Рэй Брэдбери

Диковинное диво

В один не слишком погожий и не слишком хмурый, не слишком знойный и не слишком студеный день по пустынным горам с суматошной скоростью катил допотопный потрепанный «Форд». От лязга и скрежета металлических частей взмывали вверх трясогузки в рассыпчатых облачках пыли. Уходили с дороги ядовитые ящерицы – ленивые поделки индейских камнерезов. С шумом и грохотом «Форд» все глубже вторгался в немую глухомань.

Старина Уилл Бентлин оглянулся с переднего сиденья и крикнул:

– Сворачивай!

По крутой дуге Боб Гринхилл бросил машину за рекламный щит. Тотчас оба повернулись. Они глядели на дорогу над гармошкой сложенного верха и заклинали поднятую колесами пыль:

– Успокойся! Ложись! Пожалуйста!

И пыль медленно осела.

Как раз вовремя.

– Пригнись!

Мимо них, с такой яростью, точно прорвался сквозь все девять кругов ада, прогремел мотоцикл. Над лоснящимся рулем в стремительном броске навстречу ветру изогнулся человек с изборожденным складками, чрезвычайно неприятным лицом, в защитных очках, насквозь пропеченный солнцем. Рычащий мотоцикл и человек промчались по дороге.

Старики выпрямились в своем рыдване, перевели дух.

– Счастливого пути, Нед Хоппер, – сказал Боб Гринхилл.

– Почему? – спросил Уилл Бентлин. – Почему он всегда преследует нас?

– Уилли-Уильям, раскинь мозгами, – ответил Гринхилл. – Мы же его удача, его козлы отпущения. Зачем ему упускать нас, если погоня за нами делает его богатым и счастливым, а нас бедными и умудренными?

И они с невеселой улыбкой поглядели друг на друга. Чего не сделала с ними жизнь, сделали размышления о ней. Тридцать лет прожито вместе под знаком отказа от насилия, то бишь от труда. «Чую, жатва скоро», – говаривал Уилли, и они покидали город, не дожидаясь, когда созреет пшеница. Или: «Вот-вот яблоки начнут осыпаться!» И они удалялись миль этак на триста – чего доброго, в голову угодит.

Повинуясь руке Боба Гринхилла, автомобиль медленно, точно укрощенная лавина, сполз обратно на дорогу.

– Уилли, дружище, не падай духом.

– Это уже давно пройдено, – сказал Уилл. – Теперь я учусь мириться.

– Мириться с чем?

– Что мне сегодня попадется клад, сундук консервов – и ни одного ключа для консервных банок. А завтра – тысяча ключей и ни одной банки бобов.

Боб Гринхилл слушал, как мотор разговаривает сам с собой под капотом, словно старик шамкает о бессонных ночах, дряхлых костях, истертых до дыр сновидениях.

– Не везет, не везет – ан вдруг повезет, Уилли.

– Ясное дело, да когда же это будет? Мы с тобой продаем галстуки, а через улицу кто сбывает такой же товар на десять центов дешевле?

– Нед Хоппер.

– Мы находим золотую жилу в Тонопа, и кто первым подает заявку?

– Старина Нед.

– Всю жизнь на его мельницу воду льем, разве не так? Не поздно ли затевать что-нибудь свое, на чем бы он не нагрел руки?

– Самое время, – возразил Роберт, уверенно ведя машину. – Вся беда в том, что ни ты, ни я, ни Нед никак не решим, что нам, собственно, надо. Мечемся из города в город, увидели – схватили. И Нед тоже увидел – схватил. Ему это не нужно, он только потому хватает, что нам это приглянулось. И держит, пока мы не махнули дальше, потом все бросает и тянется хвостом за нами, лишь бы еще какой-нибудь хлам добыть. Вот когда мы поймем, что нам надо, в ту же минуту Нед шарахнется от нас прочь, навсегда сгинет. А, черт с ним. – Боб Гринхилл вдохнул свежий, как утренняя роса, воздух, струившийся над ветровым стеклом. – Все равно хорошо. Это небо. Эти горы. Пустыни и…

Он осекся.

Уилл Бентлин взглянул на него:

– Что случилось?

– Почему-то… – Боб Гринхилл вытаращил глаза, а его дубленые руки сами медленно повернули баранку, – нам нужно… свернуть… с дороги…

«Форд» содрогнулся, переваливая через обочину. Они съехали в пыльную канаву, выкарабкались из нее и очутились на выступе, который, словно полуостров, возвышался над пустыней. Боб Гринхилл, будто загипнотизированный, протянул руку и повернул ключ зажигания. Старик под капотом перестал сетовать на бессонницу и задремал.

– Ну, так зачем ты это сделал? – спросил Уилл Бентлин.

Боб Гринхилл смотрел на баранку и на свои руки, которые ни с того ни с сего откололи такую штуку.

– Что-то заставило меня. Зачем? – Он поднял глаза. Мышцы его расслабились, взгляд смягчился. – Чтобы полюбоваться этим видом, только и всего. Отличный вид. Все как миллиард лет назад.

– Кроме этого города, – сказал Уилл Бентлин.

– Города? – повторил Боб.

Он повернулся. Вот пустыня, и вдали горы цвета львиной шкуры, и совсем-совсем далеко, взвешенное в волнах горячего утреннего песка и света, плавало некое видение, смутный набросок города.

– Это не может быть Феникс, – сказал Боб Гринхилл. – До Феникса девяносто миль. А других городов поблизости нет.

Уилл Бентлин зашуршал лежащей на коленях картой, проверяя.

– Верно… нет других городов.

– Сейчас лучше видно! – вдруг воскликнул Боб Гринхилл.

Они поднялись в полный рост над запыленным ветровым стеклом и смотрели вперед, подставив ласковому ветру морщинистые лица.

– Постой, Боб, знаешь, что это? Мираж! Ясное дело! Так все сошлось: свет, атмосфера, небо, температура. Город лежит где-нибудь за горизонтом. Видишь, он мелькает, то темнее, то ярче! Небо отражает его, как зеркало, как раз сюда, и мы его видим! Мираж, чтоб мне лопнуть!

– Такой огромный?

Уилл Бентлин измерил взглядом город, а тот на глазах у него стал еще отчетливее, порыв ветра, плавно кружащие вдали песчаные вихри сделали его еще выше.

– Всем миражам мираж! Это не Феникс. И не Санта-Фе, и не Аламогордо, нет. Погоди… И не Канзас-Сити…

– Еще бы, до него отсюда…

– Так-то так, да ты погляди на эти дома. Высоченные! Самые высокие в стране. На всем свете есть только один такой город.

– Неужели… Нью-Йорк?

Уилл Бентлин медленно кивнул, и оба молча продолжали рассматривать мираж. Освещенный утренней зарей город был высокий, сверкающий, все до мелочей видно.

– Да, – сказал наконец Боб. – Здорово.

– Здорово, – согласился Уилл. – Но, – добавил он чуть погодя шепотом, точно боясь, что город услышит, – откуда ему тут взяться, в Аризоне, за три тысячи миль от дома, невесть где?

Не отрывая глаз от города, Боб Гринхилл сказал:

– Уилли, дружище, никогда не задавай природе вопросов. Ей не до тебя, она занята своим делом. Скажем, радиоволны, радуги, северные сияния и все такое прочее, – словом, какая-то шутовщина сделала этакий огромный снимок города Нью-Йорка и проявила его здесь, за три тысячи миль, в тот самый день, когда надо нас подбодрить, нарочно для нас.

– Не только для нас. – Уилл повернул голову вправо. – Погляди-ка!

Немая лента странствий отпечаталась на крупитчатой пыли скрещенными черточками, углами и другими таинственными знаками.

– Следы шин, – сказал Боб Гринхилл. – Знать, немало машин сворачивает сюда.

– Чего ради, Боб? – Уилл Бентлин выпрыгнул из машины, опустился на землю, топнул по ней, повернулся, упал на колени и коснулся земли неожиданно и сильно задрожавшими пальцами. – Чего ради, а? Чтобы посмотреть мираж? Так точно! Чтобы посмотреть мираж!

– Ну?

– Ты только представь себе! – Уилл выпрямился и загудел, как мотор: – Ррррррр! – Он повернул воображаемую баранку. Затрусил вдоль машинного следа. – Ррррррр! Иииии! Торможу! Роберт-Боб, понимаешь, на что мы напали?! Глянь на восток! Глянь на запад! На много миль – единственное место, где можно свернуть с шоссе и сидеть любоваться!

– Это неплохо, что люди понимают толк в красоте…

– Красота, красота! Чья это земля?

– Государственная, надо полагать…

– Не надо! Это наша земля, моя и твоя! Разбиваем лагерь, подаем заявку, приступаем к разработкам, и по закону участок наш… верно?

– Стой! – Боб Гринхилл впился взглядом в пустыню и удивительный город вдали. – То есть ты собираешься… разрабатывать мираж?

– В самое яблочко! Разрабатывать мираж!

Роберт Гринхилл вылез из машины и обошел вокруг нее, разглядывая примятую шинами землю.

– Это можно?

– Можно? Извините, что я напылил!

Уилл Бентлин уже вколачивал в землю колья, тянул веревку.

– Вот отсюда и до сих пор, а отсюда до сих простирается золотой прииск, мы промываем золото, это корова, мы ее доим, это море денег, мы купаемся в нем!

Нырнув в машину, он выбросил несколько ящиков и извлек большой лист картона, который некогда возвещал о продаже дешевых галстуков. Перевернул его, вооружился кистью и принялся выводить буквы.

– Уилли, – сказал его товарищ, – кто же станет платить за то, чтобы посмотреть на какой-то паршивый старый…

– Мираж? Поставь забор, объяви людям, что просто так они ничего не увидят, и им сразу загорится. Вот!

Он поднял над головой объявление.

ТАЙНОЕ ДИВО МИРАЖ

ЗАГАДОЧНЫЙ ГОРОД

25 центов с машины. С мотоциклов десять

– Как раз машина идет. Теперь гляди!

– Уильям!..

Но Уилл уже бежал к дороге, подняв плакат.

– Эй! Смотрите! Эй!

Машина проскочила мимо, точно бык, не заметивший матадора.

Боб зажмурился, чтобы не видеть, как пропадет улыбка на лице Уилла.

Внезапно – упоительный звук.

Визг тормозов.

Машина дала задний ход! Уилл бежал ей навстречу, размахивая, указывая.

– Извольте, сэр! Извольте, мэм! Тайное Диво Мираж! Загадочный Город! Заезжайте сюда!

Ничем не примечательный участок исчертило множество, нет, несчетное множество колесных следов.

Огромный одуванчик пыли повис в жарком мареве над выступом, и стоял сплошной гул прибывающих автомашин, которые занимали свое место в ряду, – тормоза выжаты, дверцы захлопнуты, моторы заглушены, разные машины из разных мест. И люди в машинах совсем разные, ведь они ехали кто откуда, и вдруг их что-то притянуло как магнит, и поначалу все говорили разом, но, приглядевшись к далекому виду, вскоре смолкли. Тихий ветер дул прямо в лицо, теребя волосы женщин и расстегнутые воротники мужчин. Люди долго сидели в машинах или стояли на краю выступа, ничего не говоря; наконец один за другим стали поворачивать.

Вот первая машина покатила обратно мимо Боба и Уилла; сидящая в ней женщина благодарно кивнула им:

– Спасибо! Действительно, самый настоящий Рим!

– Как она сказала: «Рим» или «дым»? – спросил Уилл.

Вторая машина повернула к выходу.

– Ничего не скажешь! – Водитель высунулся и пожал руку Бобу. – Так и чувствуешь себя французом!

– Французом?! – вскричал Боб.

Оба подались вперед, навстречу третьей машине. За рулем, качая головой, сидел старик.

– В жизни не видел ничего подобного. Подумать только: туман, все как положено, Вестминстерский мост, лучше, чем на открытке, и Биг-Бен поодаль. Как это у вас получается? Дай вам Бог счастья. Премного обязан.

Окончательно сбитые с толку, они пропустили машину со стариком, медленно повернулись и посмотрели туда, где за их участком вдали колыхалась полуденная мгла.

– Биг-Бен? – произнес Уилл Бентлин. – Вестминстерский мост? Туман?

Чу, что это? Кажется, там, за краем земли, совсем тихо, чуть слышно (полно, слышно ли? Они приставили к ушам ладони) трижды пробили огромные часы? И кажется, ревуны окликают суда на далекой реке и судовые сирены гудят в ответ?

– Чувствуешь себя французом? – шептал Роберт. – Вестминстерский мост? Дым? Рим? Разве это Рим, Уилл?

Ветер переменился. Струя жаркого воздуха взмыла вверх, перебирая струны невидимой арфы. Что это, как будто туман затвердел, образуя серые каменные монументы? Что это, как будто солнце водрузило золотую статую на вздыбившуюся глыбу чистого, снежного мрамора?

– Как… – заговорил Уильям Бентлин, – почему все менялось? Откуда здесь четыре, пять городов? Разве мы говорили кому-нибудь, какой город они увидят? Нет. Ну держись, Боб, держись!

Они перевели взгляд на последнего посетителя, который стоял один на краю выступа. Сделав знак товарищу, чтобы тот молчал, Роберт безмолвно подошел к платному посетителю и остановился сбоку, чуть позади.

Это был мужчина лет под пятьдесят с энергичным загорелым лицом, ясными, добрыми, живыми глазами, узкими скулами, выразительным ртом. У него был такой вид, словно он в жизни немало путешествовал, не одну пустыню пересек в поисках заветного оазиса. Он напоминал одного из тех архитекторов, которые бродят среди строительного мусора подле своих творений, глядя, как железо, сталь, стекло взмывают кверху, заслоняя, заполняя свободный клочок неба. У него было лицо зодчего, глазам которого вдруг, мгновенно, простершись от горизонта до горизонта, предстало совершенное воплощение давней мечты. Внезапно, словно и не замечая стоящих рядом Уильяма и Роберта, незнакомец заговорил тихим, спокойным, задумчивым голосом. Он назвал то, что видел, высказал то, что чувствовал:

В Ксанадупуре…

– Что? – спросил Уильям.

Незнакомец чуть улыбнулся и, не отрывая глаз от миража, стал негромко читать по памяти:

В Ксанадупуре чудо-парк

Велел устроить Кублай-хан.

Там Альф, священная река,

В пещерах долгих, как века,

Текла в кромешный океан[1].

Его голос укротил ветер, и ветер подул на стариков, так что они совсем присмирели.

Десяток плодородных миль

Властитель стенами обнес

И башнями огородил.

Ручьи змеистые журчали.

Деревья ладан источали,

И древний, словно горы, лес

В зеленый лиственный навес

Светила луч ловил.

Уильям и Роберт смотрели на мираж и в золотой пыли видели все то, о чем говорил незнакомец: гроздья легендарных восточных минаретов, купола, стройные башенки, выросшие на волшебных посевах цветочной пыльцы из Гоби, россыпи запекшейся гальки на берегах благодатного Евфрата, Пальмира – еще не развалины, только-только построенная, свежей чеканки, не тронутая минувшими годами, вот окуталась дрожащим маревом, вот грозит совсем улететь…

Видение озарило счастьем преобразившееся лицо незнакомца, и отзвучали последние слова:

Поистине диковинное диво:

Пещерный лед – и солнца переливы.

Незнакомец смолк.

И тишина в душе Боба и Уилла стала еще глубже.

Незнакомец теребил дрожащими пальцами бумажник, глаза его увлажнились.

– Спасибо, спасибо…

– Вы уже заплатили, – напомнил Уильям.

– Будь у меня еще, вы бы все получили.

Он стиснул руку Уильяма, оставил в ней пятидолларовую бумажку, вошел в машину, в последний раз посмотрел на мираж, сел, включил мотор, не торопясь дал ему прогреться и укатил. Его лицо светилось, глаза излучали покой.

Роберт, ошеломленный, сделал несколько шагов вслед за машиной.

Вдруг Уильям взорвался, взмахнул руками, гикнул, щелкнул каблуками, закружился на месте.

– Аллилуйя! Роскошная жизнь! Полная чаша! Ботиночки со скрипом! Загребай горстями!

Но Роберт сказал:

– А мне кажется, не надо…

Уильям перестал плясать.

– Что?

Роберт пристально смотрел на пустыню.

– Да разве ж этим завладеешь? Вон как далеко до него. Ну хорошо, мы подадим заявку на участок, но… Мы даже не знаем, что это такое.

– Как не знаем: Нью-Йорк и…

– Ты когда-нибудь бывал в Нью-Йорке?

– Всегда мечтал. Никогда не бывал.

– Всегда мечтал, никогда не бывал. – Роберт медленно кивнул. – Так и они. Слыхал: Париж. Рим. Лондон. Или этот, последний: Ксанадупур. Уилли, Уилли, да мы тут напали на такое… Удивительное, большое. Боюсь, мы только все испортим.

– Постой, но ведь мы же никому не запрещаем, верно?

– Почем ты знаешь? Может быть, четвертак кому-то и не по карману. Не годится это – тут сама природа, а мы со своими правилами. Погляди и скажи, что я не прав.

Уильям поглядел.

Теперь город был похож на тот самый первый город в его жизни, который он увидел, когда мать однажды утром повезла его с собой на поезде, и они ехали по зеленому степному ковру, и вот впереди, крыша за крышей, башня за башней, над краем земли стал подниматься город, испытующе глядя на него, следя, как он подъезжает все ближе. Город – такой невиданный, такой новый, такой старый, такой устрашающий, такой чудесный…

– По-моему, – сказал Роберт, – оставим себе на бензин, сколько на неделю надо, а остальные деньги положим в первую же церковную кружку. Этот мираж, он как чистый родник: пейте, кому хочется. Умный человек зачерпнет кружку, освежит холодком горло в жару и поедет дальше. А если мы останемся да начнем плотины ставить, чтобы вся вода только нам…

Уильям, глядя вдаль сквозь шуршащие вихри пыли, попытался смириться, согласиться:

– Раз ты так говоришь…

– Не я. Весь здешний край говорит.

– А вот я скажу другое!

Они подскочили и обернулись.

На косогоре над дорогой стоял мотоцикл. А на нем, в радужных пятнах бензина, в огромных очках, с коркой грязи на щетинистых щеках – ну конечно, старый знакомый, все та же заносчивость, то же неистощимое высокомерие.

– Нед Хоппер!

Нед Хоппер улыбнулся своей самой ядовито-благожелательной улыбкой, отпустил тормоза и съехал вниз, к своим старым друзьям.

– Ты… – произнес Роберт.

– Я! Я! Я! – Громко смеясь, запрокинув голову, Нед Хоппер трижды стукнул по кнопке сигнала. – Я!

– Тихо! – вскричал Роберт. – Разобьешь, это же как зеркало.

– Что как зеркало?

Уильям, зараженный тревогой Роберта, беспокойно посмотрел на горизонт над пустыней.

Мираж затрепетал, задрожал, затуманился – и снова гобеленом повис в воздухе.

– Ничего не вижу! Признавайтесь, что вы тут затеяли, ребята? – Нед уставился на испещренную следами землю. – Я двадцать миль отмахал, нет как нет, только потом смекнул, что вы где-то позади притаились. Э, говорю себе, разве так поступают старые друзья, которые в сорок седьмом навели меня на золотую жилу, а в пятьдесят пятом осчастливили этим мотоциклом. Сколько лет выручаем друг друга, и вдруг какие-то секреты от старины Неда. И я повернул назад. Полдня вон с той горы за вами следил. – Нед приподнял бинокль, висевший на его промасленной куртке. – Я ведь умею читать по губам, вы не знали? Точно! Видел, как сюда заскакивали все эти машины, видел денежки. Да у вас тут настоящий театр!

– Не повышай голоса, – предостерег его Роберт. – До свиданья.

Нед приторно улыбнулся.

– Как, вы уезжаете? Жалко. А вообще-то вам и правда нечего делать на моем участке.

– На твоем! – закричали Роберт и Уильям, спохватились и дрожащим шепотом повторили: – Как это на твоем?

Нед усмехнулся.

– Я как увидел ваши дела, махнул прямиком в Феникс. Видите документик у меня в заднем кармане?

В самом деле: аккуратно сложенная бумажка.

Уильям протянул руку.

– Не доставляй ему удовольствия, – сказал Роберт.

Уильям отдернул руку.

– Ты хочешь, чтобы мы тебе поверили? Что ты уже подал заявку на участок?

Нед погасил улыбку в своих глазах.

– Хочу. Не хочу. Допустим, я соврал – все равно я на мотоцикле доберусь до Феникса быстрее, чем вы на своем драндулете. – Нед изучил окрестности в свой бинокль. – Так что лучше выкладывайте все денежки, какие получили с двух часов дня, когда я подал заявку. С того часа вы находитесь на чужой земле – на моей земле.

Роберт швырнул монеты в пыль. Нед Хоппер бросил небрежный взгляд на блестящий сор.

– Монета правительства Соединенных Штатов! Лопни мои глаза, ведь ничегошеньки нет, а эти барашки все равно денежки несут!

Роберт медленно повернулся лицом к пустыне.

– Ты ничего не видишь?

Нед фыркнул.

– Ничего, будто не знаешь!

– А мы видим! – закричал Уильям. – Мы…

– Уилл, – сказал Роберт.

– Но, Боб!..

– Там нет ничего. Он прав.

Под барабанную дробь моторов к ним приближались еще машины.

– Извините, джентльмены, мое место в кассе! – Нед метнулся к дороге, размахивая руками. – Извольте, сэр, мэм! Сюда, сюда! Деньги вперед!

– Почему? – Уильям проводил взглядом горланящего Неда Хоппера. – Почему мы ему потакаем?

– Погоди, – кротко сказал Роберт. – Посмотрим, что будет.

Они отошли в сторону, пропуская чей-то «Форд», чей-то «Бьюик», чей-то престарелый «Мун».

Сумерки. На горе, ярдах в двухстах над «Кругозором загадочного Города-Миража» Уильям Бентлин и Роберт Гринхилл поджарили и принялись ковырять вилками скудный ужин: свинины почитай что и нет, одни бобы. Время от времени Роберт наводил видавший виды театральный бинокль на то, что происходило внизу.

– Тридцать посетителей с тех пор, как мы уехали, – отметил он. – Ничего, скоро закрывать придется. Десять минут, и солнце совсем уйдет.

Уильям смотрел на одинокий боб, пронзенный его вилкой.

– Нет, ты мне скажи: почему? Почему всякий раз, как нам повезет, Нед Хоппер тут как тут?

Роберт дохнул на стекла бинокля и протер их рукавом.

– Потому, дружище Уилли, что мы с тобой чистые души. Вокруг нас сияние. И злодеи мира сего, как завидят его вдали, радуются: «Ага, не иначе там ходят этакие милые, простодушные сосунки». И спешат во всю прыть к нам – погреть руки. Как тут быть? Не знаю. Разве что погасить сияние.

– Да ведь не хочется, – задумчиво произнес Уильям, держа ладони над костром. – Просто я надеялся, что наконец настала наша пора. Этот Нед Хоппер, он же только брюхом живет, и когда его гром разразит?

– Когда? – Роберт ввинтил линзы бинокля себе в глаза. – Уже, уже разразил! Позор маловерам!

Уильям вскочил на ноги рядом с ним. Они поделили бинокль, каждому по окуляру.

– Гляди!

И Уильям, приставив глаз к биноклю, крикнул:

– Семь верст до небес!

– И все лесом!

Еще бы, такое зрелище! Нед Хоппер переминался с ноги на ногу возле автомашины. Сидящие в ней люди размахивали руками. Он вручил им деньги. Машина ушла. Даже на горе были слышны горестные вопли Неда.

Уильям ахнул.

– Он возвращает деньги! Гляди, едва не ударил вон того… А тот грозит ему кулаком! Нед ему тоже возвращает деньги! Гляди, еще нежное расставание, еще!

– Так его! – ликовал Роберт, прильнув к своей половине бинокля.

И вот уже все машины катят прочь в облаке пыли. Старина Нед исполнил какую-то яростную чечетку, швырнул оземь свои очки, сорвал плакат, изрыгнул ужасающую брань.

– Вот дает! – задумчиво сказал Роберт. – Не хотел бы я услышать такие слова. Пошли, Уилли!

Не дожидаясь, пока Уильям Бентлин и Роберт Гринхилл спустятся на своей машине к повороту на Загадочный Город, разъяренный Нед Хоппер пулей вылетел с выступа. Злобные крики, рев мотоцикла; раскрашенный картон бумерангом взлетел вверх и, со свистом рассекая воздух, чуть не поразил Боба. Нед уже скрылся на своем грохочущем чудище, когда плакат вильнул вниз и лег на землю; Уильям поднял его и обтер.

Сумерки сгустились, солнце прощалось с далекими вершинами, весь край притих и примолк. Нед Хоппер исчез, и двое остались одни на опустевшем выступе, в сетке колесных следов, глядя на пески и заколдованный воздух.

– Нет, нет! – произнес Уильям.

– Боюсь, что да, – отозвался Роберт.

Чуть тронутая розовым золотом заходящего солнца даль была пуста. Мираж пропал. Два-три пыльных вихря прошли вдоль горизонта и рассыпались, и только.

Уильям вздохнул горько-горько.

– Это все он! Нед! Нед Хоппер, вернись, ты!.. Все испортил, окаянный! Чтоб тебе света не видать! – Он осекся. – Боб, как ты можешь – стоит, хоть бы что ему!

Роберт грустно улыбнулся.

– А мне его жалко.

– Жалко?!

– Он не видел того, что видели мы. Все видели, а он не видел. Даже на миг не поверил. А ведь неверие заразительно. Оно и к другим пристает.

Уильям внимательно оглядел безлюдный край.

– По-твоему, в этом все дело?

– Кто его знает… – Роберт покачал головой. – Одно можно точно сказать: когда люди сворачивали сюда, они видели город, города, мираж, назови как хочешь. Но поди разгляди что-то, когда тебе все заслоняют. Нед Хоппер даже руки не поднял, а все солнце закрыл своей загребущей лапищей. И сразу театр – двери на замок.

– А мы… – Уильям помялся. – Мы не можем снова открыть его?

– Как? Что надо сделать, как вернуть такое чудо?

Они медленно обвели взглядом пески, горы, редкие одинокие облачка, притихшее, бездыханное небо.

– Может, если глядеть уголком глаза, не прямо, а как бы невзначай, ненароком…

И они стали смотреть на башмаки, на руки, на камни в пыли у своих ног. Наконец Уильям буркнул:

– А точно ли это? Что мы такие чистосердечные?

Роберт усмехнулся.

– Конечно, детишки тут сегодня побывали, так те куда почище нас, недаром видели все, что хотели, и взрослые – простые души, что выросли среди полей и милостью Божьей странствуют по свету, а сами детьми остались. Нет, Уилли, мы с тобой не дети – ни малые, ни взрослые, а есть у нас одно: умеем радоваться жизни. Знаем, что такое прозрачное утро на пустынной дороге, как звезды рождаются и гаснут в небесах. А этот злодей, он давным-давно разучился радоваться. Как его не пожалеть, вот мчится сейчас на своем мотоцикле, и всю ночь так, и весь год…

Он не успел договорить, когда заметил, что Уильям исподволь косит глазом в сторону пустыни. И он тихонько прошептал:

– Видишь что-нибудь?..

Уильям вздохнул.

– Нет. Может быть… завтра…

На шоссе показалась одинокая машина.

Они переглянулись. Глаза их вспыхнули исступленной надеждой. Но руки не поднимались, и рот не открывался, чтобы крикнуть. Они стояли молча, держа перед собой разрисованный плакат.

Машина пронеслась мимо.

Они проводили ее молящими глазами.

Машина затормозила. Дала задний ход. В ней сидели мужчина, женщина, мальчик, девочка. Мужчина крикнул:

– Уже закрыли на ночь?!

– Ни к чему… – заговорил Уильям.

– Он хочет сказать: деньги нам ни к чему! – перебил его Роберт. – Последние клиенты сегодня, к тому же целая семья. Бесплатно! За счет фирмы!

– Спасибо, приятель, спасибо!

Машина, рявкнув, въехала на площадку кругозора.

Уильям стиснул локоть Роберта.

– Боб, какая муха тебя укусила? Огорчить детишек, такую славную семью!

– Помалкивай, – тихо сказал Роберт. – Пошли.

Дети выскочили из машины. Мужчина и его жена выбрались на волю и остановились, освещенные вечерней зарей. Небо было золотое с голубым отливом, где-то в песчаной дали пела птица.

– Смотри, – сказал Роберт.

Приезжие стояли в ряд, глядя на пустыню, и старики подошли к ним сзади.

Уильям затаил дыхание.

Отец и мать, неловко щурясь, всматривались в сумрак.

Дети ничего не говорили. Распахнутые глаза их впитали в себя чистый отсвет заката.

Уильям прокашлялся.

– Уже поздно. Кхм… Плохо видно…

Мужчина хотел ответить, но его опередил мальчик:

– А мы видим… здорово!

– Да-да! – подхватила девочка, показывая. – Вон там!

Мать и отец проследили взглядом за ее рукой, точно это могло помочь. И помогло!

– Боже, – воскликнула женщина, – кажется, там… нет… ну да, вот оно!

Мужчина впился глазами в лицо женщины, что-то прочел на нем, сделал мысленный оттиск и наложил его на пустыню и воздух над пустыней.

– Да, – молвил он наконец, – да, конечно.

Уильям посмотрел на них, на пустыню, потом на Роберта: тот улыбнулся и кивнул.

Четыре лица, обращенных к пустыне, так и сияли.

– О, – прошептала девочка, – неужели это правда?

Отец кивнул, осененный видением, которое было на грани зримого и за гранью постижимого. И сказал так, словно стоял один в огромном заповедном храме:

– Да. И клянусь… это прекрасно.

Уильям уже начал поднимать голову, но Роберт шепнул:

– Не спеши. Сейчас. Потерпи немного, не спеши, Уилл.

И тут Уильям понял, что надо делать.

– Я… я встану с детьми, – сказал он.

И он медленно прошел вперед и остановился за спиной мальчика и девочки. Так он долго стоял, точно между двумя жаркими кострами в холодный вечер, и они согрели его, и он, не дыша, исподволь поднял глаза и через вечернюю пустыню осторожно стал всматриваться в сумрак – неужели не покажется?

И там из легкого облака пыли высоко над землей ветер вновь вылепил смутные башни, шпили, минареты – возник мираж.

Уильям ощутил на шее, совсем близко, дыхание Роберта – тот негромко шептал про себя:

Поистине диковинное диво:

Пещерный лед – и солнца переливы…

Они видели город.

Солнце зашло, появились первые звезды.

Они совсем отчетливо видели город, и Уильям услышал свой голос – то ли вслух, то ли в душе он повторял:

Поистине диковинное диво…

И они стояли в темноте, пока не перестали видеть.

Сноски

1

Из поэмы Сэмюэла Тейлора Кольриджа (1772–1834) «Кубла Хан, или Видение во сне».

Content

Рэй Брэдбери
Диковинное диво

Сноски