мой запах…

Я поднялась и стянула все наволочки с подушек, затем пододеяльник и простыню. Всю эту кучу я забросила в машинку, посыпала порошком и щедро полила отбеливателем.

Нажав кнопку запуска, я отвернулась к зеркалу и начала пристально рассматривать свое отражение. Я выглядела бледнее, чем утром, под глазами залегли темные круги. Теперь я была больше похожа на свою сестру. Тюремная жизнь и жизнь в страхе, должно быть, оказывают одинаковое влияние.

Я переключила свое внимание на запястье. Три царапины, обработанные в машине детектива Фила. Раны неглубокие, но легкое воспаление еще осталось. Нужно будет измерить температуру, чтобы в случае чего принять соответствующие меры против инфекции. Я сняла свой пурпурный кардиган, оставшись в одной белой майке, а затем сняла и ее, после чего принялась тщательно осматривать руки, плечи, живот, крутясь перед зеркалом так и эдак.

Синяк. Не знаю, откуда, как и не знаю, когда, но на левом плече появился огромный синяк. На талии, чуть выше брюк, была ссадина. Снова кот постарался? Или случайно наткнулась на какой-то острый предмет?

Об этом я никогда не узнаю. Главное – найти раны, а откуда они – плевать.

Я расстегнула брюки, позволив им упасть на пол, и увидела еще один синяк на внутренней стороне бедра. Видимо, игры с двумя полицейскими не слишком хорошо отражаются на моем физическом состоянии.

Я запустила пальцы в волосы, чтобы проверить кожу головы. А затем начала осматривать ноги: вдруг нечаянно оступилась, спускаясь по лестнице, или подвернула лодыжку, садясь в машину? Напоследок под увеличительным стеклом я проверила глаза и измерила температуру. Не считая нескольких синяков и ссадин, все в порядке. Разумеется, если не принимать во внимание тот факт, что за мной охотится серийный убийца.

Я надела длинный шелковый халат и поплелась на кухню. В гостиную вернулась уже с полным бокалом вина. Посмотрев на входную дверь, я поняла, что больше никогда не смогу спокойно спать по ночам. Если Убийца с розой смог вскрыть замок один раз, он легко сделает это снова. А может, все куда проще. Может, у него дубликат ключа. Почему бы и нет? Убийца, похоже, все обо мне знает.

Я слишком устала, чтобы вызывать слесаря, поэтому просто подперла дверь стулом, а затем в праведном гневе рассыпала возле порога елочные игрушки, как это делал мальчик из фильма «Один дома». Если это помогло ему, то почему не поможет мне?

Слегка воодушевившись проделанным, я отправилась в ванную и, удостоверившись по красным цифрам на термометре, что не сварюсь, залезла под душ.

И вот теперь я задумалась над самым главным вопросом дня: в чем истинная причина моего гнева и беспокойства?

Шана.

Моя старшая сестра, которая заявила, что много лет назад вытащила меня из шкафа и с тех пор старается обо мне заботиться.

Ведь если у тебя нет семьи, то жизнь не имеет абсолютно никакого смысла.

Я хотела, чтобы она любила меня. И это ужасно. Это глупо. Чересчур сентиментально. Это – проявление слабости.

И все-таки я этого хотела.

Когда сестра рассказывала о нашем с ней последнем дне в доме родителей… Буквально на секунду мне показалось, что я все помню. Крики полицейских, которые колотят в дверь, голос отца из ванной, приглушенный голос матери…

И Шана. Моя старшая сестра пришла за мной, взяла меня на руки, прижала к себе и сказала, что любит и всегда будет обо мне заботиться.

Я тоже любила ее.

Что со мной, неужели я плачу? Какой в этом смысл? Та четырехлетняя девочка уже давно превратилась в сорокалетнюю заключенную. Повзрослевшая Шана использовала людей. Она разрушила жизни мистера и миссис Дэвис, не говоря уже о семье Джонсонов и Сгарци. А как насчет других детей, которые жили вместе с ней? Миссис Дэвис была права. Скорее всего, маленький Тревор угодил в какую-нибудь ужасную семью, где над ним каждый день издевались, били его, насиловали или каким-то другим способом отравляли его жизнь. А мать хорошенькой Аны-Роуз выставила свою дочь на панель, чтобы та заработала денег на новую дозу для родительницы.

Шана даже никогда не упоминала их имен. Целые семьи были разрушены ее стараниями. Они для нее больше не существовали.

Я взяла себя в руки и выключила воду.

Этим утром сестра снова сделала то, что у нее получалось лучше всего, – поставила меня в тупик. Я пришла, чтобы, как она выразилась, порвать с ней, а Шана вдруг начала рассказывать мне историю, о которой молчала целых двадцать лет. Стоя там и слушая, я подпала под ее чары, как тот первый охранник Фрэнки, или, может быть, как второй, Ричи.

Она умела манипулировать. Хоть сама Шана и не была способна сопереживать людям, она знала все об этой человеческой черте и о том, как обратить ее себе на пользу. Она наблюдала, анализировала, действовала. Превосходный хищник.

И Донни Джонсон ждал встречи с ней под кустом сирени, чтобы передать ей сообщение от своего старшего кузена? Было ли ему страшно? Боялся ли он реакции Шаны? Или в двенадцать лет еще не понимаешь, что находиться рядом с девушкой, у которой разбито сердце, попросту опасно?

Донни, наверное, сохранял спокойствие до последнего, пока улыбка Шаны не сменилась волчьим оскалом и моя сестра не бросилась на него с ножом. Импульсивная. Дикая. Она была зла, и ярость ее выплеснулась на Донни.

Моя сестра. Сестра, которая на ходу придумала душещипательную историю, чтобы заставить меня остаться. Сестра, которая довела двух, если не трех человек до самоубийства.

Я вышла из душевой и вытерлась полотенцем.

Слова. Вот самое главное и опасное оружие Шаны. Если говорить о поведенческих схемах, а психотерапевты это очень любят, то устойчивая модель для моей сестры – заговорить первой. Она привлечет ваше внимание. Соблазнит. А потом заставит плясать под ее дудку.

Раз это сработало с двумя обученными охранниками, то с двенадцатилетним мальчиком прокатило бы и подавно. Наверняка Шана сочинила бы какую-нибудь байку, чтобы заставить Донни немедленно привести к ней Чарли. Дескать, ей плохо, он ей нужен, она абсолютно в своем уме, и ей просто надо кое-что ему отдать.

Так бы она и поступила, я уверена. Двенадцатилетний посыльный ей бы не понадобился. А зачем? Чарли бросил ее, и теперь бритвенно-острый ум Шаны нацелен только на него.

Моя сестра не убивала Донни Джонсона.

Это сделал кто-то другой. Но видела ли она убийцу? Скорее всего, она пришла, когда Донни был уже мертв. Шана склонилась над ним, как когда-то наша мать склонилась над трупом отца. Затем увидела на земле нож… подняла его…

Несомненно, это событие спровоцировало приступ психоза.

У сестры просто не оставалось ни единого шанса.

А ухо в ее кармане?

Она могла его подобрать. Или даже сама отрезала. Не специально, на автомате, ибо наверняка этот эпизод затронул не только самые глубокие и темные ее желания, но и самые глубокие и темные воспоминания. Не отрезал ли когда-то наш отец ухо у одной из своих несчастных жертв? Уверена, если снова загляну в полицейские отчеты, то найду там описание хотя бы одного подобного случая.

Донни убил кто-то другой. Возможно, сестра даже успела застать его на месте преступления. Только она ничего ему не сделала. Шана просто шагнула к Донни, уже плененная ароматом крови…

И этот человек нашел для себя идеального козла отпущения. Один совершает преступление, а другой сидит за него в тюрьме. Сестра ничего не могла поделать, потому что почти ничего не помнила. Не говоря уже о том, что убийство наверняка совершено было так, как она сама втайне мечтала его совершить.

Она стала несправедливо осужденной дочерью серийного маньяка и впоследствии сама превратилась в убийцу. Судьба, как сказала бы Шана. Просто она слишком устала с ней бороться.

Так чего же она хотела от меня?

Что я могла ей предложить?

Я вошла в гардеробную в поисках пижамы. Сначала я ничего не заметила, просто открыла и задвинула ящик комода. И только потом до меня дошло… Здесь было что-то не так… Что-то не так…

Невысокий комод из вишни. Он стоял не совсем на своем месте, а был выдвинут вперед сантиметров на двадцать. Словно кто-то двигал его и забыл поставить на место.

Мое сердце забилось быстрее.

Может, я оставила его так прошлой ночью, когда вытаскивала спрятанную здесь коробку, чтобы избавиться от своей коллекции? Вот только я всегда возвращаю вещи в точности на их место. За долгие годы во мне развилась эта параноидальная привычка, призванная скрывать самую темную часть моей сущности.

Он был здесь. В моей гардеробной. Он…

Он специально не стал возвращать комод на место, чтобы я это заметила.

Я отодвинула его, открыв взору те самые половицы, под которыми некогда пряталась моя коллекция. Упав на четвереньки, я принялась отковыривать их одну за другой.

Мой недавно опустошенный тайник больше не был пуст. В нем лежала коробка из-под обуви. Совершенно обычная коробка, почти такая же, что была у меня раньше. Или какую я видела на полицейских фотографиях, некогда принадлежавшую моему отцу.

Я уже знала. Еще не достав ее из тайника, еще не поставив ее на пол, я уже знала, что найду внутри.

В самых обычных коробках, спрятанных под половицами в гардеробной, могут таиться самые страшные кошмары.

Убийца с розой был в моем доме. Он не просто оставил очередной подарок для своей жертвы, он принес мне то, что мне нравилось больше всего на свете, и спрятал в секретном месте, о существовании которого не догадывалась даже моя сестра.

Я сняла с коробки крышку и отложила ее в сторону.

Заглянув внутрь, я с ужасом обнаружила новую коллекцию банок, в которых плавали свежие ленточки кожи.

Не в силах сдержаться, я закричала, но услышать меня никто не мог.

Глава 31

– Мы полные идиоты, – сказала Ди-Ди.

– Мы – это ты и я или ты и твои коллеги? – спросил Алекс.

– Все вместе.

– Ладно, и в чем же проявляется наш идиотизм?

Они сидели вдвоем на диване в гостиной. Ди-Ди вернулась домой как раз вовремя, чтобы уложить Джека спать, и это именно то, что ей было нужно после такого напряженного дня. А теперь она лежала, положив ноги Алексу на колени и прижав пакет со льдом к больному плечу.

– Для начала мы так и не нашли убийцу, хотя я думала, что к этому времени уже поймаем его.

– Ну, тут уж не угадаешь.

– Да я и не собиралась гадать. Напротив, собиралась воспользоваться дедуктивным методом.

– Могу помочь, если хочешь.

– Давай. – Ди-Ди перевернула пакет со льдом на другую сторону и попыталась собраться с мыслями. – Итак, первый вопрос, который у нас возник: могла ли Шана установить контакт с этим другом-фанатом-убийцей, и если да, то каким образом?

– Допрос не помог?

– Судя по всему, нет. Самое серьезное свидетельство, натолкнувшее нас на мысль о том, что она поддерживает связь с убийцей, – это ее поразительная осведомленность о том, о чем она, по идее, знать не должна. Однако Аделин утверждает, что Шана просто очень наблюдательна. Она уверяет, что ее сестра не владеет никакой информацией, просто у нее очень хорошо развиты психологические навыки. Как оказалось, она заставила троих охранников покончить с собой. Единственное, что ее как-то оправдывает: это были не самые приятные люди.

– Ладно, допустим. Но если она не общается с убийцей, то какая вообще между ними связь?

– На этот вопрос ответить уже сложнее. Все больше мы склоняемся к тому, что все эти события как-то связаны с убийством Донни Джонсона тридцатилетней давности. Аделин, правда, теперь не верит, что мальчика убила ее сестра, но я пока не готова с ней согласиться, хотя нам известно о том случае определенно не все. Чарли Сгарци заработал сегодня титул самого крупного неудачника, раскрыв правду о том, что он послал своего кузена на смерть.

– Серьезно?

– Ага. Оказывается, двенадцатилетний Донни служил посыльным для Чарли и Шаны. А когда Чарли понял, что его подружка спит со всеми подряд, он отправил мальчишку сказать ей, что между ними все кончено.

– Мило.

– Чарли согласен, что он кусок дерьма, но Шану по-прежнему считает монстром. И вот еще что. Поговорив с ее приемной матерью, мы узнали, что Шана встречалась еще с двумя парнями, помимо Чарли. Первому, Шепу, было двадцать с чем-то лет, и он торговал наркотиками. Второму, Сэмюелю, было семнадцать, и он вместе с Шаной жил у Дэвисов. Миссис Дэвис минимум дважды заставала их в одной постели, а по словам Чарли, Сэм был в нее безумно влюблен. Ей-то на все было плевать, но он считал ее своей девушкой.

– Хо-хо, семнадцатилетний подросток с разбитым сердцем. Но, кроме Шаны, больше ни у кого не было мотивов нападать на Донни. В древности ведь убивали гонцов, принесших дурную весть.

Ди-Ди пожала плечами и тут же об этом пожалела. Мелвин вел себя очень агрессивно. Она пыталась поговорить с ним, но ее внутренний Изгнанник все равно показывал зубы. Может быть, потому, что у нее было слишком слабое, к тому же слишком уставшее за день «Я».

– Ух ты, – только и могла выдавить Ди-Ди, но тем не менее продолжила: – Аделин думает, что Шана не убивала Донни. Якобы она просто оказалась не в том месте и не в то время, и картина убийства спровоцировала приступ психоза. Сработал защитный механизм, и мозг стер ее воспоминания, так что она сама поверила в свою виновность.

– Но врагов ведь у Донни быть не могло, верно? Он был хорошим, добрым пареньком.

– Похоже на то. Что мне еще приходит в голову, и это подходит под твою теорию о гонце, принесшем дурную весть: возможно, Сэм был куда большим придурком, чем думает Чарли. Он мог даже не догадываться, что Шана спит со всеми подряд. Случайно проходя мимо куста сирени, он подслушал, как Донни расставался с Шаной вместо Чарли. Тут он понял, что Шана встречалась не только с ним, и это привело его в бешенство.

– Кто-нибудь видел его в тот день? – задал Алекс резонный вопрос. – Может, кто-то видел, как он весь в крови плетется домой, или приемная мать нашла пропитанную кровью одежду?

– Нет, такого не было. А вот Шана выигрывает по всем показателям. Мне нравится думать, что именно она убила Донни Джонсона, однако…

– Замечательно. Я, конечно, люблю докапываться до истины, однако… – саркастически заметил Алекс.

– И все-таки мы знаем далеко не все о деле тридцатилетней давности. Отсюда и все мои проблемы. Я же не могу судить о том, чего не знаю, так ведь? Но в прошлый раз ты задал правильный вопрос.

– Благодарю.

– Почему именно сейчас? Почему эхо тех событий дошло до нас только сейчас, спустя столько времени? Шана уже тридцать лет как сидит тюрьме, Гарри Дэй уже сорок лет как умер. Почему все это безумие началось именно сейчас?

– И каков же ответ?

– Думаю, это Чарли Сгарци. Он решил написать свою дурацкую книгу об убийстве кузена, чтобы очистить совесть. И, начав бередить прошлое, похоже, он наступил кому-то на больную мозоль.

– Кому-то, кто с тобой даже не знаком, но решил столкнуть тебя с лестницы?

– Не могу судить о том, чего не знаю, – повторила Ди-Ди.

– Интересная отговорка. Больше ничего не вспомнила с той ночи?

– Нет. – Детектив потерла лоб. – Только любимую песенку Джека: «Баю-баюшки-баю, в кроне древа на краю…» – начала напевать Ди-Ди. – Она постоянно крутится у меня в голове. Как услышишь песню по радио и потом несколько дней не можешь от нее отвязаться. Только тут радио ни при чем. Я напевала ее на месте преступления, в доме Кристин Райан, а затем… раздался какой-то звук. Я что-то услышала. И тогда я… что я сделала? Может быть, я застала убийцу врасплох? Увидела его или ее и… попыталась задержать? Не знаю. Но я точно вытащила из кобуры пистолет, верно? Я не могла стрелять после падения. Значит, сначала палила. То есть в ту ночь я действительно видела убийцу, может, между нами даже завязалась потасовка. Однако вместо того чтобы сбежать, он решил столкнуть меня с лестницы.

Алекс сочувственно улыбнулся и начал массировать жене ноги.

– Как поживает Мелвин?

– О, мы начинаем привыкать друг к другу. По крайней мере, расследование меня отвлекает. Я знаю, что на службе меня никто не восстановит, но клянусь, Алекс, если бы я сейчас не занималась этим делом, а просто сидела дома, я бы…

– Ты гораздо сильнее, чем думаешь, – заверил ее супруг.

– Не знаю, – буркнула Ди-Ди.

– Ладно, вернемся к расследованию. Так вы уже решили, кто этот убийца: мужчина или женщина?

Ди-Ди поморщилась:

– Хороший вопрос. Пока все указывает на мужчину. Кроме Шаны Дэй не так много женщин способны несколько часов подряд провести наедине с трупом, срезая сто пятьдесят три полоски кожи. Но Шана явно замешана в этом деле, так что все возможно.

– Использование хлороформа – все же слишком по-женски, – заметил Алекс. – Не говоря уже о том, что женщина бы вызвала меньше подозрений, чем мужчина. Даже если бы она пришла к больной раком старушке поздно вечером, никто не обратил бы на это внимания. В некотором роде это объясняет, как убийце удается быть таким неприметным.

– Ты прав. Но какой у женщины может быть мотив? Мне больше нравится теория о сводном братце Сэме, который состоял в отношениях с Шаной. Потому что подруг у Шаны нет и не было. Единственная женщина, с которой она общается, – это ее сестра.

Алекс уставился на нее:

– Ты говоришь о той самой сестре, отец которой – серийный маньяк? Которая окончила медицинскую школу, где ее наверняка учили работать скальпелем?

– Точно.

– Подозреваешь и ее?

– Ради бога, она почти член команды. Но, как говорится, держи друзей близко, а врагов еще ближе.

– Что она делала в дни убийств? У нее есть алиби?

– Нет. Фил спрашивал. Доктор Глен якобы по ночам спит дома, но подтвердить это некому.

– То есть…

Ди-Ди пожала плечами и снова тут же поморщилась от боли.

– Может быть, и Аделин здесь замешана. С моей стороны было бы слишком наивно утверждать обратное. Но… Мне кажется, она сама не все знает. В том смысле, что сестра для нее не меньшая загадка, чем для всех нас, только ей это причиняет боль. Шана – единственная частичка семьи, которая у нее осталась, и хоть Аделин изо всех сил старается играть в профессионала, по ней видно, что, когда дело доходит до Шаны, она очень уязвима. Она хочет стать ближе к своей сестре, несмотря на то что психотерапевт внутри ее говорит, что это невозможно. Кстати, – внезапно добавила Ди-Ди, – если ты думаешь, что она замешана в убийстве Донни, то ошибаешься… Аделин тогда жила с приемным отцом и даже не догадывалась, что творится в жизни ее сестры.

– Тогда зачем убийца снимает кожу со своих жертв? – спросил Алекс. – Если все это нужно только для того, чтобы замести следы дела тридцатилетней давности, к чему это представление?

Ди-Ди даже думать не пришлось. Ответ пришел к ней сам по себе:

– Потому что убийства носят постановочный характер.

– Что?

– Это инсталляции. Место преступления – это сцена, а шампанское, роза и наручники – декорации. Убийца заставляет нас видеть только то, что ему нужно, чтобы мы не заметили остальных деталей. Например, что он усыпляет жертв хлороформом, что их смерть быстрая и безболезненная. Он убивает не из жажды крови, наоборот, все просчитано, спланировано и четко выстроено. Я даже начинаю думать, что предыдущие два убийства использовались как уловка, чтобы отвести глаза от смерти Дженет Сгарци, дать понять, что она тоже случайная жертва.

– Вот только она уже и так умирала от рака.

– Видимо, недостаточно быстро. Чарли ведь начал задавать вопросы, пока она еще была жива.

– Я даже могу сказать тебе, кому все это было выгодно. – Алекс глубоко вздохнул.

Убрав с коленей ноги жены, он поднялся с дивана.

– Кому?

– Гарри Дэю. Благодаря блогу Сгарци все центральные каналы стали во всех подробностях смаковать детали убийств Гарри Дэя. Из давно забытого серийного маньяка он превратился в местную телезвезду. Не так уж плохо для парня, который умер сорок лет назад.

Глаза Ди-Ди расширились.

– Я же тебе говорила, что мы идиоты!

К огромному неудовольствию Мелвина, она подскочила с дивана. Ничего страшного, потерпит, сейчас ей нужен был планшет.

Алекс ушел на кухню, чтобы налить себе стакан воды. К тому моменту как он вернулся, Ди-Ди уже вбила в «Гугл»: «личные вещи серийных убийц». Вылезли четыре сайта, она кликнула по первой ссылке и начала листать.

Ди-Ди так и стояла в центре гостиной. Алекс зашел ей за спину и заглянул через плечо в планшет.

– Что это? – спросил он, с ужасом и одновременно с интересом глядя на то, как загружаются фотографии черепов, окровавленных кинжалов и желтых полицейских лент с мест преступлений.

– Это веб-сайт, который продает личные вещи серийных убийц. Через него можно приобрести личные письма и картины, написанные маньяками. Смотри-ка, после смерти Ночного Охотника[16] в прошлом году цены на его вещи подскочили втрое.

– И что ты делаешь? Покупаешь или продаешь?

– Просто смотрю. Гляди-ка. Бумажное письмо от Гэри Риджуэя, который известен также как Убийца с Грин-Ривер[17]. Продавец уверяет в стопроцентной подлинности. Или вот еще: письмо от Джоди Ариас[18] со всеми сексуальными откровениями. Черт возьми, за него просит шесть штук баксов какой-то продавец из Японии с рейтингом пять звезд.

Алекс скривился:

– Серьезно?

– Смирись, Интернет – это не что иное, как огромный рынок, где можно купить все, что угодно. Пусть на официальных сайтах продажа этих вещей запрещена, зато здесь она идет полным ходом.

– «Открытки с оригинальными рисунками и авторской подписью», – прочитал Алекс вслух. – «Купите дизайнерский набор открыток от ваших любимых убийц. Никто не поздравит вас с Рождеством лучше, чем Чарльз Мэнсон». Кто вообще это покупает?

– Хмм… – Ди-Ди продолжила просматривать страницу. – Как я понимаю, большинство «продавцов» устанавливают непосредственный контакт с убийцами, находящимися в тюрьме, втираются к ним в доверие, а потом просят рисовать рождественские открытки.

– Но ведь осужденные не получают с этого прибыль, верно? Зачем они тогда этим занимаются?

– Дело не в деньгах. Это отличный способ привлечь к себе внимание и с пользой провести время. По словам Аделин, скука – это одна из главных проблем, с которыми сталкивается человек, попав за решетку. Заключенным скучно, а так к ним хоть кто-то обращается с просьбой написать такую-то картину или нарисовать такую-то открытку. Им больше нечего делать, поэтому они этим и занимаются. А вообще, не знаю, по-моему, все это как-то жутковато. О, наконец-то, смотри: Гарри Дэй.

Ди-Ди кликнула на его имя, и тут же загрузилась новая страница.

– Всего два товара, – сообщила детектив. – Первый – это половица из его дома ужасов. Второй – счет, который Гарри выписал соседу за книжные полки. Он был плотником, если помнишь. А теперь смотри. – Она кликнула по ссылке. – Цена за счет выросла с десяти баксов до двадцати пяти. Но это еще не все. Вот, цена на половицу из его дома поднялась с сотни долларов до целой тысячи всего за четыре часа. Представляю, как счастлив продавец.

– Половица из дома Гарри Дэя? То есть кусок дерева сорокалетней давности? – скептически спросил Алекс. – И как продавец докажет, что это не самая обычная половица?

– В соответствии с политикой сайта продавец не несет ответственности за подлинность товара. Но большинство продавцов предоставляют выписки из полицейских протоколов, где указано, что конкретный артефакт был изъят с места преступления в качестве улики.

– Хочешь сказать, что некоторые из этих товаров продают полицейские? – возмущенно воскликнул Алекс.

– Похоже на то. Это объясняет, откуда продавцы взяли отчет о вскрытии, объявление о продаже которого я видела на главной странице.

– О господи. – Алекса, казалось, вот-вот стошнит.

– Я здесь ни при чем, я просто смотрю, – напомнила Ди-Ди.

Впрочем, она прекрасно понимала мужа. Заставлять осужденного убийцу рисовать открытки – это одно. Но большинство товаров, выложенных на сайте, явно нарушают права жертвы, не говоря уже об Уголовном кодексе. Фотографии с места преступления, отчеты следователей. С профессиональной точки зрения это настоящее святотатство.

– Наверное, так мстят обиженные сотрудники, – подумала она вслух. – Надеюсь, бывшие сотрудники, потому что некоторые вещи здесь просто кошмарнее некуда.

– Но ведь Гарри Дэй покончил жизнь самоубийством, верно? Никакого ареста, суда и заключения. Значит, «обиженным сотрудникам» нечего особо продавать. Да и открытку нарисовать его уже не попросишь.

– Н-да. Я и нашла всего две вещи, принадлежавшие Гарри, в то время как у остальных по несколько десятков. – Ди-Ди задумалась. – Иными словами, если тебе повезло стать владельцем одной из немногих вещиц Гарри Дэя, то эта неделя для тебя чрезвычайно удачна. Цена на твои товары подпрыгнула в несколько раз, получается весьма неплохая сумма… – Она посмотрела на мужа. – Если у нашего убийцы есть сокровище в виде личных вещей Гарри Дэя, то ему было бы очень выгодно напомнить о нем обществу. Неужели все так просто? Мотив убийств, который мы так долго искали, – это всего лишь финансовая выгода.

Алекс нахмурился:

– Но у кого могут быть личные вещи серийного убийцы, который умер сорок лет назад?

– У его наследников. Вот только Шана и Аделин в то время были еще детьми. Дом, скорее всего, продали на аукционе, а вырученные с продажи деньги отложили на их содержание или образование. Возможно, кто-то сохранил для сестер личные вещи их отца. Например, соцработник или даже адвокат. Я видела подобное, когда у ребенка умирали оба родителя и он оставался совсем один.

– А приемная мать Шаны ничего об этом не говорила?

– Нет. Даже представить не могу, чтобы она хранила для Шаны какие-то вещи, особенно после всего, что произошло. Аделин утверждает, что ничего, кроме папки с полицейскими отчетами и статьями о Гарри, которые ей когда-то отдал ее приемный отец, у нее нет.

– И это значит…

– Что Шана и Аделин здесь ни при чем. А что, если… – Ди-Ди повернулась к Алексу. – Что, если у Шаны, старшей дочери, оставались какие-то вещи ее отца? Она ведь явно поклонялась ему, поэтому всюду таскала их с собой.

– И где эти вещи теперь?

– Может, она их кому-то отдала? Другу? Бойфренду? Или кто-то прознал о них. Например, она похвасталась или доверилась кому-то из своих друзей, и после того, как ее забрали в полицию, этот самый друг пробрался в ее комнату и стащил вещи. Ладно, давай быстренько проверим другие ссылки.

Ди-Ди пролистала все четыре сайта. На втором имя Гарри даже не упоминалось, а вот с третьим им повезло. Два письма, которые Гарри писал своей жене. В течение дня цена на них поднялась с двадцати баксов до тысячи с лишним.

– Как думаешь, можно такое сохранить на память двум оставшимся в живых дочерям? – пробормотала Ди-Ди.

– Вполне, – ответил Алекс.

Ди-Ди кликнула на продавца, но вместо имени появилась последовательность случайных цифр, привязанных к электронной почте.

– Пытается замести следы, – хмыкнул Алекс. – Если бы я продавал вещи людям, которые одержимы серийными убийцами, то вел бы себя так же.

– Сможешь его вычислить? – спросила Ди-Ди. – Я могла бы попросить Фила, чтобы он пробил адрес через отдел экспертов, но это займет не меньше суток, а у тебя, если мне не изменяет память, есть друг в Академии, который…

– Который является мастером по взлому сайтов, верно. Ладно, попробуем.

Алекс сделал звонок. Несмотря на поздний час, Дэйв Матески быстро взял трубку. Алекс продиктовал ему имейл, и через несколько минут Матески назвал ему имя.

Сэмюель Хейс.

Сводный брат Шаны.

– Черт возьми! – воскликнула Ди-Ди и набрала номер Фила.

Глава 32

Я начала собираться, едва первые солнечные лучи коснулись горизонта. Я всю ночь не спала, но измученный вид и синяки под глазами сейчас мне только на руку.

Начала с волос. Наскоро их расчесала и собрала в тугой пучок. Никакого крема, никакой пудры, никакой туши. Сегодня утром доктор Глен явит себя миру без штукатурки, покажет всем свое истинное лицо. Учитывая стресс, которому я теперь подвергалась каждый день, вряд ли у кого-то возникнет вопрос касательно моего внешнего облика. Я была на грани нервного срыва, что ж, по сути, мне ведь нечего терять, не так ли?

Всего через день после того, как я избавилась от своей коллекции, в моем тайнике снова появилась коробка из-под обуви с тремя стеклянными банками внутри.

Вчера Убийца с розой любезно вернул мне то, чего мне так не хватало. Теперь свежая кожа недавних жертв была надежно спрятана в моей квартире. Результаты зверства Убийцы с розой в моей гардеробной.

Знал ли он, что я там иногда спала? Мог ли он представить дочь Гарри Дэя, свернувшуюся калачиком на тайнике, в котором хранятся ее драгоценные трофеи?

Мне понадобилось пятнадцать минут, чтобы найти все камеры, маленькие электронные глаза убийцы. Одна была в гардеробной, вторая – в спальне, а третья – в гостиной. Вот откуда он узнал о моем тайнике. Убийца не просто проникал в мою квартиру, он шпионил за мной. Должно быть, ему или ей случалось бывать у меня гораздо чаще, чем я думала. Чтобы установить такую сложную систему слежения, недостаточно нескольких минут.

Посреди ночи я не стала гадать, как ему удалось все это проделать, а просто залепила объективы кусочками клейкой ленты. Затем, вооруженная одним только гневом, села на диван и стала ждать, когда убийца явится сюда, чтобы разобраться со мной.

Я не стала звонить в полицию. Ничего не сказала Ди-Ди Уоррен или детективу Филу. Да, в моем доме были явные улики, начиная от банок со свежей кожей и заканчивая камерами слежения, что могло бы вывести полицию на след маньяка. Но мне теперь было все равно. Все-таки это вам не игра в полицейских и грабителей.

Это мое личное дело. Семейное.

Я тщательно подобрала себе одежду: коричневые брюки, черная рубашка с длинным рукавом и темно-коричневые мокасины. Просто и ничего лишнего. Затем взяла огромную сумку и сложила в нее несколько предметов повседневной одежды, сверху бросила около тысячи долларов наличными, а также косметику, ножницы и пару головных уборов.

Завтракать не стала. Кусок в горло не лез.

В семь часов утра я уже набирала номер МакКиннон:

– Мне нужно немедленно поговорить с сестрой о нашем отце.

Господи, только бы она разрешила…

Суперинтендант позволила мне приехать после девяти.

У меня была еще куча времени, поэтому я отправилась в ближайший торговый центр. Одноразовый мобильник, несколько одноразовых бритв и еще пара предметов первой необходимости. Когда я закончила делать покупки, у меня оставался еще час в запасе. Я не знала, чем заняться, поэтому просто осталась ждать на парковке, вздрагивая от каждого постороннего шума. Что, если Убийца с розой следит за мной даже сейчас? Вдруг он шел за мной от самого дома? Я стала присматриваться к ближайшим автомобилям, но агент ноль-ноль-семь из меня был никакой. Я была всего лишь уставшим, измученным психотерапевтом, который уже забронировал себе пожизненную путевку в психушку.

Время тянулось медленнее, чем я ожидала. Но наконец часы пробили восемь тридцать, и я поехала в исправительное учреждение штата Массачусетс. Руки на руле нещадно тряслись.

Войдя внутрь, я заставила себя дышать медленно и ровно. Я ведь все это проделывала миллион раз: вписать свое имя в журнал посещений, сдать сумку, поприветствовать охранников Боба и Криса, пройти через турникет, который, как обычно, будет трезвонить из-за моего медицинского браслета.

Третий охранник, Мария, уже настолько привыкла к этому, что даже не стала проверять меня детектором.

Быстрый досмотр, и все готово. Наверное, Мария могла бы проверять меня более тщательно. Но был ли в этом смысл? Они ведь все меня хорошо запомнили за почти шесть лет ежемесячных визитов. Они знали меня, они мне доверяли, и они позволили мне пройти.

Вместо комнаты для допросов, где мы с Шаной виделись в последнее время, Мария провела меня по длинному коридору в комнату для свиданий. Я успешно прошла второй этап и облегченно вздохнула.

Сестра уже ждала меня, в соответствии с правилами держа руки в пластиковых наручниках перед собой. Мария заняла свое привычное место у двери в коридоре, откуда она могла видеть нас – к счастью, только видеть, а не слышать – через стеклянное окошко. Эти так называемые комнаты для свиданий на самом деле изначально предназначены для встреч заключенных с их адвокатами. Снаружи, чтобы не нарушать права заключенных, нельзя услышать, что происходит внутри. Однако некоторые охранники следят за пациентами лечебницы, и это было одной из моих главным проблем.

Но всему свое время.

Пока же я вошла в комнату, проследовала к свободному стулу и села.

Сестра выглядела так, словно у нее выдалась такая же ночь, как и у меня. Бессонная. Полная тревог и волнений. В первый раз у нас было что-то общее.

Великолепно.

Шана хмуро посмотрела на меня:

– Новый образ? Тебе не идет.

Я проигнорировала ее выпад и взглянула на часы. Пять минут, плюс-минус.

Сестра нахмурилась еще больше:

– Что, я тебе уже наскучила?

– Расскажи мне о Донни.

Ноль эмоций. Лицо Шаны абсолютно ничего не выражало. Она поджала губы, оставив мою реплику без ответа.

– С ним ты тоже трахалась?

Сестра вскинула бровь, явно удивившись моему новому лексикону.

– Я его почти не знала, – последовал неохотный, но все же ответ.

– Он был у вас на побегушках. Чарли Сгарци использовал его, чтобы назначать время и место ваших с ним встреч.

Моя собеседница отвернулась.

– Так вот почему ты не отвечала на его письма? Потому что он для тебя не просто репортер, верно? Скорее старая любовь.

Шана продолжала молчать.

– Ты спала не только с ним, – резко продолжила я, – но еще и с Сэмюелем Хейсом.

В ответ снова тишина.

– Я разговаривала с твоей бывшей приемной матерью, миссис Дэвис. Ты разрушила ее жизнь, ты в курсе? В глазах соседей она и ее муж виновны в смерти Донни не меньше тебя. Она была хорошей матерью, Шана. Пока не появилась ты.

Наконец какая-то реакция: тот упрямый взгляд, который я так хорошо знала.

– А еще жизнь Тревора, – тихо сказала я.

Сестра слегка дернулась. Похоже, это имя застало ее врасплох.

– Ему было всего пять лет, – продолжила я. Мой голос звучал беспощадно, что полностью отражало мое настроение. – Ему так повезло с первого раза попасть в хорошую семью. Ты ведь помнишь его, правда? Вы проводили вместе много времени, ты читала ему вслух, учила его рисовать. Он любил тебя. Во всем доме только он один в тебя и верил.

Шана стиснула зубы.

– Государство забрало его у мистера и миссис Джонсон сразу на следующий день после того, как лучшие приемные родители превратились в прокаженных из-за того, что приютили тебя. Тревора отправили в одну из самых ужасных семей, где его каждую ночь били, если не хуже…

Мне это не показалось: сестра побледнела.

– Ты ведь помнишь Тревора, так ведь, Шана? Ты спроецировала на него своего внутреннего ребенка. Ты старалась защищать его, чтобы защитить таким образом себя. То же самое было с заключенной Кристи и когда-то давно – со мной.

– Аделин, – в ее голосе послышалась нотка мольбы, – прекрати.

– Но ты не помнишь Донни, верно? Тот день и что с ним случилось. Ты ничего не помнишь.

– Уходи. – Сестра резко встала и отодвинула свой стул, явно выйдя из себя. – Не знаю, зачем ты вообще пришла. Разве мы не все обсудили? Ты не любишь меня, а я в принципе любить не умею. Уходи, Аделин. Беги от меня со всех ног.

– Ты хренова идиотка!

Ее же слова, но теперь из моих уст, ошарашили Шану.

– Какого черта…

– Сядь. У нас осталось мало времени. Ответь мне на последний вопрос: ты знаешь, кто Убийца с розой?

Сестра уставилась на меня. Что-то в моем голосе заставило ее присмиреть. Она медленно покачала головой.

– Но убийца найдет тебя, верно? Точнее, найдет меня, и когда это случится, ты прикончишь его или ее, прямо как того охранника, Фрэнки.

– Хорошо, – не отрывая от меня взгляда, ответила сестра.

– А после я дам тебе то, чего ты хочешь, Шана. То, чего ты всегда хотела.

– Откуда ты знаешь, чего я хочу?

– Потому что ты моя сестра. Кто, как не я, знает, что тебе нужно?

Мы смотрели друг другу в глаза. Я сказала Ди-Ди правду: когда имеешь дело с моей сестрой, главное – не обмануть саму себя. Наши отношения всегда зависят от того, есть ли для нее в них какая-то выгода. Я хотела, чтобы Шана помогала мне из любви, но куда охотнее она будет делать это взамен на то, что получит в итоге. Под самый конец.

Сестра снова медленно кивнула.

– Поклянемся на мизинчиках, – сказала она. Ее голос звучал грубо, не как обычно.

– Клянусь, – сказала я в ответ, а затем улыбнулась, потому что это детское обещание с намеком на сестринский уговор, летние деньки и былую беззаботность тяжело сдавило мою грудь.

– Итак, сейчас в любую секунду, – твердо сказала я, – снаружи раздастся сигнал тревоги. Когда это произойдет, Мария отвлечется, и в этот момент ты должна напасть на меня. Сбей меня на пол, а моим стулом подопри дверь. И не забудь погасить свет.

Сестра не отрывала от меня удивленного взгляда.

– Они ведь все равно смогут войти внутрь? – продолжила я. – Охранники ведь наверняка знают, что делать в таких ситуациях.

– Да, они выбьют окно. Оно из пуленепробиваемого стекла, но раму вышибить можно.

– Сколько времени у нас есть?

– Они позвонят в группу быстрого реагирования, тем нужно собрать снаряжение и добраться сюда. Пять-семь минут.

– Тогда стоит поторопиться.

– Аделин…

Но она не успела задать свой вопрос, потому что в этот момент из коридора раздались крики, а за ними вой сирены. Мария отвернулась от окна в поисках источника шума, и в ту же секунду сестра перепрыгнула через стол и всем весом навалилась на меня. Вот я сидела на стуле, а в следующий миг уже была на полу. Я услышала, как ударилась об стену, и заметила, что пальцы сестры сжимают мое горло.

Но, само собой, ничего при этом не чувствовала.

Снова крики, только в этот раз уже ближе. Мария тоже надрывала голос, но ее было едва слышно из-за воя сирены. Через секунду Шана ударила по выключателю, и комната погрузилась во тьму. Затем она подперла дверь стулом и перевернула стол так, чтобы через окошко было хуже видно, что происходит внутри. Сколько у нее ушло времени, пять секунд, десять? Сестра действовала быстрее, чем я ожидала.

Я лежала, растянувшись на полу, позади перевернутого стола, отчаянно пытаясь нащупать в темноте потерявшуюся правую туфлю.

– Быстро, – выдохнула я, не успев отдышаться после падения. – Дай сюда руки.

– Аделин…

– Заткнись, заткнись, заткнись. Вот, это ключ от камеры хранения. Как только они тебя отпустят, иди в вестибюль и найди эту ячейку. Все ясно? Повтори.

Сестра повторила план действий, пока я с трудом пыталась вытащить из туфли маленькое бритвенное лезвие. Именно на него и сработал сегодня металлодетектор, вот только Мария, подумав, что во всем виноват мой медицинский браслет, не обратила на это внимания.

Теперь я внимательно изучала пластиковые наручники на запястьях Шаны. Конечно, маленькое лезвие не самый лучший вариант, но других идей у меня не было.

Прижавшись плечом к плечу сестры и положив ее руки себе на колени, я начала распиливать наручники. За столько лет мы никогда не были ближе, чем сейчас. Мы были так близко, что я слышала, как она дышит, и чувствовала запах ее покрытой потом кожи. Ютились ли мы с ней так же, когда были маленькими, например, прячась от очередных буйств нашего папочки? Две маленькие девчушки, пытающиеся выжить…

Я учуяла новый запах. Свежий, похожий на медь… Кровь.

Да, я не чувствую боли, но когда мои пальцы стали настолько влажными, что бритва то и дело стала выскальзывать из рук, я поняла, что порезалась. Может, даже потеряла часть пальца или отрезала себе целую фалангу. Трудно сказать.

Самое главное – снять с Шаны наручники, а дальше уже дело за ней.

– Хватит, перестань! – вполголоса скомандовала сестра. – Это не поможет. Я ни за что отсюда не выберусь. Все закончится тем, что тебя тоже посадят за решетку.

– За что? Я ведь ничего не сделала, – заверила я ее. Наручники уже почти поддались. – Я всего лишь невинная жертва.

– Какого чер…

– Слушай! В ячейке лежит моя сумочка с ключами от машины. Белый внедорожник «Акура». Он стоит на парковке в пятом ряду. Конечно, тебе придется его сменить на другую машину, искать которую полиции не придет в голову, но позже. В машине найдешь большую сумку. В ней есть комплект одежды, наличные, ключи от моего офиса и одноразовый мобильник. Не звони. Я сама позвоню тебе, как только смогу.

В коридоре стало еще более шумно. Топот чьих-то ног смешивался с пульсирующим воем сирены. Я рассчитывала, что общая суматоха немного задержит команду реагирования. Столько народу несется в одном направлении, хоть кому-то из них придет в голову, что есть и вторая угроза, которая требует не меньше внимания?

Наручники наконец-то поддались. Очень вовремя, ибо от усердия я уже чувствовала себя выжатой как лимон.

– Раздевайся, – приказала я. – Живо, живо, живо.

Сама я быстро стянула с себя брюки и принялась расстегивать пуговицы на рубашке. Сняв бюстгальтер и нижнее белье, я бросила свою одежду Шане. Я лишний раз порадовалась, что оделась во все темное, потому что теперь вся одежда наверняка была в крови от моих порезанных пальцев. Но вскоре вряд ли кто обратит внимание на мелкие капли крови.

Быстро придя в себя от шока или замешательства, Шана натянула мои темно-коричневые брюки, а я впервые в жизни примерила оранжевый тюремный комбинезон.

– Поезжай куда угодно, только не домой и не в офис, – сказала я. – Именно там они и будут искать в первую очередь. Найди место, где можно спрятаться, и затаись там. В сумке есть вся необходимая одежда, косметика и ножницы. Переоденься, постригись, покрась волосы – в общем, сделай все, что нужно. Когда все уляжется, я отвезу тебя к себе.

– Ты затеяла это, чтобы поймать убийцу? – хрипло спросила Шана.

– Нет.

– Тогда зачем?

– Ты нужна мне.

– Зачем?

Я замерла. Чувствуя в темноте запах крови и волнение сестры, я вдруг испытала внезапное облегчение. Вот и все. Музыка оборвалась, танец окончен. Мы добились того, к чему стремились почти всю жизнь. Я и моя сестра снова вместе.

В дверь опять ударили.

– Оделась? – спросила я.

– Да.

Я стянула с запястья медицинский браслет и надела Шане на руку. Затем сняла с волос резинку.

– Сделай хвост потуже.

Пока Шана возилась с волосами, я добавила последний штрих в ее новый образ: нащупав в темноте ее лицо окровавленными пальцами, я принялась осторожно, почти нежно проводить влажные линии по ее носу и щекам. Моей сестры больше не существовало. Теперь вместо нее напротив меня сидела новая, вся в крови, Аделин.

Вдруг мне пришло в голову, что за сорок лет я впервые по-настоящему дотронулась до своей сестры. Раньше мы только разговаривали, сидели друг напротив друга за столом. Но щупать теперь ее лицо, давно сломанный нос… Она казалась такой чужой и такой знакомой одновременно. Моя родная сестра.

Еще один удар в дверь, осталось совсем мало времени.

– Теперь ты – Аделин, – затараторила я, – успешная, образованная женщина, на которую только что напала ее старшая сестра. Поэтому у тебя все лицо в крови, и ты едва передвигаешь ноги. Когда МакКиннон начнет задавать тебе вопросы, отвечай коротко и старайся, как можешь, копировать мой голос. Главное, запомни: все произошло слишком быстро, ты не ожидала, что сестра набросится на тебя, и не знаешь, что ее спровоцировало. Нет, с тобой все в порядке, теперь ты просто хочешь поехать домой и отдохнуть. Почаще сверкай перед ними медицинским браслетом. Эта деталь ассоциируется у них только со мной, поэтому она придаст твоему образу больше правдивости, и они ни о чем не догадаются.

– Но ты не похожа на меня, – отчаянно прошептала Шана. – Может быть, с этой одеждой, прической и окровавленным лицом я сойду за тебя. Но они никогда не поверят, что ты – это я.

– Ты права. Нужно сделать еще кое-что. – Я взяла бритву и поднесла ее к своей щеке. – Раньше ты резала себя просто так, а теперь это станет залогом твоей свободы. Так просто я не сойду за тебя, ты права. Но если все мое лицо будет изрезано…

Я провела лезвием по щеке. Оно уже было согрето кровью с пальцев, поэтому я не ощутила даже холода металла.

– Подожди! – Шана схватила меня за руку.

Охранники, их голоса теперь были ближе. Удар в дверь, и по стеклянному окошку, как маленькие паутинки, разбежались мелкие трещины.

– Я сама. У тебя нет опыта. Порежешь слишком глубоко – останутся шрамы. Ты же этого не хочешь?

Сестра замолчала, сделала глубокий вдох и взяла бритву.

Она склонилась надо мной, пытаясь разглядеть в темноте мое лицо. Я чувствовала, что Шана смотрит мне прямо в глаза. Прошла секунда. Две. Она поднесла лезвие к моей щеке. Три секунды. Четыре.

– Все в порядке, – прошептала я. – Я все равно ничего не почувствую.

Сестра провела бритвой вниз по моему лицу. Я чувствовала только ее дыхание: полный боли и одновременно удовольствия выдох. Я задалась вопросом: интересно, она выглядит так же, как тогда, почти сорок лет назад, когда резала мне руки ножницами? Или она действительно тщательно старается нанести мне аккуратные порезы, чтобы не осталось шрамов?

– Хватит? – хрипло спросила она, сделав пару порезов.

– Еще.

– Господи, Аделин.

– Еще. Надо, чтобы они поверили, Шана. Если они не поверят, нам конец.

Еще один порез, на сей раз – нос. Мне казалось, что кто-то просто рисует шариковой ручкой у меня на лице. Через секунду я почувствовала, как по щекам потекла кровь.

– Теперь лоб, – скомандовала я. – На голове раны кровоточат лучше всего.

Глаза сестры заблестели. Невыплаканные слезы? Нежелательные эмоции? Но она не остановилась. Я предоставила ей свободу действий, так с чего бы ей останавливаться? Вскоре она выйдет отсюда уже как доктор Аделин Глен. Воплотится в жизнь ее самая большая мечта – стать мной. Чтобы ездить на моей машине, жить в моей квартире, работать в моем офисе. Я отдала ей все.

Шана Дэй, самая жестокая женщина-убийца во всем штате, которая разрушила жизнь миссис Дэвис, уничтожила семью Джонсонов и Сгарци, а затем словами приведшая троих надзирателей навстречу гибели.

И все же она когда-то спасла другую заключенную – Кристи и до сих пор оплакивала пятилетнего мальчика.

Моя старшая сестра. Монстр, которого выпускаю на свободу.

Пока она продолжала орудовать бритвой, я поднесла руки к лицу и пощупала порезы.

– Прости, – прошептала я непонятно зачем. Ведь жертвовала я, а она принимала жертву.

Однако по взгляду Шаны я поняла, что ей все это тоже достается нелегкой ценой. Ей было стыдно, потому что она причиняла мне боль и в то же время испытывала радость, ведь какая-то часть ее наслаждалась этим моментом. Таковы ее натура и ее культура. Собственно, как и мои.

Сестра в пятый раз провела бритвой по моему лицу, и я почувствовала вкус крови на губах.

Раздался резкий звук удара: окно вылетело из двери вместе с рамой и приземлилось посреди комнаты. К нам подбежала толпа мужчин в черной форме. Одни орали на меня – Шану, а другие потащили Шану – Аделин к выходу. Она рыдала и пронзительно кричала одновременно:

– Помогите ей, пожалуйста, помогите ей! Она откуда-то взяла лезвие! Мне кажется, она порезала себе горло! Господи, пожалуйста, помогите!

Надо мной склонилась массивная мужская фигура, из-за заливающей глаза крови я едва могла разглядеть лицо этого человека.

– Руки, тварь! Подними свои руки! – заорал он.

Я только улыбнулась, представив, как выгляжу со стороны с полным ртом крови.

Это наверняка в стиле Шаны.

Затем меня подняли и куда-то понесли. А моя сестра, доктор Аделин Глен, шаткой походкой вышла в коридор.

Все еще в тюрьме, но уже на полпути к свободе.

Глава 33

Увидев на дисплее своего мобильного имя Фила, Ди-Ди тут же схватила телефон, уверенная, что сейчас наконец узнает все о Сэмюеле Хейсе. Но Фил не оправдал ее ожиданий:

– Шана Дэй сбежала.

– Что?

– В начале десятого сегодня утром. Напала с бритвой на свою сестру, напялила на нее свой комбинезон, а сама надела ее одежду. Похоже, вышло очень правдоподобно, потому что охрана спокойно пропустила ее мимо себя через дверь.

– Что?

– Вот так вот. – Фил вздохнул. – Достойный финал. Аделин все еще в тюремном лазарете, ей там обрабатывают раны. Я как раз собираюсь туда, хочу поговорить с МакКиннон…

– Буду готова через полчаса, – быстро ответила Ди-Ди.

Она прямо через трубку видела, как Фил улыбается.

– Ну ладно, тогда до встречи.

Он отключился. Ди-Ди отбросила телефон в сторону и подскочила с дивана.

– Алекс, Алекс! Мне нужно в душ и переодеться. Помоги, пожалуйста. Помоги!

* * *

Суперинтендант встретила детективов в холле здания. Несмотря на произошедшее, место выглядело как обычно, чему Ди-Ди весьма удивилась. Единственное исключение составляли вооруженная охрана на входе и патрулирующий в небе вертолет.

– Мы уже организовали поиски, – сообщила МакКиннон. Поисками занималась команда быстрого реагирования. – Они нашли разбитый автомобиль Аделин в нескольких милях от штата, но никаких следов Шаны.

– Разбитый? – переспросила Ди-Ди.

– Еще пытаясь выехать с парковки, Шана задела несколько машин. Она ведь в тюрьме с четырнадцати лет, так что, скорее всего, впервые за рулем. Удивительно, как она не разбилась на шоссе.

Ди-Ди несколько раз недоуменно моргнула. До этого ей даже в голову не приходило, что они имеют дело с пожизненно осужденной, у которой никогда не было мобильного телефона, машины, да и всех других прелестей цивилизации. А теперь Шана стала казаться ей пещерным человеком, которого внезапно разморозили.

– Она умеет работать с компьютером? – спросила Ди-Ди.

– Шана посещала несколько образовательных кружков. В зависимости от поведения мы иногда включали в ее камере радио. А еще она много читает. Знаний у нее много, просто не все знания ей удавалось… применять на практике.

– Сейчас самое главное – поймать ее как можно скорее, – пробормотал Фил. – Прежде чем она найдет подходящее применение всем своим знаниям.

Ким МакКиннон проводила детективов в свой кабинет:

– Полагаю, вы хотите поговорить с доктором Глен?

– Правильно полагаете.

МакКиннон кивнула.

– Аделин сейчас в лазарете. Порезы на лице в основном поверхностные, но, учитывая ее невосприимчивость к боли, врачи беспокоятся, что в раны может попасть инфекция. Особенно их волнуют порезы на руках, поэтому ее пичкают антибиотиками.

– А что с ее руками? – спросила Ди-Ди.

– Они тоже все в порезах, а еще у нее отрезан кончик указательного пальца на левой руке. Полагаю, она пострадала, защищаясь. Возможно, пыталась отобрать у Шаны лезвие.

Ди-Ди отвернулась. Мысль о порезах ее очень тревожила, и она даже сама не знала, почему. Пулевые ранения, ожоги, отравление – терпимо. Порезы любой тяжести заставляли нервничать.

– Можно с самого начала и поподробнее? – попросил Фил, вытаскивая из кармана диктофон.

Он положил его на стол, и суперинтендант МакКиннон стала рассказывать.

Все началось с того, что Аделин позвонила ей в семь часов утра и попросила встретиться с сестрой.

– Она хотела что-то узнать об Убийце с розой? – перебила ее Ди-Ди.

– Нет, какое-то личное дело, по ее словам. Что-то связанное с их отцом.

Ди-Ди и Фил одновременно кивнули.

Как только Аделин приехала, один из офицеров проводил ее в комнату для свиданий, где проходили все их с Шаной встречи. А примерно через восемь минут после начала их разговора снаружи раздался шум.

– Что за шум?

МакКиннон тяжело вздохнула:

– Петарды. Их подкинули под одну из машин на парковке. Сначала мы подумали, что кто-то стреляет, поэтому охранники включили сигнал тревоги, чтобы мобилизовать группу быстрого реагирования.

– На парковке есть камеры слежения? – резко спросил Фил.

– Есть, но они покрывают только первые несколько рядов. К сожалению, та машина была припаркована слишком далеко. Мой помощник считает, что пиротехнику установили под машину заранее, и только некоторое время спустя к ней провели длинный медленно горящий шнур и подожгли. Он считает, это было обычное хулиганство, возможно, связанное со вчерашним митингом. Конечно, учитывая, что произошло потом, никто и не…

– А что произошло потом?

– Наш сотрудник охраны, Мария Лопес, увидела, как Шана напала на Аделин. Судя по всему, она бросилась на нее через стол и повалила на пол…

– Минутку, – оборвала ее Ди-Ди. – А разве на Шане не должно было быть наручников?

– Они были. Все согласно протоколу. Мы стараемся хорошо выполнять свою работу, детектив, – парировала МакКиннон. – И всегда четко следуем всем прописанным правилам. Однако у Шаны были долгие годы, чтобы найти уйму способов перехитрить систему.

– И что она сделала?

– Она подперла дверь стулом и погасила в комнате свет. Офицер Лопес мгновенно отреагировала на ситуацию и вызвала подкрепление, но учитывая, что команда быстрого реагирования была занята происшествием на парковке… Им понадобилось несколько минут, чтобы добраться до места. А если быть более точной, то только через пять минут вся команда оказалась в сборе у двери в комнату.

– И вы не знаете, что происходило внутри все это время?

– В комнате было темно, плюс Шана перевернула стол, загородив при этом полкомнаты, так что офицер Лопес почти ничего не видела. Ей показалось, что Шана и Аделин продолжили борьбу. Она вроде бы видела, как они катаются по полу. По прибытии к месту члены команды реагирования тут же начали ломать дверь. А точнее, выбивать из нее смотровое окно. Войдя в комнату, они обнаружили, что – как они тогда подумали – доктор Глен нависла над телом Шаны. Обе были в крови. Однако раны Аделин были несерьезные, в то время как у Шаны было изрезано все лицо. Доктор Глен – по крайней мере, таковой ее считали – сказала, что Шана набросилась на нее с лезвием, а затем поранила саму себя. Учитывая богатую суицидальную историю Шаны, это поначалу не вызвало подозрений. Бритву позже изъяли…

– Как вообще Шана пронесла с собой лезвие? – спросила Ди-Ди.

Кимберли бросила на нее раздраженный взгляд:

– Мы не знаем, детектив. Офицер Лопес клянется, что провела очень тщательный как внутренний, так и внешний досмотр, прежде чем сопроводить Шану в комнату для свиданий. В конце концов, откуда Шана постоянно брала все свои лезвия, бритвы, заточки и так далее? Я, между прочим, уверена, что мои сотрудники – одни из лучших в своем деле. Они великолепно справляются со своей нелегкой работой. Только Шана заставляет нас чувствовать себя кучкой идиотов.

Голос суперинтенданта резко оборвался. До этого момента Ди-Ди и не думала, что та принимала происходящее настолько близко к сердцу. Но и здание, и персонал, и прилегающая территория – все это находилось в ведении суперинтенданта. И да, благодаря последней выходке Шаны МакКиннон выглядела теперь не самым лучшим руководителем.

– Итак, – мягко сказал Фил, – ваши сотрудники делают то, что подсказывает им здравый смысл. А именно – отправляют раненую заключенную в медизолятор. А Шана в это время прикидывается доктором Глен…

– Я лично с ней разговаривала. Она убедила меня, что с ней все хорошо, что кровь не ее, а сестры. Она, дескать, просто сильно потрясена и хочет поскорее вернуться домой. Во время разговора она все теребила свой браслет, так что я видела, как ей не по себе, но все-таки продолжила задавать вопросы. Что случилось, почему Шана набросилась на нее? Она сказала, что не знает. Якобы она просто упомянула имя Донни Джонсона…

Фил и Ди-Ди обменялись взглядом.

– …и Шана на нее набросилась. Все произошло слишком быстро, она даже понять ничего не успела. Я предложила ей дополнительную медицинскую помощь, может, даже вызвать «Скорую», но она отказалась. Мы с ней вроде как друзья. – Голос МакКиннон слегка надломился, но она вовремя взяла себя в руки и продолжила: – Поэтому я предложила подвезти ее до дома. Еще я предложила позвонить вам, так как вы, кажется, работаете вместе, чтобы попросить дополнительную охрану. Все-таки кто знает, на что еще способна ее сестра. Но она снова отказалась.

– Как долго вы с ней разговаривали? – не удержалась Ди-Ди.

– Минут пятнадцать или двадцать.

– И за все это время вам ни разу не пришло в голову, что это не доктор Глен?

– Нет. – Глаза Кимберли заблестели.

Фил кашлянул, как он обычно это делал, когда хотел, чтобы Ди-Ди остудила свой пыл. Она откинулась на спинку стула, пытаясь устроиться поудобнее.

– Когда вы обнаружили подмену? – спросил он.

– Примерно через сорок пять минут, когда Аделин снова смогла говорить. Я тут же обратилась к группе быстрого реагирования, а также уведомила о происшедшем все основные правоохранительные органы, и вот мы здесь.

– Где Шана раздобыла ключи от машины сестры? – спросил Фил.

– В сумочке Аделин, которую та сдала в камеру хранения при входе. По словам Аделин, Шана угрожала убить ее, если она не даст ей ключ от ячейки.

Ди-Ди немного помолчала, размышляя над деталями дела.

– Итак, мы имеем сбежавшую убийцу. Учитывая, что вы нашли ее авто, передвигается она пешком. Плюс у нее недостаточно водительского опыта, чтобы украсть еще один автомобиль, а это нам только на руку. Также у нас есть описание ее одежды, а точнее, одежды Аделин. Не говоря уже о том, что она вся в крови.

– Верно.

– Не думаю, что в таком виде Шана так просто могла раствориться в толпе, – заметила Уоррен. – Отсюда напрашивается вопрос: почему спустя четыре часа мы еще не получили никаких сведений о ее местоположении?

– Ей кто-то помог, – тихо сказал Фил. – Кто-то специально поджег петарды на парковке. Она поехала в соседний штат, чтобы встретиться там с ним. Не такая уж дальняя поездка, но вполне достаточная, чтобы оказаться подальше от местной команды реагирования и камер видеонаблюдения.

– Но кто? – удивилась МакКиннон. – У Шаны нет ни друзей, ни поклонников.

– Хо-хо, друзей у нее, может, и нет, – мрачно усмехнулась Ди-Ди. – Но как минимум один поклонник у нее, думаю, есть.

Фил вопросительно посмотрел на нее.

– Убийца с розой.

– То есть теперь мы ищем не только сбежавшую убийцу или просто серийного маньяка. Теперь мы ищем целую группу убийц.

* * *

Аделин полулежала в постели, облокотившись на несколько подушек, когда пятнадцать минут спустя Ди-Ди и Фил явились к ней в сопровождении директора МакКиннон. Лицо доктора было закрыто белыми повязками так, что узнать ее было практически невозможно. Но когда она села, свесив ноги с кровати, в глазах ее явно читалась твердая решимость.

– Что это вы делаете? – резко спросила МакКиннон.

– Ухожу.

– Постойте, куда это…

– Не заставляйте меня кричать, – процедила Аделин. – У меня от этого могут разойтись швы.

Суперинтендант, мгновенно посуровев, поджала губы и скрестила руки на груди. Непонятно, как ей это удавалось, но произвести впечатление эта темнокожая женщина явно умела.

Ди-Ди встала по правую руку от нее, Фил зашел с другой стороны.

Аделин поняла, что ее окружили, и тяжело вздохнула:

– Я всего лишь хочу поехать домой.

– Считаете, это разумно? – спросила Ди-Ди. – У нее есть ключи от вашей квартиры.

– Если бы она хотела меня убить, то уже давно бы это сделала. – Доктор указала на свои повязки: – Не так трудно, знаете ли, уродуя лицо, заодно перерезать горло.

– Почему тогда она этого не сделала?

– Спросите ее саму.

– Все еще думаете, что Шана хочет вас защитить?

– У меня на лице десятки швов и не хватает куска пальца. В такой ситуации крайне сложно говорить о защите, когда речь идет о моей сестре.

Ди-Ди кивнула. Они с Филом по-прежнему не двигались с места, отрезая доктору все пути к побегу. Аделин снова вздохнула:

– Что вам от меня нужно?

– Зачем вам понадобилось встретиться сегодня с сестрой?

– Я хотела спросить ее о наших родителях.

– И о Донни Джонсоне.

Аделин посверлила Уоррен взглядом. По крайней мере, попыталась это сделать. Глаза доктора были стеклянными. «Видимо, побочный эффект от шока, или страха, или болеутоляющих», – подумала Ди-Ди и только потом поняла, что болеутоляющие Аделин ни к чему. Ей стало интересно, каково было лечащему врачу наживую, без наркоза и анестезии, зашивать раны пациентке, чувствуя на себе при этом ее взгляд.

Аделин нервно облизнула губы.

– У меня есть теория насчет Донни Джонсона. Я хотела ее проверить.

– Какая теория? – спросил Фил.

– Думаю, у Шаны в тот день был приступ психоза…

– Вы уже говорили об этом вчера.

– Да, но чем больше я об этом думала, тем более правдоподобной казалась мне эта идея… Вы знаете, что случилось с нашим отцом? Знаете, как именно умер?

– Самоубийство, – коротко ответила Ди-Ди.

– Не совсем. По словам Шаны, его убила наша мать. Гарри забрался в ванну, сунул ей в руки бритву, и она вспорола ему вены. И все это на глазах у Шаны. Представляете, как это могло отразиться на психике четырехлетней девочки? Фактически это был решающий момент в становлении ее личности. Любое событие, похожее на это, бьет по сестре, как психологический молоток.

– Секундочку. – Ди-Ди подняла руку, призывая к молчанию. – Думаете, в тот день Шана увидела нечто подобное? Какая-то девочка убила Донни, так же как ваша мать убила отца?

– Думаю, что-то такое вполне способно спровоцировать приступ психоза.

– Девочка-убийца, – пробормотала Ди-Ди, – которая через тридцать лет превратилась в женщину – серийную убийцу.

– И каков был ответ? – нахмурившись, спросил Фил. – Что сказала ваша сестра?

– Ничего. Я только упомянула имя Донни, и она… слетела с катушек. Завыла сирена, послышались крики, и Шана набросилась на меня. Вот и все.

Аделин на секунду зажмурилась. Она все еще выглядела слегка ошарашенной после случившегося.

– А она вас неслабо порезала, – заметила Ди-Ди.

– У нее не было выбора. Иначе бы никто не поверил, что я – это она.

– Продолжаете ее защищать?

– Ну, я же еще жива. Для Шаны это высшая степень сдержанности.

Ди-Ди покачала головой.

– Как вы думаете, куда могла отправиться ваша сестра? – спросил Фил.

– Не знаю. Она не была на свободе вот уже тридцать лет. Мне кажется, она сейчас так… так уязвима. Имело бы смысл найти меня, но так как она порезала мне все лицо, чтобы выбраться на свободу… Думаю, она понимает, что теперь я вряд ли стану ей помогать.

– Мы считаем, что ей кто-то помог, – бросила Ди-Ди.

– Но у нее нет друзей.

– Зато у нее есть поклонник. Убийца с розой.

Впервые за весь разговор Аделин вздрогнула.

– Нет, – выдохнула она, хотя голос ее звучал не очень уверенно.

– Шана и Убийца с розой, – повторила Ди-Ди. – Шана и Убийца с розой. Куда бы эти двое маньяков могли пойти поразвлечься?

И тут же, в следующий миг, ей пришла на ум новая догадка. Аделин могла ничего не отвечать, все и так стало ясно. Они вернутся к истокам, туда, где все началось ровно тридцать лет назад.

Ди-Ди резко повернулась к Филу.

– Дом миссис Дэвис, – прошептала она.

Глава 34

Суперинтендант МакКиннон настояла на том, чтобы отвезти меня в агентство проката автомобилей, поскольку полицейские уже конфисковали мою машину. Теперь им предстояло подвергнуть ее многочисленным исследованиям, так что я понятия не имею, когда получу свой внедорожник обратно, если вообще получу.

Пока мы ехали, в машине царило неловкое молчание. Я думала о тех вещах, которые не могла рассказать другим. А по сосредоточенному выражению лица МакКиннон было сложно понять, какие мысли крутятся в ее голове. Казалось, у нее тоже были свои секреты, которые она не могла никому доверить.

За годы совместной работы с Кимберли я поняла, что мы с ней стали больше чем просто коллегами; мы стали друзьями. Интересно, могу ли я так же сказать про Марию Лопес, Криса и Боба? А еще мне интересно, как они отреагируют, когда узнают, точнее, если узнают, что это я помогла своей сестре сбежать из тюрьмы. Они мне так доверяли, а я не оправдала их надежд.

Мне захотелось что-то сказать, может, даже принести извинения, которые сейчас Кимберли не поймет, но которые в нужный момент ее утешат. Тут суперинтендант обернулась и посмотрела на меня своими темными глазами, и мне ничего не оставалось, кроме как молча смотреть на дорогу.

– Умная женщина на вашем месте сменила бы все замки, Аделин, – заметила МакКиннон. Она скорее предупреждала, чем советовала. – Вы ведь умная женщина?

Я ничего не ответила.

– Умная женщина взяла бы отпуск. Улетела, скажем, на Бермуды. Да куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

– Если бы сестра хотела меня убить, я бы уже давно была мертва, – твердо сказала я.

МакКиннон снова пристально посмотрела на меня:

– Зря вы считаете, что вам следует бояться только Шаны.

– Что вы имеете в виду? – резко спросила я.

Но моя собеседница отвернулась и сосредоточилась на дороге, не сказав больше ни слова.

Увидев мое перебинтованное лицо и левую руку, агент по прокату автомобилей в ужасе отшатнулся, однако МакКиннон не обратила на это внимания. Она начала отдавать отрывистые команды, и уже через двадцать минут, а то и раньше, в моем распоряжении оказался средних размеров темно-голубой седан.

– Я доеду с вами до дома, – непререкаемым голосом сообщила МакКиннон. – Помогу вам устроиться.

– Спасибо, в этом нет необходимости. Я в порядке. Мне просто нужно немного отдохнуть.

– Думаете, вы в состоянии открыть входную дверь такой рукой? Вставить ключ в замочную скважину? – Суперинтендант жестом указала на мою перебинтованную руку, которая больше походила на бейсбольную перчатку, чем на часть тела. – Не говоря уже о том, чтобы вести машину, переодеться и хотя бы немного поесть.

– Я справлюсь.

– Аделин…

– Кимберли.

Суперинтендант МакКиннон выходила из себя каждый раз, когда ее называли по имени. Она снова пыталась сделать суровый взгляд, но поняв, что это не сработало, вздохнула:

– Не поймите меня неправильно, Аделин. Но когда речь заходит о Шане, можно в два счета оказаться в дураках.

Я коснулась перебинтованного лица:

– И это расплата за мою глупость?

– Я такого не говорила. Очевидно ведь, что Шана – отрицательный персонаж в этой истории… Но вы ее сестра. Вы усердно стараетесь найти в ней что-то хорошее, не важно, есть оно в ней или нет.

– Я приму это к сведению.

– Не забывайте, я наблюдала за ней на протяжении почти десяти лет. Вы не единственная, кто ее знает и кто может предвидеть каждый ее шаг. Я поеду к вам домой. Против нас двоих у нее не будет никаких шансов.

Какое любезное предложение помощи. Но глаза МакКиннон снова блеснули, и от этого мне стало не по себе. Рьяное стремление начальницы тюрьмы вернуть под свою опеку заключенную, которая так ловко ее обставила? Или в ее мотивах скрыто нечто большее? Нечто, чего я пока не могла угадать.

– Первым делом, как приеду домой, вызову слесаря, чтобы он поменял мне замки. Обещаю.

МакКиннон нахмурилась и пристально на меня посмотрела.

Я подумала о том, о чем не хотелось думать. Ди-Ди все больше склонялась к идее, что Убийца с розой вполне мог быть женщиной. Но сестра точно не могла ни с кем общаться за пределами лечебницы, только если внутри, скажем, с другой заключенной, или охранником, или даже начальницей тюрьмы…

– Мне нужно пойти и немного отдохнуть.

МакКиннон колебалась, но выражение ее лица оставалось непроницаемым.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Что насчет отпуска?

– Я подумаю.

– В случае чего обращайтесь ко мне.

– Обязательно, – солгала я.

– Аделин, если вам вдруг понадобится моя помощь, звоните в любое время суток. Я, конечно, понимаю, что общались мы в основном из-за Шаны, но за столько лет… В общем, если что-то понадобится, – сухо подвела итог МакКиннон, – буду рада помочь.

– Если вас это утешит, то я сомневаюсь, что Шана сейчас наслаждается свободой. – Я подошла к своему темно-синему седану. – Оказаться в современном мире после тридцати лет за решеткой… Думаю, она жутко потрясена, а то и напугана.

Кимберли хмыкнула и наконец чуть отошла в сторону, слегка увеличивая дистанцию.

– Звучит весьма ободряюще. Но мне будет куда спокойнее, когда ее жутко напуганная задница окажется в лапах спецназа.

На сей раз я улыбнулась. Неприятное чувство: кожа лица терлась о грубые бинты.

– Кимберли, – услышала я свой голос словно со стороны и открыла дверь машины.

– Да?

– Простите меня за то, что случилось сегодня утром, за то, через что сестра заставила вас пройти. Простите меня за… за все.

– Не вы должны извиняться.

Я снова улыбнулась. Боли я чувствовать не могла, но во мне словно разгорелось пламя, болезненно прожигающее мое сердце изнутри.

* * *

Я припарковала седан на подземной стоянке и пошла домой, но до этого три раза объехала вокруг квартала и насчитала четыре полицейских машины, три из которых принадлежали бостонскому департаменту и одна – штату. В ближайшем будущем за мной и моей квартирой будут вести наблюдение, а это значит, что нужно тщательно продумать свои дальнейшие действия.

Я осторожно повернула ключ в замке, не понимая, чего боюсь больше: детективов, криминалистов или самого Убийцу с розой.

К счастью, внутри никого не оказалось. Полиция до сих пор видит во мне жертву. Они наблюдали за домом на тот случай, если Шана вдруг объявится здесь, но вторгаться в мою частную собственность не имели права. Да и повода для этого у них не было: мою машину, брошенную Шаной, обнаружили в двадцати милях к югу отсюда, и, судя по всему, сестра передвигалась теперь пешком.

Водить Шана не умеет. Как я могла об этом забыть. Интересно, где еще я могла облажаться?

Я быстро осмотрела квартиру. Камеры все еще находились на своих местах, их объективы по-прежнему залеплены изолентой. Значит, Убийца с розой еще не успел забрать свои игрушки. Занят преследованием следующей жертвы? Или это просто затишье перед бурей, и он выжидает подходящего момента, чтобы напасть?

Я больше не боялась. Теперь я хотела, чтобы Убийца с розой поторопился завершить начатое.

В ванной я осторожно сняла повязки с лица. Все равно рано или поздно пришлось бы это сделать. Я сделала глубокий вдох и посмотрела в зеркало.

Если белые бинты просто привлекали внимание, то лицо, напоминавшее кровавое лоскутное одеяло, потрясало до глубины души. Шесть, семь, восемь… Восемь ярко-красных линий. На лбу, под правым глазом, на носу, обеих щеках и подбородке. Я была похожа на чудовище доктора Франкенштейна. Мое лицо представляло собой жуткую, сшитую из кусков кожи маску.

И все же… Я провела пальцем по одному кровавому следу, затем по другому. Швы наложили только на три пореза, и то частично. Как Шана и обещала, большинство ран были неглубокими. Врачи обработали их и залепили ранозаживляющим пластырем.

Нет, куда больше досталось левой руке. Причем здесь я виновата сама: порезала пальцы, пока распиливала лезвием наручники Шаны.

Сестра сделала все, как мы договаривались. С чего это вдруг? Наверное, тюремные понятия и все такое.

– Пути назад нет, – сообщила я женщине в зеркале. – Пути назад нет.

Я бы с радостью приняла душ, но мне нельзя было мочить руку и лицо. Поэтому пришлось довольствоваться влажной мочалкой. Затем я неуклюже одной рукой натянула джинсы и легкий вязаный свитер.

Собравшись с силами, подошла к шкафу и открыла дверцу. Внутри стоял сейф, в котором я хранила свои самые дорогие украшения. Отперев сейф, я извлекла из него мобильный телефон. Одноразовый мобильник, точно такой же, как я оставила своей сестре. Первым делом этим утром я заучила ее номер и теперь набрала его.

Раздались гудки. Два, три, четыре, пять, шесть…

Я почти начала паниковать, как вдруг сестра взяла трубку.

– Ты где? – спросила я.

– В Фанел-Холле.

– В Фанел-Холле? Как ты там оказалась?

– Водить я не умею, – равнодушно сообщила Шана.

– И как тогда?

– Какой-то парень увидел, что у меня сломалась машина, и предложил подвезти. Я отмыла лицо от крови, – добавила она, словно это все объясняло.

Я вздрогнула:

– А этот парень, он еще…

– Я его не убивала. – Впервые в голосе сестры послышалось раздражение. – Я не знала, куда податься, и просто попросила его подбросить до Бостона. Он привез меня сюда. Здесь полно народу, так что никто меня тут не найдет.

– А полиция?

– Все чисто.

Скорее всего, сейчас они сосредоточили все свои силы в другом месте.

– Буду через пятнадцать минут, – сказала я. – Встретимся в «Старбаксе». Это кофейня, она там, где все закусочные.

– Я в курсе, что такое «Старбакс», – снова ответила сестра раздраженно.

– Прости. Я не могла знать, что ты у нас знаток нетюремной пищи.

– Отвали, – бросила Шана, однако уже более мирным тоном.

Я широко улыбнулась. Впервые в жизни мы разговаривали как настоящие сестры. Я отложила мобильник, выбрала из своей коллекции самые большие солнечные очки, чтобы скрыть за ними свое израненное лицо, потом спустилась вниз и вызвала такси.

* * *

Сначала я прошла мимо своей сестры. Стройный мужчина средних лет в синих джинсах и клетчатой рубашке расслабленно сидел за столиком. На первый взгляд в нем не было ничего примечательного. Но когда я более пристально изучила переполненный зал, поняла, как сильно ошибалась. Поняла, почему этот мужчина так сильно выделялся из толпы.

Как только я вернулась к оставленному позади столику, Шана встретила меня широкой улыбкой.

– Неплохо, а? – спросила она с ноткой гордости в голосе.

Весьма неплохо. Просто великолепно. Она обрезала свои длинные жидкие волосы, и новая мальчишеская прическа заметно изменила черты ее лица. Теперь она выглядела куда моложе, а учитывая ее широкие плечи, плоскую грудь и узкие бедра, она была больше похожа на парня. Я оставляла ей в сумке спортивный костюм, но она, должно быть, воспользовалась частью денег, потому что теперь на ней были модные потертые джинсы и фланелевая рубашка на кнопках. В таком виде она вполне могла сняться в рекламе для «Гэп» или «Олд Нэви»[19]. Коричневая клетка шла ей куда лучше, чем оранжевая форма. К тому же Шана поработала над макияжем и выглядела заметно моложе. Тональный крем и немного пудры отлично выровняли кожу.

Я чувствовала себя как в каком-то дурацком телешоу. Как выйти из тюрьмы и сбросить двадцать лет!

На столике перед ней лежала бейсболка и стоял стакан с кофе. А спортивная сумка, которую я оставляла для нее в машине, лежала на полу у ног.

Я села напротив, чувствуя себя неловко в своей наспех накинутой одежде и со шрамами на лице и руках. Мы не могли здесь долго оставаться. Мы вообще нигде не могли появиться, не привлекая внимания.

Сестра отхлебнула немного кофе. Она ритмично постукивала пальцами по столу: значит, внутри она была не такой спокойной, какой хотела казаться.

– Нравится? – спросила я, кивая в сторону ее напитка.

Она скорчилась:

– На вкус – как кошачья моча. Зато в очереди за ней стоять пришлось полчаса. Еще и какой-то сопляк на меня наорал.

– «Старбакс» – культурное место, да. Ничего, скоро привыкнешь.

Шана снова скорчила гримасу и поставила стакан на столик. Вместо него она взяла в руки кепку и немного согнула козырек.

– Что теперь? – спросила она.

– Не знаю. Может, ты бы хотела сделать что-то особенное? О чем ты мечтала все эти годы?

– Аделин, у меня ведь пожизненное, – усмехнулась сестра. – Такие, как я, не мечтают. Какой в этом смысл, если все равно никогда не выйдешь из тюрьмы?

– Ясно. Ну что, сильно мир изменился за все это время?

– Да так. – Шана пожала плечами. – Все кругом орут, суетятся. Вроде и раньше так было, только я уже не помню, поэтому мне пока слегка непривычно.

– Представляю.

Сестра вновь пожала плечами, пытаясь сохранить равнодушное выражение лица, и продолжила крутить в руках свою кепку. После тридцати лет заключения в одиночной камере оказаться в самом центре Бостона… Для многих это было бы шоком.

– Если хочешь, – тихо сказала я, – можешь уйти. Я все пойму.

Сестра проигнорировала мои слова. Она пристально посмотрела на меня:

– Куда уйти? С кем? Зачем? Я не умею водить машину, я не работала ни одного дня в жизни. Не представляю даже, где взять квартиру или дом, не говоря уже о том, что я понятия не имею, как приготовить обед. Большую часть жизни обо мне заботилось государство. Думаю, уже слегка поздновато это менять.

– Прости, – сказала я.

Слишком часто в последнее время я произношу это слово.

– За что? Ты ведь ни в чем не виновата. Что было, то было. И вообще, ты точно профессиональный психотерапевт? Иногда ты кажешься слегка туповатой для мозгоправа.

– Ты мне поможешь? – спросила я, потому что теперь, когда Шана оказалась на свободе, я не была в этом уверена.

– Я, пожалуй, смогу втиснуть в свой плотный график убийство одного серийного маньяка. Но только одного. Если нужно еще кого-то убить, то нам придется обсудить условия оплаты. Черт возьми, может, я все-таки не так уж и безнадежна. Как думаешь, а? Смогу я найти себе работу?

– Ты правда ничего не знаешь об Убийце с розой?

– Нет.

– И ты с ним не знакома?

Сестра хмуро на меня посмотрела.

– Прошлой ночью он проник в мою квартиру, – прошептала я. – Принес мне подарок. Три стеклянных банки с человеческой кожей.

Шана даже бровью не повела.

– С чего он взял, что тебе понравится что-то подобное?

Я ничего не сказала. Могла бы, но не стала.

– Страшно, Аделин?

– А тебе разве нет?

– Ни капли. Мне вообще не знакомо чувство страха. А ты ведь не чувствуешь боли. Мне казалось, ты тоже не должна бояться.

– Иногда мне снятся кошмары. Я сижу в полной темноте и вижу только желтую полоску света. Мне очень страшно… а потом я с криком просыпаюсь. На протяжении многих лет мой приемный отец недоумевал, почему девочка, которая не чувствует боли, продолжает испытывать страх.

– Тебе снится тот шкаф, в котором тебя запирал отец, – сказала Шана.

– Похоже на то.

– Значит, тебе есть чего бояться. Я не хочу говорить о прошлом, Аделин. Ты сама затеяла эту игру. И я очень надеюсь, не для того, чтобы совершить путешествие в страну воспоминаний.

– Я хочу, чтобы ты выполнила свое обещание – защитила меня.

Сестра посмотрела на мое изрезанное лицо и иронично усмехнулась.

– Ну ведь я все-таки здесь, не так ли? – Она пожала плечами.

– И когда ты выполнишь обещанное…

– Ты дашь мне то, чего я всегда хотела. – Шана задумалась, в первый раз я услышала нотку тоски в ее голосе.

В этом вся соль отношений с моей сестрой. Можно хотеть любви и верности, но куда надежнее воззвать к ее корысти, убедить ее в том, что наши отношения принесут ей какую-то выгоду. Ведь после тридцати лет заключения моя сестра не сможет самостоятельно жить в современном мире.

– Я отвезу тебя к себе, – сообщила я.

– Это не опасно?

– Не опаснее, чем ехать в любое другое место.

– Но полицейские наверняка следят за твоим домом.

– Поэтому у меня есть план. Ты ведь мне доверяешь, Шана?

Она улыбнулась:

– А ты мне доверяешь, младшая сестренка?

– Если бы не доверяла, у меня бы не было шрамов на лице и все пальцы были бы целы.

– И правда. – Сестра поднялась со стула, бросила стакан с кофе в ближайшую урну и подняла с пола сумку. – Ну веди. Это ведь твоя игра.

* * *

Я отвезла ее в «Брукс Бразерс», чтобы купить мужскую одежду. Идею мне подала ее собственная попытка конспирации. Если я вернусь домой вместе с женщиной, полиция может что-то заподозрить, а если я приду в сопровождении солидно одетого мужчины… Скажем, коллеги, бойфренда или моего психотерапевта. Вариантов много, и ни намека на мою беглую сестру.

В магазине Шана чувствовала себя очень напряженно. Она постоянно все трогала. Футболки, галстуки, костюмы и даже выкрашенные стены. Она смотрела на все вокруг широко раскрытыми глазами, словно провинциал, который приехал в большой город.

Пока я подбирала костюм, продавец обеспокоенно ходил за нами, с нарастающим волнением глядя на мое израненное лицо и касающиеся всего пальцы Шаны. Наконец я взяла сестру за руку, сунула ей костюм и протолкнула в примерочную.

– Твою ж мать, – воскликнула она через тридцать секунд.

– Не твой размер?

– Размер? Ты видела эти цены?

– Да ладно тебе, дорогой. – Я подчеркнула последнее слово, так как навязчивый продавец крутился поблизости. – Качество того стоит, да и ты этого заслуживаешь. Давай-ка, примерь его!

Шана вышла только десять минут спустя. Она долго возилась с пуговицами и галстуком. Складывалось впечатление, что она вышла не из примерочной, а вернулась с поля боя в потрепанном состоянии. Я завязала нормальный узел на галстуке, расправила пиджак и повернула ее к зеркалу.

Нас обеих словно громом поразило. Может быть, дело в прическе? Или в чертах ее лица? Видит бог, наш отец не носил костюмов из «Брукс Бразерс», и все же буквально на секунду… Может, рядом со мной и стояла моя сестра Шана, но из отражения в зеркале на нас смотрел Гарри Дэй.

По моему телу пробежала дрожь. Шана заметила это, но ничего не сказала. Просто поджала губы.

– Мы его берем, – сообщила я продавцу. – И отрежьте этикетки, он в нем сразу пойдет.

Мы также взяли длинное шерстяное пальто, и я отдала свою кредитку продавцу, который старательно отводил взгляд от моего лица.

Эта кредитка была запасной, ее я обычно не носила с собой, а хранила в сейфе на случай кражи. Учитывая, что Шана сбежала с моей сумочкой, полиция наверняка отслеживает операции по моим банковским картам. Но об этой кредитке они не знали. А даже если и знали, думаю, ничего подозрительного в покупке мужского костюма нет, не правда ли?

Из магазина мы отправились прямиком в парикмахерскую. Скучавший до того паренек быстро постриг Шану и по моей просьбе сделал ей мелирование. И последнюю покупку мы сделали в оптике – очки для чтения в толстой роговой оправе. Когда я расположила их у Шаны на кончике носа, она скривилась, как будто собиралась чихнуть.

Но конечный результат явно стоил затраченных усилий.

Шаны Дэй больше не было. Теперь на ее месте появился успешный бизнесмен.

– Так выглядел твой отец? – спросила она. – Я имею в виду твой другой отец.

– Нет.

– Почему это нет?

– Он ведь был ученым, поэтому предпочитал носить твид.

Сестра уставилась на меня так, будто я разговаривала с ней на другом языке. Хотя, уверена, подобным образом она и думала.

– Роджер, – внезапно заявила я, поправляя очки у нее на лице. – Мы будем звать тебя Роджером. Ты мой психотерапевт. После всего, что мне пришлось пережить сегодня утром, это никого не удивит.

Сестра провела пальцем по одному из порезов на моем лице.

– Я специалист в области боли, – с невозмутимым видом добавила она.

И отвернулась. Ее пальцы сжались в кулаки, но по взгляду было невозможно понять, о чем она думает.

Глава 35

Приемная мать Шаны, миссис Дэвис, была настроена скептически.

– Ну сбежала она, ну и что? Что она мне сделает? Добавит в мою жизнь бессонных ночей? Испортит мою репутацию? Заставит меня хотеть смерти? Она уже давно все это сделала.

– Может, мы все-таки войдем? – настоятельно попросил Фил. – Осмотрим дом?

Пожилая дама наконец уступила: развернулась, взмахнув полами зеленого халата в цветочек, и пошла вперед по узкому коридору. «Сегодня она двигается более энергично, чем вчера», – отметила Ди-Ди. Под влиянием гнева люди способны и не на такое.

Ди-Ди проследовала за миссис Дэвис, а Фил в это время быстро обошел дом снаружи по периметру. Это заняло совсем немного времени, так как дома в Бостоне обычно расположены очень близко друг к другу. Внутри места тоже было маловато: дом был буквально забит разным хламом. «Тут и самой-то миссис Дэвис развернуться негде, не говоря уже о беглой заключенной», – подумала Ди-Ди.

Хозяйка прошла в гостиную и заняла место на потертом диване. На колени ей тут же запрыгнул огромных размеров темно-серый кот.

– Вы не знаете, куда Шана могла отправиться? – спросил Фил.

– Не смешите меня. Уже тридцать лет прошло. Столько воды утекло с тех пор. Город уже совсем не тот. Один Большой Бостонский тоннель чего стоит.

Ди-Ди и Фил обменялись взглядами. А ведь эта дама права.

– Миссис Дэвис, – заговорила Ди-Ди. – Вчера вы упомянули другую свою приемную дочь, Ану-Роуз Симмонс, которую государство вернуло ее биологической матери после того… инцидента с участием Шаны.

– Ах да! – Выражение лица миссис Дэвис мгновенно смягчилось. – Она была такой очаровательной малышкой. Такая милая и такая скромная, хоть с нами почти и не разговаривала.

Ди-Ди думала об этом всю ночь. Конечно, ей нравилась идея, что убийца – это Сэмюель Хейс, тем более что это он выложил на продажу вещи, принадлежавшие Гарри Дэю, и все текущие события только играли ему на руку. Но если они все-таки искали женщину… Как насчет маленькой девочки, которую из любящей приемной семьи отправили жить к матери-наркоманке, и все из-за Шаны? Подобное могло обозлить кого угодно.

– Вы что-нибудь слышали об Ане-Роуз с тех пор?

– Нет-нет. Я же вам говорила, у меня так и не хватило духу выяснить, что с ней стало дальше.

– Может быть, она сама пыталась найти вас, когда выросла?

Бренда снисходительно посмотрела на Ди-Ди:

– У вас немного неверное представление, дорогая. Думаете, дети продолжают поддерживать с нами связь? Что ж, вы ошибаетесь. Я видела много детей, все они приходят и уходят, и когда уходят – больше не возвращаются. Вот что с ними делает жизнь. Они не цепляются за прошлое, ибо на собственной шкуре ощутили, что оно того не стоит.

Ди-Ди нахмурилась:

– И все же?

– Я не знаю, что с ней стало. Если кто и знает, то это Сэмюель. Он был ей как старший брат. Возможно, они до сих пор поддерживают связь.

– Кстати, касательно мистера Хейса…

– Сэмюеля?

– Нам кажется, его жизнь теперь тоже под угрозой, – сказала Уоррен.

Фил, сидящий напротив нее, согласно кивнул. Они так и не смогли определить местонахождение Сэмюеля Хейса. Почему бы не привлечь миссис Дэвис к его поискам?

Ди-Ди замялась.

– Может быть, у вас есть его номер телефона? Или, например, адрес?

– Да-да, секундочку.

Миссис Дэвис скрылась где-то в недрах своей кухни. Детектив Уоррен изо всех сил старалась не думать об этом месте с его горами немытой посуды, испорченной едой и старой потертой мебелью, сплошь покрытой кошачьей шерстью. Через несколько минут Бренда вернулась с клочком бумаги в руках.

– Я могу ему позвонить, если хотите, – оживленно предложила она.

– Было бы просто здорово.

Миссис Дэвис набрала номер. Нет ничего лучше, чем звонить подозреваемому со знакомого ему номера. Эта дама заметно облегчила детективам жизнь.

Телефон так долго не отвечал, что Ди-Ди уже начала переживать, как вдруг:

– Сэмюель! – воскликнула миссис Дэвис.

Ее лицо расплылось в сердечной улыбке. Было очевидно, что даже спустя столько лет она все равно считала его своим маленьким сыночком.

Ди-Ди стало немного стыдно за то, что они обратились к ней с этой просьбой.

– Ты уже слышал новость? – продолжила разговор Бренда. – Шана Дэй сбежала из лечебницы. В моей гостиной сейчас сидят двое детективов, просто милейшие люди, они так обо мне переживают. И о тебе, кстати, тоже, поэтому я и звоню.

Тишина. Сэмюель что-то говорил в ответ. Что бы он там ни сказал, миссис Дэвис нахмурилась.

– Ну, я не знаю… Я… Да… Нет. Вот, сам с ними поговори. В любом случае они хотели лично с тобой встретиться.

И миссис Дэвис тут же, без всяких предисловий, сунула телефон в руку Ди-Ди, и та поднесла его к уху:

– Сэмюель Хейс? Детектив Ди-Ди Уоррен, полиция Бостона. Мы расследуем дело о побеге Шаны Дэй.

Фил поощрительно кивнул. Главное, сделать акцент на Шане. Самого Сэмюеля они ни в чем не подозревают, нет. Он вовсе не был их главным подозреваемым в убийстве трех женщин, не говоря уже о его возможной связи с их второй подозреваемой, Аной-Роуз. Нет, у них и мысли не было его допрашивать.

– В таких случаях, – бодро продолжила Ди-Ди, – мы должны в соответствии с правилами навестить всех знакомых беглого заключенного. В данном случае это и вы. Буду с вами честна, мистер Хейс. Учитывая послужной список Шаны, мы не столько подозреваем вас в пособничестве, сколько беспокоимся о вашей безопасности.

– Что? – испуганно спросил Сэмюель.

– Будет лучше, если мы с вами поговорим при личной встрече, – спокойно сообщила Уоррен. – Мы можем приехать прямо к вам домой в ближайшее время. Диктуйте ваш адрес.

– Моя безопасность? Но, но, но…

Все вышло так, как детективы и хотели. Им удалось застать его врасплох.

– Ваш адрес, – повторила Ди-Ди.

Несмотря на все сомнения, Хейс быстро продиктовал свой адрес.

– Мы прибудем, как только убедимся в безопасности миссис Дэвис. Кстати, на вашем месте я бы не стала выходить из дома. Закройте все окна и двери. Доверьтесь мне.

Сержант Уоррен вернула телефон миссис Дэвис. Та смотрела на нее во все глаза.

– Вы правда думаете, что Шана может?.. – выдохнула женщина.

– Все может быть, лучше не испытывать лишний раз судьбу, – заверила ее Ди-Ди. – То же самое касается и вас. Лучше вам не выходить на улицу и не забудьте закрыть дверь на замок. Если вдруг что, сразу же звоните нам, – Фил сунул хозяйке в руку визитку, – и мы немедленно вышлем сюда патрульную машину. Договорились?

– Хорошо. – Но миссис Дэвис уже не выглядела испуганной. Наоборот, теперь на ее лице появилось воинственное выражение.

– Хотите снова ее увидеть? – резко спросила Ди-Ди.

– Я бы хотела ей кое-что сказать.

– Что, если не секрет?

– Попросить прощения.

– Прощения? Но за что?

– Мы были ее родителями, – бесцветным голосом сказала Бренда. – Наша работа заключалась в том, чтобы правильно ее воспитать. И когда мы поняли, что нам это не под силу, нужно было отдать ее другим родителям, тем, которые действительно смогли бы ей помочь. Но мы этого не сделали. Мы сидели сложа руки и ждали, пока что-то чудесным образом изменится. За это я бы и хотела попросить у нее прощения.

– Миссис Дэвис… Вы не виноваты в том, что сделала Шана.

– Я знаю. Девочка была сущим дьяволом. Но все-таки в то же время она была ребенком, а мы – взрослыми, ответственными за ее воспитание. Это тоже немаловажно, детектив, вы так не думаете? По крайней мере, для меня это важно.

Ди-Ди неуверенно покачала головой. Не все дети были детьми в полном смысле этого слова. Она встретила за свою жизнь слишком много малолетних правонарушителей, чтобы понять, что многие из них абсолютно не поддаются воздействию родителей, не говоря уже о профессиональных психологах и детских инспекторах.

Миссис Дэвис заверила гостей, что примет все необходимые меры предосторожности. Тогда Ди-Ди и Фил обошли еще раз вокруг ее дома, глядя во все глаза. Вдруг днем они что-то упустили: например, не увидели Шану, следящую за ними из кустов, или кровавый след, ведущий к черному ходу соседнего дома.

Убедившись, что все чисто, детективы пошли к машине.

Было четыре часа дня. Солнце уже начало клониться к горизонту, приближались сумерки.

Полицейские отправились по адресу, который им продиктовал Сэмюель Хейс.

Они оказались возле многоквартирного дома в Олстоне, одном из самых густонаселенных районов Бостона. Ди-Ди следовала за Филом по узкому лестничному пролету, прижимаясь правым плечом к стене и напоминая себе о необходимости глубоко дышать, а немного позже – глубоко дышать через рот, так как ее обонятельные рецепторы внезапно атаковал резкий запах вареной капусты и кошачьей мочи.

Как только детективы поднялись на четвертый этаж и нашли нужную дверь, Фил постучал. Он жестом приказал Ди-Ди встать позади него. Его правая рука зависла в воздухе на уровне пояса, прямо над кобурой с пистолетом.

Они ведь почти ничего не знали о Сэмюеле Хейсе.

Фил постучал еще раз.

Дверь наконец открылась, и полицейские оказались лицом к лицу с мужчиной в инвалидной коляске.

* * *

– У меня не хватило духу рассказать об этом миссис Дэвис, – объяснял Сэмюель десять минут спустя, когда из подъезда гости переместились в его скромную гостиную. Сэмюель сидел в каталке, а Фил и Ди-Ди теснились на потертом двухместном диванчике. – Месяц назад я упал с лестницы во время выполнения кровельных работ и повредил позвоночник. Первые несколько дней я едва мог ходить. Доктора сказали, что это из-за образовавшейся гематомы и нужно просто немного подождать. Но вот уже месяц сеансов физиотерапии и самостоятельных упражнений, а результат пока – сами видите.

– Но ведь в доме нет лифта, – заметила Ди-Ди. – Как вы выходите на улицу?

– Я ложусь на пол и ползу на животе до первого этажа. Затем парень из центра реабилитации помогает мне забраться в машину. В больнице меня уже ждет инвалидное кресло, которым я могу пользоваться, пока нахожусь в стенах здания. А когда меня отвозят домой, я так же на животе поднимаюсь наверх. Ходить я больше не могу, зато теперь у меня есть «банки», о которых я всю жизнь мечтал.

Хейс согнул правую руку, демонстрируя солидных размеров бицепс.

У Ди-Ди никак не укладывалось в голове, что их главный подозреваемый – прикованный к инвалидной коляске калека. По крайней мере, так он сам утверждает. Но он ведь может притворяться, верно? Все-таки ползти на животе до четвертого этажа на глазах у всех соседей – весьма похоже на хитроумную уловку.

Так вот почему Убийца с розой нападал на своих жертв, пока они спали. Спокойно убив их, Хейс мог забраться на кровать, сделать свое дело, переползти обратно в каталку и…

Черт подери, вся эта теория притянута за уши. Сэмюель Хейс – не тот, кто им нужен. Но кто же он тогда, в конце концов?

– Расскажите нам об Ане-Роуз Симмонс, – попросила Ди-Ди.

Хейс озадаченно посмотрел на нее.

– Имеете в виду ту маленькую девочку, которая жила с нами в доме миссис Дэвис? Черт, уже столько лет о ней не вспоминал.

– Значит, вы с ней не общаетесь?

– Неа. – Хейс покачал головой.

– В любом случае расскажите нам о ней, – сказала Ди-Ди.

Хозяин квартиры помолчал, явно роясь в закромах своей памяти.

– Хорошенькая, – сказал он наконец. – Одна из тех, кому оборачиваются вслед. Мне было жаль ее из-за этого. Понимаете, часто приемным детям приходится несладко. А симпатичным приемным детям… – Сэмюель покачал головой. – Еще хуже. Но она была сильной. Хотя если хочешь выжить в этой системе, то у тебя и выбора другого нет.

– Похоже, вы были друзьями.

– Слишком громко сказано. В первый же день, как только приехала, Ана-Роуз зашла ко мне в комнату и заявила, что если я вдруг начну ее лапать, то она будет кричать. А затем молча вышла, словно просто хотела поставить меня в известность.

– У нее были причины вас опасаться? – спросил Фил.

– Черт возьми, нет, конечно! Растление малолетних не входит в список моих увлечений. Мне стало очень… жаль ее. Ведь если она посчитала нужным сказать мне такое, значит, раньше кто-то уже приставал к ней.

– И все-таки вы были друзьями.

Хейс пожал плечами:

– Она мне нравилась. Ана-Роуз была хорошей, я старался за ней присматривать. Черному ребенку приходится тяжело в ирландском квартале Южного Бостона.

– Кто ее обижал?

– Все и каждый. Эта девчонка была белой вороной, как бы иронично это ни звучало. Но она изо всех сил продолжала идти вперед. Правда, общительностью не отличалась. Обычно приходила домой и сразу шла в свою комнату. Наверное, там она чувствовала себя в большей безопасности.

– Как Ана-Роуз относилась к Шане?

Хейс снова покачал головой:

– Ни разу не видел, чтобы они общались.

– Серьезно? Две девчонки в одном доме – и ни словечка?..

– Шана вела активную жизнь. Она и дома-то почти не появлялась. А Ана-Роуз… она была примерным ребенком. Тихая. Умная. Думаю, она разок посмотрела на Шану и тут же поняла, как не нужно себя вести, чтобы хоть чего-то добиться в жизни.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Черт… Не знаю даже. Наверное, перед тем, как она уехала от нас тридцать лет назад.

– А точнее, государство, – подсказала Ди-Ди, – отправило ее обратно к матери-наркоманке, после того как Шана поставила под сомнение компетентность мистера и миссис Дэвис как приемных родителей.

Хейс неловко поерзал на месте.

– И с тех пор вы с Аной-Роуз не общались?

– Как? Я не знаю, куда она отправилась. Знаете ли, обычно приемные дети не ходят с номером телефона или адресом на лбу. Мы все знаем, что не задержимся вместе надолго.

– Как думаете, она могла стать убийцей? – спросил Фил.

– Что?

– После возвращения к матери жизнь Аны-Роуз вряд ли изменилась в лучшую сторону. С ее точки зрения, Шана налажала, а расплачиваться пришлось Ане-Роуз. Не могу ее обвинять за то, что она стала ненавидеть Шану после этого.

– Ненавидеть Шану? Придется встать в очередь.

– Почему? – сменил тему Фил. – Расскажите нам о Шане.

– Да бросьте. Это все было тридцать лет назад. Я уже почти ничего не помню.

– Вы двое ведь встречались?

– Кто вам такое сказал?

– Как минимум ваша приемная мать.

Щеки Хейса вспыхнули.

– Ах да, помню-помню.

– Ничто так не пробуждает воспоминания, как чувство вины, – заметил Фил.

– Ладно, хорошо. Шана сама ко мне пришла. Все было сугубо по ее инициативе. Пару раз мы переспали, а точнее, раз шесть. Но потом миссис Дэвис запретила нам этим заниматься. Шане, разумеется, было плевать на запрет, но мне было не все равно. Миссис Дэвис была и остается самым моим близким человеком. Она обвинила меня в неуважении к ней и мистеру Дэвису, и мне стало так обидно… Поэтому я отказал Шане. Но ей было плевать, она хотела секса, и все. Со мной ей ловить оказалось нечего, поэтому она переключилась на других.

– И как вы это восприняли? – спросила Ди-Ди.

Хейс замешкался, пытаясь более четко сформулировать ответ.

– В семнадцать лет осознать, что тебе так быстро нашли замену… Не самое лучшее ощущение. Но в этом вся Шана. Ее не волновали ничьи чувства, кроме ее собственных. Может, я и был подростком, но отнюдь не тупым.

– Больше она к вам в спальню не заявлялась? – поинтересовался Фил.

– Было пару раз. Я снова ей отказывал, и вскоре до нее дошло.

– То есть вы отказывали ей вопреки своим чувствам? Весьма благородно с вашей стороны.

Хейс покачал головой:

– Дело вовсе не в этом. Шана меня никогда не любила, и я к ней ничего не испытывал. Просто ей было удобно спать со мной, вот и все.

– Ах, вот оно что, – протянул Фил. – Именно поэтому она подарила вам вещи, принадлежавшие ее отцу, Гарри Дэю?

Хейс притих.

– Вот черт, – едва слышно буркнул он.

– Мы видели список в Интернете, Сэм. Благодаря стремительному росту славы Гарри вы, похоже, вот-вот сорвете неплохой куш. Весьма ловко, ничего не скажешь. Побег Шаны абсолютно точно возвращает ее отца в эпицентр внимания и, соответственно, повышает интерес к принадлежавшим ему вещам. И тут – бац – оказывается, у вас на руках письма известного серийного убийцы.

– Ладно, ладно. – В голосе Сэмюеля послышались нотки отчаяния. – Но все не так, как вы думаете.

– А как мы думаем?

– Шана мне ничего не отдавала. Она даже никогда не упоминала об отце. Конечно, все мы знали о нем и иногда трепались по этому поводу, но, естественно, у нее за спиной.

– Откуда вы взяли эти письма, Сэм?

– Я их нашел.

– Нашли? – с сомнением переспросил Фил.

– Ну да. Незадолго до падения. Я тогда вернулся домой после тяжелого трудового дня и обнаружил на крыльце огромный конверт. В нем были всякие документы, письма и тому подобное. Сначала я ничего не понял, а потом, когда увидел имя Гарри Дэя… Я немного погуглил, чтобы убедиться, что вещи действительно принадлежали ему. И пока гуглил, нашел несколько сайтов, где можно толкнуть все это дерьмо. Представляете, есть люди, готовые выложить деньги за вещи, которых когда-то касалась рука убийцы. Конечно, я не сразу этим занялся, а только на прошлой неделе… Работать-то я сейчас не могу, сами понимаете. Если человек готов дать мне денег в обмен на дурацкое письмо, кто я такой, чтобы его судить?

– Значит, нашли? – с нажимом спросил Фил.

– Ага.

– Покажите нам конверт, Сэм.

Хейс с видимым усилием развернул свое кресло. Маленькая комнатка не была предназначена для подобного рода маневров, поэтому ему пришлось постараться, чтобы развернуть каталку и подъехать к заваленному кучей хлама столу. Пока Сэмюель перебирал кипу бумаг, Фил и Ди-Ди не сводили глаз с его рук. Хоть Сэм Хейс и был прикован к инвалидной коляске, что-то в его истории не сходилось, и ожидать от него можно было чего угодно, поэтому детективы были готовы мгновенно отреагировать на любое его действие.

– Вот он.

С не меньшим трудом Сэм развернул каталку обратно. Ди-Ди не без усилий поборола огромное желание встать и прикатить кресло на место.

Фил надел пару латексных перчаток и принялся внимательно изучать конверт формата А4. Снаружи ничего не было написано, а также не было никаких печатей или марок. Самый обычный конверт, какие обычно хранят с фотографиями в старом сундуке.

Затем Фил открыл его, и в руки ему скользнуло полдюжины различных бумаг.

– Свидетельство о рождении, – вслух прочитал он, – на имя Гарри Дэя.

Ди-Ди вскинула бровь.

– Деловое письмо о каком-то столярном проекте, над которым он работал. Три записки, адресованные его жене. И вот это.

Фил показал выцветший, сложенный пополам листок, по-видимому, являющий собой поздравительную открытку. На внешней стороне детскими каракулями было написано «Любимому папе». Внутри уже более аккуратным почерком – «С Днем отца». Открытка была украшена хаотичными красными и синими загогулинами, отдаленно напоминающими звездочки. На оборотной стороне была подпись – «SHANA», буква «S» повернута в другую сторону.

Поздравительная открытка ко Дню отца. Папочке от его маленькой дочурки. Одному убийце от другого.

– И сколько это все может стоить? – спросила детектив Уоррен.

– Вчера – не так уж и много, – ответил Хейс, – но сегодня… – Он осекся.

Похоже, Сэм понимал, что увеличение цены вовсе не играло ему на руку в данном случае.

Первой предположительной оценкой Ди-Ди было десять тысяч долларов. С другой стороны, настолько личные и редкие вещи… Для разбирающихся в этом коллекционеров они могут быть бесценны.

– Так, значит, вы их просто нашли? – с напором спросил Фил.

– Богом клянусь, так и есть.

– И вам это не показалось странным? Вам не пришло в голову поспрашивать у соседей, кто оставил на вашем крыльце этот конверт? Или позвонить в полицию и сообщить, что кто-то подбросил вам вещи, которые некогда принадлежали серийному убийце?

– Поспрашивать у соседей? Да я никого из них даже не знаю. Раньше я круглые сутки работал, а теперь постоянно сижу взаперти и лишь два раза в неделю выбираюсь из дома. В любом случае здесь всем друг на друга плевать. Каждый занимается своим делом, и все счастливы.

– Но вы ведь наверняка задавались вопросом…

– Конечно. Я каждый день задаюсь вопросом, почему я не закрепил эту чертову лестницу получше. Или почему я продолжал работать, несмотря на начавшийся дождь. Я часто задаюсь вопросами, детектив. Только это не значит, что я получаю на них ответы.

– Вы ведь понимаете, как это все выглядит со стороны? – спросил Фил.

– В смысле, что несколько тысяч долларов – это достаточная причина, чтобы помочь Шане сбежать и таким образом снова вернуть персону Гарри Дэя на первые полосы газет? Вот только я уже тридцать лет не виделся с Шаной. Не говоря уже о том, что она пугает меня до чертиков. И, если вы не заметили, я не в состоянии ни ходить, ни ездить на машине. Не самый удачный выбор пособника для побега, вы не находите?

– Есть инвалидные коляски с электроприводом, – заметила Ди-Ди.

Хейс раздраженно посмотрел на нее:

– Моя квартира похожа на квартиру человека, который может себе позволить такую коляску? Знаете, почему я решил продать весь этот хлам? Потому что мне нужны деньги. Я бы не отказался переехать в дом, где есть лифт. Мне много не надо, детектив. Я рад уже тому, что вообще остался жив.

– Расскажите нам о Донни Джонсоне, – попросил Фил.

– Что? – удивленно переспросил Хейс.

– Донни Джонсон. Дело тридцатилетней давности. Что вы видели в тот день?

– Ничего. Я сидел у себя, делал уроки, а вышел из комнаты только после того, как поднялся шум. Миссис Дэвис кричала мистеру Дэвису, что с Шаной что-то не так.

– Вы видели Шану?

– Нет, ее комната была на третьем этаже. А мою мистер и миссис Дэвис перенесли на второй, поближе к ним, после… гм… того случая, когда миссис Дэвис застала нас вместе с Шаной. Помню только, как вышел в коридор и увидел на ступеньках капли крови. Но тут открылась входная дверь, и к нам ворвался отец Донни… Я испугался. Все взрослые словно посходили с ума, поэтому я вернулся к себе в спальню и сидел там.

– А Чарли Сгарци думает иначе, – решила сблефовать Ди-Ди. – Он утверждает, что вы ревновали Шану к нему и решили отомстить ему через кузена.

Хейс нахмурился:

– Чарли? Чарли Сгарци? А он здесь вообще при чем?

– Мы вам уже говорили, что ведем беседу со всеми знакомыми заключенной. Учитывая, что она когда-то встречалась с Чарли…

– Минутку, минутку. О чем это вы?

Голос Хейса взвился. Враждебность? Ревность? Детективы снова обменялись взглядами, и Фил положил руку на кобуру с пистолетом.

– Чарли Сгарци утверждает, что они с Шаной состояли в определенных отношениях, – медленно сказала Ди-Ди. – Точнее, как он выразился, они просто трахались.

– Чушь собачья! – Эти два слова эхом отозвались в маленькой комнате.

Ди-Ди ничего на это не ответила, она молча ждала продолжения.

Хейс провел рукой по растрепанным каштановым волосам.

– Подождите. Я могу вам еще кое-что показать. Я быстро.

Он снова повернул свое кресло к заваленному бумагами столу. Но на этот раз наклонился, пытаясь поднять с пола потрепанную временем коробку. Однако он никак не мог до нее дотянуться. Фил пришел Хейсу на помощь и поставил коробку ему на колени. Под пристальным взглядом детективов хозяин квартиры снял крышку.

Внутри были какие-то бумаги. Хейс покопался в них и через несколько секунд воскликнул:

– Нашел! – Он взмахнул выцветшей фотографией.

Фил поставил коробку обратно на пол и помог Хейсу вернуться на место. Сэм тут же передал фотографию детективам, будто она должна была им о чем-то сказать.

Ди-Ди увидела четверых подростков. Фотография изрядно выцвела, поэтому различить их лица было трудно. Но Ди-Ди узнала Хейса. Густые каштановые волосы, темно-зеленая рубашка с эмблемой баскетбольного клуба «Бостон Селтикс», которая со временем стала желтоватой. Еще двое ребят были ей совершенно не знакомы.

А с самого края стоял еще один юноша. Долговязый, худощавый, с длинными черными волосами и прямой челкой до глаз, в футболке с группой «Металлика» и в косухе сплошь в металлических клепках и цепях.

– Чарли Сгарци, – сказала она.

– Великий Притворщик собственной персоной, – заявил Сэм. – В одном из своих многочисленных обличий.

– Что вы имеете в виду?

– Чарли был жутким лицемером. Эти двое, Томми и Адам, обожали хеви-метал, и когда Чарли зависал с ними, он тоже делал вид, что любит хеви-метал. Шана была у нас эдакой крутой девчонкой, поэтому при ней он всегда демонстративно вынимал пачку «Мальборо» из заднего кармана. А еще можно было увидеть, как он, одетый в белую рубашку с накрахмаленным воротничком, сладко улыбается своей мамочке. Или встретить его в толпе готов, с черными ногтями и в длинном кожаном плаще. С кем бы он ни был, он всем пытался подражать.

– Значит, у него был кризис самоопределения. – Фил пожал плечами. – Для подростка в этом нет ничего удивительного. Практически все через это проходят.

– Дело совсем не в этом. Не было у него никакого кризиса. Он просто старался кое-что скрыть таким образом.

– Что именно?

– Чарли не спал с Шаной. Чарли – гей.

* * *

По словам Хейса, у него был нюх на подобного рода вещи.

– Поверьте, когда ты постоянно переходишь из одной семьи в другую, тебе просто не выжить без умения определять мальчика, которому нравятся другие мальчики. Особенно если он тщательно пытается это скрывать.

– Чарли боялся реакции родителей? – спросила Ди-Ди.

– Да черт его знает. То есть родители Чарли, конечно, были людьми консервативными. Счастливая домохозяйка и пожарный. Но я не думаю, что дело было в родителях. Дело в самом Чарли. Он просто хотел быть таким же, как все остальные. Вот только эта его маленькая особенность ему мешала. Сегодня, может быть, это не слишком большая проблема, но тридцать лет назад, да еще и в таком районе, как «Южок», за такое могли убить. Поэтому Чарли старался подавить в себе это и все время пытался подражать другим. Ему это отлично удавалось. Превосходный актер. Но я-то, разумеется, знал всю правду.

– И все потому, что у вас невероятный нюх на гейские делишки? – Ди-Ди вскинула бровь.

– Да нет. Просто однажды я застал его вместе с Донни.

– Что?

– Да. Он запустил руки Донни в штаны, я видел это. Все стало ясно как день. Когда Чарли заметил меня, он с силой оттолкнул брата от себя, делая вид, что они всего лишь дурачились или что-то в этом роде. Но я-то знаю, что видел, да и он тоже.

– А как Донни на это отреагировал? – спросил Фил.

– Отрицательно. Не думаю, что он был рад вниманию со стороны Чарли. Но Чарли был старше, сильнее. Что Донни мог поделать?

– Почему вы не рассказали об этом полиции тогда, тридцать лет назад? – сурово спросил Фил.

Хейс пожал плечами:

– Никто ведь не спрашивал. К тому же окровавленное ухо нашли в кармане у Шаны, а не у Чарли. Даже зная, что Чарли насиловал своего кузена, я все равно думаю, что убила его Шана. Может быть, Чарли и бывал жесток, но не до такой степени. В своей кожаной куртке он был весь из себя крутой, но стоило ему ее снять и надеть белую рубашечку, как он становился ни дать ни взять маменькиным сынком. В него словно был встроен специальный переключатель. Даже жестокость была всего лишь частью образа.

Ди-Ди казалось, что ее мозг вот-вот взорвется.

– Когда вы в последний раз виделись с Чарли?

– Черт возьми, целую вечность назад. Я ведь через полгода после ареста Шаны уехал из того района. С тех пор его и не видел.

– Вы знаете, что он пишет книгу об убийстве кузена? – вмешался Фил.

Хейс покачал головой.

– И он не пытался связаться с вами по этому поводу?

Сэм самодовольно ухмыльнулся:

– Можно подумать, у него хватило бы духу задавать мне вопросы насчет Донни.

Уоррен кивнула. Весьма подозрительно, почему Чарли взял интервью у всех, кроме сводного брата Шаны. Что ж, по крайней мере, это добавляло немного правдивости в историю Хейса.

– Если Чарли не спал с Шаной, то какие между ними были отношения?

– Без понятия. Заклятые друзья? Иногда они вместе гуляли. Знаете, в таком маленьком районе выбирать не приходится. Но Шана часто называла Чарли гнусным лицемером. Несколько раз, когда он выводил ее из себя, она угрожала порезать его дурацкий плащ. Чарли старался держаться от нее подальше. Но я видел, как он на нее смотрит. Казалось, он восхищался ею, только с безопасного расстояния.

– Как думаете, это он помог ей сбежать из тюрьмы?

– Чарли? Помог Шане? А они продолжают общаться?

Ди-Ди хотела сказать «нет», но ведь это не было правдой. Чарли не раз писал Шане за последние несколько месяцев. Только она ему не отвечала. Немного странно, правда? Он писал ей, но она не отвечала.

Если это только не было каким-то секретным кодом. Отсутствие ответа – это и есть ответ.

Ведь если подумать, за последние три месяца в жизни Шаны произошли серьезные изменения. В ней снова появился Чарли Сгарци, или Великий Притворщик, который якобы работает над своей книгой. Что, если появление Чарли и исчезновение Шаны как-то взаимосвязаны?

– Думаете, Чарли стал бы ей помогать? – повторила Ди-Ди.

Хейс поморщился:

– Та Шана, которую я знал… была чокнутой, не в лучшем смысле этого слова. Что бы я ни думал о Чарли, он никогда не был идиотом. Даже скорее наоборот, он был по-своему чертовски умен. Поэтому он и Шана… Нет, вряд ли бы он стал помогать ей. Хотя, с другой стороны, прошло уже тридцать лет, а как говорят, люди меняются.

– А вы изменились?

Сэм одарил ее холодным взглядом и указал на свое кресло.

– Я имею в виду, какой урок вы вынесли для себя тогда, тридцать лет назад?

– Никогда не позволяй сводной сестре играть с острыми предметами.

– Миссис Дэвис по вам скучает.

Хейс съежился и виновато покраснел.

– Вы закончили? – спросил он.

– Мы еще должны забрать у вас тот конверт.

– Черт возьми!

– Но, может быть, если мы найдем подтверждение вашему рассказу, то в один прекрасный день вернем его вам обратно.

– Нет. – Казалось, Хейс и сам удивился своему внезапному решению. – Мне это не нужно. От вырученных денег я бы, конечно, не отказался, но сами вещи… Гарри Дэй – убийца. Он отбирал чужие жизни, рушил целые семьи. Так же как и Шана. Мистер и миссис Дэвис были хорошими людьми. А после того, что случилось… Вы правы, нужно звонить миссис Дэвис почаще. Просто я… не хотел беспокоить ее, но если ей как раз этого не хватает… Похоже, я ни капли не изменился. Тридцать лет прошло, а я все такой же тупица.

Ди-Ди не смогла к этому ничего добавить.

Детективы поблагодарили Хейса за то, что он уделил им время, а затем Фил забрал у него конверт со всем содержимым. Они проинструктировали его, как и миссис Дэвис, насчет мер безопасности и вышли в подъезд.

– Чарли Сгарци, – сказал Фил и покачал головой, быстро спускаясь по лестнице. – Ничего не понимаю. Сначала он говорит нам, что Шана разрушила его семью, а сам пытается нажиться на смерти собственного брата. Затем он устраивает поминальную службу прямо перед зданием лечебницы и обвиняет Шану в убийстве его матери, но буквально на следующий день он помогает ей сбежать из тюрьмы? Зачем ему это? Еще одна сцена к его роману или что?

– Я тоже не могу этого никак понять, – пожала плечами Ди-Ди. – Но если выбирать главного подозреваемого из Чарли, давно потерянной Аны-Роуз Симмонс и прикованного к инвалидному креслу Сэмюеля Хейса, я больше склоняюсь в сторону Чарли.

– Это ведь значит, что он убил свою мать. Любящий сын, который каждую ночь спал на диванчике в ее гостиной, приносил ей любимый суп и пытался удовлетворить все ее нужды? Это наш главный подозреваемый?

Наконец напарники спустились на первый этаж, оба слегка запыхались.

– Все из-за его проклятой книги, – сказала Ди-Ди. – Все это началось, когда Чарли решил написать свой мировой бестселлер, чтобы помочь матери. Кроме того… – Она осторожно коснулась левого плеча, как вдруг в голове ее зажглась новая идея. – Черт возьми, Фил! Чарли пишет вовсе не о своем кузене! Нет, это вчерашний день, а чему нас научил тот сайт, где распродают вещи серийных убийц? Никто не станет платить за такое. Поэтому Чарли решил создать нового маньяка, такого же свирепого, как Гарри Дэй, – Убийцу с розой. Этот персонаж однозначно должен запугать население, приковать к себе внимание СМИ, а сам Чарли при этом станет великомучеником, чью мать жестоко убил серийный маньяк. Чарли больше не пишет о своем Донни Джонсоне и деле тридцатилетней давности. Он пишет о нас.

Глава 36

Нам следовало бы отправиться прямиком ко мне домой, но мы этого не сделали. Немного подумав, Шана решила, что хочет попробовать настоящую пиццу. Я отвезла ее в самую лучшую пиццерию, которую знала. Там подают огромные, щедро посыпанные сыром куски пиццы. Официант был настолько ошеломлен, увидев мое израненное лицо, что не сразу отреагировал на наш заказ. Он просто уставился на меня с открытым ртом.

Шана чуть подалась вперед и одарила беднягу таким взглядом, что тот испугался и негромко вскрикнул, а затем, потирая руки, как будто от холода, отправился за заказом. Вернувшись, он принес нам два больших куска пиццы за счет заведения.

Забрав заказ, мы вышли на улицу и двинулись прямо по тротуару, наслаждаясь щедрым подарком пиццерии, щеки перепачкались в сыре и соусе. Настроение было на высшем уровне, как будто мы смошенничали, оставшись при этом безнаказанными.

Шана заявила, что это самая лучшая пицца, которую она когда-либо пробовала, а помнила она каждый когда-то съеденный кусок. Пока Шана сидела в тюрьме, она выбирала какое-то воспоминание из своей жизни и прокручивала его в голове, как старое семейное видео. Может быть, именно поэтому она ничего не забыла. Воспоминания Шаны заменили ей семейный альбом.

Было пять часов вечера. Уставшие люди после рабочего дня торопились занять место в автобусе, метро или поймать такси. Все закутались в теплую одежду, так как на улице было довольно холодно.

Мы шли навстречу непроглядной тьме. Ни я, ни Шана не осмелились нарушить тишину, потому что слова создали бы ощущение реальности и послужили бы причиной для сомнений и тревог. Лучше просто помолчать и не думать о том, что нас ждет впереди.

Можно ли уложить целую жизнь в один-единственный вечер? Снять новую серию семейного видео? Перековать старые узы?

Мы с сестрой гуляли по парку Бостон-Коммон и городскому саду, который расположен в центре Бостона. Они были прекрасны, даже несмотря на позднюю осень. Как и до этого в магазине, Шана хотела прикоснуться ко всему, что видела. К коре величественных деревьев, к свисающим ветвям плакучей ивы и даже к забору, которым был огорожен парк. Мы стояли на мосту и наблюдали, как туристы фотографируют озеро, в котором весной обычно плавают лебеди. Затем мы прогулялись по Ньюбери-стрит, где Шана не могла оторвать глаз от витрин, в которых красовалась дизайнерская одежда по неимоверно высоким ценам.

Она сжимала и разжимала кулаки. С ней сталкивалось множество прохожих, но она ни разу не остановилась. Шана продолжала идти, даже когда ее ноги чуть не запутались в собачьем поводке. В ее глазах пылал недобрый огонь, они как будто пожирали все, что видели вокруг. Она напоминала мне ястреба, который еще не готов взлететь, но который уже знает, что впереди его ждет открытое небо с множеством возможностей.

Мы бродили повсюду: сначала по Пруденшиал-центр, затем прошли по пешеходному мостику в торговый центр «Коплей». У нас не было заранее намеченной цели, мы просто шли куда глаза глядят.

Иногда люди бросали короткие взгляды то на меня, то на Шану, но учитывая, что это был час пик, никто особо долго и пристально нас не разглядывал. Сестра была права насчет того, что затеряться в толпе проще простого.

Шана рассказывала мне, ничего не скрывая и без злобы в голосе, о том, какой паршивой едой кормили в тюрьме, о славных охранниках и о счастливой жизни с нулевым уровнем приватности и еще меньшим напором воды. Но в основном она задавала мне различные вопросы. Об уличных фонарях, о последних тенденциях моды, о миниатюрных машинах, которые выглядят так, будто их можно засунуть в сумочку, и о том, кто учил всех этих людей водить. У нее было желание прикоснуться к каждому зданию. Все вокруг завораживало ее. Она хотела обойти весь город за тридцать минут, если не меньше.

Моя сестра. Один вечер. Один день. Наконец мы снова вместе.

Шесть часов. Леденящий воздух. Тротуары слегка поредели.

Шана решила, что хочет перекусить. На этот раз, я заказала целую пиццу и шесть бутылок пива. Я несла пиво, а Шана коробку с едой, когда я остановила такси и назвала таксисту адрес моего дома.

Мы ехали молча. Даже после того, как вышли из машины, мы не проронили ни слова. Перед Шаной открылся вид на высокое здание, она посмотрела вверх – выше, выше, выше, – но ничего не сказала.

Я увидела полицейскую патрульную машину, что была припаркована за углом. На секунду мне показалось, что у нее сейчас загорятся фары, двери распахнутся и на нас набросится пара полицейских, но ничего этого не произошло. По-видимому, наш план сработал: я и мой якобы коллега по работе пришли ко мне домой, чтобы вместе поужинать.

Они могли подумать, что я достаточно умна, чтобы не ночевать одной.

Кто знает.

Мистер Дэниелс встретил нас в холле. Увидев мое израненное лицо, он побледнел и чуть было не начал заикаться.

Он сообщил, что ровно час назад у меня был гость.

– Мистер Сгарци. Чарли Сгарци, – встревоженно сообщил мистер Дэниелс.

Услышав это имя, Шана издала звук, похожий на рычание.

Прежде чем продолжить, мистер Дэниелс обеспокоенно посмотрел на нее.

– Я не разрешил ему подняться. Я попросил его оставить свой номер телефона и написать имя, чтобы вы потом смогли с ним связаться.

– И вы, конечно же, сказали, что меня нет? – уточнила я.

Мистер Дениэлс посмотрел на меня с недоумением:

– А что мне оставалось делать? Он хотел встретиться с вами, а вас не было дома.

Я решила, что нет больше смысла разговаривать об этом, забрала записку и поблагодарила его.

Когда лифт тронулся, Шана неуклюже покачнулась. Несколько секунд спустя она замерла в самом центре кабины. Чем выше мы поднимались, тем бледнее становилось ее лицо. Как только лифт остановился на нужном этаже, Шана тут же вышла вперед меня.

– Быстро, – пробормотала она. – Я бы даже сказала, слишком быстро.

Мы подошли к дверям моей квартиры. Шана зашла внутрь, я послушно ее пропустила. Как будто так было всегда.

Переступив порог, мы на время отложили наш ужин и осмотрели квартиру. Новых следов присутствия Убийцы с розой не было. Камеры видеонаблюдения оставались нетронутыми, изолента была по-прежнему на месте.

– Мне нужен нож, – сказала Шана.

Я провела ее на кухню и махнула рукой в сторону разделочного стола.

Шана не сразу определилась с выбором. Ей нужен был не слишком большой, но и не совсем маленький нож. В итоге она остановилась на ноже средних размеров, который удобно лежал в руке. Шана вытащила точилку для ножей и начала оттачивать лезвие.

Вот и все. День в компании сестры подошел к концу. Все, что мы могли друг другу сказать, все, что нам следовало друг другу сказать, – все это больше не имело никакого значения. Мы приступили к делу.

Возможно, мой приемный отец был прав. Много лет назад мне не следовало читать то письмо. Я могла бы весь остаток своей жизни пробыть обычным доктором Глен, ни на секунду не задумываясь о родословной семьи Дэй. Смотреть только вперед и не оглядываться назад.

Шана скинула с плеч свое пальто и открыла коробку с пиццей. Нож, который она выбрала, лежал рядом с ней. У меня в квартире находилась опасная преступница, но мысль об этом была такой расплывчатой, будто речь шла вовсе не о Шане. Я помогла бежать из тюрьмы самой известной в штате женщине-убийце, которой не знакомы такие понятия, как любовь, сопереживание и раскаяние, а затем привела ее к себе домой.

Левой, перебинтованной рукой я дотронулась до своего израненного лица. Пальцами я ощутила тонкие линии ран, боль от которых не могла почувствовать.

Сестра изрезала мое лицо, оставшись при этом верной своему слову. Сестра, которая не бросила меня сразу же после побега, хотя имела такую возможность. Сестра, которая сейчас сидела передо мной и ела пиццу, как будто у нее не было совершенно никаких забот. Она убьет серийного маньяка, она будет защищать свою младшую сестренку, потому что сорок лет назад она дала обещание нашему отцу, а сегодня утром – и мне лично.

Я поняла, что спустя столько лет совершенно не знаю свою сестру, но в то же время знаю ее достаточно хорошо. Такова сущность всех семей. Такова наша сущность.

Я потянулась через стол и сжала руку Шаны.

На какое-то мгновение сестра сжала руку в ответ.

– Ну что теперь? – спросила Шана, доедая уже второй кусок пиццы.

– Теперь, – ответила я, – будем ждать.

Глава 37

– Что мы знаем о Чарли Сгарци? – вслух подумала Ди-Ди, пока они с Филом ехали к дому репортера. – Он подражатель, которого даже друзья прозвали Великим Притворщиком. А что мы знаем об Убийце с розой? С его преступлениями что-то не так. Словно он не совершает их по велению сердца, а делает постановку. Смерть наступает быстро и безболезненно, зато посмертное нанесение увечий вызывает настоящий шок. А еще эти роза и шампанское, не имеющие никакого смысла. Ну чисто показуха. Столько лет спустя Чарли продолжает притворяться. Он делает то, что, по его мнению, обычно делают убийцы. И вся эта игра затеяна ради книги. А точнее, ради одного из ее персонажей.

– Он стал серийным убийцей, чтобы продать свою книгу? – с долей сомнения уточнил Фил.

– Почему бы и нет? Под какую категорию маньяков больше всего подходит Убийца с розой? Он миссионер. То есть им движет не импульсивность, жажда крови или просто садистская фантазия, нет, им движет какой-то внешний фактор. А именно жажда наживы. Только подумай, Чарли предлагал свою книгу разным издательствам, но никто не захотел ее купить. Шана Дэй – не слишком привлекательный персонаж, а ее отец, Гарри Дэй, уже давно всеми забыт.

– Значит, Чарли придумывает убийцу, который работает в стиле Гарри Дэя. – Фил решил подыграть коллеге. – Вот только для похищения, многодневных пыток и изнасилования кишка у него тонка. Поэтому ему остается только срезать с жертв кожу, как это делал Дэй.

– Жутковато, но, учитывая, что Чарли новичок, получается у него весьма неплохо. Он подкарауливает одиноких женщин, усыпляет их хлороформом, чтобы предотвратить любые попытки к сопротивлению, сохраняя при этом поразительное хладнокровие. Дело не в убийстве. Ему важен только конечный результат.

– Но его мать? – Фил тяжело вздохнул. – Ты же не думаешь, что это он ее убил?

– Ему пришлось.

– Но зачем?

– Смерть матери избавила его от подозрений и в то же время подарила ему отличную возможность подороже продать книгу. Я ошибалась насчет того, что побудило Убийцу с розой к действиям. Череда убийств пошла не после того, как Чарли начал писать книгу о событиях тридцатилетней давности, а после того, как у его матери диагностировали рак. Он ведь из-за этого и вернулся в город, помнишь, он сам нам об этом говорил? Как только он понял, что роман «А» у него продать не получится, он стал думать над романом «Б»… К тому моменту его мать уже была на волосок от смерти, верно? Ты же видел ее. Откровенно говоря, если сравнить с тем, что делал с ней рак, Чарли был прав, решив, что метод Убийцы с розой куда гуманнее. Она ведь даже ничего не почувствовала. Однако убить родную мать оказалось куда сложнее, чем он думал. Ты ведь сам говорил, что убийца в этот раз действовал не так уверенно. Да уж, иногда проще сказать, чем сделать.

Фил поморщился. Ему явно не нравилась эта теория, но спорить он не стал.

– А ты? Чарли ведь тебя почти не знает. Зачем ему понадобилось толкать тебя с лестницы?

– Не знаю. Может быть, он просто не ожидал увидеть меня там и испугался. Я тоже хороша. Вернулась поздно вечером на место преступления, не стала включать в комнате свет. Снаружи наверняка могло показаться, что дом пуст. Чарли зачем-то вернулся. Может, чтобы что-то забрать или проверить, а оказался лицом к лицу с детективом полиции. Не успев подумать, он столкнул меня с лестницы, а после, скорее всего, выскочил из дома как ошпаренный, радуясь, что не попался. Вот только, как вы с Алексом верно подметили, я осталась в живых и снова вышла на охоту. Надеюсь, это пугает его еще больше. Что нужно каждому злодею? Заклятый враг. Хотел Убийца с розой этого или нет, у него он теперь есть. Как убийцу его это должно пугать, а как автора будущего бестселлера – радовать. Вот тебе и ответ, зачем он стал подначивать меня, оставив записку с пожеланиями скорейшего выздоровления на моей подушке.

– И Шане он, по-твоему, за этим же помог сбежать? – хмыкнул Фил.

– Вот этого я не понимаю.

– Ну наконец-то честный ответ. – Фил закатил глаза.

– Может, он хотел лишний раз подставить Сэмюеля Хейса, – нетерпеливо предположила Ди-Ди. – Как еще ты объяснишь, откуда на крыльце Сэма взялись вещи, принадлежавшие раньше Гарри Дэю? Чарли подбросил их ему, чтобы сделать Хейса козлом отпущения. А если бы Хейс не упал с лестницы и не повредил спину – даже главным подозреваемым. В каждом детективном романе должен быть хотя бы один подозреваемый, поэтому Чарли и создал его: Сэмюель Хейс, который когда-то состоял в отношениях с Шаной, а теперь является единственным владельцем вещей, принадлежавших ее отцу. Вроде бы все против него, верно? Особенно если учесть, что Хейсу и сказать-то нечего насчет того, откуда он взял письма Гарри, кроме того, что нашел их. Весьма остроумно.

– Только есть одно маленькое «но». Хейс прикован к инвалидному креслу, – снова возразил Фил. – Так что плохой из него подозреваемый.

– Ай, калекой он стал совсем недавно, и по его же собственным словам, конверт он нашел еще до того, как упал с лестницы. А именно – вскоре после убийства первой девушки.

Фил нахмурился. Ди-Ди поняла, что он вот-вот сдастся под ее напором.

– А что насчет доктора Глен? – спросил Фил. – Убийца с розой охотится за ней. Сначала мы думали, что он ее поклонник, а теперь, по твоей теории, получается, что Аделин…

Ди-Ди задумалась.

– Конечная цель, крещендо, – пробормотала она. – Ведь эта игра не может продолжаться вечно. Убийца с розой должен эффектно ее закончить. Убийство дочери своего кумира – самое то. Кровавый финал.

– И что потом? Исчезнет, будто его никогда и не было? – Фил скорчил гримасу. – Какой-то скучный финал, ты так не думаешь? Что в жизни, что в книге.

– Ты прав, отчаянные времена требуют отчаянных мер. В противном случае Чарли не сможет наполнить книгу эксклюзивным контентом, а также не получит права на ее публикацию. Чтобы план сработал, Убийцу с розой должны поймать. Но каким образом?.. – Ди-Ди потерла висок, у нее начала болеть голова.

– Считаешь, Чарли планирует сдаться? – спросил Фил. – Подожди, это тоже сомнительный выход. Заключенные не могут извлечь выгоду из своих преступлений. Мы засадим Чарли за решетку – его писательской карьере конец.

– Ему нужен козел отпущения, – заключила Ди-Ди. – Это единственный выход. Он подставит кого-то другого вместо себя. Черт возьми, может быть, для этого он и рассказал нам о Сэмюеле Хейсе. Чарли убьет доктора Глен, а затем вернется в квартиру Хейса и усыпит его при помощи хлороформа. Как только Хейс потеряет сознание, Чарли спрячет в его квартире орудие убийства или даже напишет за него предсмертную записку, а потом погрузит Хейса в ванну…

– В ванну? Почему именно в ванну?

Напарники уже подъезжали к дому Чарли, поэтому Ди-Ди заговорила быстрее:

– Потому что именно так умер Гарри Дэй, забыл? Забрался в ванну и вскрыл себе вены. Достойное завершение криминальной карьеры. Как только дело будет закрыто, Чарли отдаст свою книгу в печать. Через пять или шесть месяцев Чарли подпишет самый крупный контракт с издательством в своей жизни, параллельно принимая участие во всех ток-шоу страны. Может быть, он даже откроет свое собственное шоу, а-ля Нэнси Грейс или Джон Уолш. Слава и богатство. Чего еще может желать убийца-миссионер?

– Чтобы Сэмюель Хейс не был калекой.

– Да это мелочи.

Наконец Фил остановил машину, и Ди-Ди тут же вышла на улицу. Она больше не чувствовала боли в плече, не чувствовала Мелвина, не чувствовала головной боли. Остались только волнительное предвкушение и адреналин. За это она и любила свою работу.

– Стой, – раздался строгий голос Фила. – Подожди, – снова приказал он, и Ди-Ди невольно остановилась. – Ты же не собираешься в одиночку противостоять возможному убийце, Ди-Ди? Ты ведь даже не на службе. Если что-то вдруг случится… Алекс меня убьет.

– Не убьет, – рассудительно заметила она. – Просто немного покалечит.

– Ди-Ди.

– Фил.

– Ди-Ди.

– Я не останусь сидеть в машине, как беспомощный щенок. Мы напарники. Ты всегда прикрывал мой тыл, а я – твой. А теперь дай мне тот пистолет, который ты хранишь в своем бардачке. В случае чего мне хватит сил, чтобы воспользоваться им по назначению. К тому же давай не будем бежать впереди паровоза.

– Что ты имеешь в виду?

– Разведем Чарли, как до этого развели Хейса. Мы здесь не для того, чтобы обвинять его в убийствах, мы приехали, чтобы поговорить с ним о побеге Шаны Дэй из тюрьмы. Нас очень беспокоит его безопасность, мы ведь все-таки его добрые приятели. Эй, Чарли, раз уж мы здесь, почему бы нам не проверить все замки на окнах и дверях и не убедиться в твоей безопасности?

Ди-Ди видела, что Филу по-прежнему не нравится эта идея, но они все равно вместе вошли в дом, по большей части из-за того, что Фил совсем не умел ей отказывать.

Он шел впереди, а Ди-Ди послушно следовала в двух шагах позади напарника.

Оба немного запыхались, пока поднимались наверх. Как только детективы оказались напротив нужной двери, Фил снова жестом приказал Ди-Ди отойти в сторону. Та неохотно повиновалась, но в итоге оказалось, что все было зря. Фил стучал и стучал в дверь, но Чарли так и не открыл.

Глава 38

Пицца пошла как-то не очень. Я съела всего один кусок и запила его бутылочкой пива, но мне казалось, что на дне моего желудка лежит кирпич. Я обеспокоенно пошла на кухню, чувствуя тошноту и медленно наваливающуюся усталость.

События последних нескольких дней наконец дали о себе знать. За любым всплеском адреналина всегда следует неминуемое физическое истощение.

Напротив меня сидела Шана, ей было так же плохо, как и мне. Она съела большую часть пиццы, о чем теперь, судя по выражению ее лица, сильно жалела. Она тоже открыла пиво, но выпила только полбутылки. Шана проявляла куда больше сдержанности, чем я себе представляла. В четырнадцать она наверняка опустошала целые бочки с пивом, а моя сорокачетырехлетняя визави, оказывается, научилась терпению и дисциплине.

Хотя, возможно, она просто боялась, что ее вырвет.

Шана потерла виски, а затем резко встала на ноги, отчего слегка покачнулась.

– Вставай, – кое-как выговорила она. – Пойдем разберемся с твоими ранами.

Она отправилась в ванную, и я, едва передвигая ноги, последовала за ней. Нужно сварить кофе. В таком состоянии мы вряд ли долго продержимся, чтобы не уснуть. А спать сейчас нельзя, убийца может вернуться в любой момент.

В ванной, пока я доставала все медицинские принадлежности, Шана неустанно водила руками по мраморной столешнице, гладкой поверхности стальных светильников… Душ с четырьмя блестящими насадками привел ее в неописуемый восторг. Но что восхитило ее больше всего, так это огромное джакузи. Пальцы Шаны скользили туда-сюда по его полированной поверхности.

– Лучше, чем была у мамы с папой, – только и сказала она.

Я не могла перебинтованной рукой открыть упаковку с антисептическими салфетками, поэтому этим занялась Шана. Она осторожно протерла каждый участок кожи между мириадами красных линий, которыми было испещрено мое лицо. Врачи переживали, что я могу подхватить заражение и сама об этом не знать. Я не решилась сказать им, что все это не имеет никакого значения, так же как не решилась отказаться от помощи заботливой сестры.

– Тебе не больно?

– Нет.

– Каково это – не чувствовать боли?

– Не знаю. Мне ведь не с чем сравнивать.

Она сняла бинты с моей левой руки. На указательном пальце, как оказалось, была специальная пластиковая защита. Шана не стала ее снимать, а просто обработала раны вокруг нее.

Закончив, она взяла свежие бинты, но я покачала головой. Мне не хотелось, чтобы меня заворачивали, как египетскую мумию. Я просто хотела лечь, свернуться калачиком и уснуть.

Моя голова словно налилась свинцом. Руки и ноги – тоже.

Я ведь собиралась сделать что-то… кажется, на кухне. Но что именно, я не могла вспомнить. Мысли медленно уплывали, и поймать их становилось все труднее и труднее.

Рядом со мной, все еще слегка покачиваясь, стояла Шана, ее взгляд был прикован к установленному на постаменте джакузи…

У меня вдруг зазвонил телефон.

Звонок разнесся по всей квартире, моментально разгоняя повисшее оцепенение.

С огромным усилием я вышла из ванной и прошла в спальню, где и обнаружила мобильник на прикроватной тумбочке.

– Доктор Глен? – раздался в трубке голос Чарли Сгарци.

Я кивнула и только через несколько секунд поняла, что он меня не видит.

– Да, – еле слышно шепнула я и облизала пересохшие губы.

– С вами все в порядке? У вас странный голос.

– Просто… немного устала.

– Понимаю, у вас был тяжелый день. Должен признаться, новость о побеге Шаны меня весьма испугала. Я не хочу возвращаться домой, но больше мне идти некуда. Так что я подумал, может быть, вы захотите встретиться со мной. Мы могли бы составить друг другу компанию, обменяться мыслями по поводу побега Шаны. Одна голова хорошо, а две – лучше, ведь так?

– Нет… спасибо.

– Я могу приехать к вашему дому. Но в квартиру не заходить, если вы не хотите, – поспешно поправился он. – Мы могли бы просто пообщаться в коридоре. Там ведь дежурит полиция, верно? Это хорошо. Дополнительная охрана.

Я потерла виски, сама не знаю зачем. Наверное, мне казалось, что это поможет яснее соображать. «Просто скажи «нет»», – думала я. Но губы не желали шевелиться. Я не могла выдавить из себя ни слова.

Я стояла посреди спальни, держа в руках телефон и слегка покачиваясь, как вдруг где-то в глубине последних остатков сознания я почувствовала первый укол страха. Дело было не в чересчур жирной пицце и утомительной неделе.

То, что мы с сестрой испытывали, было гораздо, гораздо хуже. Особенно учитывая склонность Убийцы с розой нападать на женщин, пока они находятся без сознания…

Из ванной донесся какой-то звук, словно сестра вдруг упала на пол.

В последний момент я все поняла. Я подняла глаза к потолку спальни, где должен быть датчик концентрации углерода в воздухе. Но его там больше не было. Убийца с розой убрал его, видимо, сразу после того, как испортил систему электрообогрева и спровоцировал утечку угарного газа.

Окно. Если бы я только могла добраться до окна, открыть его и высунуть голову на улицу.

Но ноги меня больше не слушались. Я медленно осела на пол.

– Доктор Глен? – снова раздался голос Чарли из трубки.

Я уставилась на нее, изо всех сил пытаясь выдавить из себя крик о помощи, но вместо этого с моих губ слетел легкий стон.

– С вами все хорошо?

Я закрыла глаза.

– Доктор Глен?

«Позвоните в полицию», – хотела сказать я, но слова не желали выходить наружу. Телефон выскользнул из рук. Я повалилась на спину.

Внезапно до моих ушей донесся новый звук.

Замок входной двери медленно открывали – кто-то с ключом. Ручка медленно повернулась… и дверь распахнулась.

Нет смысла звать на помощь.

Убийца с розой уже здесь.

Глава 39

Детективы решили любой ценой попасть в квартиру Чарли, но Ди-Ди долго не могла найти консьержа. Наконец она вернулась к квартире репортера в сопровождении сутулого пожилого мужчины. Он несколько минут возился с огромной связкой ключей, прежде чем подобрать нужный.

– Мы очень сильно переживаем за Чарли, – заверила его Ди-Ди, напустив на себя обеспокоенный вид. – И не без оснований полагаем, что его жизни угрожает опасность. Просто хотим удостовериться, что с ним все в порядке.

Судя по выражению лица консьержа, ему было глубоко наплевать, зачем полицейским понадобилось войти в квартиру мистера Сгарци и имелись ли на это веские причины. Но Ди-Ди и Фил все равно продолжали изо всех сил поддерживать свою легенду. Просто на всякий случай.

Как только дверь открылась, консьерж отступил в сторону на несколько шагов.

– Делайте, что вам нужно, – грубо сказал он. – Закройте за собой дверь, когда закончите.

Он ушел, и Ди-Ди с Филом остались вдвоем посреди холостяцкой квартиры Чарли.

– Пока тебя не было, звонил Нил, – начал Фил, как только консьерж скрылся из виду. – Примерно полчаса назад в участок приехал какой-то парень и сообщил, что подобрал сегодня Шану на трассе. Он увидел сломанную машину и решил ее подвезти. Дорогое авто, брендовая одежда… ему даже в голову не пришло, что она беглая заключенная. Да и по новостям про нее ведь ничего не говорили.

– Парень? Случайный парень?

– Какой-то торговец. Ехал на конференцию в Бостон. Говорит, что высадил ее возле Фанел-Холла. Якобы она сказала ему, что дойдет оттуда пешком куда нужно.

Ди-Ди нахмурилась. На улице было уже совсем темно, по квартире пошли плясать тени. Наступил вечер, Ди-Ди давно должна была вернуться домой после утренних приключений. Плечо снова начало пульсировать от острой боли, но сейчас она не обращала на это внимания. Детективы были близки к заветной цели – поимке Убийцы с розой, и она это чувствовала. Наконец настал тот поворотный момент, когда либо все детали мозаики сложатся в цельную картину, либо окончательно рассыпятся. Нужно действовать быстро, ведь времени у них осталось не так много.

– Значит, Убийца с розой не помогал Шане сбежать? – в который раз задалась вопросом Ди-Ди, внимательно осматривая квартиру, надеясь, что им сейчас откроются все секреты.

– Определенно нет.

– А кто тогда поджег фейерверк на парковке?

– Следователи все еще работают над этим.

– Не верю, что наш убийца никак не замешан в побеге Шаны из тюрьмы, – твердо сказала Ди-Ди. – Даю сто процентов, они связаны между собой.

– Не стану отрицать. – Фил обвел комнату рукой. – Значит, здесь должно быть что-то такое, чего мы не видим, и лучше нам побыстрее это найти.

Он зажег свет, и напарники приступили к поискам. Ди-Ди начала с книжных полок, которые висели над диваном, а Фил, будучи компьютерным гением, сел за журнальный столик и открыл ноутбук репортера. Ди-Ди обнаружила с десяток криминальных романов, включая полное собрание книг Энн Рул.

– А он, должно быть, неплохо просветился во всех тонкостях жанра, – прокомментировала Ди-Ди, проводя пальцем по названиям книг. «Незнакомец за спиной». «Грин-ривер течет кровью».

Затем она наткнулась на полдюжины книг, написанных от руки, и, что еще подозрительнее, обнаружила три альбома в твердых переплетах: там наверняка хранились фотографии с мест преступлений.

Ди-Ди открыла одну из книг на странице с закладкой. «Посмертные увечья» – гласил заголовок. Чудненько.

– Ди-Ди.

Она отложила книгу в сторону и подошла к Филу.

– Смотри, у него здесь какие-то видеофайлы, – сообщил напарник, – записанные словно с какой-то дешевой камеры наблюдения. А еще десятки фотографий, сделанных пять-шесть месяцев назад. Все без названия.

– Открой последние видео.

– Думаешь, стоит? – Фил посмотрел на коллегу в нерешительности.

Ди-Ди улыбнулась, потому что Фил, не дожидаясь ее ответа, снова уткнулся в монитор. Только сейчас Ди-Ди заметила возле ноутбука желтый лист, вырванный из блокнота. Она взяла его.

«Кто я? – Было нацарапано в верхней части листка почерком Чарли. – Добрый сосед. Отзывчивый журналист.

Как я выгляжу? Высококлассный профессионал, который всего-навсего поднимается в лифте на верхний этаж. Ничего интересного.

Мотивация: меня беспокоит ее безопасность, я всего лишь хочу помочь.

Цель: оставить лучшее на десерт. Дочь Гарри Дэя, Шана Дэй, проявила секундную слабость и стала моей главной добычей. Я больше не такой, как ты, а ты не такая, как я. Я гораздо лучше. Всегда был лучше.

Личная выгода: победитель получает все. И точка».

– Ди-Ди. – Голос Фила донесся до нее будто издалека.

Ди-Ди оторвала взгляд от бумажки. Фил проматывал черно-белое видео. Несколько часов подряд не было видно ничего, кроме одежды, заполнявшей, по-видимому, платяной шкаф, в котором и была установлена камера. Вдруг дверь открылась. В кадре появились голова и плечи доктора Глен.

Аделин подошла вплотную к камере и внезапно посмотрела прямо на детективов.

Они заметили в ее руках кусок клейкой ленты, а затем изображение исчезло.

– Она нашла ее, – пробормотал Фил.

– Точно! Она нашла камеру! Когда? Сколько там было времени?

– Не знаю. – Фил несколько раз кликнул мышкой. – Точное время не указано, только день. Произошло это… вчера.

Ди-Ди замерла, она вдруг почувствовала себя слепым котенком, тыкающимся в темноте.

– Но ведь вчера Аделин почти весь день была с нами. Значит, она нашла камеру после того, как вернулась домой. Примерно вечером. Она обошла свою квартиру, обнаружила в собственной спальне камеру видеонаблюдения и… и даже не позвала нас на помощь.

Фил внимательно посмотрел на напарницу.

– Похоже, дело плохо, – заключил он.

Это точно…

Ди-Ди вдруг закрыла глаза. Вот же он, недостающий фрагмент мозаики, ради которого они сюда пришли.

– Это сделала Аделин, – пробормотала она. – Она организовала побег для своей сестры. Именно она сама и подожгла фейерверк под чужой машиной на парковке, прежде чем войти в здание лечебницы. По времени все как раз совпадает.

– Думаешь? – недоверчивым тоном переспросил Фил. – Думаешь, Аделин добровольно пошла на то, чтобы ей изуродовали все лицо?

– Она ведь не чувствует боли, забыл? Но все равно ей страшно. – Ди-Ди ткнула пальцем в монитор, на котором застыло изображение с глазами доктора Глен. – Она ведь наверняка поняла, что камеры в ее доме разместил Убийца с розой, что он в течение нескольких месяцев за ней наблюдал. Если бы она все-таки позвонила нам, что бы мы сделали?

– Предложили ей помощь, – немедленно ответил Фил.

– Которую мы ей уже предлагали, но она от нее отказалась. А вот если ей удастся договориться обо всем с сестрой…

– Я освобожу тебя из тюрьмы, но ты взамен защитишь меня от маньяка, который за мной охотится, – предположил Фил.

– Шана не просто защитит Аделин. Она покончит с этим раз и навсегда. Помнишь, что Аделин сказала нам сегодня? Лучше всего у Шаны получается убивать.

Фил поднялся со стула. Без лишних разговоров они покинули квартиру Сгарци, сели в машину и направились прямо к дому Аделин.

У них было не более тридцати минут. Обратный отсчет пошел.

Глава 40

Я видела, как открывается входная дверь моей квартиры. Я лежала на полу в спальне, прямо напротив дверей, не в состоянии пошевелить ни единым мускулом. Мои веки потяжелели, кожа стала липкой от пота, а к горлу продолжала подкатывать тошнота. Похоже на симптомы гриппа, только это был вовсе не грипп, а отравление угарным газом.

На пороге появился Чарли Сгарци. Сегодня на нем не было привычного длинного плаща. Вместо этого он был одет в изящно пошитые коричневые брюки и застегнутую под воротник полосатую рубашку. Он выглядел моложе и элегантнее, чем обычно. Расчетливый хладнокровный убийца, вышедший наконец-то снова на охоту.

На лице у него была маска, закрывавшая нос и рот, а в руках – темно-зеленая спортивная сумка, о содержимом которой я уже догадывалась. Хирургический скальпель и стеклянная банка с заранее приготовленным раствором формальдегида.

Закрыв за собой дверь на замок, Чарли сунул копию ключа от моей квартиры обратно в карман брюк.

Затем он подошел ко мне.

– Пол Донабедьян, – представился он приглушенным из-за маски голосом и протянул мне руку. – Приятно с вами познакомиться. Я арендовал квартиру в этом здании два месяца назад. Удачное решение, чтобы появляться здесь, не вызывая лишних подозрений. Стоит пройти мимо швейцара, и все, следить за тобой ведь никто не будет, верно? Несколько недель подряд я поднимался на этот этаж, пристреливался к твоей квартире. Надо ведь было сделать дубликат ключа и, разумеется, установить мои маленькие камеры. Но ты их нашла, ведь правда, Аделин? Взяла и заклеила все объективы. Как будто это могло меня остановить.

Он перешагнул через мое тело. Нужно двигаться. Подняться на ноги, наброситься на него. Или хотя бы вытолкнуть его за дверь. Но мою грудь тяжело сдавило, а легкие отчаянно боролись за каждый миллилитр кислорода.

Чарли положил свою сумку на кровать. Затем он подошел к электронагревателю и щелкнул выключателем. Следом он открыл два окна, расположенных в противоположных концах комнаты, чтобы проветрить ее.

Усилием воли я попыталась расширить свои легкие, чтобы вдохнуть первые же порывы свежего воздуха. Но окна были слишком далеко. Или я изрядно надышалась отравой.

– Не хочу, чтобы концентрация угарного газа была слишком сильной, – пояснил Чарли. – Вдруг и на меня повлияет. Кто знает, насколько хорошо защищают эти маски, так что лучше не рисковать. К тому же, если мы немного здесь проветрим, работа следователей станет еще более увлекательной. Только представь, известный врач, умная, проницательная и предусмотрительная женщина – и все равно убита в собственной постели. Как это драматично, не правда ли? Читатели сойдут с ума.

Сгарци вернулся за своей сумкой, открыл ее.

Я видела, как у меня дрогнули пальцы на правой руке. Признаки жизни. Или предсмертные судороги от кислородного голодания?

– Можешь собой гордиться, Аделин. Я оставил тебя, как самую лучшую, напоследок. Конечно, первых двух жертв я тоже тщательно отбирал. Что мне действительно в них нравилось, так это то, что они были так привлекательны и так одиноки… превосходные жертвы. Кому есть дело до уродливых дур со скверным характером? Но две молодые дамы, у которых есть отличная работа, куча верных друзей и заботливая семья, – вот что нужно публике. Вот что любят читатели. Полагаю, твой отец думал так же. Ты когда-нибудь видела фотографии его жертв? Ни одной страшилы. У него был отличный вкус. Как будущий автор его биографии, которая определенно станет бестселлером, я сделал все возможное, чтобы пойти по его стопам. Разумеется, за тем исключением, что я не могу себе позволить такую роскошь, как собственный дом с мастерской и вынимающимися половицами в гостиной. Квартира в многоэтажном доме имеет свои недостатки.

Чарли натянул латексные перчатки и следом вынул из сумки маленький стеклянный пузырек. Хлороформ. На случай, если отравление угарным газом сойдет на нет. И на случай, если я попытаюсь сопротивляться.

Из ванной послышались какие-то звуки. Шана. Сгарци, похоже, не знал, что она тоже была здесь. Если бы только к ней вернулось сознание, если бы только у нее при себе был тот нож…

– А теперь, – бодро заговорил Чарли, – я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала, Аделин. Завершить начатое нужно сегодня. Обстановка накаляется. Особенно после того, как твоя сестра сбежала из этого курятника и копы подключили все свои резервы. Так бы я мог сыграть по максимуму, но с другой стороны… нет нужды идти на неоправданные риски. Я принес с собой несколько волосков, которые мне щедро одолжил Сэмюель Хейс, хотя сам он об этом даже не догадывается. Я хочу положить их, гм… прямо туда. Ну, ты поняла. Позже, когда судмедэксперты будут исследовать твой труп, они обязательно найдут их. ДНК приведет копов в квартиру Сэма, где он живет в полном одиночестве и даже некому подтвердить его алиби. А еще чуть позже они выяснят, что он является гордым владельцем писем и другого барахла, которое некогда принадлежало твоему покойному папаше. Если же они до всего этого не додумаются, то уж не знаю…

Чарли достал из сумки маленький пластиковый пакетик. Он открыл его и вытащил два коричневых волоска. Затем, склонившись надо мной, заглянул в мои остекленевшие глаза… потом перевел взгляд на израненное лицо.

– Ух ты, только посмотри на себя. Всегда знал, что Шана та еще сука, но чтобы настолько… – Сгарци поцокал языком, а затем вложил волоски в мою правую руку и зажал пальцы в кулак.

– Она не… не делала этого, – прошептала я.

– Ты про лицо?

– Про твоего кузена.

Чарли замер. Выражение его лица сменилось, а вместе с ним – и манера поведения. Выдуманный Пол Донабедьян исчез. Его место занял Чарли Сгарци. Он вдруг сощурился и угрожающе посмотрел на меня. Столько лет спустя ему все равно лучше всего удавалась роль уличного хулигана.

– Не смей говорить со мной о Донни, – прорычал он.

– Ты убил его.

Чарли уставился на меня.

– Это был несчастный случай? Он просто хотел… чтобы ты остановился…

– Это была шутливая потасовка. Просто шутливая потасовка!

– Шана тебя обнаружила. Ты над ним склонился. Колено стояло на груди? А руки сжимали шею?

– Заткнись!

– Ты… убил его. Но Шана… сошла с ума. Выхватила нож. Ты убежал, и она, вместо того чтобы наброситься на тебя, кинулась на Донни.

– Она отхватила ему ухо!

– Она просто… прикрыла тебя…

– У нее поехала крыша.

– Приступ психоза. Это все из-за тебя. Ты сломал ее, и никто… – Я наконец смогла дышать полной грудью. Легкие наполнились свежим воздухом. Я чуть не застонала от удовольствия. – Никого… не было рядом… чтобы помочь ей прийти в себя.

– Что сделано, то сделано. Я выучил свой урок. Уехал в Нью-Йорк и кем-то стал…

– Великий Притворщик, – пробормотала я.

– Заткнись!

– Раньше я часто наблюдала за людьми… пытаясь понять, как именно они испытывают боль. Но ты наверняка наблюдал за ними… чтобы копировать каждую их черту. Любые черты характера, любые эмоции. В тебе… в тебе нет ничего своего.

– Что ж, будем надеяться, что я смогу хорошо сыграть роль успешного человека, потому что уже завтра утром каждое телешоу захочет показать меня в прямом эфире и взять эксклюзивное интервью. Как я сумел пережить смерть матери от руки недавно объявившегося Убийцы с розой? Каково это – потерять всю семью из-за одного человека, между прочим, из-за твоей сестры? Тот, кто берет, всегда должен отдавать что-то взамен. Я главный эксперт по Гарри Дэю, не говоря уже об Убийце с розой. Первым делом завтра утром я окажусь перед объективами камер, зная, что все права на эту историю принадлежат мне. Книги, телешоу, права на экранизацию. Все это мое. И только мое. Больше нет нужды притворяться. Все мое, раз и навсегда.

– Ты убил свою собственную мать.

– Она все равно умирала! – прорычал Чарли. – Ты видела, что сделал с ней рак? Видела? Это похуже всякого убийства. Я подсыпал ей в чай снотворное, и она уснула. Из двух зол…

В комнате стало посвежее. Медленно, но верно воздух проникал внутрь. Но мог ли он дойти до ванной? Мог ли проникнуть в легкие Шаны?

Чарли, удостоверившись в качестве воздуха, сорвал с лица маску. Было видно, что ему уже не терпится приступить к самому главному.

– Волосы Сэма. Засунь их себе в трусы. Живо.

Я продолжала смотреть мутным взглядом прямо ему в глаза:

– А ведь она любила тебя.

Сгарци нахмурился:

– Еще бы. Я был примерным сыночком, заботился о ней.

– Даже после того, как ты убил ее племянника… и довел до смерти ее сестру.

– Я не хо…

– Длинные волосы. У тебя были длинные волосы?

– Что? – Сгарци удивленно посмотрел на меня.

Я сделала еще один глубокий вдох.

– У тебя… были длинные волосы?

– Давно. Еще в восьмидесятых. А что?

Я улыбнулась:

– Ты был похож на девчонку… по крайней мере, со спины. Вот почему Шана так отреагировала. Она увидела нашу мать, склонившуюся над отцом с лезвием в руках. Я так и знала.

– Ты такая же больная, как и она.

Позади раздался новый голос. Тихий. Полный угрозы. Голос Шаны.

– Но отнюдь не такая опасная.

* * *

Чарли подскочил к кровати, где стояла его спортивная сумка. Скорее всего, за скальпелем. Но в следующую секунду в его руке мелькнул пузырек с хлороформом. Без лишних раздумий он раздавил его в заранее приготовленной тряпке и двинул кулаком Шане в голову.

Удар пришелся в ухо. Сестра еще не отошла от угарного газа, поэтому все ее рефлексы были притуплены. Она пошатнулась и рухнула на колени. Чарли не преминул воспользоваться этой возможностью, чтобы прижать тряпку с хлороформом и осколками стекла прямо к ее лицу.

Меня поразила свирепость, с которой он действовал. Его уверенная атака застала врасплох не только меня, но и Шану. Может, когда-то Чарли и был обычным хулиганом, но за тридцать лет он превратился в настоящего головореза, мастера своего дела.

Я попыталась подняться хотя бы на колени. Пора взять себя в руки, нужно помочь сестре.

Но я пробыла в спальне слишком долго, и слишком высока здесь была концентрация газа. Ноги меня не слушались, я не могла подняться.

Я обернулась как раз в тот момент, когда Шана схватила Чарли за промежность и резко крутанула. Он взвыл и выпустил пропитанную хлороформом тряпку из рук. Затем вопль боли сменился озлобленным рычанием. Чарли ударил Шану кулаком в нос, послышался хруст. Очевидно, он сломал ей переносицу. Но сестра быстро оправилась от удара, ее пальцы тут же крепко стиснулись на его горле.

Вставай, вставай. Ну же, Аделин, надо помочь сестре.

Шана ударила его. Три, четыре раза. Похоже, к ней возвращались силы, свежий воздух из открытого окна помог ей взбодриться. Тем не менее она оставалась худой ослабленной женщиной, в то время как Чарли был раза в два крупнее и сильнее нее.

Он начал бить в ответ. Справа, слева, апперкот. Шана отступила назад, но он снова ударил ее, прямо в глаз. Жестокий сокрушительный хук. Похоже, Чарли не один час провел на боксерском ринге. Ему явно нравилось причинять людям боль.

Скальпель. В его сумке. Наконец я нашла в себе силы подняться на ноги и подойти к кровати. Вот он. Волосы Сэма Хейса упали на пол, их место заняла гладкая металлическая рукоятка скальпеля.

Шаг вперед, затем еще один… я медленно шла к Чарли, прижимая ребро ножа к бедру.

Шана была загнана в угол. Чарли беспощадно наносил ей удары один за другим, однако она не впадала в отчаяние. Я видела ее лицо, и оно выражало только твердую решимость. Она пришла сюда, чтобы убить этого человека, и ничто не сможет ее остановить.

Меня Чарли совсем не замечал. Сосредоточив все свое внимание на Шане, кряхтя во время каждого сокрушительного удара, он словно существовал в своем собственном мире. Мире, в котором он был достаточно силен, достаточно умен и достаточно жесток, чтобы расправиться с легендарной Шаной Дэй.

Еще один шаг. Теперь я была прямо у него за спиной. Я занесла скальпель и сделала глубокий вдох.

Я – это мой отец. Я – это моя мать.

Я – совесть нашей семьи.

Я провела скальпелем между его лопаток, разрезая мышцы, нервы и сухожилия. Пришлось вспомнить, чему нас учили в медицинской школе, чтобы точно вонзить лезвие как можно глубже между позвонков, а затем, для большей эффективности, правильно его провернуть.

Тело Чарли обмякло. Он слегка повернул голову набок, так что я могла видеть его удивленное выражение лица. Он открыл рот, словно хотел закричать…

Но с его губ не слетело ни звука. Шана вырвала скальпель из спины и одним плавным движением перерезала ему горло.

Чарли Сгарци безжизненно упал на живот.

Сестра отошла в сторону, и вдруг кто-то постучал в дверь.

* * *

– Полиция! – крикнул Фил. – Доктор Глен, это детектив Фил. Вы меня слышите?

Мы с Шаной обменялись взглядами. Никто из нас не сказал ни слова.

– Аделин, – позвал другой голос, голос детектива Ди-Ди Уоррен. – У вас все хорошо? Соседи говорят, что слышали подозрительный шум. Аделин, откройте, пожалуйста, дверь. Мы хотим убедиться, что с вами все в порядке.

Мы с сестрой продолжали смотреть друг на друга.

Раздался новый звук. Громче, чем до этого. Скорее всего, детектив Фил ударил в дверь плечом, в надежде что она поддастся.

– Они позовут консьержа, – тихо сообщила я Шане. – Он впустит их внутрь.

– Сколько у нас есть времени?

– Пять-десять минут.

– Нам хватит, – сказала Шана, и я сразу поняла, что она имеет в виду.

Этим утром, пока мы еще были в комнате для свиданий Массачусетского исправительного центра, я ей кое-что пообещала. Пришла пора исполнить обещание.

Мы не разговаривали, просто молча пошли в ванную. Еще в коридоре Шана начала раздеваться. Аспирин, который я достала из аптечки сегодня вечером, все еще лежал на столешнице возле раковины. Я дала ей четыре таблетки, и Шана разом их все проглотила.

Ее пальцы любовно поглаживали край ванны, пока я наполняла ее водой.

Шана не стала ждать, когда вода достигнет идеальной температуры. Окончательно обнажив свое испещренное длинными шрамами и короткими отметинами тело, она забралась в ванну.

– Я не смогу вернуться в тюрьму, – произнесла она, и я кивнула.

Потому что я знала, я всегда это знала. Чего моя сестра жаждала больше всего на протяжении всех тридцати лет? Свободы. Полной и безраздельной свободы, какую можно обрести только после смерти.

– Ты не убивала Донни, – сказала я, потому что даже не была уверена в том, что ей самой это известно.

Сестра пожала плечами и откинула голову на белую плитку.

– Вряд ли это имеет значение.

Со стороны прихожей снова донесся шум. Очевидно, это Фил пытался взломать дверь, пока Ди-Ди, несомненно, искала консьержа с ключами. Я подошла к двери в ванную и закрыла ее на замок. Не то чтобы дверь отличалась сверхпрочностью, но, по крайней мере, этот ход поможет нам выиграть еще немного времени.

– Ты любила Чарли? – с любопытством спросила я у сестры. – Поэтому ты отдала ему вещи, которые принадлежали нашему отцу? Ну, те, которые Чарли потом передал Сэмюелю Хейсу.

– Ничего я ему не давала. Мы с ним иногда кое о чем беседовали. Я знала, что он другой. Чарли мог обмануть других, но только не меня. Один зверь всегда распознает другого зверя. – Шана тяжело вздохнула. – Я хранила вещи отца в коробке. Она стояла под кроватью в моей комнате. Наверное, Чарли украл ее, а мне и в голову не приходило просить, чтобы мне вернули мое имущество после ареста. В любом случае мне бы и не разрешили такое у себя хранить.

– Но ты ведь все-таки любила его?

Все ее лицо распухло от ударов, нос был разбит, глаза начинали слипаться, но Шана смерила меня серьезным взглядом.

– Аделин, – сказала она. – Я не знаю, что такое любовь. Я умею ненавидеть. Умею причинять людям боль. А все остальное всегда было для меня загадкой.

Воды набралось уже ей по пояс. Сестра протянула руку через край ванны и подняла с пола остро заточенный нож, который она так тщательно выбрала всего несколько часов назад.

– Неправда, – возразила я. – Ты ведь любишь меня.

– Потому что ты моя сестра, – сказала она, словно это все объясняло.

В дверь больше не стучали. В квартире стояла гробовая тишина…

Шана протянула мне нож.

– Я не знаю, как.

– Ничего сложного.

– Пожалуйста…

Но сестра просто смотрела на меня. Я должна была выполнить ее последнюю просьбу, сдержать свое слово… Она вытянула вперед правую руку. Теперь я могла видеть белые полоски от всех предыдущих порезов. Ее предплечье напоминало карту города с ответвлениями многочисленных улиц.

– Помнишь, что я говорила? – хрипло спросила она. – Те инструкции, что он давал маме. Как правильно все сделать?

Я помнила.

Тщательно осмотрев ее руку, я выбрала тонкую синюю вену и, прижав к ней лезвие, надавила. Пока я медленно вела вниз по предплечью, рука сестры дрожала в моей руке.

Она вздохнула. Не застонала от боли, а именно вздохнула, словно не только кровь покидала ее тело, но что-то еще… Может, гнев. Или боль. Или все те ужасные желания и потребности, что втемяшил ей в голову наш отец, пока она была слишком маленькой, чтобы защитить себя, но в то же время достаточно взрослой, чтобы все прекрасно усвоить.

Она протянула мне вторую руку, и я порезала ее тоже. Вода в ванне постепенно становилась красной, а жизнь медленно покидала тело моей сестры.

– Я люблю тебя, – прошептала я.

– Она ему такого не говорила, – проворчала Шана. – Мама. Папе. Она никогда его не любила. А я – да. Я – да…

Сестра закрыла глаза, голова безвольно повисла.

В коридоре вновь раздался шум. Стуки, глухие удары, детектив Фил выкрикивал последнее предупреждение.

Я проверила пульс сестры. Она была мертва. Больше никаких тюремных камер для Шаны Дэй. Никакого страха. И никаких загубленных жизней.

Осталось последнее. Я подошла к двери в ванную и открыла ее. Это самое меньшее, что я могла сделать для Ди-Ди, учитывая состояние ее плеча.

Затем я сняла с себя всю одежду и накинула шелковый халат, который висел на крючке в ванной.

Я встала рядом с телом сестры, внимательно посмотрела на лезвие ножа, а потом на собственное предплечье…

У меня тряслись руки. Забавно, если вспомнить, что я не чувствую боли. Кто бы мог подумать?

И вот…

Глава 41

Ди-Ди и Фил ворвались в квартиру с оружием наготове. Фил, как обычно, шел впереди, а Ди-Ди, прикрывая свое больное плечо, шла следом за ним. Консьерж, миновав коридор, уже мчался вниз, на первый этаж, куда скоро прибудет подкрепление: команда спецназа, а также каждый незанятый полицейский Бостона.

Первое, что отметила Ди-Ди, – резкий запах крови. И тут же увидела темно-зеленую спортивную сумку на краю огромных размеров кровати в хозяйской спальне.

– Спальня, – беззвучно прошептала она Филу.

Он коротко кивнул, отошел от стены и резко шагнул через порог комнаты.

– О боже.

Заглянув через его плечо, Ди-Ди увидела Чарли Сгарци, лежащего лицом вниз в луже крови. Что бы здесь ни произошло, все явно пошло не так, как Убийца с розой запланировал.

Фил подошел поближе и осмотрел тело, а затем покачал головой.

– Перерезано горло, – прошептал он.

Ди-Ди вскинула бровь:

– Это я вижу. Но тебе не кажется, что это дело рук Шаны Дэй?

Фил поморщился: он знал, что напарница права. Шана Дэй, одна из самых опасных женщин-убийц штата, должна быть где-то здесь, в этой квартире, вместе со своей сестрой Аделин.

Фил махнул в сторону коридора с двумя закрытыми дверями. Он подошел к ближней, Ди-Ди изо всех сил пыталась обеспечить ему прикрытие, держа в здоровой руке пистолет.

Фил вышиб ногой дверь, за которой оказалась гардеробная. Он вошел внутрь, убедился, что там никого нет, и перешел ко второй двери. «Ванная», – подумала Ди-Ди. Изнутри доносились звуки льющейся воды.

Фил повернул ручку.

Он коротко кивнул, показывая тем самым, что дверь не заперта.

Ди-Ди снова заняла позицию позади напарника.

Фил дернул ручку и резко распахнул дверь.

Снова вскинув револьвер, Ди-Ди вошла внутрь.

Аделин стояла посреди ванной комнаты. Нож в ее руке плавно рассекал оголенное запястье.

– Нет! – крикнул Фил.

Ди-Ди прицелилась. Адреналин. Опасность. Решительность. Вот за что она любила свою работу.

Детектив Уоррен нажала на спуск.

* * *

Нож вылетел из рук Аделин. «Неплохой выстрел, одной-то рукой», – подумала Ди-Ди. Хотя, с другой стороны, до цели было всего несколько метров.

Нож упал на пол, и Фил пнул его подальше от Аделин.

Доктор Глен, однако, не тронулась с места. Она просто стояла рядом с огромной ванной, полной воды и крови, и улыбалась.

– Зачем все это? – пробормотала она.

– Не говори глупостей! – бросила Ди-Ди и опустила пистолет.

Она заглянула в ванну и в кровавом море увидела еще одну женщину. Шана.

– Ты вскрыла ей вены. – Это было утверждение, а не вопрос.

– Такова плата за ее помощь. Она уже мертва. Я убедилась в этом, прежде чем открыть дверь.

– Решила покончить с остатками своей семьи? – сурово спросила Ди-Ди.

Она была в ярости, хотя сама не знала, почему. Убийца с розой мертв, Шане уже не помочь. Худшее позади, но почему-то Ди-Ди была вне себя от злости.

Аделин слегка покачнулась. Шок, всплеск адреналина. Доктор вцепилась в край ванны, чтобы не упасть.

– Тех женщин убил Чарли, – прошептала она.

– Мы знаем.

– В спальне на полу вы найдете чужие волосы. Они принадлежат Сэмюелю Хейсу. Но он ни в чем не виноват. Их принес Чарли, чтобы подставить его.

– Это мы тоже знаем. Чарли выбрал Хейса в качестве козла отпущения, вот только Хейс все ему испортил своим падением с лестницы. Парень, прикованный к инвалидной коляске, едва ли подходит на роль безжалостного убийцы.

На лице Аделин снова появилась улыбка, слабая болезненная улыбка.

– Хорошо. А еще в гардеробной, под половицами за комодом… Чарли оставил там несколько стеклянных банок с кожей своих жертв. Он пытался… свести меня с ума. Ему это удалось.

– Ради бога, присядь, Аделин. – Ди-Ди немного смягчилась. – Ну в самом деле. Если бы ты рассказала нам обо всем сразу после того, как обнаружила камеры видеонаблюдения… а не стала пытаться решить проблему самостоятельно, организовывать побег для сестры и подвергать себя и целый штат опасности… Ты бы помогла нам выиграть дополнительные двадцать четыре часа, чтобы все выяснить, чтобы узнать подробности дела тридцатилетней давности, не говоря уже о сегодняшней деятельности Чарли. Что, кто, когда, зачем, почему – мы все это знаем. Тебе не следовало этого делать, Аделин. Не следовало.

– Но я сделала.

– Аделин, – Ди-Ди прищурилась.

Фил стоял рядом с Ди-Ди и с нарастающим беспокойством смотрел на доктора Глен. Она была очень бледной. Даже чересчур.

– Пожалуйста, передай суперинтенданту МакКиннон мои извинения.

– Самооборона, – пробормотала Ди-Ди, – нервный срыв. Мы придумаем для тебя смягчающие обстоятельства. А вообще, есть много способов оправдать твои поступки. – Она подошла поближе к Аделин, чтобы рассмотреть, насколько сильно она порезала себе предплечье. – Главное, Чарли теперь мертв, а твоя сестра больше никому не сможет причинить зла. Аделин? Аделин?

Доктор покачнулась и осела на колени. Ди-Ди прыгнула вперед, пытаясь ухватить ее за плечо здоровой рукой, но пол был слишком скользким. Она помогла ей не удержаться на ногах, а скорее, наоборот, упасть в красную лужу. Крови на полу было слишком много, учитывая, что кровь из запястий Шаны стекала в ванну…

Ди-Ди закрыла глаза:

– Ох, Аделин, что же ты наделала?!

– То, что давно должна была. Даже самое первоклассное воспитание не способно одолеть врожденные пороки. Взять хотя бы моего приемного отца. Он так старался, но я… это я.

Кровь хлестала из верхней части ее бедра. Руку она порезала, чтобы отвлечь внимание. Все это случилось еще до того, как Фил и Ди-Ди ворвались в ванную. Этот трюк она, вероятно, позаимствовала у своей сестры.

– Аделин…

– Тссс, тихо. Все так, как должно быть.

– Но ты же совсем не такая, как твоя сестра! Ты врач, Аделин. Ты помогаешь людям. Ты помогла мне!

Фил в это время запрашивал по рации срочную медицинскую помощь, но врачи не успеют. Так же как спецназ и полицейские. Те уже ворвались в здание и уже поднимались по лестнице.

Они опоздали. Все они, включая Ди-Ди и Фила, пришли слишком поздно.

Фил сорвал с крючков несколько полотенец и, игнорируя протесты Аделин, задрал полы халата, обнажая порезы на ее ногах. Бедренная артерия. Господи. Как ей удавалось так долго держаться?

Фил сунул в руки Ди-Ди полотенца, и она с силой прижала их к ранам Аделин. Их лица были настолько близко друг к другу, что Ди-Ди чувствовала, как холодеет бледная кожа доктора.

– Держись, – выдохнула Ди-Ди. – Держись, Аделин. Ради меня, ладно? Ты и я, вместе против всех Мелвинов мира, вместе взятых. Ты не должна умирать, Аделин. Не должна.

Аделин протянула руку. Чтобы помочь или чтобы помешать? Но вместо этого холодные пальцы просто сомкнулись на запястье Ди-Ди.

– Возьми… меня за руку…

Но Ди-Ди не собиралась так просто сдаваться. Она должна была приложить все усилия, чтобы исправить ситуацию, чтобы залечить эти раны. Ди-Ди должна спасти эту женщину, потому что она такая сильная, такая умная, такая…

– Черт возьми!

Уже ничего не исправить. Аделин умирала. Она уже была практически мертва, а Ди-Ди так сильно хотела…

Фил отстранил ее и надавил на полотенца. Они почти не сочились кровью, потому что большая ее часть уже вытекла на пол.

Ди-Ди взяла Аделин за руку. Какое-то время она сидела рядом, убаюкивая ее руку на коленях.

За спиной толпилась команда спецназа в полном сборе.

Аделин улыбнулась, словно от шутки, которую, кроме нее, никто не понял. Ее веки чуть дрогнули…

– Все хорошо, – прошептала она. – Там, куда я иду…

Она в последний раз сжала руку Ди-Ди.

И умерла.

Эпилог

«Детективу Ди-Ди Уоррен:

Если ты это читаешь, значит, произошло самое худшее».

На похороны явилось всего несколько человек, что, в общем-то, неудивительно. Доктор Аделин Глен вела довольно замкнутый образ жизни. С ней пришли попрощаться несколько коллег по работе, суперинтендант МакКиннон и несколько бостонских копов.

Ди-Ди пришла вместе с Алексом и Филом. Они стояли в сторонке с унылыми лицами и слушали монотонную речь священника, а по окончании службы, когда тело Аделин опустили на дно могилы, по очереди бросили по горсти земли на крышку гроба.

«Прости, что не рассказала тебе обо всем. Об установленных камерах в моей квартире, о стеклянных банках с человеческой кожей, о том, что за последние двадцать четыре часа своей жизни я поняла не только что задумывает Убийца с розой, но и на что я сама способна.

Мы говорили с тобой, что у каждого есть свой спусковой крючок. Как оказалось, беззащитная жертва пробуждает добро в моей сестре Шане, в то время как жестокий убийца пробуждает зло во мне».

Шану Дэй похоронили днем ранее в соседней могиле. Очевидно, Аделин еще много лет назад нашла могилы своих родителей и организовала все так, чтобы их с сестрой похоронили в том же месте.

На погребение также пришла миссис Дэвис. Ее присутствие ничуть не удивило Ди-Ди. Пожилая женщина подошла прямо к могиле и что-то прошептала. Ди-Ди не смогла разобрать, что именно, но она была почти уверена, что миссис Дэвис попросила прощения у Шаны. И не важно, действительно ли она была виновата в том, в чем винила себя на протяжении стольких лет, или нет.

«Я осознавала всю остроту риска, когда помогала своей сестре сбежать из тюрьмы. Я решила сыграть не только на ее слабости, столько же роковой, что и моя, но и на нашей с ней связи. Столько лет спустя мы наконец сдружились. Мы стали настоящими сестрами.

И вместе приняли смерть».

В течение нескольких недель с момента кровавых событий в квартире Аделин Фил и Нил были заняты осмотром квартиры Чарли Сгарци. В запертом кабинете они нашли многочисленные записки, фотографии и многие другие материалы, которые послужили основой для создания образа Убийцы с розой. Также они нашли видеофайлы с камер наблюдения, с помощью которых он следил за своими жертвами. Распечатки с интернет-сайта с точными дозами хлороформа. Различные дневники, в которых Чарли после очередного выхода на разведку от руки писал ежедневный график своих жертв. Детективы даже нашли газетные вырезки, посвященные Ди-Ди, и краткую статью, в которой описывался случай, произошедший с ней во время исполнения служебного задания. Как правильно заметил Фил, в ту ночь Чарли случайно наткнулся на Ди-Ди. Но, будучи законченным маньяком, он сразу понял, что она является ведущим следователем нескольких громких дел. В ту ночь он и принял решение. Убийца с розой решил потягаться с лучшим детективом Бостона. Равный поединок, настоящая битва двух умов. Судя по записям Чарли, он считал, что из этого получился бы отличный триллер.

Ди-Ди хотела бы иметь на руках подтверждение того, что она выиграла. Но книга так и не увидит свет.

«Надеюсь, что к тому моменту, как ты прочтешь это, Убийца с розой будет уже мертв. Если он умер не от моей руки, значит, это сделала Шана. Я бы хотела, чтобы его смерть ознаменовала конец преступности и насилия в городе, но, разумеется, этого не произойдет.

У меня есть хобби. Я никогда никому не рассказывала о нем. Мое хобби заключается в том, что сначала я соблазняю мужчин, а потом срезаю маленькую полоску кожи с их спины или плеча, пока они спят. И да, я храню кожу в стеклянных банках с раствором формальдегида, спрятанных под половицами в моей гардеробной».

Похороны подходили к концу. Суперинтендант МакКиннон в строгом черном костюме и с царственной осанкой подошла к Ди-Ди и ее коллегам.

– Детективы, – сказала она в качестве приветствия.

– Суперинтендант.

Ди-Ди уже виделась с Кимберли на прошлой неделе. Не в стенах лечебницы, а за чашечкой кофе. Они просто делились воспоминаниями о старом общем друге.

Поведение Аделин задело чувства Кимберли. Но вскоре Ди-Ди поняла, что и сама она чувствовала примерно то же самое. Почему Аделин ей не доверяла, почему не попросила о помощи и не рассказала, что происходит на самом деле?

Ди-Ди лично осталась бы в квартире с Аделин, если бы это могло что-то изменить. Суперинтендант пробормотала что-то насчет того, что она на время отпустила бы Шану по семейным обстоятельствам. Если бы они только знали…

Аделин ни на кого не полагалась. Вместо этого она разработала свой собственный план.

«Ты думаешь, что мне следовало бы подлечить мозги. Поверь мне, я пыталась. Я клялась остановиться, обещала себе бросить эту жуткую привычку, чтобы стать таким человеком, каким хотел меня видеть приемный отец, а не тем монстром, которым меня сделал биологический папочка. Но маленькая девочка, которая первый год спала поверх жуткой коллекции трофеев из человеческой кожи, не могла просто так исчезнуть. Она стала самым настоящим Изгнанником, и спустя все эти годы она по-прежнему требует, чтобы ее услышали.

Я устала Ди-Ди. Слишком долго я была изолирована от общества. Возможно, условия, в которых я жила, кто-то другой посчитал бы благословением, но для меня они всегда были худшим проклятием. Я утратила человечность и в конечном счете – саму себя».

– Ну как? Наконец-то все утихло? – спросила Ди-Ди у МакКиннон.

– Похоже, журналисты почти верят, что мне нечего сказать по этому поводу.

– А что насчет всяких телешоу?

Суперинтендант пожала плечами:

– Ажиотаж заметно спал. Сбежавший убийца на воле – это, конечно, увлекательная тема. Но теперь, когда он мертв и похоронен… это уже не так интересно.

Ди-Ди кивнула. Она поняла, что Кимберли хотела сказать. Пусть у нее с Шаной были не самые сердечные, но все же отношения. После десяти лет управления исправительным учреждением, десяти лет переживаний и беспокойств за Шану Дэй, осознать, что ее больше нет… Все равно подобные вещи, так или иначе, оставляют в душе отпечаток, хочешь ты того или нет.

– Как ваше плечо? – спросила МакКиннон.

– Неплохо, вот. – Ди-Ди осторожно подняла левую руку. – Не идеально, но все же гораздо лучше, чем раньше.

– Отличная новость!

– Ага. Так что теперь я в любой момент могу вернуться к перекрестным допросам и спискам подозреваемых. Ну, или, по крайней мере, снова смогу доставать своих коллег-детективов.

Фил, стоявший рядом, широко улыбнулся. Он скучал по Ди-Ди. И Нил тоже. Это было очень заметно.

МакКиннон помахала рукой на прощание и пошла через кладбище к своей машине. У Фила зазвонил телефон. Он взял трубку и отошел в сторону.

Ди-Ди и Алекс остались одни.

«Детектив Уоррен, я знаю, что если бы попросила тебя, то ты бы мне обязательно помогла. Ты вызвала бы все возможные подкрепления, сделала бы все, что в твоих силах, чтобы только меня защитить.

Спасибо за то, что верила в меня.

Честно говоря, мне несказанно повезло, что я дожила до моего возраста. Люди с такой особенностью, как у меня, обычно долго не живут. Я уже давно должна была перегреться на солнце либо умереть от какой-нибудь инфекции или травмы. Постоянная забота, которую дарил мне мой приемный отец, спасла меня, но она же и разрушила мою жизнь. Каждый вечер перед сном я осматривала себя на предмет видимых и невидимых невооруженному глазу повреждений и при этом всегда отказывала себе даже в самых простых удовольствиях, таких как прогулка по пляжу, поход в горы или тусовка в ночном клубе.

И ради чего все это? Ради любимого человека, которого у меня никогда не было? Ради детей, которых у меня нет? Ради жизни, которую я так и не прожила по-настоящему?

Не я провела тридцать лет в тюрьме, а моя сестра, но, как и она, я больше всего на свете желала обрести настоящую свободу».

Алекс терпеливо ждал, пока Ди-Ди, прижавшись к нему, смотрела на могилу Аделин. Она не хотела уходить, хотя сама не знала, почему.

– Знаешь, она передала все свое имущество фонду помощи детям, – сказала Ди-Ди. – А это, кстати, весьма значительная сумма. Видимо, Аделин была довольно успешной женщиной, не говоря уже о том, что она получила неплохое наследство от приемного отца.

– Очевидно, она хотела дать возможность другим детям жить лучше, – сказал Алекс.

– В смысле лучше, чем она и ее сестра.

– Аделин была не права, думая, что сделать плохой выбор – то же самое, что быть плохим человеком, – рассудительно заметил Алекс. – Видимо, из-за мрачного фамильного древа она решила, что исключение подтверждает правило. Однако когда ее удочерили, ей были предоставлены огромные возможности, и она их использовала, чтобы жить нормальной жизнью. Аделин была умной, чуткой и всеми уважаемой женщиной. Даже после того, как слетела с катушек… – Алекс пожал плечами.

Ди-Ди поняла, что он имел в виду.

– Вообще занятная задумка. Только представь выражение лица Чарли Сгарци, когда он увидел Шану… Надеюсь, это того стоило.

– А ведь она помогла тебе, – мрачно произнес Алекс. – За это я всегда буду ей благодарен.

– Помогла – не то слово. Знаешь, чем старше мы становимся, чем больше боли и страданий мы переживаем, тем глупее нам кажется получить какую-либо травму и тем проще сойти от этого с ума. Я не хотела чувствовать себя развалиной. Не хотела сидеть целыми днями в четырех стенах. Не хотела чувствовать себя такой… слабой. Но Аделин была права: Мелвин приглядывает за мной. Боль помогает нам выжить. Она – своего рода кладовая, в которой накапливается опыт всего человечества. Когда я в первый раз встретила Аделин, то сразу ощутила, что она не такая, как все, это видно даже невооруженным глазом. Одиночество – такова была ее плата за то, что она не чувствовала боли. А в конце Аделин просто поняла, что плата эта слишком высока.

«Я знаю, ты думаешь, что я слишком наивна насчет сестры. Но сейчас мне почему-то кажется, что мы с ней всю жизнь были вместе. Две маленькие девочки, потерявшиеся во тьме.

Наконец пришло время шагнуть навстречу свету».

– Я буду скучать по тебе, – прошептала Ди-Ди. Она стояла, положив голову Алексу на плечо, не отрывая глаз от могилы. – Я все еще считаю, что ты приняла неверное решение, однако я тебя понимаю. Надеюсь, это действительно того стоило. Надеюсь, вы с Шаной в самом деле были близки и рядом с ней тебе не было одиноко. А теперь… покойся с миром, Аделин. Покойся с миром.

Ди-Ди выпрямилась и глубоко вздохнула. По ее щекам текли слезы, но она не обращала на них никакого внимания. Слезы – всего лишь еще одно доказательство того, что ты человек. Как боль, взросление, любовь и смерть.

Она поцеловала мужа в щеку:

– Спасибо, что пошел со мной.

Алекс сжал ее руку:

– Я всегда буду с тобой.

Ди-Ди улыбнулась. Держась за руки, они зашагали прочь.

«Если ты читаешь это письмо, значит, моя история подошла к концу. Больше не будет непроглядных ночей, ужасных желаний и боли, которую я никогда не смогу почувствовать.

Мы с Шаной завершили наш танец.

Не нужно оплакивать меня.

Если ты читаешь это письмо, значит, я наконец снова воссоединилась со своей семьей».

Благодарности

Эта книга стала для меня интересным и очень личным приключением. Из-за проблем со спиной я посвятила последние десять лет своей жизни изучению различных методик борьбы с болью, а также техник и способов лечения. Как и Ди-Ди, я сначала скептически относилась к модели внутренних семейных систем и к тому, что нужно дать боли имя. И тем не менее, как и Ди-Ди, я убедилась в том, что даже такие, казалось бы абсурдные, вещи весьма действенны. Именно за это я бы хотела поблагодарить Бениту Силвер, клинического психолога, которая поделилась со мной своим опытом в области терапии внутренних семейных систем. Прошу учесть, что любые возможные ошибки в объяснениях Аделин являются моими и только моими.

Кроме того, на протяжении многих лет в восстановлении моей спины мне помогал мануальный терапевт Шон Тейлор. Именно он с удовольствием «покалечил» легендарного детектива Ди-Ди Уоррен. Вместе со своей женой Лариссой он придумал ей крайне редкий и болезненный отрывной перелом, а физиотерапевт Гэри Тилтон помог разработать программу восстановления. И здесь тоже все возможные ошибки принадлежат только мне.

Следующий человек, которому я хотела бы выразить свою глубочайшую признательность, – это Уэйн Рок, мой давний друг и по совместительству бостонский детектив в отставке. Спасибо тебе, Уэйн, за то, что помог мне разобраться в том, как в полиции Бостона отнеслись бы к раненому детективу, который к тому же необоснованно применил служебное оружие. И да, все ошибки исключительно мои. Ведь должны же быть какие-то поблажки авторам!

Несмотря на то что я отношусь к тому типу людей, которым чертовски неприятно находиться в похоронном бюро, мне многое пришлось узнать о деятельности подобных организаций и ее лицензировании в штате Массачусетс. Спасибо Бобу Скатамаччиа за терпеливое объяснение основных методов бальзамирования и за рассказ о закулисной деятельности похоронного бюро. Тема, конечно, которую мало кто любит обсуждать, но в конце концов нам всем это понадобится. Боб, спасибо тебе!

Кстати, о смерти. Тоня Крейтон стала в этом году победительницей лотереи «Убей друга и замочи приятеля» на сайте LisaGardner.com. Она предложила Кристи Уилли на роль условно-досрочно освобожденной.

А еще одна победительница, Дон Уайтсайд, предложила Кристин Райан на роль жертвы убийства. Впервые имя, выигравшее в лотерее, оказывается на начальной странице романа. Надеюсь, вы обе довольны!

Снова огромное спасибо моим редакторам, Бену Севьеру и Викки Меллор, которые отлично поработали над книгой и сделали ее лучше. Рада бы сказать, что я научилась у них этому с самого первого раза, но чего нет, того нет. Я также глубоко признательна моему агенту Мег Рули за ее блестящие идеи и практическую помощь. В таком сумасшедшем бизнесе, как этот, хорошо иметь рядом надежного человека.

И последнее, по списку, а не по смыслу: заверения в любви моей удивительной семье, средоточию творческих сил. Именно семья помогла мне не пасть духом и убедиться, что жизнь – интересная штука. Так держать!

Примечания

1

Баю-баюшки-баю, в кроне древа на краю,

Ветер в листьях прошмыгнет, колыбелечку качнет,

А подует посильней – сук сломается под ней.

Сронит ветер, не шутя, колыбельку и дитя…

(Английская детская песня, пер. В. Лебедева.)

2

Перкоцет – обезболивающий препарат.

3

«Поттери Барн» – знаменитый американский сетевой магазин мебели и интерьеров.

4

«Хайатт Бостонская бухта» – один из отелей, принадлежащих американской компании «Hyatt Hotels Corporation», управляющей сетями гостиниц высшего класса, расположенных по всему миру.

5

Джеффри Лайонел Дамер (1960–1994), известный как «Каннибал из Милуоки», – американский маньяк, на счету которого семнадцать убийств разновозрастных жертв мужского пола. Практиковал расчленение трупов и консервацию частей тел, некрофилию, каннибализм.

6

Норман Бейтс – маньяк-убийца с раздвоением личности, герой книги Роберта Блоха «Психо» («Психоз») и одноименного фильма Альфреда Хичкока, а также их сиквелов и сериала-приквела с осовремененным сюжетом.

7

Тед (Теодор Роберт) Банди (1946–1989) – американский серийный насильник-убийца, некрофил и каннибал.

8

Эд (Эдвард Теодор) Гин, часто ошибочно «Гейн» (1906–1984), послужил прототипом многих знаковых маньяков из литературных и кинематографических произведений, таких как упомянутый выше Норман Бейтс, герои «Молчания ягнят» и «Американского психопата».

9

Дик Трейси – литературный и кинематографический герой, детектив, неизменной составляющей образа которого является желтого цвета тренч – непромокаемый двубортный плащ с поясом и отложным воротником. Эта модель верхней одежды вообще характерна для стереотипных фигур детектива и «вынюхивающего» репортера.

10

Губка Боб Квадратные Штаны (англ. SpongeBob Square Pants) – персонаж одноименного мультсериала и фильма, являющийся морским животным губкой и выглядящий как хозяйственная или банная губка.

11

Пэт – в 1990-х персонаж юмористической передачи «Субботним вечером в прямом эфире», попадавший в комедийные ситуации прежде всего из-за того, что окружающие не способны точно определить его пол.

12

Чарльз Миллз Мэнсон (род. в 1934) – лидер группы «Семья», члены которой в 1969 году совершили ряд жестоких убийств и были приговорены к смертной казни, замененной впоследствии пожизненным заключением.

Джон Аллен Мухаммад (1960–2009) – «вашингтонский снайпер», казненный за убийства десяти человек, совершенные осенью 2002 года.

13

Каспер, дружелюбное привидение – мультипликационный персонаж.

14

Имеется в виду террористический акт на Бостонском марафоне 15 апреля 2013 года.

15

Черная вдова – общее прозвище для ряда женщин-убийц, часть которых была повинна именно в убийстве мужей и любовников; наиболее известна Вера Ренци (1903–1960), на чьем счету жизни 35 человек, в том числе обоих мужей и сына.

16

Ричард (Рикардо Муньос) Рамирес (1960–2013) – серийный убийца и насильник мексиканского происхождения, один из тех редких случаев, когда маньяк не нацелен на жертв определенного типа. Приговоренный к газовой камере в 1989 году, провел остаток жизни в камере смертников, что не помешало ему жениться на одной из своих многочисленных фанаток. Умер от печеночной недостаточности.

17

Гэри Леон Риджуэ й (р. в 1949) – преступник, признавшийся в убийстве 71 женщины и осужденный на пожизненное заключение за 49 доказанных случаев.

18

Джоди Ариас (р. в 1980) – женщина, осужденная сначала на смерть, затем на пожизненное заключение за зверское убийство своего бывшего бойфренда, запечатленное ею самой на фото.

19

«Гэп», «Олд Нэви» – марки одежды крупнейшего мирового производителя одежды, компании «GAP».

Content

Лиза Гарднер
Ничего не бойся

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Эпилог

Благодарности

Примечания