Абрахам Меррит

Колесо страха (сборник)

Публикуется при содействии Literary Agency EDITIO DIALOG, Dr. Michael Wenzel, Lille, Francе

Публикуется при содействии AA Merritt LLC, the sole owner of the rights to the A. Merritt works

Переведено по изданиям:

Merritt A. Burn, Witch, Burn!: A Novel / Abraham Merritt. – New York: Liveright, 1933. – 190 р.

Merritt A. Creep, Shadow!: A Novel / Abraham Merritt. – New York: Doubleday Doran, 1934. – 263 р.

Merritt A. The Ship of Ishtar: A Novel / Abraham Merritt. – New York: Avon, 1973. – 309 р.

Перевод с английского Олеси Малой («Гори, ведьма, гори!», «Тень, ползи!») и Вероники Архонтовой («Корабль Иштар»)

© A. Merritt, 1933. Сopyright renewed: AA Merritt LLC, 2003

Burn, Witch, Burn! © A. Merritt, 1926. Сopyright renewed: AA Merritt LLC, 2003

Creep, Shadow! © A. Merritt, 1934. Сopyright renewed: AA Merritt LLC, 2003

The Ship of Ishtar © A. Merritt, 1943. Сopyright renewed: AA Merritt, 2003

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015

* * *

Гори, ведьма, гори!

Предисловие

Я врач. Моя специализация – неврология и заболевания мозга, также я считаюсь экспертом в вопросах патологии психики. Я сотрудничаю с двумя лучшими больницами Нью-Йорка и удостоился признания как в этой стране, так и за рубежом. Я пишу все это, рискуя раскрыть свое имя, не из пустого бахвальства, но чтобы доказать свою способность проанализировать события, о которых мне предстоит поведать, и квалифицированно оценить их с научной точки зрения.

Я утверждаю, что рискую раскрыть свое имя, поскольку Лоуэлл – лишь псевдоним. Имена всех остальных героев сего повествования также являются вымышленными. Причины этой подмены имен вскоре станут очевидными для вас.

И все же мне представляется несомненным, что факты и наблюдения, объединенные в моих заметках, нужно прояснить, изложить в хронологическом порядке и донести до широкой публики.

Очевидно, я мог бы опубликовать их в форме статьи в одном из многочисленных медицинских научных журналов, но я слишком хорошо понимаю, как мои коллеги восприняли бы такую работу, с каким подозрением, разочарованием, даже отвращением они в дальнейшем относились бы ко мне, ведь многие из описанных мною фактов и наблюдений противоречат общепринятым представлениям о причинно-следственных связях в нашем мире.

Но теперь, сколь глубока ни была бы моя вера в медицинские закономерности, я вынужден предположить, что могут существовать законы бытия, отличные от уже известных нам. Могут существовать силы и явления, которые мы упорно отрицаем, поскольку наши теперешние знания о мире ограничены и в рамках этих ограничений подобным силам и явлениям не находится объяснений. Явления, существование которых отражается в фольклоре и древних преданиях всех народов. Мы же, чтобы оправдать наше неведение, называем их мифами и суевериями.

Я говорю о мудрости, мудрости невероятно древнего научного знания. Знания, зародившегося еще в доисторические времена и с тех пор не исчезнувшего, не утраченного до конца. О тайнах, темное пламя которых хранили и раздували век от века жрецы и жрицы. Темное пламя запретного знания полыхало в Египте еще до строительства пирамид, и его угли ныне тлеют в храмах, погребенных песками Гоби. Им обладали Шен-бен-Ад[1], которых Аллах, как верят мусульмане, превратил в камень за колдовство за десять тысяч лет до того, как по улицам Ура Халдейского ходил Авраам. Оно горело в Китае, им владели ламы Тибета, бурятские шаманы степных народов и колдуны Полинезии.

Темное пламя зловещего знания… Оно скрывалось в тени величественных камней Стоунхенджа, взметнулось к небесам от подношений римских легионеров, померкло и – никто не знает почему – вновь набрало силу в средневековой Европе. Это пламя еще горит, еще полыхает, еще пылает.

Но довольно вступлений. Я начну свой рассказ с того дня, когда темное пламя – если то было оно – впервые опалило меня.

Глава 1

Странная смерть

Поднимаясь по ступеням ко входу в больницу, я услышал, как пробили часы. Был час ночи. Обычно в такое время я спал в своей кровати, но меня очень заинтересовал медицинский случай одного из пациентов. Брейль, мой ассистент, позвонил мне, чтобы сообщить об изменении симптомов, и я решил понаблюдать за развитием болезни. Невзирая на начало ноября, ночь выдалась ясная, и я остановился у двери больницы, засмотревшись на усеянное звездами небо. В это время ко входу в больницу подъехал автомобиль. Пока я озадаченно раздумывал над тем, что бы мог значить столь поздний визит, из машины вышел какой-то человек. Внимательно осмотрев безлюдную улицу, он широко распахнул дверцу. Из автомобиля выбрался второй мужчина, и они завозились с чем-то на заднем сиденье. Когда они выпрямились, я увидел, что они поддерживают с двух сторон третьего – не помогают ему идти, а несут его. Голова третьего поникла, тело обмякло.

Четвертого мужчину, вышедшего из автомобиля, я узнал. Это был Джулиан Рикори, известный гангстер, поднявшийся на волне последствий «сухого закона». Мне приходилось пару раз видеть его лично, но даже без этого я узнал бы его, поскольку в газетах часто мелькали его фотографии. Высокий, худощавый, седовласый, всегда безукоризненно одетый, он скорее напоминал праздного респектабельного представителя высшего общества, чем главу преступной группировки.

Я вышел из тени на крыльце больницы, и троица замерла на месте – скорости их реакции позавидовали бы гончие псы. Первый и второй мужчины потянулись к карманам пальто, в их движениях сквозила скрытая угроза.

– Я доктор Лоуэлл, – поспешно представился я. – Работаю в больнице. Пойдемте за мной.

Они не ответили, не отвели глаз, не двинулись. Вперед вышел Рикори, пряча руки в карманах. Посмотрев на меня, он кивнул, и я почувствовал, как напряжение двух других спало.

– Я вас помню, доктор, – подчеркнуто вежливо произнес он, и я не уловил в его речи и следа акцента. – Должен отметить, вы рисковали. Позвольте дать вам совет. Не стоит совершать резких движений, встретив ночью людей, о которых вы ничего не знаете. Особенно в нашем городе.

– Однако же я вас знаю, мистер Рикори, – возразил я.

– Полагаю, вы неверно оценили ситуацию, доктор. – Гангстер улыбнулся. – И мой совет все еще остается в силе.

Повисло неловкое молчание.

– Учитывая, кто я такой, мне было бы намного комфортнее за этой дверью, а не перед ней, – наконец прервал тишину Рикори.

Я впустил их внутрь, и странная пара внесла свой груз, за ними двинулись и мы. Профессиональные привычки взяли верх, и я подошел, чтобы осмотреть человека, которого принесли люди Рикори. Те покосились на своего босса. Рикори кивнул, и я принялся за осмотр.

Увиденное меня ошеломило. Глаза пострадавшего были широко распахнуты. Он был жив и не потерял сознание, но на его лице застыло выражение беспредельного ужаса. Ничего подобного я не видел ни у здоровых, ни у больных людей, ни у людей на грани безумия. То был не просто страх, а острый испуг, переходящий в безысходный ужас. Расширившиеся зрачки почти скрывали голубизну его глаз, служа проводниками исступления, впечатавшегося в его разум. Он смотрел на меня, сквозь меня, взгляд устремлялся прочь, и все же несчастный будто заглядывал и внутрь себя – словно кошмар, который узрели эти глаза, находился и внутри, и извне.

– Вот именно. – Рикори наблюдал за моими действиями. – Вот именно, доктор Лоуэлл. Что мой друг мог увидеть? Или чем его напичкали? Что довело его до такого состояния? Мне необходимо выяснить это, и я готов хорошо заплатить за такую услугу. Да, я хочу, чтобы его вылечили. Но буду откровенен с вами, доктор Лоуэлл. Я отдал бы последний пенни за гарантии того, что случившееся с ним не повторится со мной. Кто бы ни поступил с ним так, я хочу быть уверенным, что они не смогут сделать того же со мной, не заставят меня увидеть то, что видит он, не заставят меня почувствовать то, что чувствует он.

Я вызвал санитаров, и они уложили пациента на носилки. Подошел и дежурный врач.

– Я много слышал о вас, доктор Лоуэлл. – Рикори тронул меня за локоть. – И хотел бы, чтобы этим человеком занялись именно вы.

Я помедлил.

– Вы сможете отложить все свои дела? Посвятить этому все свое время? – с серьезным видом продолжил гангстер. – Если посчитаете необходимым, вы можете пригласить и других специалистов для консультаций. Не думайте о расходах…

– Подождите, мистер Рикори, – перебил его я. – У меня есть пациенты, которых я не могу бросить. Я уделю этому случаю все свободное время, как и мой ассистент доктор Брейль. Ваш друг будет находиться под наблюдением врачей, которым я полностью доверяю. Вы согласны, чтобы я взялся лечить его на таких условиях?

Рикори кивнул, хотя я видел, что такой ответ не вполне его удовлетворил. Отправив пациента в отдельную палату, я взялся за заполнение бумаг, улаживая все необходимые формальности. Рикори указал, что пострадавшего зовут Томас Петерс, заверил меня, что ему неизвестно о каких-либо близких родственниках пациента, и потому всю ответственность он, как ближайший друг потерпевшего, берет на себя. Достав из кармана пачку денег, гангстер отслюнявил купюру в тысячу долларов и положил на стол со словами: «Это на предварительные расходы».

Я предложил Рикори присутствовать при осмотре, он согласился и, проинструктировав своих людей, вошел в палату. Двое его спутников встали по обе стороны от двери, охраняя вход, я же проследовал за ним. Санитары уже раздели пациента и, уложив на кровать с передвижной спинкой, укутали одеялом. Подоспел и вызванный мною Брейль – мой ассистент склонился над Петерсом, напряженно вглядываясь. Он явно был обескуражен. Я с удовлетворением отметил, что к Петерсу приставили медсестру Уолтерс, необычайно талантливую и знающую свое дело девушку.

– Похоже, какой-то наркотик, – предположил Брейль.

– Может быть, – согласился я. – Но если так, то я еще никогда не сталкивался с подобным веществом. Посмотрите на его глаза.

Я опустил веки Петерса, но стоило мне убрать руку, как он вновь медленно открыл глаза. Я попытался закрыть их несколько раз, но они открывались вновь и вновь. И выражение цепенящего ужаса в них оставалось неизменным.

Я продолжил осмотр. Все тело было расслаблено, каждая мышца, и мне подумалось, что Петерс сейчас похож на тряпичную куклу. Возникало ощущение, что все участки мозга, отвечающие за моторную координацию и мышечный тонус, отключились, тем не менее я не заметил ни одного из обычных симптомов паралича. Петерс не реагировал на сенсорную стимуляцию, хотя я кольнул иголкой ряд периферических нервов. Единственной реакцией, которой я сумел добиться, было слабое сужение зрачков под воздействием яркого света.

Хоскинс, наш биохимик, пришел и взял у пациента образцы крови. После этого я опять тщательно осмотрел тело, но не нашел ни единого следа от укола, ни одной ранки, синяка или ссадины. С разрешения Рикори я распорядился полностью удалить все волосы с тела Петерса – побрить ему грудь, плечи, ноги, даже голову, но так и не обнаружил никаких признаков того, что ему ввели какой-то наркотик. Пациенту промыли желудок и взяли образцы мочи, кала и слюны, а также сделали кожный соскоб. Я проверил его нос и горло, все казалось в пределах нормы, но я взял соскоб и оттуда. Артериальное давление было пониженным, температура тела – чуть ниже нормы, но это могло ничего не значить. Затем я вколол пациенту адреналин. Никакой реакции. А вот это уже что-то значило.

– Бедняга, – пробормотал я себе под нос. – Ничего, я найду способ избавить тебя от этого кошмара.

После этого я ввел ему небольшую дозу морфина. Никаких изменений – будто я ему физраствор вколол. Я поэкспериментировал и с другими препаратами. Никаких изменений пульса и дыхания. Глаза все так же широко распахнуты. И тот же жгучий ужас во взгляде.

Рикори пристально наблюдал за всеми моими манипуляциями. На тот момент я сделал все, что мог, и так ему и сказал.

– До получения результатов анализов больше ничего предпринять нельзя, – заявил я. – Скажу вам откровенно, я ничего не понимаю. Мне неизвестно ни одно заболевание или вещество, которое вызвало бы такое состояние.

– Но доктор Брейль упомянул какой-то наркотик…

– Это было лишь предположение, – поспешно заверил его мой ассистент. – Как и доктору Лоуэллу, мне ничего неизвестно о наркотике, который вызвал бы такие симптомы.

Посмотрев на Петерса, гангстер содрогнулся.

– Мне необходимо задать вам ряд вопросов, – продолжил я. – Этот человек страдал от каких-либо заболеваний? Если да, то наблюдался ли он у врача? Если нет, то не припоминаете ли вы, чтобы он жаловался на недомогание? Может быть, вы заметили что-то необычное в его поведении или внешнем виде?

– На все эти вопросы у меня один ответ. Нет. Я постоянно общался с Петерсом всю последнюю неделю. Он был совершенно здоров. Сегодня вечером мы встретились у меня дома и сели поужинать. Петерс был в прекрасном расположении духа. А потом, прервавшись на полуслове, он склонил голову к плечу, будто прислушиваясь к чему-то. Мгновение – и он упал со стула на пол. Я бросился к нему. Он был в таком же состоянии, как сейчас. Это случилось ровно в половине первого ночи. Я сразу же привез его сюда.

– Что ж, – отметил я. – По крайней мере, мы знаем точное время, когда все началось. Сейчас вам нет смысла оставаться здесь, мистер Рикори. Если вы не хотите посидеть с больным, конечно.

Гангстер перевел взгляд на свою руку, разглядывая наманикюренные пальцы.

– Доктор Лоуэлл… Если этот человек умрет, а вы так и не выясните, что убило его, я оплачу ваши услуги и покрою больничные расходы. Если он умрет, а после его смерти вы установите причину этого состояния, я передам сто тысяч долларов в любую благотворительную организацию, которую вы назовете. Но если вам удастся установить причину до его смерти – я заплачу эту сумму вам лично.

Мы с Брейлем потрясенно уставились на него. Осознав смысл его слов, я едва сдержал гнев.

– Рикори… Мы с вами живем в разных мирах, и потому я отвечу вам вежливо, хотя, признаться, мне это нелегко. Я сделаю все возможное, чтобы выяснить, что случилось с вашим другом. И я приложу все усилия, чтобы вылечить его. Я поступил бы точно так же, если бы вы с ним были нищими. Этот случай представляет для меня интерес как для врача. Но вы меня нисколько не интересуете. Как и ваши деньги. Как и ваше предложение. Я решительно отказываюсь. Мы с вами друг друга поняли?

Если Рикори и не понравились мои слова, он скрыл свое недовольство.

– Безусловно. И я все еще настаиваю на том, чтобы именно вы были его лечащим врачом и взяли на себя всю ответственность за этого пациента, – заявил он.

– Хорошо. Как мне с вами связаться, если ваше присутствие будет здесь необходимо?

– С вашего позволения, я предпочел бы оставить в этой комнате… скажем так, моих представителей. Их будет двое. Если вам будет нужно поговорить со мной, сообщите им, и я не заставлю себя ждать.

Я улыбнулся. Он же оставался серьезным.

– Вы напомнили мне, что мы живем в разных мирах. Вы следуете правилам своего мира, чтобы оставаться в безопасности, я же следую правилам моего. Я не стал бы советовать вам, как избежать опасностей вашей лаборатории, доктор Лоуэлл. Но я вижу опасности моего мира. И защищаюсь, как могу. Bene?[2]

Конечно, его просьба была необычна, но в чем-то мне нравился Рикори, и я прекрасно понимал, что он имеет в виду. А он это знал и продолжал стоять на своем:

– Мои люди не помешают вам. Они ни во что не станут вмешиваться. Если мои подозрения верны, то они защитят вас и ваших коллег. Но и они, и те, кто сменит их, должны находиться в палате круглосуточно. Если Петерса придется куда-то переместить, они будут сопровождать его, куда бы он ни отправился.

– Это можно устроить.

По моей просьбе один из санитаров сходил за спутником Рикори, дежурившим у палаты. Гангстер что-то шепнул ему, и тот удалился. Вскоре приехало двое других. Тем временем я объяснил ситуацию главврачу и управляющему больницей и добился разрешения на круглосуточную охрану пациента.

Приехавшие были хорошо одеты, благовоспитанны, сосредоточенны и настороженны. Холодный взгляд одного из телохранителей упал на Петерса.

– О господи… – пробормотал человек Рикори.

Палата была угловой, с двумя окнами. Одно выходило на проспект, другое – на боковую улочку. Кроме двери в коридор и окон, проемов в стенах больше не было. К палате прилегал санузел, там было только вентиляционное отверстие. Рикори и его люди обследовали комнату, держась, как я заметил, подальше от стекол. Гангстер спросил, можно ли выключить свет. Я заинтриговано кинул. Лампы погасли, и троица подошла к окнам. Открыв их, телохранители тщательно обследовали окружение. Палата располагалась на седьмом этаже, забраться сюда с улицы не представлялось возможным. Со стороны проспекта открывался вид на парк, с другой стороны возвышалась церковь.

– Установите наблюдение здесь. – Рикори указал на церковь. – Вы можете включить свет, доктор.

Он направился к выходу и остановился в дверном проеме.

– У меня много врагов, доктор Лоуэлл. Петерс был моей правой рукой. Если удар нанес кто-то из этих врагов, их целью было ослабить меня. Или у них просто не нашлось возможности нанести удар непосредственно мне. Я смотрю на Петерса, и впервые в жизни я, Рикори, в ужасе. Я не желаю стать следующей жертвой. И не желаю видеть этот ад!

Я хмыкнул. Да уж, Рикори очень верно описал то, о чем я думал.

В очередной раз застыв в дверном проеме, гангстер медлил.

– И еще кое-что. Если кто-то будет звонить и спрашивать о состоянии Петерса, пусть ответит один из моих людей или их сменщиков. Если кто-то придет лично, чтобы проверить, как он, позвольте ему войти. Если этот человек придет не один – впускайте их поодиночке. Если появится кто-то, кто назовет себя родственником Петерса, впустите его и позвольте моим людям его допросить.

Он пожал мне руку и наконец вышел в коридор. За порогом его ждали еще два телохранителя, столь же грозные, как и прежние. Один встал впереди, другой сзади, и троица двинулась к выходу. Я заметил, что Рикори перекрестился.

Закрыв дверь, я вернулся к постели больного и посмотрел на Петерса. Будь я верующим, я тоже, пожалуй, перекрестился бы. Выражение лица пациента изменилось. Ужас исчез из его взгляда. Петерс все еще смотрел и сквозь меня, и внутрь самого себя, но теперь я чувствовал в его взгляде злорадство. Он будто выжидал, и я невольно оглянулся, словно что-то кошмарное готово было наброситься на меня.

Но ничего подобного я не обнаружил. Один из людей Рикори сидел в углу у окна, наблюдая за церковной крышей напротив, другой устроился у двери. Брейль и сестра Уолтерс тоже замерли у кровати, потрясенно глядя на Петерса. Мой ассистент, как и я, оглянулся, проверяя комнату.

И вдруг взгляд Петерса прояснился. Мне показалось, что больной увидел нас, осознал, где находится. Его глаза блеснули. Зловещий блеск – взгляд не маньяка, но самого дьявола, изгнанного из его родной преисподней и вдруг получившего позволение вернуться. Или же дьявола, взирающего на нас из ада, чтобы подчинить своей воле любого, кто не устоит перед искушением.

Я осознаю, насколько фантастическими, ненаучными кажутся такие сравнения. Но я не могу подобрать других слов, чтобы описать странные перемены в моем пациенте.

А затем молниеносно, как вспышка фотокамеры, это выражение исчезло, вновь сменившись ужасом. Я украдкой вздохнул с облегчением – мне почудилось, будто зло отступило. Медсестра дрожала.

– Может быть, сделаем еще укол? – напряженным голосом предложил Брейль.

– Нет. Нужно понаблюдать, как симптомы будут развиваться без лекарств. Я пока спущусь в лабораторию, а вы проследите за ним, пока я не вернусь.

В лаборатории меня уже ждал Хоскинс.

– Пока что мне не удалось установить каких-либо отклонений от нормы. Я бы сказал, что у парня отличное здоровье. Конечно, сейчас у меня есть результаты самых простых анализов.

Я кивнул. Во мне уже зародились неприятные подозрения: другие анализы тоже ничего не покажут. Я не готов был в этом признаться, но меня потрясла смена выражений на лице Петерса – безысходный ужас, беспредметная злоба, дьявольское довольство. Работая с этим пациентом, я словно очутился в пространстве кошмара, застыл перед дверью, которую необходимо отпереть, но у меня не было ключа, и даже замочную скважину я найти не мог.

Зная, что, когда я сосредоточен на работе в лаборатории, мне думается привольнее, я взял пару мазков крови Петерса и склонился над микроскопом. Я не ожидал добиться каких-то результатов, просто хотел прояснить сознание. На четвертом образце я заметил кое-что удивительное. Стоило мне вставить предметное стекло, как мой взгляд наткнулся на лейкоцит. Обычная белая кровяная клетка – но в ней что-то фосфоресцировало, точно крошечная электролампа!

Вначале я подумал, что со мной сыграло злую шутку освещение, но никакие мои манипуляции со светом не изменили сияния в лейкоците. Я протер глаза, еще раз заглянул в микроскоп и позвал Хоскинса.

– Скажите, вы не замечаете тут чего-то необычного?

Биохимик заглянул в окуляр, вздрогнул и поменял освещение, как и я.

– Что вы видите, Хоскинс?

– Лейкоцит, в котором что-то светится, – не отрывая глаз от окуляра, произнес он. – Свет не приглушается, когда я повышаю мощность ламп, и не усиливается, когда я снижаю освещение. Кроме этого свечения, клетка в целом выглядит нормально.

– А это, безусловно, невозможно.

– Именно так, – согласился он, выпрямляясь. – Но так и есть!

Я перенес предметное стекло с образцом под микроманипулятор, надеясь изолировать лейкоцит, и коснулся его кончиком манипуляционной иглы. В этот момент клетка, казалось, взорвалась. Фосфоресцирующий шарик будто расплющился, и что-то похожее на миниатюрную молнию ударило в сторону.

И на этом все закончилось. Свечение угасло.

Мы подготовили и проанализировали образец за образцом. Еще дважды мы обнаружили свечение, каждый раз с тем же результатом: взрыв клетки, странная крошечная молния – и угасание.

В лаборатории зазвонил телефон, и Хоскинс снял трубку.

– Это Брейль. Просит вас подняться в палату. Срочно.

– Продолжайте искать, Хоскинс, – сказал я и поспешил к Петерсу.

Войдя, я увидел, что медсестра Уолтерс отвернулась от кровати и зажмурилась. Ее лицо побелело как мел. Брейль склонился над пациентом, держа в руках стетоскоп. Взглянув на Петерса, я застыл на месте, чувствуя, как во мне поднимается паника: под моим взглядом на лице пациента выражение злорадства – на этот раз злоба усилилась – сменилось дьявольским довольством. И эта зловещая радость тоже возросла. Теперь выражения менялись каждые пару секунд: злорадство – восторг, злорадство – восторг. Они мелькали на лице Петерса… напоминая мерцание светящихся шариков в его лейкоцитах.

– Его сердце остановилось три минуты назад! Он должен быть мертв… но сами видите… – едва шевеля губами, прошептал Брейль.

Тело Петерса вытянулось, все мышцы напряглись. Кошмарный звук сорвался с его губ – короткий смешок, хриплый, пугающий, нечеловеческий, будто какой-то демон расхохотался в преисподней, и отголоски этого смеха достигли наших ушей. Телохранитель, сидевший у окна, вскочил, его стул с грохотом перевернулся. Повисла тишина, тело Петерса обмякло.

Я услышал, как открылась дверь в палату.

– Как он, доктор Лоуэлл? Я не мог уснуть… – Рикори вошел в комнату и, увидев лицо Петерса, упал на колени. – Матерь Божья…

Я видел его лишь краем глаза – не мог отвести взгляда от Петерса. В смерти его лицо исказила ухмылка – ухмылка врага, празднующего победу. Больше всего он походил сейчас на демона, сошедшего с картин безумного средневекового художника, словно ничего человеческого не осталось больше в его чертах. Голубые глаза, источая злобу, взирали на Рикори. Мертвые ладони шевельнулись, руки согнулись в локтях, пальцы скрючились, тело дернулось… И наваждение кошмара спало. Впервые за несколько часов я понимал, что же происходит. Rigor mortis, трупное окоченение. Только оно наступило необычайно быстро и развивалось с беспримерной скоростью.

Подойдя, я опустил покойнику веки и накрыл жуткое лицо простыней.

Затем я перевел взгляд на Рикори. Гангстер все еще стоял на коленях, погрузившись в молитву и лихорадочно крестясь. Рядом с ним, опустив руку ему на плечо, стояла медсестра Уолтерс. Она тоже молилась.

Часы пробили пять.

Глава 2

Данные

Я предложил Рикори сопроводить его домой, и, к моему удивлению, он, не раздумывая, согласился. Бедняга не мог прийти в себя от потрясения. Мы ехали молча, встревоженный телохранитель все время оглядывался. Перед моим внутренним взором все еще стоял образ Петерса.

Получив разрешение на вскрытие Петерса, я ввел Рикори сильное успокоительное и, дождавшись, пока он уснет, уехал, оставив с ним его человека.

Вернувшись в больницу на машине Рикори, я обнаружил, что тело Петерса уже унесли в морг. Брейль сообщил мне, что трупное окоченение полностью вступило в свои права меньше чем за час, то есть необычайно быстро. Я подготовил все необходимое для вскрытия и отправился домой хоть немного поспать. Брейль поехал со мной. Трудно передать словами, насколько гнетущее впечатление на меня произвело все случившееся. Скажу лишь, что я был очень благодарен Брейлю за его компанию, не меньше, чем он мне.

Когда я проснулся, ощущение кошмара не отступило, но немного ослабело. Около двух часов дня мы приступили к вскрытию. С некоторой опаской я снял простыню с тела Петерса и ошеломленно уставился на его лицо. Никакой дьявольщины. Петерс казался спокойным, безмятежным, будто умер во сне, без агонии тела или духа. Я поднял его руку. Мышцы были расслаблены, окоченение прошло.

Именно тогда, полагаю, я впервые подумал, что имею дело с совершенно новой или по крайней мере неизвестной причиной смерти – неведомой болезнью или чем-то еще. Как правило, окоченение наступает по прошествии шестнадцати – двадцати четырех часов после смерти, в зависимости от состояния пациента при жизни, температуры и десятка других параметров. В норме оно не проходит от двух до трех дней. При этом ускоренное окоченение обычно означает, что пройдет оно столь же быстро, и наоборот, если rigor mortis завершился быстрее обычного, значит, и наступил раньше. Тело диабетика окоченеет быстрее. Еще быстрее – при травме мозга, например от пулевого ранения. В нашем же случае rigor mortis начался сразу после смерти и завершился за пять часов – потрясающе короткое время. Сотрудник морга сказал мне, что осматривал тело около десяти утра и подумал, что окоченение еще не наступило. На самом же деле оно уже прошло.

Результаты вскрытия можно описать двумя предложениями: у Петерса не обнаружено ни одной причины смерти. А он был мертв!

Результаты анализов, полученные Хоскинсом, тоже не пролили свет на происходящее. Ни одной причины смерти. И все же – Петерс мертв. Если загадочные фосфоресцирующие шарики и имели какое-то отношение к наступлению смерти пациента, их следов обнаружить не удалось. Все органы были в идеальном состоянии, все на своих местах. Петерс был исключительно здоровым человеком. А Хоскинсу после моего ухода больше не удалось обнаружить клеток крови со свечением.

Тем вечером я написал письмо, вкратце изложив симптомы Петерса. Я не стал вдаваться в подробности, описывая выражения его лица, упомянул лишь «необычные гримасы» и «сильный испуг». Мы с Брейлем размножили мое послание и отправили всем врачам в нью-йоркской агломерации. Я же принялся лично обходить больницы и говорить с врачами о пациентах с подобными симптомами. В письме я интересовался, не приходилось ли врачам в своей практике сталкиваться с похожими случаями, и если так, то не откажутся ли они предоставить мне информацию об этих пациентах: особенности течения болезни, имена, адреса, профессии, важные детали анамнеза – с условием соблюдения профессиональной этики, разумеется. Я без лишней скромности предполагал, что врачи, получившие мой запрос, не подумают, будто мой интерес к данным пациентов обусловлен праздным любопытством или в какой-либо мере неэтичными мотивами.

В ответ я получил семь писем, а один из врачей, ответивших мне, даже навестил меня лично. В каждом послании, за одним-единственным исключением, со значительной долей скепсиса, свойственного ученым, излагались необходимые мне данные. Теперь у меня не было сомнений, что за прошедшие полгода так же, как и Петерс, погибли семь пациентов. И все они очень отличались друг от друга как по биологическим, так и по социальным параметрам.

Хронология этих случаев такова:

1. 25 мая, Рут Бейли, 50 лет, старая дева среднего достатка, социальный работник, безукоризненная репутация, занималась благотворительностью, оказывала помощь детям.

2. 20 июня, Патрик Макилрейн, каменщик, женат, двое детей.

3. 1 августа, Анита Грин, 11 лет, родители – представители среднего класса, оба с высшим образованием.

4. 15 августа, Стив Стэндиш, 30 лет, акробат, женат, трое детей.

5. 30 августа, Джон Дж. Маршалл, 60 лет, банкир, выступал в защиту прав детей.

6. 10 сентября, Финеас Димотт, 35 лет, гимнаст, женат, маленький ребенок.

7. 12 октября, Гортензия Дарнли, 30 лет, безработная.

Все они проживали в разных концах города, кроме двух пациентов, живших неподалеку друг от друга. В каждом письме отмечалось необычно быстрое наступление rigor mortis и столь же быстрое расслабление мышц. Во всех случаях смерть наступила примерно через пять часов после начала припадка. В пяти письмах упоминалась смена гримас, столь ошеломившая меня. Врачи писали об этом очень сдержанно, но между строк читалось их изумление. «Глаза пациентки оставались широко открытыми, – сообщал врач, лечивший Бейли. – Она не распознавала ничего вокруг, взгляд оставался расфокусированным, не было признаков того, что пациентка что-либо видит. На лице сохранялось выражение сильного испуга, непосредственно перед смертью сменившееся чередой необычных гримас. После наступления смерти обезображивание лица усилилось. Трупное окоченение наступило и прошло в течение пяти часов».

Врач, лечивший Макилрейна, каменщика, ничего не сообщил о течении болезни, зато подробно описал состояние тела после смерти: «Наблюдаемое мной явление не имело ничего общего с натяжением кожи при так называемом симптоме “маска Гиппократа”, не было и судорог лица, как при столбняке. Не было и агонии. После смерти лицо пациента исказила необычная гримаса, которую я назвал бы злобной».

Письмо врача, лечившего акробата Стэндиша, было коротким, но там упоминалось следующее: «После смерти пациента из его рта вырвалось несколько отчетливых неприятных звуков». Я предположил, что это мог быть такой же демонический смех, как и в случае Петерса. Если так, то было понятно, почему мой коллега не захотел вдаваться в подробности.

С врачом, лечившим банкира, я был знаком лично. Он был отличным специалистом, работавшим на самых богатых людей города, но при этом человеком самоуверенным и напыщенным. «Причина смерти не представляется мне загадочной, – писал он. – Безусловно, пациент умер от тромботического инсульта, при этом закупорка сосудов затронула некий участок головного мозга. Я не придаю значения ни гримасам пациента, ни времени трупного окоченения. Вы же понимаете, дорогой мой Лоуэлл, – снисходительно добавил он, – что rigor mortis может служить доказательством чего угодно в отчетах патологоанатома. Это аксиома».

Мне хотелось ответить ему, что тромбоз – универсальный диагноз, которым прикрываются врачи, не зная истинной причины болезни. Но такие слова задели бы его самолюбие.

Врач Димотта ничего не писал о гримасах или посмертных звуках, а вот доктор, лечивший малышку Аниту, не стеснялся ненаучных выражений.

«Девочка была прелестна. Мне кажется, она не страдала от боли, но в начале болезни меня глубоко поразило выражение ужаса на ее лице. Кошмарный случай. Несомненно, девочка оставалась в сознании до самой смерти. Введение морфина – вплоть до максимальной дозы – не привело к изменению симптомов и не повлияло на сердечный ритм и дыхание. Впоследствии гримаса ужаса исчезла, и лицо девочки выражало другие эмоции, которые мне не хотелось бы описывать в этом послании. Тем не менее я не откажусь от личного разговора с вами, если у вас возникнут дополнительные вопросы. После смерти с телом девочки произошло кое-что невероятное, но, повторюсь, я предпочел бы обсудить это лично».

Внизу письма я увидел постскриптум. Мой коллега колебался до конца, но потребность поделиться с кем-то этой ношей победила. Наверное, дописав последнее слово, он побежал отправлять письмо, опасаясь, что передумает.

«P.S. Я написал, что девочка оставалась в сознании до самой смерти. Однако же я убежден, что она сохраняла сознание и некоторое время после физической смерти! Нам непременно нужно поговорить!»

Я удовлетворенно кивнул. Этот вопрос я не осмелился задать в письмах к коллегам. Но если именно так обстояли дела и в других случаях – а я был уверен, так они и обстояли, – то все мои коллеги, кроме врача, лечившего Стэндиша, разделяли мой консерватизм в убеждениях. Или просто не смели написать о подобном.

Я сразу же позвонил врачу Аниты. Он был весьма взвинчен, все повторял:

– Милое дитя, настоящий ангелочек. А превратилась в демона!

Все симптомы совпадали со случаем Петерса.

Я пообещал держать его в курсе моих изысканий, если будут какие-то результаты.

После этого я нанес визит молодому доктору, лечившему Гортензию Дарнли.

Доктор И. – так я буду его называть – не сообщил мне ничего нового касательно симптомов, но разговор с ним натолкнул меня на мысли о том, как подходить к возникшей проблеме дальше.

Врачебный кабинет И. находился в том же здании, что и квартира Гортензии Дарнли. И. в тот день работал допоздна. В десять вечера за ним пришла служанка девушки, чернокожая, и позвала в квартиру Дарнли. И. обнаружил пациентку на кровати и сразу обратил внимание на выражение ужаса на ее лице, а также необычную расслабленность всех мышц. По описанию И., Гортензия была голубоглазой блондинкой, «куколкой», как он выразился.

В квартире, кроме пострадавшей и служанки, находился какой-то мужчина. Вначале он отказался назвать свое имя, заявив, что он просто приятель этой девушки. При первичном осмотре доктор И. подумал, что девушка подверглась насилию, но затем не обнаружил на ее теле ни синяков, ни каких-либо других следов грубого обращения. «Приятель» сказал, что они ужинали вместе, когда «мисс Дарнли упала на пол, будто у нее все кости из тела пропали. Мы никак не могли привести ее в чувство». Служанка подтвердила его слова. На столе стоял недоеденный ужин. И «приятель», и чернокожая утверждали, что Гортензия была в отличном настроении и ни с кем не ссорилась. Через какое-то время «приятель» сознался, что припадок начался три часа назад и они пытались «растормошить ее», обратившись за помощью только тогда, когда началась смена гримас, как в случае Петерса.

При появлении новых симптомов служанка впала в истерику и сбежала. Мужчина же оказался не робкого десятка и оставался с врачом до самого конца. Его, как и доктора И., потрясло посмертное состояние тела. Когда врач заявил о своем намерении вызвать коронера, «приятель» сдался. Наконец-то представившись – его звали Джеймс Мартин, – он потребовал полного вскрытия. Причину такого решения Мартин утаивать не стал: Дарнли была его любовницей, а ему не хотелось бы «схлопотать обвинение в убийстве», как он выразился. При вскрытии не удалось обнаружить ни следов каких-либо заболеваний, ни отравления. Если не считать легкого порока сердца, Гортензия Дарнли была совершенно здорова. В качестве причины смерти записали сердечную недостаточность, но доктор И. был уверен, что сердце тут ни при чем.

Безусловно, представлялось очевидным, что Гортензия Дарнли умерла по той же причине, что и остальные пациенты из моего списка. Но меня поразил тот факт, что ее квартира находилась в том же доме, в котором, как Рикори указал в бумагах Петерса, проживал мой пациент. Более того, если у доктора И. сложилось верное впечатление, то этот Мартин тоже был недалек от преступного мира. Между этими двумя случаями вырисовывалась связь. Чего, правда, нельзя было сказать об остальных.

Я решил обратиться к Рикори, рассказать ему обо всем и, если возможно, заручиться его поддержкой. Мое расследование длилось около двух недель. За это время я успел довольно хорошо узнать Рикори. Во-первых, он вызывал мое любопытство как личность, сформированная современными условиями. Во-вторых, невзирая на его репутацию гангстера, он мне нравился. Рикори был очень начитан, обладал высоким интеллектом, отрекался от любых моральных ограничений и впечатлял тонкостью натуры, но при этом отличался суеверностью. В старые добрые времена, он, пожалуй, был бы кондотьером, готовым за звонкую монету поставить свою шпагу и ум на службу любому. Интересно, кем были его предки?

После смерти Петерса Рикори несколько раз навещал меня. Очевидно, наша симпатия была взаимной. Его все время сопровождал тот самый телохранитель, который в ту злополучную ночь сидел у окна палаты. Я узнал, что этого человека зовут Макканн. Рикори полностью доверял ему, а он, в свою очередь, был крайне предан своему седому боссу. Макканн тоже оказался прелюбопытнейшей личностью. Похоже, он одобрял наше с Рикори знакомство. Растягивая слова на манер южан, он поведал мне, что «разводил коров в Аризоне, а потом немного напортачил на границе».

– Я за вас, док, – говорил он. – Вы хорошо влияете на босса. Отвлекаете его от забот вроде как. И я как к вам прихожу, то руки в карманах-то мне держать без надобности. А ежели вас кто только заденет, так вы мне сразу скажите. Я у босса выходной возьму.

Как-то он невзначай сообщил мне, что «в четвертак шесть пуль со ста футов всадить способен, так-то!». Я так и не понял, шутил он или нет.

Как бы то ни было, Рикори никуда не выходил без него, а значит, он очень ценил Петерса, раз уж оставил именно Макканна охранять его.

Тем вечером я пригласил Рикори отобедать со мной и Брейлем у меня дома. Рикори приехал в семь, попросив шофера забрать его в десять. Как и всегда, мы сели за стол. Макканн остался в гостиной, вгоняя в краску двух моих медсестер, – в доме у меня частный врачебный кабинет, а во флигеле – палата для пациентов. Ему нравилось разыгрывать перед девушками гангстера, точно сошедшего с кинопленки.

Закончив есть, я отпустил дворецкого и перешел к делу. Вскоре я изложил Рикори все данные, которые мне удалось получить от коллег, заявив, что я обнаружил семь случаев совпадения симптомов. Я расспросил его о Гортензии Дарнли и Мартине, сославшись на соседство с Петерсом. Но, как оказалось, Рикори при заполнении бумаг в больнице указал не совсем правду. Квартира в том доме действительно принадлежала Петерсу, но проживала там его сестра вместе с мужем и маленькой дочкой. Петерс обожал племянницу и часто бывал у них дома. Итак, слова Рикори об отсутствии у пациента ближайших родственников также оказались ложью. Извинившись, Рикори предложил поговорить с Макканном – тот был знаком как с Гортензией, так и с ее любовником. Доктор И. не ошибся – Мартин вращался в тех же кругах, что и люди Рикори. Но Макканн не поведал нам ничего нового, сказав лишь, что Гортензия и сестра Петерса были подругами. По словам южанина, Дарнли часто приходила к соседке и «аж тряслась над ее малявкой». Отправив Макканна обратно в гостиную, я задумался.

– Как бы то ни было, вы можете выбросить из головы мысль о том, что смерть Петерса связана с вами, – заявил я. – В том числе и появление свечения в клетках крови.

При этих словах лицо гангстера побелело. Рикори перекрестился.

– La strega! – пробормотал он. – Ведьма! Ведовской огонь!

– Глупости, друг мой. Забудьте об этих предрассудках. Мне нужна ваша помощь.

– Ничего-то вы не знаете, доктор Лоуэлл! Есть вещи, которые… – Рикори осекся. – Что от меня требуется?

– Во-первых, – сказал я, – давайте проанализируем эти восемь случаев. Брейль, у вас уже сложилась какая-то точка зрения по этому поводу?

– Безусловно. – Мой ассистент кивнул. – Я полагаю, что все восемь жертв были убиты.

Глава 3

Смерть медсестры Уолтерс

Я почувствовал, как во мне нарастает раздражение. Да, такая мысль мелькала и у меня в голове, но Брейль осмелился высказать ее вслух, не имея ни малейших доказательств своей правоты!

– Надо же, я и не знал, что вы у нас Шерлок Холмс, – саркастически хмыкнул я.

Ассистент покраснел, но продолжал настаивать на своей правоте:

– Они были убиты.

– La strega! – прошептал Рикори.

Я недовольно покосился на него и опять повернулся к Брейлю.

– Хватит ходить вокруг да около. Каковы ваши доказательства?

– Вас не было с Петерсом почти два часа, я же находился рядом практически от начала приступа до смерти бедняги. При осмотре у меня сложилось впечатление, что вся проблема в его сознании. Отказывались служить не тело, не нервная система, не мозг. А воля. Ну… не совсем так, наверное. Скорее, в результате волевого усилия вся деятельность организма оказалась направлена не на поддержание своих функций, а на самоуничтожение!

– Тогда вы пришли к выводу, что это не убийство, а самоубийство. Что ж, такое случалось и раньше. Я видел, как пациенты умирали, утратив волю к жизни…

– Я имел в виду не это, – перебил меня ассистент. – В этом случае пациенты ведут себя пассивно, просто отказываются от жизни. Тут же речь идет об активном действии.

– О боже, Брейль! – опешил я. – Не говорите мне, будто предполагаете, что все восемь пациентов умерли, силой воли заставив себя покинуть этот мир. И среди них одиннадцатилетний ребенок!

– Я этого не говорил, – покачал головой Брейль. – Мне показалось, что Петерс не сам принял это решение. Его воля покорилась кому-то другому. Чуждая воля подавила его сознание. Чуждая воля, которой он не мог или не хотел противиться. До самой смерти.

– La maledetta strega![3] – вновь пробормотал Рикори.

Подавив раздражение, я задумался. В конце концов, я уважал Брейля, он был человеком слишком разумным и здравомыслящим, чтобы сходу отметать его идеи.

– У вас есть версии того, как были совершены эти убийства, если это вообще были убийства? – вежливо спросил я.

– Ни одной.

– Хорошо. Давайте обсудим эту теорию. Рикори, у вас в таких вопросах больше опыта, поэтому послушайте, пожалуйста, и забудьте о своей ведьме, – довольно неучтиво потребовал я. – В любом убийстве ключевую роль играют три фактора: метод, возможность, мотив. Давайте рассмотрим их по порядку. Итак, метод. Чтобы отравить кого-то или заразить смертельным заболеванием, можно использовать три пути: через нос (в том числе мы говорим о ядовитом газе), через рот и через кожу. Да, есть еще два-три способа. Отца Гамлета, например, отравили, влив яд ему в ухо, хотя у меня такой метод всегда вызывал сомнение. Я полагаю, что мы можем отбросить все иные варианты, кроме введения опасных веществ через рот, нос и кожу, рассматривая гипотезу убийства. Жертвы могли поглотить эти вещества, либо их могли ввести. Были ли на теле следы чего-то подобного – на коже, мембранах дыхательных путей, в горле, внутренних органах, в крови, нервной системе, мозге?

– Вы и сами знаете, что не было, – ответил Брейль.

– Именно так. Значит, кроме специфического свечения лейкоцитов, у нас нет никаких доказательств, связанных с методом. Таким образом, по первому пункту у нас нет ничего, на чем можно было бы основать теорию убийства. Рассмотрим второй пункт – возможность. Жертвами стали распутная девица, гангстер, респектабельная старая дева, каменщик, одиннадцатилетняя школьница, банкир, акробат и гимнаст. Люди с настолько разным образом жизни, насколько это вообще возможно. Судя по всему, между ними вообще не было ничего общего – если не принимать во внимание двух работников цирка и Петерса с Дарнли. Как могло случиться, что кто-то сумел подступиться к гангстеру Петерсу настолько же близко, как и к социальной работнице Рут Бейли? Как кто-то смог сблизиться и с банкиром Маршаллом, и с акробатом Стэндишем? И так далее. Вы видите, в чем тут сложность? Чтобы совершить убийство – если это было убийство, – злоумышленник должен был подобраться ко всем жертвам. А это предполагает определенную степень близости. Вы согласны?

– Частично.

– Если бы все жертвы жили в одном квартале, мы могли бы предположить, что они каким-либо образом сталкивались с гипотетическим убийцей. Но это не так.

– Простите, доктор Лоуэлл, – вмешался Рикори, – предположим, у них было общее увлечение, которое и свело их с убийцей.

– Но что может объединять столь разношерстную группу?

– Одно общее увлечение указано в ответах ваших коллег.

– Что вы имеете в виду, Рикори?

– Дети.

– Да, я заметил. – Брейль кивнул.

– Подумайте о полученных вами данных, – продолжил Рикори. – Мисс Бейли занималась детской благотворительностью. Полагаю, что при этом она лично помогала детям. Банкир Маршалл выступал в защиту прав детей. У каменщика, акробата и гимнаста были дети. Анита сама была ребенком. Насколько мне известно от Макканна – а он, как вы помните, был знаком с Дарнли, – и Петерс, и Гортензия обожали детей.

– Но если мы говорим об убийствах, то убийца – один, – возразил я. – А мне представляется невозможным, чтобы все восемь жертв интересовались одним ребенком или группой детей.

– Безусловно, – согласился Брейль. – Но всех их мог объединять интерес к какой-то одной вещи, которая понадобилась бы их ребенку или детям. И эту вещь, допустим, можно раздобыть только в одном месте. Если бы мы могли подтвердить эту гипотезу, то такое место свяжет все убийства.

– Да, несомненно, стоит рассмотреть эту версию, – задумчиво кивнул я. – Но мне кажется, что можно посмотреть на эту проблему с другой стороны. Не один интерес привлек все жертвы в одно место, а дома убитых почему-то стали доступны убийце. Например, он мог чинить радиоприемники. Быть сантехником. Или налоговым инспектором. Или электриком. И так далее.

Брейль пожал плечами. Рикори не ответил. Он погрузился в глубокие раздумья и, казалось, не слышал меня.

– Прошу вас, не отвлекайтесь, Рикори. Итак, по методу убийства у нас ничего. По возможности убийства – нужно найти людей, чьи профессиональные обязанности привели бы их в дома жертв или привлекли бы жертв к ним домой. Особое внимание стоит обратить на профессиональные услуги, связанные с детьми. Теперь – о мотиве. Ревность, прибыль, любовь, ненависть, зависть, самозащита? Ничто не указывает на это, судя по разному социальному статусу жертв.

– Может быть, мотивом стало само стремление к убийству? – вдруг спросил Брейль.

Рикори подался вперед, пристально глядя на моего ассистента. Вот теперь он был весь внимание.

– Да, я думал о том, что убийства мог совершить маньяк, – с некоторым раздражением согласился я.

– Я не совсем это имел в виду. Помните слова Лонгфелло: «Стрелу из лука я пустил. Не знал я, где она упала»[4]. Я никогда не соглашался с тем, что метафора Лонгфелло несет в себе позитивный смысл, мол, выпустить стрелу – это как отправить корабль в неизвестные земли и получить, как говорится, «золото и серебро, и слоновую кость, и обезьян, и павлинов»[5]. Мне думается, есть люди, которые не могут выглянуть из окна или с крыши небоскреба, увидеть людную улицу и устоять перед искушением швырнуть что-нибудь вниз. Они чувствуют азарт, не зная, в кого попадет брошенный предмет. Это будто дарит им власть. Так боги насылают чуму и на невинных, и на грешников – без разбора. Должно быть, этот азарт был ведом и Лонгфелло. В глубине души поэт хотел бы пустить стрелу из настоящего лука, а потом угадывать, попала ли она кому-нибудь в глаз, сердце или вообще пролетела мимо, лишь спугнув бездомного пса. Продолжу свою мысль. Дайте такому человеку власть и возможность убить кого угодно, убить так, чтобы причина смерти никогда не была установлена. И вот наш герой сокрыт завесой тайны, он в безопасности. Бог смерти. Он не желает зла кому-то лично, просто «стрелу из лука он пустил», как лирический герой Лонгфелло. Забавы ради.

– И вы не назовете такого человека маньяком? – сухо осведомился я.

– Не обязательно. Скорее, у него нет предубеждений против убийства. Возможно, он вообще не осознает, что совершает злодеяние. Все, кто родился в этом мире, уже уготованы смерти, и где она подстерегает нас, неведомо. Быть может, этот убийца считает себя столь же естественным, как и сама смерть. Люди, верящие во всемогущего и всеведущего Бога, не считают Его маньяком. Тем не менее Он, по их мнению, насылает войны, чуму, голод, болезни, наводнения, землетрясения как на верующих, так и на безбожников, не делая между ними различий. А если вы верите, что все предопределяет судьба – то назовете ли вы судьбу маньяком?

– Ваш гипотетический лучник выпускает стрелы не лучшего образца, Брейль. К тому же в этой дискуссии стало слишком много метафор для такого простого ученого, как я. Рикори, я не могу пойти с этим делом в полицию. Они вежливо выслушают меня, а после моего ухода разразятся гомерическим хохотом. Если же я изложу свои рассуждения медикам, они посочувствуют мне, сожалея о том, что рассудок столь уважаемого специалиста повредился. А нанимать частных детективов для расследования мне не хотелось бы.

– Что требуется от меня? – повторил свой вопрос Рикори.

– Вы обладаете несколько необычными ресурсами, – ответил я. – Я хочу, чтобы вы установили все перемещения Петерса и Гортензии Дарнли за последние два месяца. Если у вас есть такая возможность, то и остальных тоже… – Я помедлил. – Я хочу, чтобы вы отыскали связь между жертвами, обусловленную их любовью к детям. Хотя рассудок подсказывает мне, что ни у вас, ни у Брейля нет ни одного доказательства, которым можно было бы обосновать ваши подозрения, я – пусть и с неохотой – вынужден признать, что в глубине души согласен с вами.

– Это уже прогресс, доктор Лоуэлл, – вежливо улыбнулся Рикори. – Полагаю, пройдет не так много времени, прежде чем вы с такой же неохотой признаете существование моей ведьмы.

– Сейчас я настолько ошеломлен, что готов буду поверить и в это.

Рассмеявшись, Рикори взялся переписывать данные из писем моих коллег. В десять часов к нам заглянул Макканн – машина уже приехала. Мы провели Рикори до двери, и они с Макканном уже вышли на лестницу, когда я подумал кое о чем еще.

– С чего вы намерены начать, Рикори?

– Поговорю с сестрой Петерса.

– Она знает, что ее брат умер?

– Нет, – поморщившись, сказал он. – Она думает, что он уехал. Петерс часто подолгу отсутствовал, и она понимала, что он не всегда может с ней связаться. В такое время я обычно говорил ей, как обстоят дела у ее брата. Я ничего не сказал ей о смерти Петерса, поскольку она очень любила его и такое известие станет для нее ударом. А бедняжка беременна. Роды где-то через месяц.

– Она знает о смерти Дарнли?

– Мне это неизвестно. Возможно. Они ведь жили рядом.

– Что ж, не представляю, как вы намерены утаить от нее смерть Петерса. Но это ваше дело.

– Вот именно.

Кивнув, Рикори последовал за Макканном к машине.

Едва мы с Брейлем вернулись в библиотеку, как зазвонил телефон. Брейль взял трубку, ругнулся… Я увидел, как дрогнула его рука.

– Мы сейчас придем.

Он медленно положил трубку и повернулся ко мне. Его лицо побелело.

– Медсестра Уолтерс заразилась.

Я был глубоко потрясен. Как я уже писал, Уолтерс была отличной медсестрой, а кроме того, доброй и красивой девушкой. Типичная шотландка: черные волосы с синеватым отливом, голубые глаза с длинными ресницами, молочно-белая кожа. Настоящая красавица.

– Что ж, Брейль, вот и провалилась ваша теория убийства. Дарнли заразила Петерса, а он – Уолтерс. Мы явно имеем дело с каким-то инфекционным заболеванием.

– Вот как? – мрачно осведомился он. – Я не согласен с вами. Видите ли, Уолтерс тратит бо́льшую часть своего заработка на племянницу. Девочка больна и живет с Уолтерс. Малышке всего восемь лет. Случай Уолтерс вполне укладывается в схему, предложенную Рикори.

– Тем не менее я намерен принять все меры предосторожности, чтобы не началась эпидемия.

К тому времени, как мы надели пальто и шляпы, уже подъехало такси. Больница находилась всего в двух кварталах от моего дома, но я не хотел тратить ни минуты.

По моему распоряжению Уолтерс переместили в отдельную палату, где обычно содержали пациентов с подозрительными болезнями. Первичный осмотр показал такую же расслабленность всех мышц, как и у Петерса. Но, в отличие от него, на лице Уолтерс не отражался ужас. Лишь отвращение, но ни следа паники. Ее взгляд тоже был направлен как наружу, так и внутрь, но при осмотре я заметил узнавание в ее глазах, тут же сменившееся мольбой. Я покосился на Брейля. Мой ассистент кивнул – он тоже это увидел.

Тщательный осмотр тела ничего не дал – единственное, что мне удалось обнаружить, так это свежий шрам на правой щиколотке. Присмотревшись, я решил, что повреждение было несерьезным – то ли потертость, то ли легкий ожог. Кожа полностью зажила.

Во всем остальном ее симптомы совпадали с припадком Петерса, как и всех прочих. От другой медсестры я узнал, что Уолтерс как раз собиралась уходить из больницы домой и упала в раздевалке. Мой разговор прервал вскрик Брейля. Повернувшись, я увидел, что Уолтерс медленно подняла руку. Пальцы подрагивали, будто для этого жеста девушке приходилось прикладывать колоссальные усилия. Присмотревшись, я понял, что Уолтерс указывает на шрам у себя на ноге. Ее взгляд прояснился, но напряжение было слишком сильным. Рука вновь обмякла, в глазах вспыхнул страх. Однако девушка явно пыталась нам что-то сообщить. Что-то, связанное с зажившей раной.

Я расспросил других медсестер, не говорила ли Уолтерс о том, как повредила ногу. Никто ничего не знал, но оказалось, что медсестра Роббинс снимает квартиру с Гарриет Уолтерс и ее маленькой племянницей Днейрой. Сегодня у Роббинс был выходной. Распорядившись, чтобы она связалась со мной, как только появится на работе, я позвал Хоскинса взять у Уолтерс анализ крови. Я попросил его особенно тщательно исследовать ее кровь под микроскопом и поставить меня в известность, если и у нее обнаружится свечение лейкоцитов.

К счастью, сегодня в больнице дежурили Бартано, выдающийся специалист по тропическим болезням, и Соммерс, превосходный нейрохирург. Я собрал их на консилиум, умолчав о восьми других жертвах. Пока они осматривали Уолтерс, позвонил Хоскинс. Ему удалось обнаружить один светящийся лейкоцит. Я попросил Бартано и Соммерса сходить в лабораторию и поделиться со мной своим мнением о результатах анализов.

Вскоре они, озадаченные и раздраженные, вернулись. Хоскинс сказал им, что обнаружил «лейкоцит с фосфоресцирующим ядром». Они взглянули на образец, но ничего подобного не увидели. Соммерс посоветовал мне поговорить с Хоскинсом и настоять на том, чтобы тот проверил зрение. Бартано же ехидно заявил, что если сегодня Хоскинс видит свечение в лейкоцитах, то завтра не стоит удивляться его отчетам о крошечных русалках, плещущихся в венах пациентов. По этим замечаниям я понял, как мудро поступил, не посвятив коллег в суть дела.

Ожидаемая смена гримас так и не началась. Лицо Уолтерс по-прежнему выражало страх и отвращение, Бартано и Соммерс отметили, что это «необычно». Они пришли к выводу, что состояние нашей сотрудницы вызвано каким-либо повреждением головного мозга. Тем не менее никаких признаков инфекции, наркотического опьянения или отравления они не обнаружили. Согласившись, что этот случай представляется весьма интересным, коллеги вернулись на свои рабочие места, попросив меня держать их в курсе течения болезни. На четвертый час после начала припадка лицо Уолтерс изменилось, но не так, как я ожидал. В ее глазах теперь читалось только отвращение. В какой-то момент мне почудилось, что в них мелькнул зловещий восторг, но если и так, то это сразу же прекратилось. Через четыре с половиной часа взгляд Уолтерс опять прояснился. Сердечный ритм заметно замедлился, но Уолтерс будто собралась с силами.

А потом ее ресницы начали подниматься и опускаться, медленно, будто это давалось ей нелегко. Но она осознавала, что делает.

– Она пытается нам что-то сказать, – прошептал Брейль. – Но что?

Пять взмахов ресниц… долгая пауза… один взмах… короткая пауза… пять взмахов… долгая пауза… шесть взмахов…

– Она умирает, – пробормотал Брейль.

Я опустился на колени рядом с кроватью, приложил к груди девушки стетоскоп. Ее сердце билось все медленнее… медленнее… медленнее… И остановилось.

– Она мертва, – сказал я, поднимаясь.

Мы склонились над ее кроватью, ожидая последнего спазма, конвульсии, что бы это ни было.

Но ничего подобного не случилось. На лице Уолтерс так и застыло выражение отвращения, ни звука не слетело с ее губ. Коснувшись ее руки, я почувствовал, как начался rigor mortis.

Та же загадочная смерть сразила медсестру Уолтерс, но почему-то во мне росло смутное, едва ли объяснимое подозрение, что болезни не удалось ее одолеть. Она разрушила тело Уолтерс, но не сломила ее волю!

Глава 4

Кое-что в автомобиле Рикори

Подавленный и разбитый, я вернулся домой с Брейлем. Трудно описать, как повлияла на меня череда событий, о которых я повествую с самого начала до конца – и дальше.

На меня будто упала тень чуждого мира, нервы были напряжены до предела, словно за мной следил кто-то невидимый, неведомый, нездешний. Бессознательное пыталось достучаться к сознанию, призывая мое Я быть настороже, всегда настороже. Странные слова для приверженца научных традиций медицины? Что ж, пусть так.

На Брейля больно было смотреть – я даже заподозрил, что его и погибшую девушку связывали не только профессиональные отношения. Но если и так, то он не стал изливать мне душу.

В четыре часа мы вернулись домой. Я настоял на том, чтобы Брейль сегодня переночевал у меня. Перед сном я позвонил в больницу, но от медсестры Роббинс не было вестей. На пару часов я забылся беспокойным сном.

Роббинс позвонила мне около девяти, чуть не плача от горя. Я попросил ее прийти ко мне в кабинет, чтобы мы с Брейлем могли поговорить с ней.

– Около трех недель назад, – рассказала она, – Гарриет принесла Днейре изумительную куклу. Девочка была в восторге. Я спросила у Гарриет, где она купила эту прелестную вещицу. Она сказала, мол, в странной лавке в центре города. «Джо, – говорила она (меня Джобина зовут), – владелица лавки такая странная. Я ее даже немного испугалась, Джо». Тогда я не обратила на это внимания. Кроме того, Гарриет была не из болтушек. Вот и тогда мне показалось, что она пожалела о своих словах. Теперь я понимаю, что после того случая Гарриет начала как-то странно себя вести. То веселая была, то какая-то… задумчивая. А десять дней назад пришла с повязкой на ноге. Что? Ну да, на правой. Сказала, что пила чай с той женщиной, у которой купила куклу для Днейры. Чашка упала, и горячий чай пролился ей на щиколотку. Та женщина тут же нанесла на ожог какую-то мазь. Гарриет сказала, что после этого боль сразу прошла. «Но я, пожалуй, лучше все-таки помажу ногу каким-нибудь знакомым мне лекарством». Она сняла чулок и принялась разматывать повязку. Я же тем временем пошла на кухню. И вдруг Гарриет меня позвала. «Чудно́ как-то, – сказала. – Такой ожог был, Джо. А теперь и следа почти нет. А ведь мазь оставалась на коже всего около часа». Я посмотрела на ее ногу. На щиколотке была розовая полоса, но кожа вокруг ничуть не воспалилась. Я подумала тогда, что не такой уж и горячий был тот чай. «Но я действительно очень обожглась, Джо, – сказала она. – То есть даже кожа пузырями покрылась». Она посмотрела на бинт, потом на ногу. Мазь была голубоватой и как-то странно поблескивала. Я такого сроду не видела. Что? Нет, запаха не было. Гарриет дала мне тот бинт и сказала: «Джо, брось его в огонь». Ну, я и бросила. Помню, он еще так вспыхнул. То есть не прогорел. Вспыхнул – и исчез. Гарриет это как увидела, так аж побледнела вся. А потом опять на ногу уставилась. «Джо, я никогда не видела, чтобы ожоги так быстро заживали. Та женщина, должно быть, ведьма». «Да что ты такое говоришь, Гарриет?» – спросила я. «Да так, ничего. Знаешь, мне сейчас хочется взрезать кожу на щиколотке и ввести в рану противоядие, будто меня змея укусила». Она рассмеялась, и я подумала, что это она так, дурачится. В общем, Гарриет намазала ногу йодом и наложила антисептическую повязку. А на следующее утро разбудила меня и говорит: «Ты только посмотри, Джо! Вчера я пролила себе на ногу целую чашку кипятка. А теперь только покраснение осталось. Даже волдырей нет. Ох, Джо, хотела бы я, чтобы они были!» Вот и все, доктор Лоуэлл. Она об этом больше не заговаривала, а я и не спрашивала. Она будто и забыла о том случае. Что? Да, я у нее спросила, где та лавка и что это за женщина, да только она мне не ответила. Уж не знаю почему. И потом она все время такая веселая была, беззаботная. Счастьем так и лучилась. Ну почему она умерла? Почему? Почему?!

– Вам что-то говорят цифры 5-15-6, Роббинс? Может быть, напоминают адрес какого-нибудь знакомого Гарриет?

Женщина задумалась, потом покачала головой. Я рассказал ей о том, как Уолтерс пыталась связаться с нами.

– Она явно хотела что-то нам сообщить, передавая эти цифры. Подумайте.

И вдруг Роббинс начала что-то бормотать, загибая пальцы, а потом кивнула.

– Может, это очередность букв в алфавите? Пятая, пятнадцатая, шестая? Получается Д-Н-Е. Это первые три буквы имени Днейры.

– Безусловно, это все объясняет. Она просила нас, чтобы мы позаботились о ребенке, – предположил я.

Брейль покачал головой.

– Она и так знала, что я не брошу малышку в беде. Нет, тут что-то другое.

Вскоре после ухода Роббинс мне позвонил Рикори. Я сообщил ему о смерти Уолтерс. Это потрясло и его тоже.

Затем мы с грустью приступили к вскрытию. Результат был таким же, как и в случае Петерса. Причину смерти установить не удалось.

На следующий день около четырех опять позвонил Рикори.

– Вы будете сегодня дома с шести до девяти, доктор Лоуэлл? – В его голосе слышалось плохо скрываемое волнение.

– Несомненно, если это важно. – Я заглянул в свой ежедневник. – Вам удалось что-то выяснить, Рикори?

Он помедлил.

– Не знаю. Мне кажется, да.

– То есть… – Теперь и я разволновался. – Вы нашли ту связь между жертвами, о которой мы говорили?

– Возможно. Я хочу вначале все проверить. Сейчас я отправлюсь в то место, которое, я полагаю, и связывает жертвы.

– Что вы надеетесь найти там, Рикори?

– Кукол! – ответил он.

И, не дожидаясь дальнейших расспросов, он повесил трубку.

Кукол…

Я задумался. Уолтерс купила куклу. И в той же лавке, где она купила подарок племяннице, Уолтерс получила столь обеспокоивший ее ожог. Вернее, не так ожог встревожил ее, как странности в заживлении раны. Услышав историю Роббинс, я не сомневался, что Уолтерс связывала припадок с тем ожогом и пыталась сообщить нам об этом. Мы не ошиблись в трактовке ее жеста, стоившего девушке стольких усилий. Конечно же, она могла заблуждаться. Ожог, вернее, мазь, могли быть никак не связаны с ее состоянием. Но Уолтерс очень любила племянницу. Любовь к детям – вот общая черта, объединявшая все жертвы. А все дети любят игрушки. Что же нашел Рикори?

Я набрал номер Брейля, но так до него и не дозвонился. Тогда я позвонил Роббинс и попросил ее принести мне куклу, купленную Уолтерс.

Игрушка действительно была прелестна. Куклу вырезали из дерева, а потом покрыли гипсом. Она была удивительно похожа на настоящего годовалого ребенка, особенно удачно создателю удалось передать озорное выражение на ее личике. Платье украшала роскошная вышивка, оно походило на какой-то национальный костюм, но какой страны, я так и не понял. В целом мне подумалось, что такой кукле место скорее в музее, чем на полке магазина игрушек. Вряд ли Уолтерс могла себе позволить столь дорогую вещицу. На кукле не было никаких отметин, по которым можно было бы установить производителя или продавца. Бегло осмотрев диковинку, я положил ее в ящик стола. Мне не терпелось поговорить с Рикори.

В семь вечера кто-то настойчиво позвонил в дверь. Выглянув из кабинета, я услышал голос Макканна.

Посмотрев на южанина, я сразу понял: что-то случилось. Загорелая кожа казалась серой, губы растянулись в тонкую линию, глаза остекленели.

– Пойдемте в машину. – Язык у него заплетался. – Босс вроде как преставился.

– Он мертв?! – Я помчался к машине.

Шофер стоял у автомобиля. Он открыл дверцу, и я увидел Рикори на заднем сиденье. Пульс не прощупывался, а когда я поднял его веко, зрачок не сузился. Но тело было еще теплым.

– Заносите, – распорядился я.

Макканн и шофер перенесли его на стол в моем кабинете. Обнажив Рикори грудь, я прослушал сердце стетоскопом, но ничего не услышал. Дыхания тоже не было. Я провел еще несколько тестов. Судя по всему, Рикори был мертв. И все же что-то меня настораживало. Я произвел все манипуляции, используемые в спорных случаях, но безрезультатно.

Макканн и шофер не отходили от босса. По моему выражению лица они поняли, что не ошиблись. Я заметил, как они переглянулись. Оба были в панике, особенно шофер.

– Это мог быть яд? – ровным голосом спросил Макканн.

– Да, мог… – Я осекся.

Яд! И загадочный телефонный звонок Рикори! И возможность отравления в других восьми случаях! Но смерть Рикори, все еще вызывавшая у меня сомнение, не походила на остальные.

– Макканн, где и когда вы заметили, что что-то не так?

– В шести кварталах отсюда. Босс сидит, значит, рядом со мной. И вдруг говорит: «О господи!» Будто испугался чего-то. Прижимает руки к груди. Стонет. Я ему: «Что с вами, босс, болит что-то?» Он не отвечает. А потом вроде как заваливается на меня. Я глядь – а глаза-то у него открыты. Усоп, значит. Ну, я и ору, чтоб Паоло, значит, остановился. Мы на него смотрим. И пулей сюда.

Я подошел к бару и налил им бренди. Сейчас им не помешало бы успокоиться. Потом я накрыл Рикори простыней.

– Садитесь, – сказал я. – А вы, Макканн, расскажите мне, что произошло с того момента, как вы с мистером Рикори вышли сегодня из дома. Не упускайте ни одной детали.

– Значит, как было. Босс, значится, идет к Молли. Ну, сестре Петерса. Сидит у нее час. Выходит, едет домой, говорит Паоло, чтобы тот подъехал в полпятого. Потом все трезвонит куда-то, говорит по телефону аж до пяти. Мы едем на какую-то улочку рядом с Бэттери-парком. Босс говорит Паоло на улочку не заезжать, остановить машину у парка. А мне говорит: «Макканн, я сам туда пойду. Не хочу, чтоб они знали, что я не один». Говорит: «У меня есть на то причины. А ты будь рядом, заглядывай внутрь время от времени, но не заходи, пока я не позову». Ну, я вроде как и спрашиваю: «Босс, вы уверены?» А он мне: «Я знаю, что делаю. А ты поступай, как сказано». Ну, с ним же не поспоришь. Мы идем туда, а Паоло остается у парка. Босс останавливается, значит, у лавки. А на витрине – сплошь куклы. Я заглядываю, света там маловато, но я вижу кучу других кукол. И худющую девку за прилавком. Белая, что рыбье брюхо. Босс, значит, стоит у лавки, да и заходит, а я такой медлехонько прохожу мимо, чтоб на девку посмотреть-то. Никогда не видал, чтоб девки такие бледные были, прям как в гробу. Босс говорит с девкой, она ему кукол показывает. Я все вокруг ошиваюсь, в окно заглядываю. Глядь – а там уже баба какая-то. Толстая, я аж у окна остановился, никогда таких толстых баб не видел. Морда темная, вытянутая, как у лошади, куча бородавок, усы. Чудаковатая баба, еще чудней девки. Высоченная, жирная. И тут я ее глаза вижу. Ух, ну и глазища! Огромные, черные, блестят. Очень мне ее глаза не понравились. Прохожу в следующий раз – а босс уж в углу с той бабищей стоит, все ей под нос чеки какие-то тычет. А девка вся перепуганная. Я же знай круги наворачиваю. Смотрю – ни босса, ни бабищи нет. Я, значит, останавливаюсь, не люблю я, когда босс-то не под присмотром. Глядь – а он уж из лавки выходит, злой, как черт, и тащит что-то. А бабища тоже рвет и мечет, все несет какую-то околесицу. И руками как-то странно машет. И босс что-то бормочет, да только я ни слова не разберу. Руками? Ну, говорю ж, странно как-то размахивает. Босс за дверь, гляжу – а у него под пальто кукла. Он ее прячет, пальто застегивает, только я заприметил, как у нее нога дернулась. Большая кукла, аж пальто оттопырилось. – Помолчав, Макканн скрутил сигарету, но, взглянув на тело, выбросил ее. – Никогда босса таким злым не видел. Он как к машине шел, все бубнел что-то на итальянском, «strayga», кажись. Ну, я ж вижу, ему нынче не до разговоров, вот и иду за ним, как воды в рот набрал. А он и говорит – да не мне говорит, а будто себе: «В Библии сказано: ворожею не оставляй в живых»[6]. Все бормочет и бормочет, да куклу рукой придерживает. Подходим мы к машине, а босс Паоло и говорит, мол, гони к Лоуэллу, и к черту светофоры – так же и было, верно, Паоло? Ну вот. Мы как в машину сели, так он сразу бормотать перестал, сидит тихо. А потом слышу, он говорит: «О господи». Ну, это я уже рассказывал. Выходит, все, верно, Паоло?

Шофер не ответил, только взглянул на Макканна, будто прося его о чем-то. Я заметил, как громила покачал головой.

– Я магазин не виданто. – Паоло говорил на ломаном английском с сильным итальянским акцентом. – Но что Макканн говоритто, все правда.

Встав, я подошел к телу Рикори и уже собирался убрать простыню, когда что-то привлекло мое внимание. Алое пятно размером с десятицентовую монету – кровь. Придержав его одним пальцем, я осторожно приподнял простыню. Пятно было точно над сердцем Рикори. Взяв свои самые мощные очки и самый тонкий зонд для обследования ран, я склонился над телом и увидел крошечный прокол, как от подкожной инъекции. Я осторожно ввел зонд – он дошел до сердца. Дальше я продвигаться не стал. Очевидно, Рикори ударили прямо в сердце каким-то невероятно тонким, как игла, клинком. Я с сомнением посмотрел на тело. Такое ранение никак не могло привести к мгновенной смерти. Если, конечно, оружие не было отравлено. Или речь не шла о шоке, усугубившем повреждение. Но, учитывая характер Рикори, шок скорее привел бы его в специфическое ментальное состояние, которое, напротив, придало бы ему сил бороться со смертью.

Итак, невзирая на результат осмотра, я все еще не верил в то, что Рикори был мертв. Но Макканну я говорить об этом не стал. В любом случае ему предстояло объяснить одну зловещую деталь. Я повернулся к подручным Рикори.

– Так вы говорите, что были в машине втроем?

Они опять переглянулись.

– Там была эта кукла, – будто оправдываясь, пробормотал Макканн.

Но я только отмахнулся.

– Повторяю, вы были в машине втроем?

– Да, нас было трое.

– Тогда, – мрачно продолжил я, – вам многое предстоит объяснить. Рикори закололи. Мне придется позвонить в полицию.

Макканн встал, подошел к телу, взял мои очки и посмотрел на крошечный след от укола. Затем он повернулся к шоферу.

– Я ж тебе говорил, это чертова кукла сделала, Паоло!

Глава 5

Что же произошло в машине Рикори?

– Макканн, вы же не думаете, что я вам поверю? – опешив, спросил я.

Он, не ответив, скрутил другую сигарету, но на этот раз выбрасывать не стал. Шофер подошел к телу Рикори, опустился на колени и начал молиться. Макканн же удивительным образом пришел в себя. Будто понимание того, как именно погиб Рикори, вернуло ему былое хладнокровие.

– Я вроде как намерен доказать вам это, – закурив, торжественно сообщил он.

Я направился к телефону. Макканн преградил мне путь.

– Обождите, док. Если я такая крыса, что готов пырнуть ножом своего босса, который меня, между прочим, нанял для своей защиты, то вам не пришло в голову, что вам стоит подумать о собственном здоровье? Что помешает мне и Паоло укокошить вас и смыться отсюда?

Признаться, такое мне в голову не приходило. Только сейчас я осознал, в какой щекотливой ситуации оказался. Я перевел взгляд на шофера. Паоло поднялся и пристально смотрел на Макканна.

– Ага, вижу, вы поняли. – Громила печально улыбнулся. Он подошел к итальянцу. – Давай пушки, Паоло.

Шофер молча сунул руки в карманы и достал пару пистолетов. Макканн положил их на мой стол, а потом достал из кобуры свои два.

– Присядьте-ка туда, док. – Южанин указал на стул за столом. – Больше игрушек у нас нет. Возьмите пушку в руку. Если мы дернемся – стреляйте. Все, о чем я, значит, прошу, – это чтоб вы не звонили копам, пока нас не выслушаете.

Я сел, подтянув к себе все пистолеты. Они были заряжены.

– Док, – сказал Макканн, – я хочу, чтоб вы обдумали три момента. Значит, во-первых, если бы я замочил босса, то разве стал бы ломать тут перед вами комедию? Во-вторых, я сидел справа от него. На нем было толстое пальто. Как бы я проткнул такой тонкой штукой пальто, куклу, его пиджак и рубашку, а потом еще и тело – и все это время Рикори не сопротивлялся бы, по-вашему? Босс был сильным. Да и Паоло заметил бы…

– Какая разница? – перебил его я. – Если Паоло был вашим сообщником?

– И то верно, – согласился Макканн. – Паоло в этом дерьмище тоже по уши завяз. Так, Паоло?

Шофер кивнул.

– Ладно. Пока не будем об этом. Перейдем к третьему, значит, пункту. Если бы я убил босса, а Паоло был в этом замешан, неужто мы привезли б его к вам? К человеку, который сразу поймет, что к чему? А когда вы поняли, так подставиться? Боже, док, я ж не псих, чтоб вытворять такое! – Его лицо дрогнуло. – И зачем мне его убивать? Да я бы за ним в преисподнюю полез, и босс это знал. И Паоло тоже ради него что угодно вытерпел бы.

Я чувствовал, что он говорит искренне. Где-то в глубине души во мне росла упрямая уверенность в том, что Макканн говорит правду или по крайней мере то, что он считает правдой. Это не он заколол Рикори. Но приписывать такое злодеяние кукле представлялось слишком фантастическим предположением. В машине было всего три человека…

Макканн внимательно наблюдал за мной.

– Может, это механическая кукла была. Ее нарочно так сделали, чтоб она штрыкалась.

– Макканн, сходите и принесите ее мне, – резко сказал я. В конце концов, это было бы отличное и разумное объяснение случившегося.

– Нету ее там. – Громила опять грустно улыбнулся. – Смылась.

– Что за нелепое… – начал я.

– Это так, – вмешался Паоло. – Что-то выскакиванто. Когда я дверь открыватто. Я думатто – кот, пес. Я говоритто: «Что за черт?!» Я увиданто. Побежанто со всех ног. Оно останавливанто. Спрятанто в тени. Я только на минута ее увиданто. Я говоритто Макканн: «Что за черт?!» Макканн обыскиванто машина. Говоритто, мол, это кукла! Кукла убиванто босс! Я говоритто: «Кукла? Что означанто кукла?!» Он мне рассказыванто. Я о кукла до того ничего не знаванто. Я виданто, как босс что-то носитто под пальто, si. Но я не знаванто. Я виданто какой-то тварь, и оно не выгляданто как кот или пес. Оно выпрыгиватто из машина мимо мой нога, si!

– И вы полагаете, Макканн, что эту механическую куклу сделали так, чтобы она не только всаживала в жертву иглу, но бегала? – саркастично осведомился я.

Телохранитель покраснел, но от своего не отступался.

– Я не говорю, что это была механическая кукла, – тихо сказал он. – Но любая другая мысль была бы… вроде как… сумасшествием, нет?

– Макканн, чего вы от меня хотите? – отрывисто спросил я.

– Док, я когда в Аризоне жил, умер у нас как-то один мужик на ранчо. Внезапно скончался. И был один парнишка, который, похоже, приложил к этому свою руку. Шериф ему и говорит: «Hombre[7], я не думаю, что ты это сотворил. Но кто, кроме меня, тебе поверит? Что ж тут поделаешь?» Тогда этот парнишка и говорит: «Шериф, дайте мне две недели, и если я не приведу вам ублюдка, который это сделал, то болтаться мне в петле». Шериф ему на это: «Справедливо. Тогда временно объявлю, что он скончался от шока». А он и впрямь от шока скончался. Как тут без шока, когда в тебя пулю всадили? Ну вот. И через неделю возвращается наш парнишка уже с убийцей.

– Я понял, к чему вы клоните, Макканн. Но тут не Аризона.

– Знаю. Но, может, вы бы написали, что у него случился сердечный приступ? Пока что? И дали бы мне неделю? А ежели я вам убийцу не приведу, то запускайте свою шарманку. Я убегать не стану. Тут как дела обстоят, док. Если вы расскажете копам, то лучше вам меня с Паоло тут прям на месте пристрелить. Ежели мы копам расскажем о кукле, так они животы от смеха надорвут, а нас в Синг-Синг[8] упрячут. А если и не расскажем, все равно нам конец. Не копы нас прихлопнут – так кто-то из людей босса скоро нам это припомнит, так-то. Верно вам говорю, док, вы так двух ни в чем не повинных людей на смерть отправите. А главное, вы никогда не узнаете, кто на самом деле босса убил, потому что никто настоящего убийцу искать-то не станет. С чего им?

В этот момент я усомнился в невиновности Макканна и Паоло. Сколь бы наивным ни казалось предложение громилы, на самом деле в нем легко было усмотреть коварный умысел.

Согласись я с ним, телохранитель Рикори и шофер получили бы целую неделю на то, чтобы спрятаться, если в этом заключался их план. В том случае, если Макканн не вернется, а я расскажу правду о случившемся, то меня сочтут их сообщником и обвинят в убийстве. Если же я скажу, что обнаружил колотую рану спустя столько времени, то это поставит под удар мою репутацию как специалиста. Если их поймают и Макканн расскажет о нашей договоренности, то я опять-таки окажусь сообщником. Я понял, что Макканн поступил очень умно, сдав оружие. Я не смогу заявить, что на меня оказывали давление. Кроме того, так он мог укрепить мою уверенность в безопасности, чтобы смягчить меня. Но откуда мне было знать, что у них с Паоло нет при себе других пистолетов? И они не воспользуются этим оружием, если я откажусь помогать им?

Пытаясь найти выход из этой ловушки, я подошел к телу Рикори, спрятав пистолеты в карман. Тело уже остыло, но это был не трупный холод. Я еще раз тщательно осмотрел его и… вдруг услышал слабое сердцебиение! В уголке рта блеснула слюна. Рикори был жив!

Еще никогда бег моих мыслей не был столь стремителен. Да, Рикори жив. Но это не устраняло нависшую надо мной угрозу, напротив, обостряло ее. Если это Макканн заколол его… Если Паоло в сговоре с телохранителем… Если они поймут, что удар не был смертельным… То разве не захотят завершить начатое? Рикори жив, он заговорит, он обвинит их в содеянном, и тогда их ждет смерть страшнее, чем казнь по закону. Смерть по приказу Рикори, от рук его пособников. А если Макканн и Паоло добьют Рикори, то вынуждены будут убить и меня…

Все так же склонившись над телом, я сунул руку в карман, достал пистолет и резко развернулся.

– Руки вверх! Оба! – скомандовал я.

На лице Макканна отразилось изумление, на лице шофера – испуг. Но оба подняли руки.

– Нам незачем заключать столь хитроумную сделку, Макканн. Рикори жив. Когда он заговорит, то расскажет о том, что случилось.

Я не был готов к их реакции на мои слова. Если Макканн притворялся, то он был гениальным актером. Широкие плечи расправились, точно с них свалился невидимый груз, глаза засияли, слезы покатились по смуглым щекам. Он был счастлив. Шофер упал на колени и вознес молитву Небесам. Он тоже плакал.

Мои сомнения развеялись. Представлялось немыслимым, чтобы оба притворялись. Мне даже стало немного стыдно.

– Можете опустить руки, Макканн, – сказал я, пряча пистолет в карман.

– Он выживет? – хрипло спросил телохранитель.

– Думаю, у него на это есть все шансы. Если в рану не внесли инфекцию, то я уверен, он выздоровеет.

– Слава Богу! – прошептал Макканн. – Слава Богу!

Брейль, зайдя в кабинет, застыл в недоумении.

– Рикори ранен. Я все объясню позже, – сказал я. – Кольнули в сердце, возможно, повреждена сердечная мышца, но отверстие крохотное. В основном он пострадал от шока. Оправится. Отнесите его во флигель и позаботьтесь о нем, пока я не подойду.

Я поспешно изложил Брейлю, что я уже сделал, и предложил дальнейший план лечения. Когда Рикори унесли, я повернулся к его подручным.

– Макканн, я сейчас не буду говорить о случившемся. Пока что не буду. Вот ваше оружие. Я даю вам шанс.

Взяв пистолеты, Макканн с любопытством посмотрел на меня.

– Не скажу, что мне неинтересно, с чего это вы передумали, док. Но я за вас обеими руками – лишь бы вы босса на ноги поставили.

– Несомненно, кого-то еще нужно уведомить о его состоянии. Предлагаю вам заняться этим. Он направлялся ко мне. У него случился сердечный приступ. Вы его довезли. Теперь я его лечу. От сердечного приступа. Вот что я скажу. Но если Рикори умрет – тогда другое дело.

– Я сообщу нашим, – ответил Макканн. – Они вам надоедать не станут. А как разберусь с ними, то попробую найти эту чертову куклу, так-то. И выбью правду из той бабищи. – Его глаза сузились.

– Нет, – твердо сказал я. – Еще рано. Установите наблюдение за той лавкой. Если женщина куда-то пойдет, выясните, куда именно. Следите и за девушкой. Если вам покажется, что кто-то из них или они обе собираются сбежать – не останавливайте, но проследите за ними. Я не хочу, чтобы их спугнули до того, как Рикори сможет рассказать, что же случилось.

– Хорошо, – неохотно согласился громила.

– Ваша история о кукле не покажется столь убедительной полиции, ведь они не успели проникнуться к вам таким доверием, как я. Не допустите, чтобы они вмешались в это дело. Пока Рикори жив, не нужно никого ни во что посвящать.

Потом я отвел Макканна в сторону.

– Вы уверены, что шофер не проговорится?

– Паоло – наш человек, – пожал плечами громила.

– Надеюсь, что так. Иначе вам несдобровать, – предупредил я.

Они ушли, я же направился к Рикори. Сердцебиение уже нормализовалось, дыхание было еще слабым, но в целом ему стало лучше. Температура тела все еще была пониженной, но не настолько, как раньше. Как я и сказал Макканну, если в рану не занесли инфекцию, если на игле, которой укололи Рикори, не было яда, то гангстер выживет.

Через некоторое время мне нанесли визит два крайне любезных джентльмена. Они выслушали мой отчет о состоянии здоровья Рикори, попросили разрешения войти в палату, удостоверились в моих словах и ушли. Они заверили меня, что «при любом исходе» мне не следует волноваться о гонораре. Если потребуется, они готовы были оплатить услуги любых консультантов, даже самых дорогих специалистов. Также они попросили не пускать к Рикори никого, кроме них самих, Макканна и медицинского персонала. Чтобы не возникло недоразумений, они предложили – «коль скоро меня это не затруднит» – выставить охрану у двери в коридоре. Я сказал, что нисколько не возражаю. Поразительно быстро у двери Рикори объявились двое неразговорчивых громил – в точности, как в ситуации с Петерсом.

Той ночью мне снились куклы: они плясали вокруг, преследовали меня, угрожали мне. Не лучший из моих снов.

Глава 6

Странная история констебля Шевлина

Утром состояние Рикори значительно улучшилось. Из комы он так и не вышел, но температура, дыхание и сердечный ритм полностью нормализовались. Мы с Брейлем так разделили обязанности, чтобы кто-то один всегда мог подойти к больному.

После завтрака охранников сменили другие. Один из моих столь обходительных ночных гостей явился посмотреть на Рикори и с видимым удовлетворением выслушал мой благоприятный прогноз.

Предыдущим вечером мне пришла в голову мысль о том, что Рикори мог делать какие-то заметки о своем расследовании, но мне было неловко его обыскивать. Теперь же у меня, казалось, появилась возможность проверить свои подозрения. Я предложил посетителю посмотреть, не было ли при Рикори каких-нибудь записей, объяснив, что нас с ним интересовало одно дело и мы собирались его обсудить, когда Рикори направлялся ко мне. Поскольку у Рикори случился припадок, мы не смогли поговорить, но, возможно, мне удастся что-то узнать из его бумаг? Мой гость согласился. Медсестра принесла пальто и пиджак Рикори, и мы осмотрели карманы. Там действительно были какие-то бумаги, но они не имели отношения к расследованию.

Зато в нагрудном кармане пальто я обнаружил прелюбопытнейшую вещицу – тонкую нить длиной дюймов в восемь. Нить была завязана в девять узлов, расположенных на различных расстояниях друг от друга. Узлы тоже показались мне странными, я таких еще не видел. Я внимательно осмотрел нить. Не знаю почему, но при этом меня охватила какая-то смутная тревога. Я посмотрел на своего гостя и увидел любопытство в его глазах. А потом я вспомнил о суевериях Рикори и решил, что эта нить с узлами была, наверное, каким-то талисманом или оберегом. Я положил ее обратно в карман.

Когда мой гость ушел, я достал нить и еще раз осмотрел ее, уже внимательнее. Нить на самом деле оказалась сплетена из человеческих волос, пепельно-русых и, безусловно, женских. Теперь я заметил, что каждый узел отличается от остальных, но все они были весьма сложными. Разница между ними почему-то напомнила мне расположение букв в слове или слов в предложении.

И когда я рассматривал этот оберег, мне вновь почудилось, будто я стою перед запертой дверью, которую так важно открыть. То было такое же наваждение, как и в ночь смерти Петерса. Повинуясь смутному порыву, я не вернул нить в карман, а бросил в ящик стола, где лежала принесенная медсестрой Роббинс кукла.

Около трех часов дня мне позвонил Макканн. Я был очень рад его звонку – при свете дня история о случившемся в машине Рикори показалась мне сущей нелепицей, и мои сомнения вернулись. Как и мысли о моей незавидной участи в случае исчезновения Макканна. Должно быть, громила догадался о моем смятении, услышав неподдельную радость в моем голосе.

– Думали, меня уже и след простыл, док? – рассмеялся Макканн. – Нет, вам так просто от меня не отделаться. Я тут для вас вроде как кое-что раскопал, так-то!

Я с нетерпением ждал его приезда. Макканн привез с собой румяного толстяка с большим бумажным пакетом. В толстяке я с некоторым удивлением узнал констебля, которого пару раз встречал на бульваре у больницы. Раньше я не видел его без формы. Следуя моему приглашению, полицейский смущенно присел на краешек стула, опустив пакет себе под ноги. Я выжидательно посмотрел на Макканна.

– Это Шевлин. – Громила махнул рукой в сторону констебля. – Сказал, что знаком с вами, док. Но я в любом случае его привел бы.

– Если б я не знал доктора Лоуэлла, я б сюда не пришел, Макканн, дружище, – мрачно заявил Шевлин. – Но у дока мозги в голове, а не картофельное пюре, как у нашего чертова лейтенанта.

– Ну, это не помешает доку тебе чегой-то прописать, Тим, – насмешливо хмыкнул Макканн.

– Да не надо мне ничего прописывать, говорю ж тебе! – рявкнул Шевлин. – Я все своими глазами видел, говорю ж тебе! А если мне доктор Лоуэлл скажет, мол, я был пьян или с катушек слетел, то я его к чертям собачьим пошлю, как я нашего лейтенанта послал. И тебя пошлю, как пить дать, говорю ж тебе!

Я ошеломленно наблюдал за их перебранкой.

– Ну, Тим, я же тебе верю. Ты себе вроде как даже не представляешь, настолько я хочу тебе верить. И почему, так-то! – успокоил его Макканн.

Он украдкой покосился на меня, и я понял, что, по какой бы причине он ни привел сюда этого констебля, громила не рассказал ему о Рикори.

– Тут как дела обстоят, док. Когда я вам рассказал о той кукле, как она взяла и выпрыгнула из машины, вы вроде как решили, что я псих. Ладно, значит, думаю я. Может, она далеко не ушла. Может, это такая механическая кукла, заводная, но завод-то у нее рано или поздно кончится, верно я говорю? Ну, я и взялся искать, может, кто что видел. И вот, значит, сегодня утром встречаю Шевлина. Он мне и рассказывает… Ну же, Тим, расскажи-ка доку то же, что и мне.

Шевлин, моргнув, осторожно отодвинул от себя пакет и начал свой рассказ. Судя по всему, он уже не в первый раз делился этой историей, но его слушатели были настроены не особенно благожелательно: толстяк то и дело с вызовом поглядывал на меня и временами воинственно повышал голос.

– Это случилось сегодня ночью, в час. Я как раз дежурил, когда услышал, как кто-то вопит: «Помогите! Убивают! Спасите!» Так и вопит. Я туда бегу, а на лавку вскарабкался какой-то выпендрежник в смокинге и цилиндре, лупит тростью по лавке и орет благим матом. Я подхожу, тыкаю его дубинкой в голень, чтоб он на меня внимание обратил. А он поворачивается ко мне и как навалится на меня! Ну, я душок-то от него сразу учуял. Думаю, ага, вот оно что. Беру его под локоток и говорю: «Пойдемте, дружище, допились до зеленых чертиков. Ну да ничего, скоро они разбегутся. Вы мне адрес свой скажите, я вас в такси посажу. Или, может, в больничку?» А он стоит такой, в меня вцепился, сам трясется и говорит: «Думаете, я пьян?» А я ему: «Еще как!» А потом смотрю на него – а он будто и не пьян уже. Этот франт шлепается на лавку и задирает штанину, и я вижу много маленьких проколов, а из них кровь сочится. «По-вашему, это зеленые чертики натворили?» – спрашивает он. Я смотрю, пальцем трогаю – точно, кровь. Будто его кто-то булавкой кольнул.

Я ошеломленно посмотрел на Макканна, но тот отвернулся, невозмутимо скручивая сигарету.

– Я и говорю: «Кто, черт побери, это сделал?» Он отвечает: «Кукла!»

Меня бросило в холод. Я посмотрел на громилу. На этот раз наши глаза встретились. Лицо констебля начало наливаться краской.

– «Кукла», говорит! – Шевлин уже кричал. – Он сказал, что это сделала кукла!

Макканн хихикнул, и Тим возмущенно повернулся к нему.

– Я понимаю, – поспешно заверил я. – Он сказал вам, что это кукла его ранила. Удивительное заявление, без сомнения.

– То есть вы мне не верите? – взвился Шевлин.

– Я верю, что он вам это сказал, – ответил я. – Прошу вас, продолжайте.

– Ну ладно. Вы, небось, решите, что я тоже был пьян, раз поверил ему? Потому что мой тупица-начальник так и сказал.

– Нет-нет, – успокоил его я.

Откинувшись на спинку стула, Шевлин продолжил:

– Я у этого франта спрашиваю: «Как ее зовут?» А он смотрит на меня: «Кого зовут?» «Куколку, – говорю. – Могу поспорить, блондинка. Хочет, чтобы ее смазливое личико было во всех газетах. Брюнетки булавками не орудуют, они обожают ножи». «Послушайте, констебль, – мрачно говорит он. – Это сделала кукла. Настоящая игрушка. То есть когда я говорю “кукла”, то я именно это и имею в виду. Я вышел прогуляться, подышать свежим воздухом. Не стану отрицать, я немного выпил сегодня, но вдрызг не напивался. Иду по улице, помахиваю тростью. Она у меня из руки и вылетела. Упала вон в тот куст, – говорит он, показывая на аллею. – Я нагибаюсь, чтобы ее подобрать, и вижу куклу. Большая кукла валяется в кустах, будто ее кто-то выбросил. Я протягиваю руку, чтобы ее подобрать. И стоило мне ее коснуться, как кукла подпрыгивает, будто пружина разжалась. И бросается прямо мне через плечо. Я, конечно, удивился. Опустился на четвереньки, пытаюсь найти эту куклу. И вдруг чувствую адскую боль в ноге. Будто меня ножом пырнули. Я вскакиваю и вижу эту куклу с большой булавкой в руке». Я говорю франту: «Может, на вас карлик напал?» «Какой, к черту, карлик?! – орет он. – Это была кукла. И она кольнула меня булавкой. Глаза голубые, сама фута два в высоту, стоит и ухмыляется. Я как эту ухмылку увидел, так у меня кровь в жилах застыла. И пока я пытался понять, что к чему, она меня еще раз ударила. И еще. И еще. Я понял, что она пытается меня убить, и завопил. А кто б смолчал? – спрашивает. – А потом вы пришли, а кукла вон в те кусты шмыгнула. Бога ради, констебль, проводите меня до такси, я домой поеду, а то, врать не стану, страшно до одури». И я беру этого выпивоху под руку, думая: «Вот бедняга, что ж это тебе в пьяном угаре мерещится». Но сам гадаю: откуда же у него раны на ногах? Мы выходим на бульвар, франт все еще дрожит, я жду такси. И вдруг он как завопит: «Вон она! Смотрите, вон она!» Я смотрю, куда он показывает, и вижу, как что-то бежит по тротуару. Там довольно темно, и я подумал, что это кошка или собачонка. На обочине припаркована машина, к ней-то эта кошка – или что там было – и идет. Франт знай надсаживается, я пытаюсь разглядеть, что же там такое, и тут на улицу выезжает грузовик. Сбивает животину и скрывается из виду. Я даже свисток к губам поднести не успел. Бедолага еще шевелится – я-то уверен, это кошка, – и я бегу туда, доставая пистолет. «Пристрелю, чтоб не мучилась», – думаю. И стоило мне ступить на дорогу, как машина, которая стояла на обочине, легковушка такая двухместная, срывается с места. Только ее и видели. Я подхожу… – Он развернул пакет. – И вот что там было.

Ирландец достал из пакета куклу, вернее, то, что от нее осталось. Колесо грузовика проехало по туловищу, расплющив его. Одна нога оторвалась, другая висела на нитке, одежда порвалась и испачкалась в дорожной пыли. Это была кукла, но странным образом она действительно напоминала изуродованного карлика. Голова безвольно свисала на грудь. Макканн, подойдя, поднял ее голову. А я смотрел… смотрел, обмирая… Меня бросило в дрожь. У куклы было лицо Петерса! И в его чертах, приглушенное, точно сокрытое тончайшей вуалью, проступало выражение дьявольского восторга. То же выражение, которое исказило его лицо после смерти!

Глава 7

Кукла Петерс

Шевлин внимательно наблюдал за мной. Похоже, он был доволен произведенным впечатлением.

– Ну и мерзкая вещичка, да, док? – спросил он. – Доктор все понял, Макканн. Я же тебе говорил, у него мозги что надо!

Он посадил куклу себе на колени, будто побагровевший от натуги чревовещатель, и я не удивился бы, если бы с этих изогнутых в зловещей ухмылке губ слетел дьявольский смех.

– Так вот, доктор Лоуэлл, – продолжил Шевлин. – Стою я там, смотрю на эту куклу. Поднимаю ее. Говорю себе: «Тут что-то нечисто, Тим». Оглядываюсь на франта. Он стоит, где и стоял. Я иду к нему, а он мне и заявляет: «Ну что, это кукла? Я же говорил! Ха! Я же говорил, что это была кукла! Ха! Это она!» Я ему и говорю: «Дружище, тут что-то не так. Давайте пройдем в участок, и вы расскажете лейтенанту все то, что рассказали мне. И покажете ему свои ноги». «Я не против, – соглашается он. – Только держите эту мерзость от меня подальше, констебль». И мы идем в участок. Там сидит мой лейтенант, сержант и пара патрульных. Я иду к лейтенанту и кладу куклу ему на стол. А этот тупица знай ухмыляется. «Это что еще такое? – спрашивает. – Ты где куклу свистнул?» «Покажите ему ноги», – говорю я франту. «Что-то не похож он на цыпочку с Бродвея, чтобы ноги напоказ выставлять», – смеется этот придурок. Точно вам говорю, у него вместо мозгов картошка! В общем, франт задирает штанину и показывает ему раны. «Это что за чертовщина?» – настораживается лейтенант. «Меня кукла исколола», – говорит франт. Лейтенант смотрит на него, глаза выпучил. Ну, я ему и изложил, как услышал вопли этого парнишки, что он мне сказал, что сам видел. Сержант хохочет, патрульные хохочут, а лейтенант красный сидит, говорит, мол: «Пытаешься меня разыграть, Шевлин?» А я ему: «Никак нет, я вам говорю то, что он мне сказал и что сам видел. И куклу вам принес». А он говорит: «Да, белая горячка – штука серьезная, только я не знал, что это заразно». Тычет в меня пальцем и говорит: «Ну-ка подойди сюда, дыхни!» И я понимаю, что мне крышка, потому что у франта с собой была бутылка, ну я и хлебнул по дороге. Всего разочек приложился. Но лейтенант-то унюхал. «Так я и знал, – говорит. – Ну-ка присядь». И как напустился на франта: «Ах ты гад, смокинг напялил, шляпой разжился, вроде с виду приличный человек, а сам что вытворяешь? Мне полицейских спаивать будешь? Приперся сюда мне голову морочить?! Ну, констебля ты, может, и подпоил, да только нечего мне тут баки забивать!» Орет, аж стены трясутся. «Швырните его в камеру, пусть проспится, – вопит. – И куклу туда же запроторьте, чтоб ему там скучно не было». Франт как взвизгнет. И на пол повалился. Так и лежит в обмороке. Тогда лейтенант говорит: «О боже, этот бедняга поверил в собственную выдумку! Приведите его в чувство и отпустите». А мне говорит: «Ты хороший парень, Тим, а то я б тебя выгнал за такое. Забирай свою дурацкую куклу и иди домой. Тебя кто-нибудь сменит. А завтра возьми выходной и проспись». «Хорошо, – говорю я. – Только я знаю, что я видел. Ну вас всех к черту». Патрульные уже животы надорвали со смеху. А я лейтенанту говорю: «Хотите – увольняйте меня за это, но не пошли бы вы к черту, сэр?» Но они все только смеялись. А я забрал куклу и пошел домой. – Шевлин помолчал. – Забрал, значит, куклу, принес ее Мэгги, моей жене, и все ей рассказал. И что она мне говорит? «Ох, Тим, ты же завязал с выпивкой. Капли в рот не брал. Что на тебя нашло? Куклы с булавками мерещатся, лейтенанта обругал. А что, если тебя теперь в какое-нибудь захолустье переведут? Дженни только в колледж поступила! Иди-ка спать, Тим. Проспись. А куклу выброси». Я к тому моменту совсем взбеленился. Куклу ей выбросить не дал. А сегодня утром встретил Макканна. Оказывается, он тоже о таком слышал. Вот он и привел меня сюда, уж не знаю зачем.

– Вы хотите, чтобы я поговорил с вашим лейтенантом? – поинтересовался я.

– Что вы ему скажете? – рассудительно заметил Шевлин. – Если вы скажете, что тот франт был прав, что я был прав и действительно видел, как та кукла перебегала улицу, то что он подумает? Подумает, что вы спятили, как и я. А если вы скажете, мол, я был не в себе вчера ночью, он меня к мозгоправу пошлет. Нет, док. Я вам очень признателен, но теперь мне остается помалкивать о случившемся. А если парни начнут надо мной подшучивать, пара оплеух решит дело. Но я благодарен вам за то, что вы меня выслушали. Мне от этого как-то на душе легче стало.

Шевлин, тяжело вздохнув, встал.

– Что думаете, док? О том, что сказал франт? И что я видел? – нервно осведомился он.

– Я ничего не могу сказать о том юноше, пребывавшем в состоянии алкогольного опьянения, – осторожно ответил я. – Что касается вас, то могу предположить, что кукла лежала на проезжей части, а кошка или собака пробежала прямо по ней, когда на улицу выехал грузовик. Животному удалось избежать столкновения, но его движение привлекло ваше внимание к соответствующему участку дороги. Вы увидели куклу и подумали…

Шевлин махнул рукой.

– Ладно. Ладно. Хватит, док. Я оставлю вам куклу в оплату консультации.

Гордо вскинув голову и еще сильнее покраснев, Шевлин вышел из комнаты. Макканн трясся от беззвучного смеха.

Подняв куклу, я положил ее на стол и всмотрелся в злобную ухмылку на ее лице. Мне отнюдь не было смешно.

Сам не знаю почему, я вытащил куклу Уолтерс из ящика и положил на стол, а между двумя куклами бросил нить с узлами. Макканн, внимательно наблюдавший за мной, присвистнул.

– Где вы это взяли, док? – Он указал на оберег.

Я ему рассказал, и он опять присвистнул.

– Босс не знал, что эта дрянь лежит у него в кармане, это уж точно. Интересно, кто ему это подбросил? Та толстая карга, конечно. Но как?

– О чем вы говорите? – нетерпеливо осведомился я.

– Это «ведьмина петля». – Громила указал на нить. – Так ее называют в Мексике. Черное колдовство. Ведьма ее вам подбрасывает и обретает над вами власть. – Макканн склонился над ниткой. – Да, точно, ведьмина петля. Девять узлов, шнур из женских волос. И в кармане босса, надо же!

Он глядел на нить, но не прикасался к ней.

– Поднимите ее и рассмотрите получше, Макканн, – предложил я.

– Ни за что! – Он отпрянул. – Я ж вроде как вам сказал, док. Это черное колдовство, оно порчу наводит!

В последнее время едкий туман суеверий неуклонно сгущался вокруг меня, и теперь я утратил терпение:

– Послушаете, Макканн. Что вы, как Шевлин выразился бы, баки мне забиваете? Всякий раз, сталкиваясь с вами, я слышу антинаучные бредни. Это какое-то попрание здравого смысла. Вначале ваша кукла в машине. Потом Шевлин. Теперь «ведьмина петля». Что у вас на уме?

Глаза Макканна сузились, на скулах проступили красные пятна.

– У меня только одно на уме, – вкрадчиво протянул он. – Как босса на ноги поставить. И как разобраться с тем, кто, значит, на него напал. А Шевлин… Вы же не думаете, что он врет?

– Не думаю. Но я помню, что это вы были рядом с Рикори в машине, когда он потерял сознание. И мне кажется несколько удивительным, что вам так быстро удалось найти констебля Шевлина.

– В каком смысле?

– Я о том, что этот подвыпивший франт как сквозь землю провалился. И вполне возможно, что он был с вами в сговоре. Вполне возможно, что наш легковерный Шевлин попался в коварно подстроенную вами ловушку. Актерский талант вашего подельника, кукла на проезжей части, внезапно выезжающий из-за поворота грузовик, тщательно спланированный маневр со срывающимся с места легковым автомобилем – и результат обеспечен. В конце концов, мне остается полагаться только на ваше с Паоло слово, что кукла вообще была в машине Рикори. Вполне возможно… – Я осекся, осознав, что просто срываю на нем накопившуюся от череды бессмыслиц злость.

– Выходит, это вроде как я все сам подстроил, верно говорю, док? – Его лицо побелело от злости. – Повезло вам, что вы мне нравитесь, док. Еще больше вам повезло, что вы с боссом на короткой ноге. А больше всего вам повезло, что только вы можете ему помочь. Если ему вообще кто-то может помочь. Так-то, док! – заявил он, играя желваками.

– Макканн… Мне очень жаль. Я не прошу у вас прощения за свои слова, но мне жаль, что пришлось произнести их. В конце концов, в сложившейся ситуации уместны определенные сомнения. И они вполне обоснованы. Вы не можете с этим не согласиться. И лучше при таких обстоятельствах говорить откровенно, чем скрывать свои мысли.

– Но какой мне смысл ломать эту комедию?

– У Рикори есть влиятельные враги. Кроме того, у него есть влиятельные союзники. Врагам Рикори сыграла бы на руку его гибель, которая ни у кого не вызвала бы подозрений, учитывая, что врач с безупречной репутацией и высочайшей квалификацией объяснил бы его смерть проблемами со здоровьем. А я без ложной скромности готов заверить вас, что я именно такой врач, Макканн.

Громила кивнул, его лицо смягчилось. Напряжение спало.

– Я с вами не спорю, док. Я ж с вами вроде как во всем согласен. Мне даже, чего уж тут, лестно, что вы, значит, такого высокого обо мне мнения. Это ж каким башковитым парнем нужно быть, чтобы все так подстроить? Прям как в фильмах, когда злодей мастерит хитроумную машинку из кучи всякого хлама, чтобы, значит, ровно в два часа двадцать минут и шестнадцать секунд пополудни кому-то на голову шлепнулся кирпич! Да я прям гений, чего уж тут!

Я улыбнулся, но промолчал. Взяв куклу-Петерса, Макканн принялся разглядывать ее, я же направился к телефону, чтобы выяснить, не изменилось ли состояние Рикори. Правда, позвонить я так и не успел – меня отвлек возглас громилы.

Макканн подозвал меня и, вручив мне куклу, указал на воротник ее наряда. Я сунул руку ей за ворот и нащупал шероховатую головку большой булавки. Будто из ножен, я вытащил из подкладки тонкую металлическую иглу девяти дюймов в длину. Она была намного острее и у́же обычной шляпной булавки, которыми пользуются модницы, чтобы шляпка не сползала набок. Я тут же понял, что смотрю на то самое оружие, которое чуть не пронзило сердце Рикори.

– Ну вот, вроде как еще один вызов здравому смыслу, – протянул Макканн. – Может, это я ее туда подбросил, а, док?

– Может, и вы, Макканн.

Он рассмеялся, я же принялся осматривать это странное оружие, ибо, безусловно, то было оружие. Мне показалось, что лезвие сделано из стали, хотя я не разбираюсь в металлах. Как бы то ни было, эта игла оказалась невероятно прочной. Полудюймовое расширение в основании иглы напоминало не столько булавочную головку, сколько рукоять кинжала. Взяв увеличительное стекло, я увидел на расширении крошечные насечки – чтобы рука не соскальзывала. Рука куклы. И кукольная шпага. На лезвии я заметил какие-то пятна. Я не сомневался, что это кровь, но нужно было проверить. В любом случае, даже если то была кровь, это не доказывало невероятное – что этой смертоносной иглой управляла рука куклы.

Взяв куклу-Петерса, я принялся изучать ее более тщательно. Из чего она сделана, выяснить так и не удалось. Это было не дерево, как в случае куклы Уолтерс. Больше всего этот материал напоминал нечто среднее между резиной и воском. Мне такое вещество было незнакомо. Сняв ее одежду, я обнаружил, что неповрежденная часть куклы с удивительной достоверностью воспроизводит все анатомические особенности человеческого тела. Волосы были человеческими, их по одному наклеили на голову игрушки. В глазницах поблескивали какие-то голубые кристаллы. Теперь я понял, что наполовину оторванная нога держится не на нитке, а на пружинке. Очевидно, в игрушке действительно был скрыт сложный пружинный механизм. Подойдя к сумке с инструментами, я взял хирургическую пилу и ножи.

– Обождите-ка, док. – Макканн внимательно наблюдал за всеми моими действиями. – Вы вроде как собираетесь вскрыть эту штуку?

Я кивнул.

Макканн сунул руку в карман, достал большой охотничий нож и, прежде чем я успел его остановить, отрубил кукле голову одним ударом. Срез вышел очень аккуратным. Взяв голову куклы, Макканн покрутил ее в руках. Щелкнула пружина. Громила отбросил голову куклы на стол и передал ее туловище мне. Тем временем голова покатилась по столешнице и угодила в «ведьмину петлю». Мне почудилось, что ее глаза смотрят на нас, и на мгновение в них вспыхнул красный огонек, черты исказились, злоба усилилась – как усиливалось это выражение на лице Петерса… «Всего лишь игра света», – одернул себя я.

– Зачем вы это сделали? – напустился я на Макканна.

– Вы для босса вроде как ценнее, чем я, – непонятно ответил он.

Я принялся разбирать обезглавленное тело куклы. Как я и подозревал, остов куклы был сделан из проволоки. Сняв верхний слой материала, я обнаружил, что пружины, сплетенные из проволоки, безукоризненно повторяют очертания человеческого скелета! Сходство с живым человеком было потрясающим – как внутри, так и снаружи. Конечно, это был макет, но точность исполнения ошеломляла. Я не видел внутри сочленений и крепежей, а материал, из которого была сделана кукла, оказался на удивление мягким и гибким. Даже ее крошечные пальцы можно было согнуть и разогнуть. Мне казалось, что я провожу вскрытие на анатомическом манекене. И это было страшно…

Я посмотрел на отрубленную игрушечную голову. Макканн склонился над ней, глядя кукле прямо в глаза. Его нос был всего в паре дюймов от блестящих голубоватых кристаллов. Ирландец вцепился в столешницу, будто прикладывая колоссальные усилия, чтобы отстраниться. Когда он бросил голову куклы на стол, она упала рядом с покрытой узелками нитью – но сейчас эта нить обвивалась вокруг шеи куклы, змеилась вокруг ее лба!

И я видел, как Макканн склоняется к ней… все ближе… ближе к узелкам… точно его что-то притягивает… На крошечном личике куклы отражалась дьявольская злоба – а черты Макканна сковала маска ужаса.

– Макканн! – воскликнул я и, обхватив рукой его шею, дернул назад его голову.

В этот момент – я мог бы поклясться, что так и было! – глаза куклы скосились в мою сторону, губы дернулись.

Макканн отпрянул назад. Он огорошенно уставился на меня, а потом, подскочив к столу, схватил голову куклы, швырнул на пол и принялся топтать ее, словно пытался раздавить ядовитого паука. И он не остановился, пока игрушечная голова не превратилась в бесформенную массу, лишенную какого-либо сходства с человеком. Вот только кристаллы все еще поблескивали, а «ведьмина петля» все еще обвивала остатки игрушки.

– О господи! Оно… оно притягивало меня!

Макканн подкурил сигарету. Его била крупная дрожь. Не затушив спичку, громила отбросил ее в сторону. Она упала на остатки кукольной головы – и вдруг в комнате что-то вспыхнуло, послышался протяжный стон, и я почувствовал, как в лицо мне пахнуло жаром.

На том месте, где лежала растоптанная голова, осталось только темное пятно на паркете. А в центре этой кляксы лежали голубые кристаллы – потухшие, покрытые копотью. «Ведьмина петля» исчезла. А тело куклы на столе растеклось тошнотворной черной лужей, из жижи торчал проволочный скелет.

Зазвонил телефон, и я, еще не придя в себя от случившегося, взял трубку.

– Да, слушаю вас.

– Мистер Рикори, сэр. – Звонили из флигеля. – Он вышел из комы. Он проснулся, сэр!

Я повернулся к Макканну.

– Рикори очнулся.

Громила вдруг обнял меня, но потом отстранился. Я видел неподдельную радость на его лице.

– Вот, значит, как? – прошептал Макканн. – Да. Он очнулся, когда «ведьмина петля» сгорела! Это его освободило! А нам с вами теперь нужно быть вроде как поосторожнее, так-то, док!

Глава 8

Дневник медсестры Уолтерс

Я отвел Макканна к Рикори. Я полагал, что встреча с боссом станет главным испытанием для Макканна. Именно она поможет мне отбросить все сомнения в его неискренности. Я понимал, что, сколь бы странными ни были события, о которых я уже поведал, каждое из них могло быть частью сложного замысла, в чем я, собственно, и обвинял телохранителя Рикори. Обезглавливание куклы, возможно, представляло собой просто впечатляющий жест, призванный потрясти мое воображение. Макканн рассказал мне о загадочном смысле нити с узлами. Макканн нашел булавку. Его влечение к кукольной голове могло быть лишь проявлением актерской игры, а брошенная спичка – тщательно продуманным способом уничтожить улику.

Мне казалось, что не стоит доверять собственным ощущениям в этой ситуации. Тем не менее мне сложно было поверить в то, что Макканн окажется таким талантливым актером и коварным заговорщиком. Впрочем, он мог следовать указаниям какого-то более одаренного злоумышленника. Мне хотелось верить Макканну. Я надеялся, что он пройдет испытание. Очень надеялся.

Но моим надеждам не суждено было сбыться. Рикори пришел в себя, он был в сознании, в здравом уме. Но он ничего не мог сказать. Его разум освободился, но не его тело. Паралич так и не отступил, не давая мышцам двигаться. Работали только безусловные рефлексы, необходимые для поддержания жизнедеятельности организма. А вот речевой аппарат не функционировал. В ясных глазах Рикори светился ум, но вот лицо ничего не выражало. При виде Макканна в его глазах ничего не изменилось.

– Он может нас слышать? – шепнул громила.

– Полагаю, что да. Только ответить не может.

Телохранитель опустился на колени рядом с кроватью и взял Рикори за руку.

– Все в порядке, босс, – громко сказал он. – Мы все работаем, как полагается.

Ничто в его поведении не говорило о вине – но, с другой стороны, я же предупредил его, что Рикори ничего не может сказать.

– Вы быстро идете на поправку. Вы пострадали от сильного шока, и причина мне известна, – сказал я своему пациенту. – Осмелюсь предположить, что вы пробудете в таком состоянии еще около суток, потом способность двигаться к вам вернется. Не волнуйтесь, не нервничайте, постарайтесь не думать ни о чем неприятном. Вам нужно расслабиться. Сейчас я вколю вам слабое снотворное. Не боритесь со сном. Отдых пойдет вам на пользу.

Я сделал ему укол. Вскоре лекарство подействовало. Рикори быстро уснул – видимо, он действительно не прилагал никаких усилий, чтобы воспротивиться этому. Значит, он меня услышал.

Затем мы с Макканном вернулись в мой кабинет. Я напряженно размышлял, что же делать. На самом деле я не знал, как долго Рикори будет парализован. Он мог проснуться через час и полностью восстановиться или провести в кровати еще несколько дней. Тем временем мне нужно было уладить три проблемы. Во-первых, необходимо было следить за местом, где Рикори взял куклу. Во-вторых, узнать как можно больше о двух женщинах, описанных Макканном. В-третьих, выяснить, что же заставило Рикори отправиться туда. Я намеревался принять на веру рассказ Макканна о случившемся в кукольной лавке – по крайней мере пока что. В то же время я не хотел делиться с южанином своими размышлениями больше, чем необходимо.

– Макканн, вы установили круглосуточное наблюдение за лавкой кукольницы, как мы договорились вчера?

– Еще бы, док. Там и блошка не проскочит.

– Есть новости?

– Ну, парни вроде как окружили лавку около полуночи. В самой лавке было темно. Задняя дверь выходит во двор, там есть еще одна халабуда. Окно одно, со ставнями, но под ними парни углядели полоску света. Часа в два пришла та бледная девица – и в халабуду. Парни, следившие за двором, услышали оттуда какой-то гвалт. Потом свет потух. Утром девица открыла лавку. Через какое-то время пришла и та толстуха. За ними следят, точно вам говорю, док!

– Что вам удалось выяснить о них?

– Толстуха называет себя мадам Мэндилип. Рыбомордая девица – ее племянница. Так она, по крайней мере, говорит. Они приехали в город около восьми месяцев назад. Никто вроде как не знает откуда. По счетам платят в срок. Похоже, денег у них много. В лавке торгует племянница, старуха сама там особо не показывается. Они с той девицей вроде как неразлучны, а с другими общаться не хотят. Соседей всячески избегают. У старухи много особых клиентов – в основном богачей. Парням показалось, что в лавке продают как простые куклы, так и какие-то необычные. Говорят, их толстуха сама делает, мол, в этом она мастерица. Соседи их терпеть не могут. Парням даже нашептали, что старуха толкает дурь. Пока вроде как все.

Необычные куклы? Богачи? Такие как Бейли и банкир Маршалл?

Простые куклы – для акробата и каменщика? Но и их куклы могли оказаться в каком-то смысле «необычными».

– Кроме лавки, в том доме еще вроде как две или три комнаты, – продолжил Макканн. – А на втором этаже – большое помещение, может, склад. Толстуха и ее племянница взяли весь дом в аренду, живут в комнатах на первом этаже.

– Отличная работа! – воскликнул я. Помедлив, я осторожно поинтересовался: – Макканн, а эта кукла вам случайно никого не напомнила?

Громила прищурился.

– Ну, вы, док, и скажете…

– Видите ли, мне показалось, что она немного похожа на Петерса.

– «Показалось»?! «Немного похожа»?! – взорвался он. – Какого черта, док?! Самый что ни на есть вылитый Петерс!

– Но вы мне об этом ничего не сказали. Почему? – подозрительно осведомился я.

– Да будь я проклят… – начал Макканн, но сдержался. – Я ж вроде как увидел, что вы его узнали. И подумал, мол, Шевлину-то о том знать без надобности. Ну и смолчал. А потом вы мне такой допрос с пристрастием устроили, что не до того было, верно я говорю?

– Человек, сделавший эту куклу, должен был хорошо знать Петерса, – невозмутимо продолжил я, решив не развивать пока эту тему. – Более того, Петерс должен был позировать перед ее создателем, как модели позируют перед художником или скульптором. Зачем он это делал? Когда он этим занимался? Почему кто-то вообще захотел сделать такую куклу?

– Дайте мне поговорить с каргой часок, и я вам все расскажу, – мрачно заявил Макканн.

– Нет. – Я покачал головой. – Ничего такого, пока Рикори не заговорит. Но, возможно, вам удастся пролить свет на произошедшее. Рикори отправился в ту лавку с какой-то целью. У меня есть причины полагать, что Рикори что-то выяснил у сестры Петерса. Вы достаточно хорошо с ней знакомы, чтобы навестить ее и узнать, что именно она сообщила вчера вашему боссу? Это нужно сделать осторожно и тактично, не рассказывая ей о состоянии Рикори.

– Нет уж, я туда не пойду, пока вы мне не скажете, что у вас на уме, док, – отрезал Макканн. – Молли не дура, ее так просто вокруг пальца не обведешь.

– Хорошо. Не знаю, говорил ли вам Рикори, но соседка Молли, Дарнли, мертва. Мы с Рикори полагаем, что ее смерть и смерть Петерса связаны. Мы полагаем, что и Дарнли, и Петерс любили детей. Дарнли умерла точно так же, как и Петерс.

– То есть с ней творилась такая же… чертовщина?

– Да. У нас была причина полагать, что и Дарнли, и Петерс заразились этой болезнью в одном месте. Рикори собирался поговорить с Молли о таком месте. Месте, куда и Дарнли, и Петерс могли ходить, не обязательно в одно и то же время. Месте, где они могли… м-м-м… быть инфицированы. Может быть, их намеренно заразил какой-то недоброжелатель. Представляется очевидным, что Рикори что-то узнал у Молли, именно поэтому он и отправился к Мэндилип. Но тут есть одно щекотливое обстоятельство. Если Рикори вчера ничего не сообщил Молли, то она не знает о смерти своего брата.

– Точно. – Макканн кивнул. – Он вроде как распорядился на этот счет.

– Если он ей не сказал, вам тоже следует умолчать об этом обстоятельстве.

– Что-то вы много чего скрываете, верно говорю, док? – Громила поднялся, собираясь уходить.

– Да, – честно ответил я. – Но я рассказал вам достаточно.

– Да? Ну, может, и так, – угрюмо согласился Макканн. – Ладно, я все равно скоро узнаю, огорошил ли босс Молли этим известием. Ежели он ей сказал, то оно в разговоре-то всплывет, верно говорю? А если нет – ну что, поболтаю с ней, а потом вам позвоню, расскажу, что мне удалось выведать. Бывайте, док!

После такого – вполне обычного для Макканна – прощания громила ушел.

Я осмотрел то, что осталось от куклы. Тошнотворная жижа застыла, приобретя очертания расплющенного человеческого тела. То было весьма неприятное зрелище. Особое отвращение у меня вызвали миниатюрные ребра и тугая пружина позвоночника, поблескивавшие над черной массой. Собравшись с духом, я как раз взял образцы этого вещества на анализ, когда пришел Брейль.

Я был настолько потрясен пробуждением Рикори и другими событиями этого утра, что не сразу заметил, насколько мой ассистент взволнован. Отбросив мысли о причастности Макканна к покушению на Рикори, я спросил Брейля, что случилось.

– Сегодня утром, проснувшись, я подумал о Гарриет, – сказал он. – Я знал, что буквы Д-Н-Е – если вообще она пыталась передать нам именно это – не могли указывать на Днейру, ее племянницу. А потом меня осенило. Д-Н-Е – дневник! Я никак не мог отбросить эту мысль. При первой возможности я договорился с Роббинс и пришел в квартиру Уолтерс. Мы там все обыскали. И я нашел дневник Гарриет. Вот он. – Брейль вручил мне небольшую книжицу в красном переплете. – Я его уже просмотрел.

Открыв ее дневник, я пролистнул страницы.

3 ноября

Сегодня со мной приключилось кое-что странное. Я прогулялась в Бэттери-парк и полюбовалась новыми рыбками в аквариуме. У меня оставалось около часа свободного времени, и я решила побродить по старым улочкам в поисках гостинца для Днейры. Наткнулась на удивительнейший крошечный магазинчик. Ветхий домик, витрина – а на ней прелестные куклы в очаровательных платьицах. Залюбовавшись этими затейливыми игрушками, я остановилась у витрины и заглянула внутрь. В магазинчике была какая-то девушка. Она стояла спиной к витрине, но в какой-то момент повернулась и посмотрела на меня. Я замерла от изумления. Лицо у девушки было белым-белым, без кровинки, глазищи огромные и какие-то испуганные, длинные белокурые волосы собраны в пучок на затылке. Я тогда подумала, что никогда таких странных девушек не видела. Она смотрела на меня целую минуту, а я – на нее. А потом она вдруг покачала головой и замахала руками, будто отгоняя меня. Я глазам своим не поверила. Я уже собиралась войти в магазинчик и спросить, что случилось, когда взглянула на часы и поняла, что мне пора возвращаться в больницу. Но я не удержалась и еще раз заглянула в окно. Дверь с другой стороны магазина начала медленно открываться. Девушка все махала руками, на ее лице промелькнуло отчаяние. Было что-то такое в ее жесте, отчего мне захотелось сбежать оттуда. И я ушла. Но мысли об этом магазинчике весь день не дают мне покоя. Мне любопытно, а еще я немного злюсь: куклы и их наряды такие красивые. Почему та девушка не захотела мне ничего продать? Чем я ей не приглянулась? Ничего, скоро я все узнаю.

5 ноября

Сегодня я опять ходила в магазин с куклами. Поведение той девушки стало еще загадочнее. Только я не думаю, что тут сокрыта какая-то тайна. Наверное, бедняжка просто немного сумасшедшая. Я не стала останавливаться перед витриной и сразу вошла в магазин. Бледная девушка стояла за прилавком. Увидев меня, она задрожала, в ее глазах вспыхнул страх. Когда я подошла к ней, она прошептала:

– И зачем вы только вернулись? Я же велела вам уходить!

Я не смогла сдержать смех.

– Мне еще не приходилось встречать таких странных продавцов, – сказала я. – Разве вы не хотите, чтобы к вам в магазин приходили покупатели?

– Теперь уже слишком поздно! – горячо зашептала она. – Вы уже не можете уйти! Главное, ни к чему не прикасайтесь! Не прикасайтесь ни к чему, что она вам даст. И не прикасайтесь ни к чему, на что она укажет! – Вдруг выражение ее лица изменилось, и она любезно сказала: – Может быть, вам что-то показать? У нас в магазине найдутся куклы на любой вкус.

Эта перемена в ее поведении была столь внезапна, что я опешила. Потом же я заметила, что дверь в противоположной стене магазина открылась – как и в прошлый раз. В дверном проеме стояла какая-то женщина и смотрела на меня. Сама не знаю, как долго я не могла отвести от нее глаз. Удивительная женщина. Шести футов роста, полная, с огромной грудью. Но не жирная. Очень сильная. У нее вытянутое лицо и темная кожа, волосы седые, под носом видны усики. Но больше всего меня поразили ее глаза. Огромные, черные – и такие жизнерадостные! Сразу видно, что ее переполняет жажда действия. А может быть, сказался контраст с той бледной девчушкой, из которой будто высосали всю жизненную силу. Нет, я уверена, ее воля к жизни огромна. Когда эта женщина взглянула на меня, я почему-то испугалась. Мне вспомнилась фраза из детской сказки:

– Бабушка, почему у вас такие большие глаза?

– Чтобы лучше видеть, дитя мое.

– Бабушка, почему у вас такие большие зубы?

– А это чтоб скорее съесть тебя, дитя мое![9]

Глупости, конечно. Но почему-то это не кажется такой уж чушью.

А у нее и правда были большие зубы, крепкие, желтые.

– Здравствуйте, – чувствуя себя глупо, пробормотала я.

Женщина улыбнулась и коснулась моего плеча. И вновь у меня мурашки побежали по спине. У нее были потрясающе красивые руки. Настолько красивые, что это даже немного пугало. Тонкие длинные пальцы, белоснежная кожа. Такие руки мог бы рисовать Эль Греко. Или Боттичелли. Наверное, это меня и ошеломило. Они так не вязались с ее огромным мужиковатым телом. Как и ее глаза. А вот ее руки и глаза – да, они могли бы принадлежать одному человеку.

– Вам нравятся красивые вещи. – Ее голос тоже подходил к рукам и глазам. Глубокое бархатное контральто.

Я чувствовала, как звуки ее голоса задевают во мне какую-то струну, как бывает, когда слушаешь орган.

Я кивнула.

– Тогда вы их увидите, дорогая. Пойдемте. – Не обращая внимания на девушку за прилавком, она повернулась к двери.

Я последовала за ней. В дверном проеме я оглянулась. Девушка казалась совсем испуганной, и я увидела, как она одними губами произнесла: «Помните».

Женщина провела меня в комнату… Я не могу ее описать. Комнату под стать ее глазам, рукам, голосу. Когда я вошла туда, мне почудилось, будто я уже не в Нью-Йорке. Не в Америке. Даже не на этой планете. Будто в мире существует только эта комната – и ничего больше. Это было страшно. Комната показалась мне больше, чем она могла быть, судя по размерам дома. Возможно, из-за освещения… Ее заливал мягкий слабый свет.

Там все украшено изящной антикварной лепниной, даже потолок. Одна стена обшита темным деревом с чудными резными узорами. В углу – камин, в нем горит огонь. Там было очень жарко, но жара мне не докучала. В воздухе чувствовался едва заметный странный запах – наверное, от горящих дров. Мебель тоже антикварная, роскошная, но мне так и не удалось понять, какой она эпохи. На другой стене висели древние гобелены. Странно, но мне трудно вспомнить, что именно было в той комнате. Помню только, что она была удивительно красива. Четко припоминается огромный стол – увидев его, я подумала о столах в тронных залах королей. А еще – круглое зеркало, но мне не хочется о нем думать.

Я вдруг начала рассказывать той женщине о себе, о Днейре, о том, как моя малышка любит красивые вещи. Женщина выслушала меня и сказала:

– У нее будет красивая вещь, дорогая моя.

Какой же у нее все-таки глубокий нежный голос!

Она подошла к шкафу и достала оттуда чудесную куклу. У меня дух захватило от восхищения, а также я представила, в какой восторг придет Днейра. Маленький пупс, совсем как живой.

– Ей бы такое понравилось? – спросила меня женщина.

– Но я не могу позволить себе такое сокровище. Мой заработок очень скромный.

Она рассмеялась:

– Зато мой скромностью не отличается. Я отдам вам куклу, когда сошью ей наряд.

Пожалуй, это было очень грубо, но я не сдержалась:

– Вы, наверное, очень богаты. У вас столько дорогих вещей. Зачем вам этот магазинчик?

– Чтобы встречаться с такими очаровательными людьми, как вы, моя дорогая.

И тогда случилось кое-что очень странное. Я взглянула на то круглое зеркало и никак не могла отвести от него взгляд, все стояла там и смотрела. И мне чудилось, что это и не зеркало вовсе, а кристально чистая вода. Диковинные узоры на его раме из бурого дерева отражались в зеркале и, казалось, подрагивали, как качается трава на берегу лесного озера, когда ее колышет ветер. Желание дотронуться до этой водной глади стало непреодолимым. Подойдя, я увидела, что в зеркале отражается вся комната, и я будто смотрела не на собственное отражение, а вглядывалась в другую такую же комнату, с другой, пусть и такой же, мной. И та, другая я тоже смотрела на меня. А потом по поверхности зеркала словно прошла рябь и отражение комнаты подернулось дымкой, хотя свое отражение я видела четко. Наконец в зеркале осталось только мое отражение, и оно вдруг начало уменьшаться, пока не стало размером с куклу. Я придвинулась ближе – и крохотная голова повторила мое движение. Я улыбнулась. На крохотном личике проступила улыбка. Да, это было мое отражение – только очень маленькое! И вдруг меня охватил ужас. Я зажмурилась. А когда я открыла глаза, в зеркале было все как прежде. Посмотрев на часы, я обомлела – сколько же времени я тут провела? Когда я собралась уходить, все еще чувствуя подступающую к горлу панику, та женщина сказала:

– Навестите меня завтра, моя дорогая. Кукла для вас будет готова.

Поблагодарив ее, я согласилась. Она провела меня к выходу из магазина. Бледная девушка за прилавком даже не посмотрела в мою сторону.

Ту женщину зовут мадам Мэндилип. И я не пойду к ней ни завтра, ни когда-либо еще. Да, я восхищаюсь ею, но она меня пугает. И мне не понравилось то, что произошло со мной перед тем круглым зеркалом. Когда я заглянула в него и увидела всю комнату, почему там не было отражения мадам Мэндилип? А его там не было! Несмотря на то, что в комнате было светло, я не помню там ни ламп, ни окон. А еще та девушка! И все же Днейре так пришлась бы по душе та кукла!

7 ноября

Удивительно, как трудно мне далось решение не возвращаться к мадам Мэндилип. Оно меня так растревожило, что прошлой ночью мне приснился кошмар.

Я в той комнате. Я ее отчетливо вижу. И вдруг я понимаю, что смотрю на комнату из зеркала. И я размером с куклу. Мне страшно. Я начинаю биться в зеркало всем телом, как мотылек бьется об оконное стекло. Ко мне тянутся две великолепные белокожие руки. Они проходят сквозь поверхность зеркала, подхватывают меня. Я сопротивляюсь, отбиваюсь, пытаюсь высвободиться.

Когда я проснулась, мое сердце билось так сильно, что чуть не выскочило из груди. Днейра сказала, что я кричала во сне: «Нет! Нет! Не буду! Не стану!» Она бросила в меня подушкой – от этого я, видимо, и проснулась.

Сегодня я ушла из больницы в четыре часа, намереваясь сразу отправиться домой. Не знаю, о чем я задумалась, но, похоже, эти мысли поглотили меня целиком и полностью – я очнулась в метро, когда садилась на электричку до станции Боулинг-Грин. На ней я доехала бы до Бэттери-парка. Наверное, я по рассеянности чуть не отправилась в магазинчик мадам Мэндилип. Меня это так испугало, что я выскочила из метро и остановилась только на улице. Мне кажется, я веду себя глупо. Я всегда гордилась своим здравомыслием. Нужно поговорить с доктором Брейлем. Мне кажется, у меня начинается нервное расстройство. Нет никаких разумных причин не ходить к мадам Мэндилип. Она очень интересный человек и ясно дала мне понять, что я ей симпатична. Так щедро с ее стороны было предложить мне ту чудесную куклу. Должно быть, она сочла меня грубой и неблагодарной. А ведь Днейра так обрадовалась бы. Когда я думаю о той истории с зеркалом, я чувствую себя Алисой в Стране Чудес. Вернее, Алисой в Зазеркалье. Иногда в зеркалах мерещится всякое. Да еще и жара и тот странный запах на меня повлияли. Я на самом деле не думаю, что мадам Мэндилип не отражалась в зеркале. Наверное, я просто засмотрелась на свое собственное отражение. Глупо вот так убегать и прятаться. Будто ребенок, который боится злой ведьмы. Да, я веду себя как глупый ребенок. Если бы не та девушка в магазине… Но она, безусловно, сумасшедшая! Мне очень хочется пойти к мадам Мэндилип, и я не понимаю, почему так себя веду.

10 ноября

Что ж, я рада, что отбросила свои нелепые предубеждения. Мадам Мэндилип – замечательный человек. Конечно, есть в ней что-то странное и непонятное, но это все потому, что она так отличается от всех людей, которых я знаю. А еще потому, что у нее в комнате жизнь кажется совсем другой. Уходя оттуда, я будто покидаю зачарованный замок и оказываюсь в пресном мирке серых будней. Сегодня я решила, что вечером схожу к ней прямо после работы.

И в тот момент, когда я приняла это решение, у меня стало так легко на душе. У меня будто гора с плеч свалилась. Мне уже неделю не было так радостно.

Когда я вошла в магазин, та белокожая девушка – ее зовут Лашна – посмотрела на меня так, будто вот-вот расплачется. И сказала странным сдавленным голосом:

– Помните, что я пыталась спасти вас!

Мне это показалось таким смешным, что я начала смеяться и никак не могла остановиться.

А потом мадам Мэндилип открыла дверь, и, когда я взглянула в ее глаза и услышала ее голос, я поняла, почему мне было так легко на сердце – я словно вернулась в родную страну, исстрадавшись от тоски по отчему дому. Ее прелестная комната уже ждала меня. Буквально. Только так я могу описать свои ощущения. Мне показалось, что эта комната живая, она исполнена бурлящей энергии, как и сама мадам Мэндилип. Комната будто была продолжением ее самой – вернее, ее глаз, рук и голоса. Мадам Мэндилип не спросила меня, почему меня так долго не было. Она принесла мне куклу. Та оказалась еще чудеснее, чем прежде. Но мадам Мэндилип сказала, что ей еще кое-что предстоит доделать. Мы сидели и болтали, и вдруг она сказала:

– Моя дорогая, я хочу превратить вас в куклу.

Именно так она и выразилась, и на мгновение я испугалась, вспомнив свой кошмар, в котором я очутилась в зазеркалье и никак не могла оттуда выбраться. А потом я поняла, что это была всего лишь фигура речи и мадам Мэндилип имела в виду, что хочет сделать куклу, которая была бы похожа на меня. Я рассмеялась и ответила:

– Ну конечно, вы можете превратить меня в куклу, мадам Мэндилип.

Интересно, кем были ее предки? Каков ее народ?

Она рассмеялась, и ее глаза показались мне еще ярче и выразительнее, чем прежде. Мадам Мэндилип принесла воск и начала лепить из него мою голову. Ее прекрасные длинные пальцы так и мелькали в воздухе, будто каждый жил своей, отдельной жизнью. Я с восторгом наблюдала за ней. И вдруг мне захотелось спать.

– Дорогая моя, вы не откажетесь раздеться, чтобы я могла вылепить тело куклы? Не смущайтесь, я ведь всего лишь старая женщина.

Я не возражала, вот только в сон клонило невыносимо.

– Я не против. Конечно, не откажусь.

И я встала на небольшой табурет, наблюдая, как воск приобретает четкие очертания женского тела. Я знала, что они идеально повторяют мои формы, хотя чувствовала себя настолько сонной, что едва могла разлепить глаза. Настолько сонной, что мадам Мэндилип пришлось помочь мне одеться. Наверное, я все-таки уснула – я вскинулась оттого, что мадам Мэндилип потрепала меня по руке.

– Мне жаль, что я так утомила вас, милая. Останьтесь, если хотите. Но если вам нужно домой, то уже вечереет.

Я взглянула на часы – все еще очень хотелось спать, и я едва разглядела стрелки на циферблате, но поняла, что действительно уже очень поздно. А потом мадам Мэндилип коснулась моих век и я мгновенно проснулась.

– Приходите завтра и заберите куклу, – сказала она.

– Я должна заплатить вам, сколько смогу.

– О, вы уже все оплатили сполна, дорогая. Вы ведь позволили превратить вас в куклу.

Мы обе засмеялись, и я поспешно вышла. Белокожая девушка за прилавком говорила с каким-то покупателем, но я крикнула ей:

– Прощайте!

Наверное, она не услышала, потому что ничего не ответила.

11 ноября

Я забрала куклу. Днейра в восторге! Я так рада, что не прислушалась к своим глупым предчувствиям. Днейрочка еще никогда не была так рада моим подаркам. Она обожает новую игрушку! Сегодня вечером я опять ходила к мадам Мэндилип, чтобы она могла доделать куклу. Она гений. Правда, гений! Так странно, что она держит эту маленькую лавку, ведь она могла бы прославиться на весь мир своим творчеством. Кукла – вылитая я! Мадам Мэндилип попросила у меня прядь волос, чтобы наклеить их кукле на голову, и, конечно же, я согласилась. Она сказала, что эта кукла не та, в которую она меня превратит. Мол, та будет намного больше. Это всего лишь модель, с которой она будет работать. Я сказала, что и эта кукла кажется мне идеальной. Но мадам Мэндилип говорит, что та, другая, кукла будет намного долговечнее. Может быть, она подарит мне куклу-модель, когда завершит работу? Мне так хотелось отдать пупса Днейре, что я не стала задерживаться в магазине. Уходя, я с улыбкой попрощалась с Лашной, но девушка лишь равнодушно кивнула мне в ответ. Мне даже подумалось, что она ревнует меня к мадам Мэндилип.

13 ноября

Сегодня я впервые села за дневник с того дня, как одиннадцатого ноября столь ужасная смерть забрала мистера Петерса. В тот день я только сделала заметку о кукле Днейры, как мне позвонили из больницы и сказали, что мне придется выйти на ночное дежурство. Конечно же, я согласилась. А зря! Я никогда не забуду тот ужасный случай. Никогда! Мне не хочется ни писать, ни думать об этом. Вернувшись домой тем утром, я не могла уснуть, все бродила по комнате, стараясь выбросить из головы лицо бедняги. Я думала, что за годы работы научилась не сопереживать пациентам. Но что-то было в этом случае такое… А потом я подумала, что если кто-то и поможет мне отвлечься, так это мадам Мэндилип. Около двух часов дня я отправилась к ней в магазин. Мадам была в зале вместе с Лашной. Она удивилась, увидев меня так рано. И не была рада моему приходу – или мне так только показалось из-за моего взвинченного состояния. Как только я вошла в ее чудесную комнату, мне сразу стало легче. Мадам что-то мастерила из проволоки, но я не смогла разглядеть, что именно, поскольку она усадила меня в большое уютное кресло и сказала:

– Вы выглядите усталой, дорогая. Посидите здесь и отдохните. Полистайте этот старый альбом, а я пока закончу работу.

Она дала мне странную старую книгу, длинную, узкую. Должно быть, книга действительно была очень старой, листы в ней были из тонкой-претонкой бумаги, а изображения напоминали картины средневековых монахов. Там были только репродукции картин – изображения лесов и садов. Какие же там были странные растения и деревья! Люди на картинах отсутствовали, но у меня возникло удивительное ощущение, будто если присмотреться, то все-таки можно заметить укрывшихся на рисунках людей. Они точно прятались за деревьями и цветами, скрывались среди них, выглядывали оттуда. Я все старалась их разглядеть, узнать, что же это за диковинный народец, но тут меня позвала мадам Мэндилип.

Все еще держа книгу в руках, я подошла к столу.

– Это для куклы, в которую я вас превращу. Посмотрите, какой хитроумный механизм. – Мадам Мэндилип указала на конструкцию из проволоки.

Я протянула к столу руку и вдруг увидела, что это скелет. Он был маленьким, как скелет ребенка, и мне почему-то вспомнилось лицо мистера Петерса. Я вскрикнула – меня вдруг охватила какая-то безумная паника. Книга вывалилась у меня из рук и упала на маленький скелет. Послышался щелчок, скелет будто дернулся. Я сразу же пришла в себя и увидела, что конец проволоки отогнулся и, взрезав переплет книги, застрял в нем. На мгновение мадам Мэндилип очень разозлилась. Она схватила меня за руку и сжала мое запястье так сильно, что мне стало больно. В ее глазах вспыхнула злость.

– Зачем вы так поступили? – странным голосом произнесла она. – Ответьте мне. Зачем?

Она даже толкнула меня. Сейчас я ее не виню – она подумала, что я сделала это намеренно. Но тогда ее поведение меня очень испугало.

А потом она увидела, что я вся дрожу, и ее глаза и голос снова стали добрыми.

– Что-то тревожит вас, моя дорогая. Расскажите мне, может быть, я вам помогу.

Она уложила меня на диван и, сев рядом, принялась гладить мои волосы и лоб. И хотя я никогда не обсуждаю с посторонними пациентов, я обнаружила, что уже рассказываю ей о деле Петерса. Мадам Мэндилип спросила, что это был за человек и кто привез его в больницу. Я сказала, что доктор Лоуэлл называл его Рикори, поэтому я подумала, что это тот самый всем известный гангстер. Рядом с ней мне было так спокойно и хорошо, что я рассказала ей о докторе Лоуэлле и о том, что я тайно влюблена в доктора Б. И мне опять захотелось спать. Сейчас я сожалею о том, что рассказала ей о пациенте. Нельзя было так поступать. Но я была так потрясена случившимся, что, похоже, все ей разболтала. Мой разум так помутился, что, когда я подняла голову, мне почудилось, будто от мадам Мэндилип исходит какое-то свечение. Вот в каком я была состоянии! Когда я договорила, она велела мне полежать и поспать – мол, она разбудит меня, когда нужно. Я сказала, что в четыре часа мне нужно уходить. Проснулась я полностью отдохнувшей. Когда я уходила, крошечный скелет и книга все еще лежали на столе. Я сказала, что мне жаль ее книгу.

– Лучше книга, чем ваша рука, моя дорогая, – ответила мадам Мэндилип. – Пружина могла распрямиться, когда вы взяли бы макет в руку, и тогда вы бы порезались.

Она попросила меня принести мой медицинский халат, чтобы она могла сшить такой же для куклы.

14 ноября

И зачем я только вообще познакомилась с мадам Мэндилип? Тогда я не обожгла бы ногу. Но я сожалею о встрече с ней вовсе не из-за ожога. Сложно выразить словами то, что я сейчас ощущаю. Но мне правда жаль, что я познакомилась с ней.

Сегодня я принесла мадам Мэндилип свой медицинский халат. Она очень быстро сшила такой же для куклы. Мадам Мэндилип была в отличном настроении и спела мне какую-то странную песню. Я спросила, на каком языке она поет, а она ответила:

– На языке того народа, что вы видели на картинках в моей книге, дорогая.

Какие странные слова! И откуда она узнала, что мне на тех рисунках померещились люди? Ох, зачем я только пошла к ней? Она заварила чай, разлила его по чашкам, но случайно толкнула локтем одну из чашек и перевернула ее мне на ногу. Кипяток пролился мне прямо на щиколотку. Было очень больно. Мадам Мэндилип сняла с меня туфлю, стянула чулок и намазала мне щиколотку какой-то мазью. Сказала, что от нее боль пройдет, а ожог скоро заживет. Боль действительно улеглась, а когда я пришла домой, то глазам своим не поверила. Джо вообще решила, что я ее разыгрываю и никакого кипятка в чашке не было.

Мадам Мэндилип очень расстроилась из-за случившегося – по крайней мере мне так показалось. Интересно, почему она не провела меня до двери, как обычно? Она осталась в комнате. Белолицая девушка, Лашна, стояла у двери, когда я выходила из магазина. Она посмотрела на повязку у меня на ноге, и я рассказала ей о пролитом чае и о том, как мадам Мэндилип дала мне мазь. Лашна ни слова не проронила, даже не пожалела меня. Тогда я посмотрела на нее и немного раздраженно бросила:

– До свиданья!

Ее глаза наполнились слезами, и она очень странно посмотрела на меня, а потом покачала головой и сказала:

– Прощайте.

Закрыв за собой дверь, я заглянула в витрину магазина и увидела, что по щекам Лашны все еще катятся слезы. И я не понимаю почему? Ну зачем я только пошла к мадам Мэндилип!!!

15 ноября

Нога полностью зажила. У меня нет ни малейшего желания возвращаться к мадам Мэндилип. Никогда больше туда не пойду. Мне даже хочется выбросить куклу, которую она дала мне для Днейры. Но этим я разбила бы малышке сердце.

20 ноября

Все еще никакого желания видеться с ней. Мне кажется, я уже начала забывать обо всем этом. Я вспоминаю о мадам Мэндилип, только когда вижу куклу Днейры. Я так рада! Мне хочется петь и танцевать. Я больше никогда не увижу мадам Мэндилип! И я до сих пор не понимаю, почему это приводит меня в такой восторг.

Это была последняя запись о мадам Мэндилип в дневнике Уолтерс. Она умерла двадцать пятого ноября.

Глава 9

Судьба кукольного Петерса

Брейль внимательно наблюдал за мной. Заметив напряжение в его взгляде, я решил не поддаваться эмоциям, вызванным этими записями.

– Я и не знал, что Уолтерс отличалась такой бурной фантазией.

– Вы думаете, она все это выдумала? – вспыхнув, раздраженно спросил мой ассистент.

– Не совсем выдумала. Она пропускала совершенно будничные события сквозь призму воображения – я, наверное, выразился бы так.

– Неужели вы не понимаете, что она, сама того не сознавая, описала действия невероятно талантливого гипнотизера? – возмутился он.

– Ну конечно, я сразу же подумал о гипнозе, – саркастично хмыкнул я. – Вот только я не обнаружил никаких тому доказательств. Из этого дневника я понял, что Уолтерс была не столь уравновешенной особой, как я полагал. Напротив, я вижу в нем признаки ее чрезмерной эмоциональности. По меньшей мере во время одного из ее визитов к мадам Мэндилип с ней случился нервный срыв, что свидетельствует о ее психологической нестабильности. Я имею в виду прямое нарушение профессиональной этики, когда она рассказала о случае Петерса. А ведь я просил ее, как вы помните, никому и ничего об этом не говорить.

– Безусловно, я об этом помню. Более того, именно поэтому, прочитав описание ее разговора с мадам Мэндилип, я больше не сомневался в применении к ней гипноза. Как бы то ни было, прошу вас, продолжайте.

– Рассматривая две возможные причины какого-либо события, следует отдавать предпочтение более рациональной, – сухо заявил я. – Рассмотрите факты, Брейль. Уолтерс растревожена странным поведением и зловещими предупреждениями девушки. Сама Уолтерс признает, что сочла продавщицу в кукольной лавке сумасшедшей. Что ж, судя по описанию, эта продавщица проявляет именно то поведение, которого мы ожидали бы от безумной. Уолтерс очарована куклами и заходит в магазин, чтобы выяснить их стоимость. На ее месте так поступил бы каждый. Она не следует чьей-то чуждой воле. Там она встречает женщину, чья необычная внешность дает толчок бурной фантазии Уолтерс и тем самым влияет на ее эмоциональную сферу. Уолтерс делится с ней своими переживаниями. Похоже, мадам Мэндилип также отличается высокой эмоциональностью. Поддавшись порыву, она дарит понравившейся ей девушке куклу. Эта женщина – человек искусства, она видит в Уолтерс подходящую модель для своего очередного творения. Мадам Мэндилип просит Уолтерс позировать для нее – такая просьба вполне естественна. Уолтерс соглашается. Тут все еще нет никаких признаков навязывания чуждой воли. У этой женщины, как и у любого творческого человека, своя манера работы. В частности, она встраивает в свои куклы пружинный механизм, выполненный в виде скелета. Изящное и вполне понятное решение. Вид скелета напоминает Уолтерс о смерти, в том числе смерти Петерса. Ведь именно этот медицинский случай произвел на нее такое гнетущее впечатление. Уолтерс впадает в истерику, что опять-таки свидетельствует о ее болезненном эмоциональном состоянии. Она пьет чай с мадам Мэндилип и обжигает ногу. Безусловно, хозяйка дома хочет помочь своей гостье и дает ей мазь от ожогов, уверяя Уолтерс в том, что эта мазь творит чудеса. Вот и все. Где во всей этой череде повседневных, ничем не примечательных событий вы усмотрели доказательства того, что Уолтерс действовала под гипнозом? И, наконец, если мы предположим, что Уолтерс действительно загипнотизировали, то с какой целью? Что свидетельствует о наличии какого-либо мотива?

– Мотив озвучила сама Мэндилип. «Я хочу превратить вас в куклу, дорогая».

Мои собственные аргументы помогли мне избавиться от сомнений, потому ремарка ассистента вывела меня из себя.

– Вы хотите убедить меня в том, что Уолтерс заманили в кукольную лавку, каким-то оккультным способом наложили на нее заклятье и так принудили возвращаться туда вновь и вновь, пока дьявольский замысел мадам Мэндилип не был воплощен в жизнь? Что добросердечная девчушка-продавщица пыталась спасти Уолтерс от «судьбы, что страшнее смерти», как говорят в мелодрамах? Хотя я и не уверен, что именно такая судьба имеется в виду в этих произведениях… Вы хотите убедить меня в том, что мадам Мэндилип подарила ей куклу для племянницы и эта кукла стала наживкой, чтобы поймать бедняжку на крючок темного колдовства? Что она намеренно обожгла Уолтерс горячим чаем, чтобы нанести на рану ведовское зелье? И именно от этого зелья Уолтерс и погибла? А когда ловушка с куклой захлопнулась, мазь стала завершением коварного плана ведьмы? И теперь душа Уолтерс заключена в ведьмином зеркале, как в ее кошмаре? Мой дорогой Брейль, вы пали жертвой возмутительнейших суеверий!

– То есть такие мысли приходили и вам в голову, верно? – уклончиво ответил мой ассистент. – Значит, ваше сознание не так закостенело, как мне показалось минуту назад.

Эти слова разозлили меня еще больше.

– Ваша теория состоит в том, что все события, описанные Уолтерс после ее визита в кукольную лавку, были частью зловещего плана мадам Мэндилип, цель которого – похищение души? И этот план сработал, когда Уолтерс погибла?

– Если вкратце, то да, – поколебавшись, ответил он.

– Души? – саркастично переспросил я. – Но я вот никогда не видел душу. Я не знаю ни одного подтвержденного случая, когда кто бы то ни был видел душу. Что такое душа – если она существует? Можно ли ее исследовать? Это материальная сущность? Если ваша теория верна, то душа должна быть материальна. Ведь как можно заполучить что-то нематериальное, не поддающееся наблюдению? Как выяснить, что тебе удалось заполучить чью-то душу, если невозможно проверить факт ее наличия, измерить ее, взвесить, увидеть или услышать? Если душа нематериальна, как можно похитить ее, удержать, присвоить? А ведь вы утверждаете, что мадам Мэндилип похитила душу Уолтерс. Если же душа материальна, то где именно она находится? В мозге? Я провел сотни операций на головном мозге и ни разу не заприметил загадочного вместилища, где могла бы укрыться человеческая душа. Клетки головного мозга со сложнейшим механизмом работы, сложнее, чем что-либо созданное человеком; клетки, изменяющие характер, настроение, способности, эмоции их носителя, изменяющие саму личность человека в зависимости от того, функционируют ли они должным образом. Вот что я обнаруживал в ходе таких операций, Брейль. Но не душу. Медики тщательно исследовали все особенности человеческого организма. И ни одному хирургу не удалось обнаружить в человеческом теле какое-нибудь подобие «храма души». Докажите мне существование души, Брейль, и я поверю в злодеяние мадам Мэндилип.

Молча смерив меня взглядом, мой ассистент кивнул.

– Теперь я понимаю. Вас это тоже задело, правда? Вы и сами сейчас бьетесь о стекло, пытаясь вырваться из зазеркалья, не так ли? Что ж, мне тоже было нелегко отбросить устоявшиеся представления о мире и признать, что в нем может быть что-то непознанное, но от того не менее реальное. Это не медицинский случай, доктор Лоуэлл. Он находится за пределами доступного нам научного знания. И пока мы не признаем это, мы ничего не добьемся. Но все же я хотел бы предложить вам два аргумента. Петерс и Дарнли умерли по одной и той же причине. Рикори выяснил, что и Петерс, и Дарнли имели дело с мадам Мэндилип. Он отправился в кукольную лавку – и сам чуть не погиб. Гарриет тоже была в этой лавке – и умерла. Разве это не указывает на связь магазина мадам Мэндилип и таинственной болезни, сразившей всех четверых?

– Безусловно, – согласился я.

– Значит, из этого мы можем сделать вывод, что у Гарриет были причины для опасений. Причиной ее страха было не только нестабильное эмоциональное состояние и бурная фантазия – хотя Гарриет и не было известно об описанных мной обстоятельствах.

Только сейчас я понял, в какую ловушку я себя загнал. Действительно, в умозаключениях Брейля была своя логика. Я не мог не согласиться с ним.

– В качестве второго аргумента мне хотелось бы указать на тот факт, что Гарриет утратила всякое желание вновь приходить в лавку мадам Мэндилип после эпизода с пролитым чаем. Вам не показалось это странным?

– Нет. Учитывая ее нестабильное эмоциональное состояние, мы можем предположить, что боль от ожога впечаталась в ее память, вызвав бессознательный протест против повторения подобного опыта.

– Вы обратили внимание на слова Гарриет о том, что после неудачного чаепития мадам Мэндилип не провела ее до двери магазина? И что это произошло впервые?

– Нет, а что?

– Если нанесение мази было последним шагом к достижению цели мадам Мэндилип и после этого смерть Уолтерс стала неизбежной, то мадам Мэндилип было бы невыгодно принимать у себя в лавке жертву, отравленную ее же ядом. Припадок мог начаться даже в то время, когда Уолтерс находилась в ее магазине. Это могло бы навлечь на мадам Мэндилип подозрения. Таким образом, разумный ход в такой ситуации – заставить ничего не подозревающую жертву утратить всякий интерес к лавке, более того, внушить ей отвращение к мадам Мэндилип или вообще стереть всю эту историю из ее памяти. Всего этого можно добиться гипнотическим внушением. У мадам Мэндилип имелась такая возможность. Разве это не будет столь же логичным объяснением поведения Гарриет, как и бурное воображение или эмоциональное нарушение?

– Да, – вынужден был признать я.

– Кроме того, это объясняет отказ мадам Мэндилип провести Гарриет до двери магазина. Ее план сработал. Все было кончено. Гипноз она уже провела. Ей больше не требовался контакт с Гарриет. И мадам Мэндилип просто отпускает ее. Подумайте о символическом значении такого поступка! – Брейль помолчал. – Ей больше не нужна была Гарриет. Вплоть до самой ее смерти! – прошептал он.

– Что вы имеете в виду? – опешил я.

– Не важно.

Брейль подошел к обгоревшему участку пола и поднял потрескавшиеся от жара кристаллы. Они были размером с маслиновую косточку, и я так и не понял, из чего же они сделаны. Затем Брейль направился к столу и осмотрел гротескный проволочный позвоночник и ребра.

– Как вам удалось расплавить куклу? – спросил он, с трудом отделяя проволоку от застывшей темной массы.

Остов куклы не поддавался, и мой ассистент с силой дернул за проволоку. Послышался пронзительный звук, будто лопнула туго натянутая струна. Выругавшись, Брейль выпустил проволоку, и она упала на пол. Пружина распрямилась, змеясь по полу, и наконец замерла. Мы перевели взгляд на стол. Темная бугрящаяся масса, очертаниями напоминавшая человеческое тело, опала, рассыпавшись в прах. На столе остался тонкий слой сероватой пыли – но через мгновение и он, подхваченный нежданным дуновением ветра, исчез. А дуновения этого я так и не ощутил.

Глава 10

«Ведьмина петля» в шапочке медсестры

– А она знает, как избавляться от улик! – Брейль горько рассмеялся.

Я промолчал. Когда голова куклы исчезла, я подумал, что это Макканн уничтожает улики. Но сейчас Макканн явно был непричастен к случившемуся. Избегая дальнейших разговоров о мадам Мэндилип, мы с Брейлем пошли проведать Рикори.

Телохранители опять сменились. Эти также были безукоризненно вежливы. Открыв дверь, мы с Брейлем бесшумно вошли в палату. Действие снотворного закончилось, и Рикори погрузился в естественный здоровый сон. Я услышал его ровное спокойное дыхание – признак того, что ему стало лучше. Палата размещалась на втором этаже флигеля у задней стороны дома, ее окна выходили в небольшой сад. И основное здание, и мой флигель выглядят старомодными, их возвели в те времена, когда Нью-Йорк еще был тихим и спокойным местом. Стены обоих домов оплетает дикий виноград. Я приказал медсестре вести себя тихо и повернуть лампу так, чтобы на Рикори не падал свет. Выйдя, я также предупредил телохранителей, чтобы они не шумели, заверив их, что скорейшее выздоровление их босса возможно только в тишине и покое.

Было уже около шести. Поужинав вместе с Брейлем, я попросил ассистента наведаться в больницу и узнать, как дела у других моих пациентов. Брейль обещал позвонить мне, если потребуется мое присутствие в больнице. Сам же я решил остаться дома и дождаться пробуждения Рикори – я предполагал, что это произойдет в ближайшие часы.

Едва мы закончили ужин, как зазвонил телефон. Трубку взял Брейль.

– Это Макканн, – позвал он.

– Здравствуйте, Макканн, – поприветствовал я громилу, подойдя к аппарату. – Это доктор Лоуэлл.

– Как босс?

– Лучше. Он может проснуться в любую минуту. И заговорить. – Я прислушался, стараясь определить реакцию южанина на мои слова.

– Отлично, док! – В его голосе звучало облегчение. – Послушайте, док, я тут вроде как с Молли повидался, есть новости. Заглянул к ней сразу, как от вас ушел, так-то. Гилмор – ее муженек – был дома, так что все удачно обернулось. Я ее позвал прогуляться, вот она и обрадовалась, что можно из четырех стен вырваться, оставив Гила с ребенком.

– Она знает о смерти Петерса? – перебил его я.

– Не-а. Ну, я-то ей рассказывать не стал. Да вы послушайте, док. Я вам, кажись, рассказывал, что Горти… Что? Ну, та цыпочка, Дарнли, девушка Джеймса Мартина… Так вот. Слушайте, дайте договорить, док! Значит, Горти обожала дочурку Молли. Они ж по соседству живут, да. В начале прошлого месяца Горти принесла малышке расфуфыренную куклу. А у самой на руке – ожог. Горти сказала, что руку обожгла, когда чай пила в лавке, где она куклу достала. И она такая говорит… Что? Чай она пила, чай. Слушайте, док, я что, неясно выражаюсь, а? Ага, так вот. Значит, руку обожгла в той лавке, где куклу достала. Так я и сказал. А женщина в лавке ей руку чем-то намазала. Она вроде как Горти эту куклу задаром отдала, подарила, значит. Сказала, мол, Горти такая красотка. И попросила попозировать для нее. Ну да, попозировать, статую с нее лепить решила или что-то в этом роде. Ну, тут она вроде как по адресу обратилась. Горти покрасоваться не дура, да еще и женщина, говорит, эта «такая лапотусечка». Что? Ну да, так и сказала. «Лапотусечка». В смысле, по душе ей пришлась. Так-то. И вот неделю назад приходит к Молли Том – Петерс, стало быть. А Горти как раз с малявкой нянчится. Том видит эту новую куклу – а он же племяшку обожал. Ну и вроде как приревновал, что девчонка к Горти тянется. Том у Горти и спрашивает, мол, где она куклу достала. Горти говорит: «В лавке мадам Мэндилип», а также рассказывает, как туда пройти. А Том ей отвечает, что, мол, это ж кукольная девчонка, ей в пару кукольный пацан нужен. И где-то через неделю Том заваливается к сестре с новой куклой – в точности такой, как Горти принесла, только у Горти кукла-деваха была, значит, а у Тома кукла-пацан. Молли у него спрашивает, сколько он за куклу деньжат отвалил – больше, чем Горти? Она ж ему не сказала, что Горти той Мэндилип ни гроша не заплатила, только, значится, позировала. Молли говорит, Том вроде как смутился немного, но ответил, мол, не разорится. Молли его еще хотела спросить, не сказала ли ему эта Мэндилип, что он красавчик и ему бы на скульптуру позировать. Подтрунить над братцем захотела, значит. Да только тут ребятенок новую куклу увидел – ну и пошло-поехало, у нее все из головы и вылетело. Потом Том пришел в первых числах ноября. Молли вроде как у него на руке повязку увидела и ляпнула в шутку, мол, что, в кукольной лавке обжегся? Том аж обомлел и говорит: «Как догадалась?» Да-да, так и сказал. Что? Давала ли ему эта Мэндилип мазь? Мне-то откуда знать, док? Наверное ж. Молли не сказала, ну, я и не спросил. Слушайте, док, я ж вам говорил, что Молли не дура. Я вам сейчас все за пару минут вывалил, а сам с Молли часа два проболтал – о том о сем, все ходил вокруг да около, чтобы ее на нужную мне тему разговора вроде как вывести. Боюсь, как бы я палку не перегнул. Что? Да, док, не то слово. Да не, с чего мне обижаться? Чушь и есть. Вот только верно вам говорю, все я опасаюсь, как бы я палку не перегнул. Молли у нас башковитая. Рикори к ней вчера заходил, поди, тем же способом воспользовался, что и я. В общем, все куклу нахваливал, спросил у Молли, где такую взяла, сколько стоит, все такое. Помните, я ж вам говорил, что я сидел в машине, пока босс там был. А потом домой пошел, все кому-то названивал. А уж после к той карге Мэндилип поехал. Так-то. Ага, все, выходит. Это важно? Да? Ну ладно.

Он немного помолчал, но я так и не услышал щелчка в трубке.

– Вы еще там, Макканн?

– Ага, вроде того. Задумался я, – пробормотал он. – Я б хотел там с вами быть, когда босс в себя придет. Но нужно ж вроде как проверить, что там с этими двумя бабенками. Я поговорю с нашими парнями и перезвоню вам, ежели еще не шибко поздно будет. Все, бывайте, док.

Я вернулся к Брейлю, обдумывая услышанное. Чтобы упорядочить разрозненные мысли, я поделился рассказом Макканна с моим ассистентом. Он выслушал меня, не перебивая, а потом сказал:

– Гортензия Дарнли идет к мадам Мэндилип, та дает ей куклу, просит позировать. Дарнли обжигается и получает мазь. Потом умирает. Петерс идет к мадам Мэндилип, та дает ему куклу, он обжигается и, возможно, получает мазь. Он умирает точно так же, как и Гортензия. Вы видели куклу, для которой он позировал. Гарриет делает то же самое. И умирает, как Петерс и Гортезия. Что теперь?

Внезапно на меня навалилась усталость. Непросто пережить крушение собственного представления о мире: раньше все казалось мне логичным и упорядоченным, я жил во вселенной, где действовали законы причины и следствия. И вдруг все пошло прахом.

– Я не знаю, – едва разлепив губы, пробормотал я.

Встав, Брейль потрепал меня по плечу.

– Отправляйтесь спать, доктор. Медсестра позовет вас, если Рикори проснется. Мы со всем этим разберемся.

– Мы будем отважно идти вперед, какие бы преграды ни стояли на нашем пути, – в шутку сказал я.

– Да. Мы будем отважно идти вперед, какие бы преграды ни стояли на нашем пути, – без тени улыбки повторил Брейль.

Когда мой ассистент ушел, я надолго погрузился в раздумья. Чтобы отогнать от себя неприятные мысли, я решил почитать. Но мне никак не удавалось сосредоточиться на тексте, и я оставил эту затею. Как и палата, в которой лежал Рикори, мой рабочий кабинет находился в пристройке с задней стороны дома, окна выходили в сад. Я подошел к окну и выглянул во двор. И вновь меня охватило ощущение, будто я застыл перед дверью, которую необходимо отпереть, но у меня нет ключа. Отвернувшись от окна, я с изумлением обнаружил, что уже десять часов вечера. Решив не переходить в спальню, я выключил свет и прилег на диван. Почти сразу я провалился в глубокий сон.

Среди ночи я вдруг проснулся – мне почудилось, будто кто-то позвал меня. Я сел на диване, прислушиваясь. В комнате царила тишина. И внезапно я понял, что это странная, гнетущая, чуждая тишина. Густая, как кисель, она заполнила весь мой кабинет, не давая ни единому звуку извне прорваться сюда. Вскочив на ноги, я включил свет. Тишина отступила, будто вытекая из комнаты – медленно, неспешно. Затикали часы – словно с них сдернули поглощающее звук покрывало. Помотав головой, я подошел к окну и выглянул наружу, ловя прохладный ночной воздух. Перегнувшись через подоконник, я посмотрел на окно палаты Рикори, схватившись рукой за виноградную лозу. И вдруг я почувствовал, что лоза дрожит, будто по ней карабкалось какое-то мелкое животное. В палате Рикори вспыхнул свет. В кабинете за моей спиной включился сигнал тревоги – это означало, что больному срочно требуется моя помощь. Я выбежал из комнаты. Очутившись в коридоре, я увидел, что телохранителей перед палатой нет, а дверь широко распахнута. Добежав до порога комнаты, я застыл в дверном проеме. Один телохранитель ползал перед окном, сжимая в руке пистолет. Второй припал на одно колено рядом с телом на полу, дуло его оружия было направлено на меня. А за столом в палате сидела медсестра. Ее голова безвольно свисала на грудь – девушка то ли спала, то ли потеряла сознание. В постели никого не было. Рикори лежал на полу!

Охранник опустил пистолет, и я метнулся к Рикори. Гангстер лежал ничком, вытянувшись в паре футов от кровати. Я перевернул его. Лицо Рикори было бледным, но сердце билось ровно.

– Помогите мне переложить его на кровать, – сказал я телохранителю. – И заприте дверь.

Он молча повиновался.

Мужчина у окна, не сходя со своего поста, спросил:

– Босс мертв?

– Нет еще, – ответил я. А потом напустился на охранников, браня их на чем свет стоит: – Да что ж вы за телохранители такие?!

Мужчина, закрывший дверь, грустно хохотнул.

– Не те вы вопросы задаете, док.

Я посмотрел на медсестру. Она все еще была без сознания. Или спала. Стянув с Рикори пижаму, я приступил к осмотру. Ни одной отметины на теле. Введя ему адреналин, я подошел к медсестре и потряс ее за плечо. Она не проснулась. Я поднял ее веки. Узкие зрачки не реагировали на свет. Пульс и дыхание были слабыми, но не настолько, чтобы это представляло опасность для здоровья.

Оставив на время девушку в покое, я повернулся к охранникам.

– Что произошло?

Они напряженно переглянулись. Телохранитель у окна махнул рукой, будто перекладывая всю ответственность за разговор на своего товарища.

– Мы сидели у двери, – начал свой рассказ второй охранник. – И вдруг в доме стало чертовски тихо. Я сказал Джеку: «Слушай, они будто глушилку включили». А он мне: «Ага». Сидим мы, слушаем. А потом вдруг из палаты какой-то стук доносится. Будто на пол что-то упало. Мы вламываемся в комнату. Босс лежит на полу – ну, вы видели. Медсестра спит – вот как сейчас. Мы нашли кнопку тревоги и нажали ее. И стали ждать, пока вы придете. Вот так все и было, верно, Джек?

– Ага, – с деланным равнодушием ответил телохранитель у окна. – Наверное, все так и было.

Я с подозрением уставился на него.

– Наверное? В каком смысле – наверное?

Они опять переглянулись.

– Ты б ему рассказал, что ли, Билл, – предложил Джек.

– Черт, да он же мне не поверит.

– И никто не поверит. Рассказывай давай.

– Когда мы выбили дверь, – смирившись, продолжил Билл, – мы увидели, что у окна будто две кошки дерутся. Босс лежал на полу. Мы выхватили пистолеты, но стрелять побоялись – мы ж помнили, что вы сказали нам, как важна для босса сейчас тишина. И услышали, как снаружи какой-то звук доносится. Будто на свирели кто-то играет. И эти две твари прекратили драться, запрыгнули на подоконник – да только мы их и видели. Ну, мы к окну. А там ничего нет.

– Вы разглядели тех существ у окна? Как они выглядели? – осведомился я.

– Ты ему скажи, Джек. Я не стану.

– Как куклы!

У меня мурашки побежали по коже. Я ждал такого ответа – и страшился его. Они выпрыгнули из окна! Я вспомнил, как подрагивала виноградная лоза, когда я оперся на нее. Билл всмотрелся в мое лицо и ахнул от удивления.

– О господи, Джек! Да он же нам верит!

– Какие куклы? – Лишь с трудом мне удалось заставить себя задать этот вопрос.

– Первую мы не разглядели, – приободрившись, ответил Джек. – А вторая походила на одну из ваших медсестер, тех, что были в больнице. Только размером в два фута!

Походила на одну из моих медсестер… Он имел в виду Уолтерс… Ноги у меня подкосились, и я присел на край кровати.

И тогда я заметил что-то белое на полу. Присмотревшись, я нагнулся и подобрал вещицу – это оказалась шапочка медсестры, крошечная копия тех, которые носит медперсонал в больнице. Она как раз подошла бы кукле размером в два фута…

Но под шапочкой было что-то еще. Нить, сплетенная из длинных светло-пепельных волос с девятью странными узлами…

Телохранитель по имени Билл все еще с тревогой смотрел на меня.

– Может, позвать кого-то из ваших, док?

– Постарайтесь связаться с Макканном, – распорядился я. – А вы, Джек, закройте окна, заприте их на все щеколды и опустите шторы. А потом заприте дверь.

Пока Билл говорил по телефону, я спрятал шапочку и «ведьмину петлю» в карман, а сам подошел к медсестре. Ее дыхание и пульс постепенно нормализовались, и через пару минут мне удалось привести ее в чувство. Вначале она недоуменно посмотрела на меня, затем обвела взглядом освещенную палату с двумя телохранителями, и недоумение сменилось испугом.

– Я не видела, как вы вошли! – Медсестра вскочила на ноги. – Я уснула? Что произошло? – В ужасе она зажала ладонью рот.

– Я надеялся, что вы нам расскажете, – мягко сказал я.

Девушка в замешательстве посмотрела на меня.

– Не знаю… – сбивчиво начала она. – Вдруг стало очень тихо… Мне показалось, что я заметила какое-то движение у окна. А потом я почувствовала странный запах. Следующее, что я помню, – вы наклонились надо мной.

– Постарайтесь вспомнить, что вы увидели у окна? Мне может помочь даже самая мелкая деталь или впечатление.

– Там было что-то белое… – поколебавшись, ответила медсестра. – Мне показалось, что кто-то смотрит на меня… А потом появился запах… цветочный такой… И все.

Билл повесил трубку.

– Дело сделано, док. С Макканном скоро свяжутся. Что теперь?

– Мисс Батлер, – я повернулся к медсестре, – на сегодня я освобождаю вас от дежурства. Идите спать. Сон вам сейчас необходим, я вам как врач говорю. И примите пару таблеток. – Я перечислил ей названия препаратов.

– Вы не сердитесь? И не думаете, что я проявила халатность?

– Нет, ни в коем случае. – Улыбнувшись, я потрепал ее по плечу. – Этот медицинский случай принял неожиданный оборот, вот и все. Прошу вас, не задавайте вопросов. – Я провел девушку до двери. – И в точности выполните мои указания.

Заперев за ней дверь, я сел на стул рядом с кроватью Рикори. «Пережитый шок – чем бы он ни был вызван – либо излечит его, либо убьет», – мрачно подумал я.

По телу гангстера прошла дрожь, и он сжал руку в кулак, а потом медленно поднял ее. Губы зашевелились, он что-то произнес на итальянском. Я не понял ни слова. Рука упала на одеяло.

Паралич прошел. Рикори мог двигаться и говорить. Но сможет ли он вновь прийти в сознание? Это решится в ближайшие несколько часов. Я как врач больше ничем не мог ему помочь.

– Послушайте меня внимательно. – Я обратился к двум телохранителям. – То, что я вам сейчас скажу, может показаться странным, но я хочу, чтобы вы в точности выполнили мои указания. От этого зависит жизнь Рикори. Один из вас должен сесть рядом с Рикори в изголовье его кровати и все время оставаться между ним и мной. Если я усну, а он придет в себя, разбудите меня. Если вы заметите какие-то перемены в его состоянии, разбудите меня. Вам ясно?

– Да. – Оба кивнули.

– Замечательно. А теперь главное. Вы должны следить и за моим состоянием. Пока один сидит рядом с Рикори, второй пусть не сводит с меня глаз. Если мне понадобится подойти к вашему боссу, я могу сделать это только по трем причинам: прослушать его сердце, проверить реакцию зрачков или измерить температуру. Безусловно, если его состояние не изменится. Если вам покажется, что я проснулся и пытаюсь сделать что-то другое, – остановите меня. Если я буду сопротивляться – обездвижьте меня. Свяжите и заткните рот кляпом… Впрочем, нет, рот не затыкайте. Послушайте, что я буду говорить, и запомните это, а потом позвоните доктору Брейлю. Вот его номер. – Записав на бумаге цифры, я передал ее охранникам. – И старайтесь причинить мне как можно меньше вреда. – Я рассмеялся.

Телохранители недоуменно переглянулись.

– Как скажете, док… – с сомнением протянул Билл.

– Именно так. Не волнуйтесь. Если вы ошибетесь, я не стану вас обвинять.

– Док знает, что говорит, Билл, – согласился Джек.

– Ну ладно, – нехотя кивнул Билл.

Я выключил свет, кроме ночника на столе медсестры, и, вытянувшись в кресле, повернул абажур ночника так, чтобы свет падал мне на лицо. Эта белая шапочка, найденная на полу, произвела на меня неизгладимое впечатление, будь она неладна! Я положил ее в ящик стола. Джек сел в изголовье кровати Рикори. Билл пододвинул стул и устроился напротив меня. Я сунул руку в карман и сжал нить с узлами, закрыл глаза, постарался очистить свой разум от всех мыслей и расслабился. На время отказавшись от собственных представлений об устройстве мироздания, я был намерен предоставить мадам Мэндилип возможность действовать.

Пробил час ночи. Я уснул. Где-то завывал сильный ветер. Он приближался, кружил, затем налетел, подхватил меня и понес прочь. У меня не было тела, не было формы, и все же я существовал – бесформенное, сознающее, чувствующее Я. Затерянное в вихре сознание. Ветер нес меня прочь, прочь, прочь. Бестелесный, незримый – я обретал жизнь в этом ветре, нездешнюю беспредельную силу, переполнявшую меня восторгом. А потом буйный ветер швырнул меня обратно, изгнал из того чуждого пространства…

Я словно очнулся, но отзвуки нечеловеческого ликования еще гремели во мне… О, вот же оно, его я должен уничтожить… Там, на кровати… Должен убить, чтобы животворящая сила ликования вернулась… Должен убить, чтобы ветер подхватил меня вновь, унес прочь, наделил силой… Но нужно быть осторожным… осторожным… Ударить туда… в горло, прямо под ухом… И тогда меня подхватит ветер… Ударить прямо в пульсирующую жилку на горле… Но что держит меня? Осторожно… осторожно… «Мне нужно измерить его температуру»… Да, вот что нужно сказать… осторожно…«Мне нужно измерить его температуру»… А теперь – один прыжок, удар… прямо в пульсирующую жилку на горле… «Ну уж нет, с этим вы никуда не пойдете!» Кто это сказал? Что-то все еще удерживает меня… Ярость… Всепоглощающая беспощадная темнота… Завывания ветра стихают…

– Влепи-ка ему еще раз, Билл. Только не так сильно. Он приходит в себя.

Я ощутил острую боль в щеке. Туман, застивший мне глаза, рассеялся. Я стоял между столом медсестры и кроватью Рикори. Джек прижимал мои локти к бокам. Билл занес ладонь для очередной пощечины. А я что-то сжимал в правой руке. Скальпель, острый как бритва!

Я отбросил скальпель.

– Все в порядке, можете меня отпустить, – тихо сказал я.

Билл промолчал. Его товарищ не ослабил хватку. Повернувшись, я увидел, что вся кровь отхлынула от его лица.

– Именно этого я и ожидал, – объяснил я. – Вот почему я проинструктировал вас подобным образом. Все уже завершилось. Можете направить на меня оружие, если хотите.

Державший меня охранник опустил руки.

– Вы довольно сильно меня ударили, Билл. – Я осторожно коснулся своей щеки кончиками пальцев.

– Видели бы вы свое лицо, док, вы бы удивились, что я не прибил вас на месте… – Он пожал плечами.

Я кивнул, вспоминая, какая дьявольская ярость охватила меня в момент помутнения рассудка.

– Что я делал?

– Вы проснулись. С минуту сидели за столом, глядя на босса, – начал Билл. – Потом что-то взяли из ящика и встали. Сказали, мол, вам нужно измерить его температуру. Двинулись к нему. И мы увидели, что у вас в руке. «Ну уж нет, с этим вы никуда не пойдете!» – закричал я. Джек вас схватил. А потом вы точно с ума сошли. Пришлось навернуть вам пару раз. Вот и все.

Я опять кивнул. Достав из кармана нить из женских волос, я поднял ее над подносом для инструментов и чиркнул спичкой. Нить загорелась, извиваясь, точно маленькая змейка: казалось, что узлы развязываются, когда их касается пламя. Бросив ее на поднос, я увидел, как она превратилась в пепел.

– Я думаю, проблем сегодня больше не будет. Но оставайтесь начеку, как и прежде.

Сев обратно в кресло, я закрыл глаза.

Что ж, Брейль не показал мне душу, но теперь я поверил в силы мадам Мэндилип.

Глава 11

Кукла убивает

Остаток ночи я проспал без сновидений и проснулся, как всегда, в семь утра. Охранники все еще наблюдали за мной. Я спросил, не объявлялся ли Макканн. Они сказали, что нет. Меня это немного удивило, но им отсутствие южанина не показалось чем-то странным. Вскоре Джека и Билла должны были сменить, и я предупредил их, чтобы они не говорили о случившемся этой ночью ни с кем, кроме Макканна, напомнив, что им, скорее всего, в любом случае никто не поверит. Они с серьезным видом заверили меня в своем намерении хранить молчание. Я распорядился, чтобы их сменщики теперь дежурили непосредственно в палате, пока Рикори не поправится.

Осмотрев Рикори, я понял, что его состояние стабилизировалось во всех отношениях. Мужчина крепко спал. Судя по моим наблюдениям, второй шок, как это иногда бывает, снял негативные последствия первого. Когда Рикори проснется, он сможет двигаться и говорить. Сообщив это охранникам, я увидел, что им не терпится засыпать меня вопросами, но не стал им потакать.

В восемь утра пришла дневная медсестра. Она очень удивилась, узнав, что Батлер спит, а я подменил ее ночью. Я ничего не стал ей объяснять, только предупредил, что охрана теперь будет находиться в палате, а не у двери.

В половине девятого Брейль пришел ко мне позавтракать и доложиться. Выслушав его отчет о состоянии пациентов в больнице, я вкратце рассказал о случившемся ночью, умолчав о шапочке медсестры и своем странном состоянии.

Собственно, я не стал упоминать об этом по вполне понятным причинам. Во-первых, Брейля могла выбить из колеи новость о шапочке – я укрепился в своих подозрениях, что Брейль был тайно влюблен в Уолтерс. Услышав о шапочке, он мог сразу направиться к мадам Мэндилип. И если обычно мой ассистент был человеком рациональным и сдержанным, в этом вопросе он мог оказаться легко подверженным внушению. Такой визит таил бы опасность для него, к тому же его наблюдения и умозаключения обесценились бы. Во-вторых, если бы он узнал о моем состоянии этой ночью, он, безусловно, установил бы за мной круглосуточное наблюдение. И в первом, и во втором случае я не добился бы своей цели – поговорить с мадам Мэндилип наедине, взяв с собой только Макканна для охраны. И то я намеревался оставить громилу у входа в магазин.

Я не знал, чего ждать от этой встречи. Очевидно, это был единственный способ сохранить самоуважение. Если бы я признал, что случившееся было проявлением ведовства, темной магии, сверхъестественных сил, то поддался бы суеверию. Сверхъестественного не существует. Если мы наблюдаем какое-то явление, оно должно подчиняться законам природы. Материальные объекты должны существовать в рамках определенных закономерностей. Возможно, человечество еще не до конца познало эти закономерности, тем не менее они существуют. Если мадам Мэндилип обладала познаниями в области какой-то неведомой мне науки, то я как ученый должен был выяснить все, что только мог. В особенности, учитывая мой собственный эмпирический опыт этой ночью. Я сумел обыграть ее на ее поле – если, конечно, все случившееся со мной не было результатом самовнушения. Тем не менее это придавало мне приятное чувство уверенности. Я должен был встретиться с мадам Мэндилип.

В тот день мне предстояло консультировать пациентов, я не мог уйти до двух дня. Я попросил Брейля остаться на дежурстве с Рикори на пару часов.

В десять мне позвонила медсестра и сказала, что Рикори пришел в себя и зовет меня.

Когда я вошел в комнату, мужчина улыбнулся.

– Я думаю, доктор Лоуэлл, вы не только спасли мою жизнь, вы совершили кое-что намного большее. Рикори благодарит вас. Он никогда не забудет об этом! – Гангстер выразился несколько витиевато, но эти слова вполне соответствовали его характеру.

Я с облегчением вздохнул.

– Мы мигом поставим вас на ноги. – Взяв его за запястье, я прощупал пульс, а потом потрепал его по руке.

– Кто-нибудь еще погиб? – шепотом спросил Рикори.

Я не знал, помнит ли он что-то из случившегося ночью.

– Нет. Но вы потеряли много сил с тех пор, как Макканн привез вас сюда. Вам не следует утомлять себя разговорами. Ничего не случилось. Ах, да. Сегодня утром вы упали, вставая с кровати. Вы помните?

Рикори посмотрел на охранников.

– Я слаб. Я очень слаб. Вам нужно вернуть мне силы как можно скорее.

– Через два дня вы сможете подняться на ноги.

– Через два дня меня здесь уже не должно быть. Мне предстоит кое-что сделать. Это срочно.

Я не хотел, чтобы он волновался, и потому не стал спрашивать, что же случилось в машине.

– Это целиком и полностью зависит от вас, – с нажимом произнес я. – Вам нельзя нервничать. И вы должны выполнять все мои указания. Сейчас мне нужно уходить – необходимо обсудить с медсестрой ваш режим питания. Кроме того, я хочу, чтобы ваши охранники находились в этой комнате.

– И при этом вы говорите, что ничего не случилось, – хмыкнул Рикори.

– Я намерен принять все меры предосторожности, чтобы ничего и не случилось. – Я склонился к его уху и прошептал: – Макканн установил слежку за Мэндилип. Ей не сбежать.

– Но ее слуги более расторопны, чем мои, доктор Лоуэлл…

Я пристально посмотрел на него. Он ответил мне невозмутимым взглядом.

Погрузившись в раздумья, я вернулся в свой кабинет. Что было известно Рикори?

В одиннадцать мне позвонил Макканн. Я был так рад услышать его голос, что даже немного разозлился.

– Где, черт побери, вы… – начал я.

– Послушайте, док. Я у Молли, сестры Петерса, – перебил он. – Немедленно приезжайте сюда.

Такое резкое требование только разожгло мой гнев.

– Не сейчас, – отрезал я. – У меня сегодня приемный день. Я не освобожусь до двух.

– А вы не можете отменить прием? Кое-что случилось. Я вроде как не знаю, что делать! – В его голосе звучало отчаяние.

– Что произошло? – спросил я.

– Это не телефонный… – Его голос изменился, в нем зазвучала нежность. – Ну, не плачь, Молли. Слезами тут не поможешь… – Помолчав, он вернулся к разговору со мной: – В общем, приезжайте, как сможете, док. Я вас подожду. Это, адрес-то запишите.

Пока я писал, я услышал, как он говорит с Молли:

– Ну-ну, я ж тебя не брошу, ну…

Он бросил трубку. Обеспокоенный, я вернулся за стол. Макканн не спросил меня о Рикори. Это само по себе внушало тревогу. Молли? Сестра Петерса, ну конечно! Она узнала о смерти брата, и у нее случился нервный срыв? Я вспомнил слова Рикори о ее беременности. Нет, что-то тут не так. Паника Макканна вызвана вовсе не состоянием Молли. Тревога во мне нарастала. Я просмотрел свои консультации на сегодня. Срочных пациентов не было. Вдруг приняв решение, я велел секретарю позвонить пациентам и отменить их визит на сегодня. Затем я вызвал такси и поехал по указанному Макканном адресу.

Громила встретил меня у двери квартиры. Щеки у него ввалились, глаза бегали. Взяв меня под руку, он потащил меня по коридору. Дойдя до двери комнаты, я увидел женщину с хныкающим ребенком на руках. Но мы с Макканом прошли мимо – он вел меня в спальню.

Там на кровати лежал накрытый одеялом мужчина. Вскоре я понял, что он скончался много часов назад.

– Это муж Молли, – сказал Макканн. – Осмотрите его, как вы осматривали босса, док.

У меня появилось неприятное ощущение, будто чья-то неумолимая рука толкает меня от одного зловещего случая к другому: Петерс, Уолтерс, Рикори, этот бедняга… Когда же эта череда событий прекратится?

Я раздел мертвеца, достал из сумки увеличительное стекло и зонды для обследования ран и начал дюйм за дюймом осматривать тело, начав с груди. Никаких следов насилия… А потом я перевернул тело… и сразу увидел крошечный след от укола в основании черепа.

Взяв самый тонкий зонд, я ввел его в рану. У меня возникло ощущение дежавю. Осторожно поводив зондом, я понял, что пострадавшего ударили длинной тонкой иглой в основание черепа, именно в ту точку, где спинной мозг соединяется с головным. Иголку провернули в ране, повредив нервную ткань, что привело к параличу дыхания и почти мгновенной смерти.

Убрав зонд, я повернулся к Макканну.

– Этого человека убили тем же оружием, при помощи которого совершили покушение на Рикори. Но в этом случае нападавший довел свое дело до конца. Этот человек уже не очнется.

– Да? – тихо сказал Макканн. – В машине с Рикори сидели только я и Паоло, верно я говорю, док? А тут, с этим бедолагой, были только его жена и ребенок. Что вы теперь скажете, а, док? Скажете, что вроде как Молли или ее дочурка его укокошили? Будете подозревать их, как нас подозревали?

– Что вам известно о случившемся, Макканн? – осведомился я. – И как вы оказались здесь? Случайно?

– Меня тут не было, когда его убили, ежели вы на то намекаете, док, – спокойно ответил громила. – А ежели вы спросите, когда это стряслось, так было два часа ночи. Молли до меня дозвонилась с час назад, ну, я сразу вроде как и приехал.

– Что ж, ей повезло больше, чем мне, – сухо заметил я. – Люди Рикори пытались связаться с вами с прошлой ночи.

– Это да. Но я ж о том не знал, пока они меня не нашли. А тут и Молли позвонила. Я как раз к вам идти собирался. А ежели вам хочется узнать, где я всю ночь ошивался, так я вам расскажу. Я занимался делом босса. Ну, и вашим. В основном, пытался понять, куда эта чертовка племянница задевала свою машину. Ну, и узнал. Да только поздно было.

– Но люди, которых вы поставили следить…

– Слушайте, док, вы бы с Молли поговорили, а? – перебил он. – Я за нее вроде как боюсь. На вас одна надежда была.

– Пойдемте к ней, – бросил я.

Мы перешли в соседнюю комнату. На вид женщине было лет двадцать семь – двадцать восемь. При других обстоятельствах она выглядела бы настоящей красавицей. Теперь же миловидное личико осунулось, под глазами пролегли круги, на ее прелестных чертах лежала печать ужаса, будто женщина была на грани помешательства. Она глядела на меня, не видя, кончики пальцев терли губы, а в ее сознании сейчас не было места ни для чего, кроме горя и страха. Ребенок, девочка лет четырех, тихо плакала.

Макканн легонько встряхнул женщину за плечо.

– Ну же, Молли. – В его обычно грубом голосе слышалось неподдельное сочувствие. – Док пришел.

Взгляд женщины сфокусировался на мне. Медленно тянулись мгновения.

А потом она спросила, будто хватаясь за последнюю соломинку надежды:

– Он мертв?

Ответ она прочла на моем лице.

– О, Джонни! – вскрикнула она. – Джонни умер! – Молли прижала к себе дочку. – Папочки больше не будет с нами. Ему пришлось нас оставить. Не плачь, солнышко, скоро мы с ним увидимся! – Ее голос стал спокойным, монотонным.

Я ждал, что она разрыдается, но страх сковывал все другие чувства, не давал проявиться скорби. Я понимал, что ее сознание не сможет долго выдерживать такое напряжение.

– Макканн, – шепнул я, – сделайте что-нибудь. Нужно вывести ее из ступора. Разозлите ее. Или заставьте заплакать. Что-нибудь.

Он кивнул. Забрав у нее ребенка, он усадил девочку на стул у себя за спиной, а потом приблизил свое лицо к лицу женщины.

– Нечего тут комедию ломать, Молли! – рявкнул он. – Говори, зачем ты Джона убила?

Вначале женщина будто не поняла его слов. Потом по ее телу прошла дрожь, страх отступил, сменившись яростью. Она набросилась на Макканна, принялась избивать его кулаками. Громила перехватил ее запястья и прижал женщину к себе. Дочь Молли завизжала.

Тело женщины расслабилось, она опустила руки и, рухнув на колени, прижалась лбом к полу. Ее сотрясали рыдания. Макканн попытался поднять ее, утешить, но я остановил его.

– Пусть выплачется. Так ей будет легче.

Через какое-то время Молли посмотрела на Макканна и потрясенно произнесла:

– Ты правда так думаешь, Дэн? Что я убила его?

– Нет. Я ж знаю, что это не ты, Молли. Но тебе нужно вроде как взять себя в руки и поговорить с доком. Нам многое предстоит сделать.

– Вы хотите допросить меня, доктор? – уже спокойно спросила она. – Или мне просто объяснить вам, что случилось?

– Ты расскажи ему, как мне рассказывала, – посоветовал Макканн. – Начни с куклы.

– Именно так, – согласился я. – Расскажите мне о произошедшем, а если у меня возникнут какие-то вопросы, то я задам их позже.

– Вчера вечером Дэн позвал меня прогуляться, – начала Молли. – Обычно Джон не приходит… не приходил с работы раньше шести. Но вчера он решил прийти пораньше, часа в три – волновался, что я сижу тут без присмотра. Ему нравится… нравился Дэн, вот Джон и уговорил меня пойти проветриться. Я вернулась около шести. «Пока тебя не было, Молли, пришла посылка. Подарок для малышки, – сказал он мне. – Еще одна кукла. Могу поспорить, Том прислал». Том – мой брат. Я увидела большую коробку на столе и открыла ее. Там лежала удивительная кукла – маленькая девочка, не пупс, а школьница лет десяти-двенадцати, в форме, с рюкзачком. Идеальная кукла, прямо как настоящий человечек, только с фут высотой. И личико у нее было такое прелестное – прямо ангелочек. «Посылка предназначалась тебе, но я подумал, что там цветы, и открыл ее, – сказал Джон. – Смотри, кажется, что эта малышка вот-вот заговорит, да? Это прямо не кукла, а портрет, произведение искусства. Уверен, какая-то девчушка позировала для создания этой вещицы». Я сразу поняла, что куклу прислал Том, потому что он подарил нашей Молли-младшей куклу, а до того моя соседка… она умерла недавно… так вот, моя соседка подарила малышке другую куклу и сказала, что купила ее в магазине, где владелица попросила ее попозировать. Вот я и поняла, что это Том куклу купил. Но я все равно спросила у Джона: «А при ней не было открытки или чего-нибудь в этом роде?» «Нет, – сказал он. – Только какая-то странная штука. Где же она? Наверное, в карман сунул». Он принялся рыться в карманах и достал шнур с узелками, и мне показалось, что этот шнур сделан из волос. «И что это Том только выдумал?» – удивилась я. Джон сунул этот шнурок обратно в карман, и я о нем больше не думала. Малышка Молли спала. Мы положили куклу рядом с ней, чтобы она увидела ее, когда проснется. Она пришла в восторг. Мы сели ужинать, а Молли все играла с куклой. Уложив дочь, я хотела забрать игрушку, но малышка так расплакалась, что пришлось позволить ей спать с куклой. Мы еще немного поиграли с Томом в карты, а в одиннадцать легли спать. Молли беспокойно спит, поэтому мы не опускаем на ночь стенки кроватки. Кроватка стоит в углу нашей спальни, рядом с одним из окон. Между окнами стоит мое трюмо. Мы спали ногами к окнам. Перед сном мы еще посмотрели на Молли-младшую – мы всегда так делаем. Во сне дочка прижимала к себе куклу. Джон сказал: «Господи, Молли, эта игрушка похожа на настоящего живого ребенка. Я бы не удивился, если бы она ходила и говорила. И какая хорошенькая девчушка позировала». Это правда. У куклы было такое миленькое, доброе личико. Ох, доктор Лоуэлл… От этого еще страшнее. Это так ужасно…

Я увидел, как страх вновь разгорается в ее глазах.

– Спокойно, Молли, – прервал ее Макканн.

– Я попыталась забрать у малышки куклу. Она была такой красивой, я боялась, что дочка ее придавит или повредит, – поспешно продолжила женщина. – Но Молли очень крепко ее к себе прижимала, а мне не хотелось будить ребенка. Поэтому куклу я там и оставила. Когда мы разделись, Джон достал шнурок с узлами из кармана. «Какие странные узлы, – сказал он. – Как Том придет, спроси у него, зачем эта штука». Он бросил шнурок на прикроватный столик и вскоре уснул. А потом и я заснула. Я проснулась среди ночи… или мне показалось, что я проснулась… Не знаю, был это сон или нет. Наверное, просто кошмар, и все же… О господи, Джон мертв… Я слышала, как он умирает… – Молли опять расплакалась. – Если это был не сон, то меня разбудила тишина. И все-таки из-за этой тишины я и думаю, что спала. Не бывает такой тишины. Разве что в кошмаре. Мы живем на втором этаже, с улицы всегда доносятся какие-то звуки. А тогда их не было. Как будто… как будто весь мир отгородился от нас толстой стеной. Я села в кровати, прислушиваясь, пытаясь хоть что-то уловить. Но я не слышала даже дыхания Джона. Я испугалась – было в этой тишине что-то страшное! Живое! Злое! Я хотела повернуться к Джону, дотронуться до него, разбудить. Но я больше не могла пошевелиться! Не могла и пальцем шелохнуть! Я попыталась закричать – и не вышло! Мы не зашториваем окна на ночь, и с улицы лился слабый свет. И вдруг он погас. В комнате стало темно. Совсем темно. А потом появилось какое-то синевато-зеленое свечение, вначале слабое, тусклое. И свет лился не снаружи, его источник был в самой комнате. Свечение усиливалось и затухало, всякий раз вспыхивая все ярче. Зеленое, как светлячок. Или как луна, если смотреть на нее со дна подернувшейся илом реки. Мигание прекратилось, теперь свет был ровным. Правда, не знаю, можно ли назвать его светом. Будто и свет, а будто и нет. Не яркий, сумрачный, он был повсюду – под трюмо, под стульями… Я имею в виду, без теней. Я видела все в спальне. Молли спала в кроватке, голова куклы лежала на ее плече… И вдруг кукла дернулась! Она повернула голову, словно прислушиваясь к дыханию ребенка. И, дотронувшись пальцами до руки Молли, высвободилась, садясь в кроватке! В тот момент я была уже уверена, что сплю, – странная тишина, свечение, а теперь еще и это… Кукла перебралась через стенку кроватки и спрыгнула на пол, а потом вприпрыжку побежала к нашей постели, помахивая рюкзачком. Она вертела головой, осматривая спальню, как любопытный ребенок. Заметив трюмо, она остановилась, глядя в зеркало, а потом забралась на табурет перед трюмо. Перепрыгнув с табурета на столик перед зеркалом, она отбросила рюкзак в сторону и начала любоваться своим отражением, крутясь в разные стороны и жеманничая. У меня мелькнула мысль: «Какой странный сон!» Кукла приблизила лицо к зеркалу и поправила прическу. «Какая самовлюбленная куколка! – подумала я. – Мне это снится, ведь Джон сказал, мол, он бы не удивился, если бы она ходила и говорила. Но как я могу обдумывать свой сон во сне?» Эта мысль показалась мне настолько абсурдной, что я рассмеялась. Я знала, что я не издала ни звука, не могла ничего произнести, что засмеялась только мысленно. Но кукла словно услышала. Она повернулась и посмотрела прямо на меня. Мое сердце замерло. У меня бывают кошмары, доктор Лоуэлл, но таких ужасных еще никогда не случалось. Глаза этой куклы были глазами самого дьявола! Они светились красным… то есть… правда, светились… как светятся глаза животных в темноте. И от этого адского свечения будто чья-то ладонь сжала мое сердце! Эти дьявольские глаза – на ангельском лице. Не знаю, сколько кукла стояла там, глядя на меня. Но затем она уселась на край трюмо, болтая ногами, как ребенок. Медленно-медленно она подняла руку и что-то достала из-за спины. Длинную булавку… похожую на шпагу. Она спрыгнула с трюмо на пол, двинулась в мою сторону. На время я потеряла ее из виду – но уже через пару секунд она забралась на кровать и встала у ног Джона, все еще глядя на меня, – глаза красные, горят! Я пыталась кричать, пошевелиться, разбудить Джона. Я молилась Богу: «О Господи, пусть он проснется! Боже, пусть он проснется!» Кукла отвернулась. Она стояла там, глядя на Джона. А потом поползла к его голове. Я попыталась повернуться, но не смогла. Кукла скрылась из моего поля зрения. Я услышала ужасный стон. Джон вздрогнул, потом начал корчиться в судороге… Я услышала, как он испустил последний вздох. Я знала, что Джон умирает, но ничего не могла поделать… в этой тишине, в этом зеленом сумрачном свете… А потом с улицы, из-под окон, донеслась игра свирели. Рядом послышалось какое-то копошение, кукла спрыгнула с кровати и забралась на подоконник. Она посидела там немного, глядя на улицу. Я увидела: она что-то держит в руке – тот шнурок с узлами, который Джон оставил на столе. Я опять услышала музыку. Кукла выпрыгнула из окна: взгляд ее красных глаз, крошечные ручки, держащиеся за край подоконника… И она исчезла. Зеленое свечение угасло, замерцав. Свет фонаря опять упал в комнату. А тишина… ее словно… словно высосали. А потом меня накрыла волна тьмы, и я забылась глубоким сном. Перед этим я успела услышать, как часы пробили два. Когда я проснулась… или очнулась от обморока… я увидела, что Джон лежит неподвижно. Я прикоснулась к нему – а он холодный! Я сразу поняла, что он умер! Доктор Лоуэлл, скажите мне, это был сон? Я знаю, что кукла не могла убить Джона! Может быть, он звал меня, умирая, и от этого я увидела сон? Или это я… я убила его во сне?!

Глава 12

Метод мадам Мэндилип

Боль в ее глазах не позволила мне открыть ей правду. И я солгал.

– В этом я могу вас утешить. Ваш супруг умер по совершенно естественной причине – у него случился инсульт, произошла закупорка сосуда головного мозга. Я уже осмотрел тело и могу заверить вас в этом. Вы ни в чем не виноваты. Что касается куклы – у вас был необычайно яркий сон, вот и все.

Судя по ее виду, бедняжка готова была на все, чтобы это оказалось правдой.

– Но я слышала, как он умер! – сказала она.

– Это вполне возможно. – Я решил прибегнуть к сугубо медицинскому и научному объяснению, которое Молли могла и не понять, не будучи специалистом, но тем не менее я надеялся, что мои доводы будут убедительными. – Вы могли пребывать в пограничном состоянии между сном и явью, в медицине это называется каталепсия пробуждения. Существует высокая вероятность того, что весь увиденный вами сон был вызван тем, что вы услышали в реальности. Ваше бессознательное пыталось объяснить звуки и создало рассказанное вами фантастическое видение. Во сне вам казалось, что прошло несколько минут, на самом же деле речь шла о доле секунды – так работает механизм сновидений. Это довольно распространенное явление. К примеру, захлопывается дверь или раздается другой резкий звук. Человек просыпается. Полностью переходя в состояние бодрствования, он вспоминает удивительно яркий и длинный сон, сюжетным завершением которого выступает этот звук. На самом же деле сон начался с этого звука. Ему кажется, что события в сновидении заняли несколько часов. В реальности же успело пройти несколько секунд с момента звука и до полного пробуждения.

Женщина вздохнула, боль в ее глазах притупилась.

– Кроме того, вы должны учитывать еще один факт – ваше состояние. Многие женщины в такое время видят яркие, реалистичные сны, обычно неприятного содержания. Иногда они даже подвержены галлюцинациям.

Молли поколебалась, я увидел, как тень сомнения скользнула по ее лицу.

– Но кукла! Кукла же пропала!

Я мысленно выругался, не находя ответа. Это застало меня врасплох.

Зато Макканн был готов к такому повороту событий.

– Ну конечно, пропала, Молли. Я ж ее в мусорку выбросил. Ты мне как рассказала, что случилось, я вроде как подумал, что лучше б тебе эту куклу больше не видеть.

– Где ты ее нашел? – резко спросила Молли. – Я ее искала.

– Наверное, ты была не в том состоянии, чтобы искать, – ответил громила. – Я ее нашел за кроваткой, она вся в простыне запуталась. И помялась. Похоже, малая на ней всю ночь провалялась.

– Да, она могла туда упасть… – с сомнением протянула Молли. – Там я, кажется, не смотрела.

Чтобы женщина не догадалась, что мы с Макканном сговорились, я напустился на южанина:

– Нельзя было так делать, Макканн. Если бы вы показали куклу миссис Гилмор, она бы сразу поняла, что все это был только сон. Это избавило бы ее от мучительных сомнений.

– Ну, я ж не доктор. – Макканн угрюмо пожал плечами. – Я ж думал, так лучше будет.

– Так сходите и верните ее, – резко приказал я.

Макканн внимательно посмотрел на меня. Я едва заметно кивнул, надеясь, что он меня поймет.

Громила вернулся через пару минут.

– Мусор вроде как забрали только с четверть часа назад, – мрачно сообщил он. – Куклы и след простыл. Зато я вот что нашел. – Он протянул игрушечный рюкзачок с пятью крошечными книжками.

– Тебе приснилось, будто кукла бросила эту штуку на трюмо, верно говорю, Молли?

Уставившись на игрушечные книги, женщина отпрянула.

– Да, – прошептала она. – Пожалуйста, убери это, Дэн. Не хочу этого видеть.

– Ну вот, я вроде как прав был, когда ту куклу выкинул, так-то, док.

– Как бы то ни было, теперь миссис Гилмор уверена, что все это был лишь сон. Поэтому ничего страшного. А теперь вам стоит прислушаться к совету врача. – Я осторожно сжал ее холодную руку. – Я не хочу, чтобы вы оставались здесь. Вам нужно уехать как можно быстрее. Соберите вещи, которые понадобятся вам и вашей дочери в течение недели, и уезжайте. Я думаю о вашем состоянии – о будущем ребенке. Я сам улажу все необходимые формальности. В остальном вы можете высказать свои пожелания Макканну. Но я считаю, что вам необходимо уехать. Вы сможете это сделать?

К моему облегчению, женщина согласилась. Ей нелегко далось прощание с усопшим, но уже вскоре они с Макканном уехали к ее родственникам. Малышка Молли хотела взять своих кукол, но я не позволил – даже рискуя вновь навлечь на себя подозрения матери. Я не желал, чтобы у них были при себе вещи мадам Мэндилип, когда они уедут. Макканн поддержал меня, и кукол оставили в квартире.

Я позвонил знакомому работнику похоронного бюро и еще раз осмотрел тело. Я был уверен, что никто не заметит крошечный прокол в основании черепа. Вскрытие тоже делать не станут – я выписал справку о причине смерти, а мое экспертное мнение никто не подвергнет сомнению. Когда приехал представитель похоронного бюро, я объяснил отсутствие супруги ее беременностью: мол, роды могут начаться в любой момент, и я как врач посоветовал ей уехать, чтобы не подвергать себя излишней эмоциональной нагрузке. Записывая в справке диагноз «тромботический инсульт», я вспомнил о лечащем враче банкира и моих собственных мыслях по этому поводу.

Когда тело забрали, я остался в квартире, ожидая приезда Макканна и раздумывая о фантасмагории, уже долгое время разыгрывавшейся вокруг меня. Я старался освободить свой разум от всех предрассудков, от любой предвзятости в отношении того, что может или не может существовать. Прежде всего, я признал, что мадам Мэндилип может обладать какими-то познаниями, неведомыми современной науке. Я отказывался называть эту совокупность знаний колдовством или ведовством. Эти слова ничего не означали, поскольку много веков применялись для обозначения совершенно естественных феноменов, чьи причины просто были не поняты. К примеру, еще недавно зажженная спичка казалась «колдовством» многим диким племенам.

Нет, мадам Мэндилип не была «ведьмой», как назвал ее Рикори. Она понимала какие-то неведомые мне законы природы – вот и все. А раз это законы природы, их можно изучить научными методами, пусть я еще не понимаю закономерностей, лежащих в основе таких явлений. Пусть мне кажется, что действия Мэндилип нарушают логические законы причины и следствия, это лишь значит, что в их случае законы причины и следствия имеют некую специфику. В этих феноменах нет ничего сверхъестественного, только я, как тот дикарь, не знаю, отчего загорается спичка. Но кое-какие закономерности в этих явлениях, что-то в методе кукольницы – а под методом я в данном случае понимаю последовательность неких действий, направленных на достижение поставленной цели, – я начал понимать. Нить с узлами, «ведьмина петля», судя по всему, была необходима для начала действий куклы. Первую такую нить подбросили в карман Рикори перед первым нападением на него. Вторую я нашел у его кровати после невероятных событий той ночи. Я уснул, держа «ведьмину петлю» в руке, – и попытался убить своего пациента! Третья такая нить сыграла свою роль в убийстве Джона Гилмора.

Очевидно, нить была частью метода для управления действиями кукол. Однако же этой гипотезе противоречил тот факт, что у подвыпившего франта на бульваре не было «ведьминой петли», когда на него напал кукольный Петерс. Тем не менее нить могла лишь активировать этих кукол, а после активации они продолжали действовать еще какое-то время.

Сам процесс создания кукол также позволял выявить некоторые закономерности. Во-первых, требовалось добровольное согласие жертвы на роль модели. Во-вторых, в лавке жертвы получали некое ранение, требовавшее применения мази, которая и приводила к необъяснимой с медицинской точки зрения смерти. В-третьих, кукла должна была представлять собой точную копию жертвы. Сходные симптомы указывали на одну и ту же причину смерти во всех восьми случаях. Но были ли эти смерти связаны с необычайными способностями кукол? Были ли они необходимы для «оживления» кукол? Мэндилип могла считать именно так. Более того, она, безусловно, именно так и считала.

В отличие от меня.

Я признавал, что кукла, ударившая Рикори, являлась точной копией Петерса. Что кукла, увиденная охранниками у окна палаты, могла быть копией медсестры Уолтерс. Что кукла, проколовшая основание черепа Гилмора, была копией одиннадцатилетней школьницы Аниты. Но мой разум отказывался признать, что какая-то часть Петерса, Уолтерс, Аниты оживляла эти куклы. Что после смерти жизненная сила этих людей, их рассудок, их «души» были украдены и преобразованы в некую злую сущность, а потом заключены в этих куклах с пружинными скелетами… Я не мог заставить себя даже рассматривать такую возможность.

Мои размышления прервало возвращение Макканна.

– Ну что, с этим хоть расправились, верно говорю, док?

– Скажите, Макканн… Вы случайно не сказали правду, когда заявили, что нашли куклу?

– Нет, док. Куклы в комнате не было.

– Но где вы взяли рюкзак с книжками?

– На трюмо. Молли ж сказала, что кукла туда его бросила. Я их забрал, когда она мне все рассказала. Молли рюкзак не видела. Вот я и подумал, что пригодится. И ведь пригодилось-то, верно?

– Да, вы меня, признаться, удивили, – ответил я. – Не знаю, чтобы мы делали, если бы она спросила о нити с узлами.

– Ну, про нить-то Молли особо не подумала… – Макканн поколебался. – Но как по мне, то она чертовски много значит, док. Мне вроде как кажется, что ежели б я ее тем вечером не вывел прогуляться или ежели б Джона дома не было и Молли сама открыла ту коробку… Мне кажется, это Молли умерла б, а не он.

– Вы хотите сказать…

– Я вроде как хочу сказать, что куклы идут к тому, у кого этот чертов шнурок! – мрачно заявил он.

В сущности, именно так думал и я.

– Но зачем кому-то убивать Молли?

– Может, кто-то решил, что она слишком много знает. И тут я вспомнил, док, что вроде как собирался вам кое-что рассказать. Этой карге Мэндилип известно, что за ней хвост!

– Что ж, ее подручные лучше, чем наши. – Мне вспомнилась похожая мысль Рикори.

Я рассказал Макканну о втором нападении и о том, почему я искал его.

– Так-то. Это и доказывает, что Мэндилип знает о слежке. Она ж, выходит, пыталась избавиться и от босса, и от Молли. А теперь наш черед, док.

– Но куклами управляют, – сказал я. – Музыка за окном подала им сигнал. И они не растворяются в воздухе. Они слышат мелодию свирели и идут к тому, кто на ней играет. Кукол нужно было вывезти из магазина. Это сделала либо Мэндилип, либо ее племянница. Как им удалось проскользнуть мимо ваших людей?

– Не знаю.

Я видел тревогу на его лице.

– Это белесая девка делает. Давайте я расскажу вам, что узнал, док. Я когда прошлой ночью от вас ушел – так сразу к парням, узнать, что там да как. Они мне много чего понарассказали. Мол, вроде как в четыре девка пошла из зала в комнату, а старуха засела в лавке. Мои парни ничего такого не подумали. Но в семь – кого они видят? Топает по дороге к лавке эта самая деваха. Парни мои давай чехвостить ребятушек, которые стоят, значит, с другой стороны дома. Вот только те ребятушки не видели, как девка выходила. И всю вину валят на парней со стороны магазина. В одиннадцать к ним приходит один парнишка – сменщик. И говорит, что шел по Бродвею, глядь – а из-за угла двухместная легковушка выруливает. А в ней – наша белесая деваха. И парнишка не мог ошибиться, потому что на ту девку уже в лавке насмотрелся. Едет она по Бродвею, а парнишка наш просек, что за ней хвоста нет. Думает такси поймать – но ни одного такси вокруг нет, даже машинки, чтоб угнать, не припарковано. И он идет к нашим разбираться, какого черта. И опять никто не углядел, как та деваха вышла из дома. Я беру пару ребят, и мы, значит, прочесываем квартал, думаем, может, найдем, где она машину оставляет. Только все без толку. В четыре один из парней, приглядывавших, значится, за домом, подходит ко мне. Говорит, мол, часа в три видел, как деваха – по крайней мере, он думает, что то была она, – шла по улице с другой стороны лавки. Мол, тащила огроменные чемоданы, но то ей особо не мешало. Шла быстро – но в другую сторону от лавки. Парнишка-то, ясное дело, за ней пошел, да только она как сквозь землю провалилась. Он повынюхивал в окрестностях, там, говорит, и мышь не проскочит, только темнотища. Он подергал ручки дверей в домах, но везде вроде как заперто. Ну, он и струхнул. Пошел за мной. Я иду с ним, все там осматриваю. Пропала девица в трех домах от лавки. Там как бы в основном магазины да склады. Никто там не живет. Дома все как есть старые. Я, знай, круги наворачиваю да думаю, как же она в свою лавку-то пробралась? Может, парнишка мой ошибся? Увидел кого-то другого, вот бес и попутал. Бродили мы там, бродили и нашли местечко, где можно машину припрятать. Ну, ломать – не строить, да и дверь хлипкая попалась, так что вскоре вот уж она перед нами стоит, родимая, легковушка двухместная, а мотор еще теплый. И марка машины, по словам парнишки, совпадает. Я там все запираю и иду к ребятушкам. Дежурю с ними до конца ночи. В лавке темно. А утром, в восемь, эта гадина белобрысая заявляется в зал лавки и открывает дверь изнутри!

– Однако же у вас нет никаких доказательств того, что девушка уходила ночью, – возразил я. – Ваш человек мог ошибиться.

Макканн с жалостью посмотрел на меня.

– Она уже вроде как выбиралась тем вечером, а мои парнишки того не заметили, верно я говорю, док? Так что ее ночью остановило бы? Ее видели ночью в легковушке, верно говорю? И мы нашли такую же легковушку рядом с местом, где та девка скрылась из виду.

Я задумался. У меня не было причин не доверять Макканну. И если учитывать время, когда девушку видели вне магазина, то едва ли это было зловещим совпадением.

– Время, когда ее видели на улице вечером, совпадает со временем доставки куклы. А время, когда ее видели на улице ночью, совпадает с примерным временем смерти Гилмора и нападением на Рикори.

– В точку, док! – воскликнул Макканн. – Она, значится, выбирается наружу, отправляет куклу для Молли и возвращается. Потом спускает кукол на босса. Ждет, пока они вернутся. Забирает куклу, которая вроде как убила Джонни. И домой. А в чемоданах – куклы.

– Да уж. И вы полагаете, что из дома она улетела на метле. – Я был сыт по горло всеми этими мистификациями.

– Нет, – с серьезным видом ответил Макканн. – Там же все дома старые, я вот и думаю, может, там проход какой есть. Вроде как тайный ход, через который она выбраться может. В общем, сейчас мои парни стерегут улицу, где ее машина спрятана. Так что второй раз ей этот фокус не провернуть. А насчет метлы, док, я б на вашем месте не зарекался, – угрюмо добавил он. – Сдается мне, она и так может.

Я принял решение.

– Макканн, я хочу поговорить с этой мадам Мэндилип. И мне нужно, чтобы вы пошли со мной.

– А то, док! Уж у меня рука не дрогнет, поверьте!

– Нет. Я хочу поговорить с ней наедине. Но мне нужно, чтобы вы на всякий случай остались у лавки и подождали меня.

Макканну это не понравилось, он долго спорил, но в конце концов неохотно сдался.

Я позвонил домой, пообщался с Брейлем. Оказалось, что Рикори с потрясающей скоростью набирается сил. Я попросил Брейля присмотреть за всем в клинике до конца рабочего дня, сказав, что у меня срочный вызов. По моей просьбе Брейль переключил разговор на телефон в палате. Трубку взяла медсестра. Я велел ей передать Рикори, что мы с Макканном собираемся заняться расследованием, результаты которого я непременно сообщу ему после своего возвращения, и, если Рикори не возражает, я хотел бы, чтобы Макканн сопровождал меня сегодня весь день. Пока я ожидал на линии, медсестра переговорила с Рикори. Тот поручил Макканну выполнять мои распоряжения как его собственные. Он хотел встать с постели и сказать мне что-то лично, но я, сославшись на спешку, повесил трубку.

Мы с Макканном пообедали вместе. Я выбрал наиболее вкусные и питательные блюда в меню – мне казалось, что сытный обед поможет мне вернуться к реальности и развеять туман иллюзий. За едой Макканн хранил молчание. Он явно был обеспокоен.

Часы пробили три, когда я отправился на встречу с мадам Мэндилип.

Глава 13

Встреча с мадам Мэндилип

Стоя перед витриной с куклами, я пытался подавить острое нежелание входить в это здание. Я знал, что Макканн будет оставаться начеку. Я знал, что люди Рикори наблюдают за домом со всех сторон – кто-то затаился в доме напротив, кто-то временами проходил по улице. Вдалеке дребезжали трамваи, урчали моторы проезжавших мимо машин, царила обычная городская жизнь, но магазинчик с куклами казался неприступной крепостью. И я не мог перешагнуть порог, словно вновь замер у двери, ведущей в неведомый мир.

На витрине виднелось всего несколько кукол, зато столь обворожительных, что они привлекли бы и детей, и взрослых. Да, они были не столь совершенны, как кукла, которую подарили Уолтерс, или куклы маленькой Молли, но все же могли сыграть роль приманки. В зале было сумрачно, я разглядел лишь стройную девушку, стоявшую за прилавком. Несомненно, то была племянница мадам Мэндилип. Судя по размеру дома, вряд ли там таилась загадочная комната, описанная в дневнике Уолтерс. Тем не менее дом был старым, а значит, со стороны двора могло быть еще одно крыло.

Взяв себя в руки, я нетерпеливо распахнул дверь и вошел в зал.

Девушка повернула ко мне голову и не сводила с меня глаз, пока я приближлся к прилавку. Она молчала. За это короткое время я увидел у нее все конституциональные признаки, характерные для истерии, – мне еще не приходилось сталкиваться с такими четкими медицинскими проявлениями этого недуга. Я видел ее бледно-голубые глаза навыкате, затуманенный взгляд, расширенные зрачки, длинную тонкую шею и пальцы, мягкие черты лица, болезненно бледную кожу. Ее руки были судорожно сжаты, и я отметил неестественную белизну ладоней – синдром Ленель-Лавастина. В другое время и при других обстоятельствах эта девушка была бы жрицей, служащей проводником воли богов, или святой. Страх стал ее вечным попутчиком, в этом не было никаких сомнений. И я был уверен, что сейчас она напугана не из-за меня, скорее, ею владел иной страх, глубокий, чужеродный, свернувшийся кольцами в самом средоточии ее личности, страх, поглощавший ее жизненную силу, – духовный страх. Я взглянул на ее волосы. Пепельно-русые… Из них свили те нити с узлами!

Она увидела, как я смотрю на ее волосы, и взор ее выцветших глаз прояснился. Казалось, только сейчас она поняла, что в лавке кто-то есть.

– Я увидел куклы у вас на витрине, – нарочито буднично сказал я. – У меня маленькая внучка, думаю, ей понравится такой подарок.

– Эти куклы продаются. Если какая-то вам приглянется, вы можете ее купить. По ее цене.

Девушка говорила очень тихо, почти шептала, ее голос звучал равнодушно, но мне показалось, что она пристально следит за мной.

– Я всегда полагал, что именно так и может поступить любой покупатель. – Я притворился раздраженным. – Но так уж случилось, что эта девочка – моя любимица, и я хочу преподнести ей самый лучший подарок. Коль скоро вас не затруднит, возможно, вы продемонстрировали бы мне другие куклы, лучше этих?

Ее глаза вновь затуманились – мне почудилось, что она прислушивается к какому-то звуку, недоступному мне. И вдруг ее равнодушие сменилось подчеркнутой благожелательностью. В тот же миг я ощутил на себе чей-то взгляд – изучающий, пристальный взгляд. Это чувство было настолько сильным, что я невольно оглянулся. В зале не было никого, кроме меня и этой девушки. За прилавком была еще одна дверь, но она оставалась закрытой. Я покосился на окно – может быть, это Макканн наблюдал за мной? Но и там никого не было.

А потом, будто щелкнул затвор фотокамеры, закрывая объектив невидимого для меня фотографа, наваждение развеялось.

Я повернулся к девушке. Она уже разложила на прилавке с полдесятка коробок.

– Ну конечно же, вы можете посмотреть всю продукцию, выставленную на продажу, – горячо заверила девушка. Теперь она приветливо улыбалась. – Мне жаль, что вам показалось, будто я не хочу вас обслуживать. Эти куклы делает моя тетя. Она обожает детей. Безусловно, она не допустит, чтобы чья-то любимая внучка осталась без подарка.

Ее речь показалось мне слишком высокопарной для простой девушки, к тому же она произносила предложения так, будто повторяла их за каким-то невидимым диктором. Но больше меня удивило то, как девушка переменилась. Теперь в ее голосе не слышалось томных ноток истерика, в нем звенела жизненная энергия. К девушке будто вернулись силы и желания, она говорила оживленно, даже задорно, щеки залил румянец, глаза весело блестели – чуть насмешливо и с едва заметной искоркой злобы.

Я осмотрел кукол.

– Они очаровательны, – заявил я. – Но нет ли чего-нибудь лучше? Скажу вам прямо, мне нужен необычный подарок – сегодня моей внучке исполняется семь лет. Цена не имеет значения, в пределах разумного, естественно.

Девушка вздохнула. Страх вернулся в ее глаза, жизненная сила исчезла, кровь отлила от лица. И вновь я внезапно ощутил на себе чужой взгляд – еще сильнее, чем прежде.

Ощущение прошло, и дверь с другой стороны прилавка распахнулась.

Невзирая на то, что я читал описание мадам Мэндилип в дневнике Уолтерс, ее внешность потрясла меня. Маленькие куклы вокруг и хрупкая девушка за стойкой лишь подчеркивали высокий рост и тучность хозяйки магазина. В дверном проеме стояла настоящая великанша. Крупная голова, скуластое широкое лицо, усики на верхней губе, плотоядный рот. Фигурой она походила на мужчину, что гротескно контрастировало с ее пышной грудью.

Но я взглянул в ее глаза и позабыл обо всех уродствах ее лица и тела. Огромные глаза, черные, ясные, потрясающе живые. Они славили жизнь. И они смотрелись совершенно неуместно на этом уродливом лице. Они лучились чистой радостью, и при виде этого мне стало тепло на сердце, ибо в том взгляде не было ничего зловещего – тогда.

С трудом заставив себя отвести взгляд, я посмотрел на ее руки. Женщина была в черном пышном платье и прятала ладони где-то в складках юбки. Я вновь засмотрелся на ее глаза – и на этот раз в ее взгляде читались презрение, злоба и насмешка, как мгновение назад в глазах у продавщицы. Она заговорила, и я понял, что задор и порыв в голосе девушки были лишь эхом этих звучных певучих тонов.

– Вам не понравились куклы, показанные моей племянницей?

Я едва собрался с мыслями.

– Они прекрасны, мадам…

– Мэндилип, – спокойно сказала она. – Мадам Мэндилип. Вам известно это имя, не так ли?

– Видите ли, я оказался в затруднительной ситуации. – Я уклонился от ответа на этот вопрос. – У меня есть внучка, и мне хотелось бы подарить ей что-то особенное на ее седьмой день рождения. Все эти куклы прекрасны, но я хотел бы узнать, нет ли у вас чего-нибудь…

– Особенного. – Она будто смаковала это слово. – Прекрасного. Что ж, может быть, и есть. Но если мне нужно продать что-то «особенное»… – Я не был уверен, действительно ли она подчеркнула это слово. – Если мне нужно продать что-то особенное, я должна знать, с кем имею дело. Вы, должно быть, сочтете это причудой для продавца?

Она рассмеялась, и я невольно заслушался ее смехом – заливистым, серебряным, искристым, таким добрым.

Сосредоточившись, я заставил себя вернуться к реальности. Нужно было оставаться настороже.

Я достал из сумки визитную карточку. Я не хотел, чтобы мадам Мэндилип меня узнала, поэтому свою карточку ей давать было нельзя. Безусловно, я не желал привлечь ее внимание к кому-то другому, кому она могла бы навредить. Поэтому я заранее нашел визитку одного моего давно умершего коллеги.

– О, значит, вы врач, – сказала мадам Мэндилип. – Что ж, теперь, когда мы познакомились, вы можете пройти за мной. Я покажу вам своих лучших кукол.

Выйдя за дверь у прилавка, я очутился в длинном, тускло освещенном коридоре. Мадам Мэндилип дотронулась до моей руки, и я вновь ощутил это странное биение жизни. Остановившись у двери в конце коридора, великанша повернулась ко мне.

– Здесь я храню свои лучшие куклы. Свои… особенные куклы. – Рассмеявшись, она распахнула дверь.

Перешагнув порог, я остановился, в недоумении рассматривая комнату. Она была вовсе не такой большой и роскошно обставленной, как описывала Уолтерс. Да, она действительно оказалась чуть длиннее, чем можно было ожидать. Но где же изящная антикварная лепнина, где древние гобелены, где волшебное зеркало – «и не зеркало вовсе, а кристально чистая вода»? Где все то, что превращало для Уолтерс эту комнату в настоящий рай?

Приспущенные гардины пропускали свет, из окна открывался вид на маленький закрытый дворик, поросший травой. Стены и потолок были обшиты обычным деревом. Одну стену комнаты полностью закрывал деревянный шкаф со множеством мелких ящиков. На стене висело зеркало – оно действительно было круглым, но этим его сходство с описаниями Уолтерс ограничивалось.

Имелся там и камин – такой можно увидеть в любом старом доме Нью-Йорка. На стенах висело несколько репродукций. Огромный стол, напомнивший Уолтерс «столы в тронных залах королей», оказался вполне обычным столиком, заваленным кукольными платьицами и выкройками к ним.

Моя тревога нарастала. Если Уолтерс выдумала убранство этой комнаты, что еще в ее дневнике было лишь вымыслом? Не зря ведь я, прочитав его, счел историю Уолтерс плодом бурной фантазии.

И все же она не солгала, говоря о глазах и голосе мадам Мэндилип, не преувеличила особенности ее внешности, не ошиблась в описании ее племянницы.

Голос мадам Мэндилип вывел меня из замешательства.

– Вас интересует моя комната? – Она произнесла это мягко, но мне показалось, что в ее голосе прозвучало скрытое веселье.

– Любая комната, где работает истинный творец, интересна. А вы творец, мадам Мэндилип.

– И откуда же вам это известно? – проворковала она.

Похоже, мне не стоило так говорить.

– Я большой поклонник искусства. И я видел ваши куклы. Чтобы признать в Рафаэле гения, не понадобится целая галерея его картин. Достаточно одной.

Она улыбнулась, лучась доброжелательностью.

Закрыв за мной дверь, женщина указала на кресло у стола.

– Вы не против подождать несколько минут, прежде чем я покажу вам кукол? Мне нужно завершить работу над платьем. Я обещала доделать куклу сегодня, и скоро придет малышка, которой не терпится ее купить. Это не займет много времени.

– Нет, что вы. – Я опустился в кресло.

– Тут так тихо, – мягко сказала она. – А вы, похоже, устали. У вас тяжелая работа, верно? Вы устали…

Я откинулся на спинку кресла и вдруг понял, что действительно устал. На мгновение я потерял бдительность и зажмурился. Открыв глаза, я увидел, что мадам Мэндилип села за стол.

И я увидел ее руки. Длинные холеные белые пальцы. Я никогда не видел такой красоты. Ее глаза, казалось, жили своей жизнью, вот и ее руки словно не были связаны с телом. Мадам Мэндилип опустила их на стол.

– Как приятно побывать иногда в такой тишине. – Ее голос убаюкивал меня. – В месте, где царит мир и покой. Мы все иногда так устаем… Так устаем… Усталость наваливается на нас… Наваливается…

Она взяла со стола кукольное платье и начала шить. Тонкие белые пальцы мелькали, иголка поблескивала, вторая рука все поворачивала, поворачивала платье… Какое удивительное движение… ритмичное… как мелодия… сколько в нем покоя…

– Ничто из внешнего мира не побеспокоит вас… Тут можно отдохнуть… уснуть… – нашептывала мадам Мэндилип.

Я с трудом заставил себя оторвать взгляд от танца этих рук, этих холеных чудесных пальцев. Как ритмично они двигались… навевая покой…

Мадам Мэндилип не сводила с меня глаз, она говорила так нежно, и меня объяло чувство безмятежности.

Ничего страшного, если я позволю себе немного отдохнуть, наберусь сил перед предстоящим боем. Ведь я так устал. Я даже не понимал раньше, насколько я устал!

Мой взгляд вновь устремился к ее рукам. Странные руки – они не принадлежат этому огромному мерзкому телу. Как и глаза. И голос.

Может, так и есть! Может, исполинские телеса были лишь прикрытием, способом утаить настоящее тело мадам Мэндилип. Каково же оно? Неужели оно столь же прекрасно, как эти руки, эти глаза, этот голос?

Мадам Мэндилип напевала какую-то странную песню – она нагоняла сон, баюкала, мелодия успокаивала мои взбудораженные нервы, утоляла жажду покоя, обволакивала усталое сознание, как баюкали эти мерные движения рук… Как баюкал этот взгляд: «Усни… усни…»

Но что-то внутри меня отчаянно сопротивлялось. Рванувшись вперед, я сумел стряхнуть наваждение. Ловя воздух ртом, я сумел вынырнуть на поверхность сознания и только тогда понял, насколько далеко прошел по дороге сна. На мгновение, уже на пороге пробуждения, я увидел комнату такой, какой ее видела Уолтерс: огромную, залитую мягким слабым светом, с изящной антикварной лепниной, гобеленами, резными узорами, в которых, казалось, сновали какие-то тени – и смеялись, смеялись надо мной! На стене висело зеркало – верно, не зеркало, а кристально чистая вода в раме, и были узоры на ней, и их отражение подрагивало; все, как описывала Уолтерс, ведь эта дрожь и мне напомнила, как качается трава на берегу лесного озера, когда ее колышет ветер.

А потом словно рябь прошла по всей этой колоссальной комнате – и видение исчезло.

Я стоял перед перевернутым стулом в той комнате, куда меня привела мадам Мэндилип. А сама женщина возвышалась прямо передо мной. Она смотрела на меня – озадаченно и, как мне показалось, с досадой. Будто я внезапно прервал ее…

Прервал? Когда она успела встать из-за стола? Как долго я спал? От чего спасся, чудовищным усилием воли вырвавшись из паутины навеянного ею сна?

Я попытался заговорить – и не смог.

Так и стоял там – онемевший, униженный, разозленный. Я понял, что попал в ее ловушку, как жалкий профан, а ведь я должен был оставаться начеку, я как врач должен был понять, что это гипноз! Но я поддался ее внушению, слушал звук ее голоса, смотрел на ее глаза и движения рук, и она ввела меня в транс, говоря, что я устал, что тут царит покой и мне хочется спать… спать… спать… Что она сделала со мной, пока я спал? Почему я не мог пошевельнуться? Будто тот рывок из паутины сна лишил меня всех сил. Я стоял – оцепеневший, тихий, измотанный. Ни одна мышца моего тела не повиновалась мне. Ослабленная воля пыталась управлять телом, но тщетно.

Мадам Мэндилип рассмеялась. Она подошла к шкафу у стены. Я беспомощно следил за ее действиями, не способный преодолеть паралич. Женщина повернула ручку, и дверца одного из ящиков распахнулась. В нем была кукла – маленькая девочка, школьница с ангельским личиком и доброй улыбкой. Я почувствовал, как что-то ледяной хваткой сжало мое сердце. В руке школьница сжимала игрушечную шпагу, и я знал, что это та самая кукла, которая спала в объятиях маленькой Молли… затем выбралась из детской кроватки… вприпрыжку подбежала к постели ее родителей… залезла на одеяло… а потом вонзила…

– Вот одна из моих особенных кукол! – Во взгляде мадам Мэндилип читалась жестокая насмешка. – Отличная кукла. Конечно, иногда она бывает такой невнимательной. Забывает свой рюкзачок в гостях. Зато она очень послушная. Может быть, купите ее для своей внучки?

И вновь она засмеялась – но теперь в ее молодом звонком смехе слышалась злоба.

Тогда я понял, что Рикори был прав. Эту женщину нужно убить. Я собрал всю свою волю, чтобы наброситься на мадам Мэндилип… но не смог и пальцем пошевелить.

Изящные белые руки открыли другую дверцу – и хватка, сжимавшая мое сердце, усилилась. Из ящика на меня смотрела Уолтерс. И она была распята! Копия была настолько точной, что казалось, будто я смотрю на живую девушку.

Я не мог думать о ней как о кукле. Только как о девушке. Она была одета в форму медсестры, но без шапочки, черные волосы растрепались и свисали на лицо. В каждой ладони вытянутых рук виднелся крошечный гвоздь, удерживавший куклу у задней стенки ящика. Босые ноги были сведены, щиколотки тоже пронзали гвозди. А в дополнение к этому богохульному жуткому зрелищу над головой куклы висел маленький плакат: «Сожженная мученица».

– Эта кукла плохо себя вела. – Голос мадам Мэндилип сочился медом – медом из пыльцы, собранной на полях в преисподней. – Она не повиновалась мне. Я наказываю моих кукол, когда они не слушаются. Но я вижу, что ее вид неприятен вам. Что ж, она уже понесла достаточное наказание – пока что, по крайней мере.

Белые тонкие пальцы вытащили гвозди из рук и ног куклы Уолтерс. Женщина усадила куклу в ящике, прислонив ее спиной к задней стенке шкафа, а потом повернулась ко мне.

– Может быть, вы хотели бы купить ее своей внучке? Увы, эта кукла не продается. Ей нужно усвоить урок, прежде чем я позволю ей разгуливать на свободе. – Ее голос изменился, утратил зловещую слащавость. В нем прозвучала угроза. – А теперь послушайте меня внимательно, доктор Лоуэлл! Вы думали, что я не узнаю вас? Я узнала вас с первого взгляда! Вам тоже предстоит усвоить кое-какой урок! – Ее глаза сверкнули. – Да, я преподам вам урок! Глупец, какой же вы глупец! Вы вообразили, будто можете исцелять больное сознание, но вы ничего, говорю вам, ничего не знаете о самой природе сознания. Вы считаете его частью сложного механизма из плоти и крови, нервной ткани и костей и ничего не знаете о самой его сути. Вы не признаете существование того, что вы не можете измерить, подвергнуть анализу, увидеть в микроскопе. Вы считаете жизнь совокупностью химических реакций, а сознание – продуктом жизнедеятельности мозга. Глупец! И все же вы и этот дикарь осмелились противостоять мне, мешать мне, досаждать мне своими жалкими соглядатаями! Осмелились угрожать мне – мне! – носителю древней мудрости, по сравнению с которой ваша наука – «то же, что треск тернового хвороста под котлом»[10]. Глупцы! Я знаю, кто обитает в пределах сознания и какие силы являют себя миру в этих пределах. Знаю и тех, кто обитает вовне. Они приходят на мой зов. И вы думали, что сможете обратить против меня вашу презренную науку? Глупцы! Вы поняли меня, доктор Лоуэлл? Отвечайте! – Она ткнула в мою сторону пальцем.

Мое горло расслабилось, я вновь мог говорить.

– Ведьма! – прохрипел я. – Проклятая убийца! Вы отправитесь на электрический стул!

Великанша вновь рассмеялась.

– Вы хотите передать меня в руки закона? Но кто поверит вам? Никто! Невежество, порожденное вашей же наукой, защитит меня. Тьма ваших заблуждений – вот моя неприступная крепость. Идите играть в бирюльки, глупцы, забавляйтесь своими машинами! Но не смейте больше докучать мне! – Она понизила голос до шепота. – Вот что я скажу вам. Если вы хотите жить, если вы хотите, чтобы жизнь сохранили те, кто дорог вам, – уберите слежку. Рикори вам не спасти. Он мой. Но вы – вы больше никогда не вспоминайте обо мне. Не вмешивайтесь в мои дела. Я не боюсь вашей слежки, но она оскорбляет меня. Уберите ее. Немедленно. Если к ночи я замечу здесь ваших соглядатаев… – Она схватила меня за плечо и толкнула к двери. – Убирайтесь!

Я изо всех сил пытался вернуть контроль над своим телом, поднять руки… Если бы я смог, я бы убил ее, как бешеного зверя. Но я не мог пошевельнуться. Будто робот, я прошел к двери комнаты.

Мадам Мэндилип распахнула ее. Из-за моей спины донесся какой-то шорох. Я едва повернул голову – это стоило мне чудовищных усилий.

Кукла Уолтерс упала ничком, перевесившись через край ящика. Ее руки были протянуты ко мне, словно она умоляла меня забрать ее оттуда. Я видел отметины от гвоздей на ее ладонях. Кукла смотрела мне в глаза.

– Уходите! – сказала мадам Мэндилип. – И помните!

Все так же цепенея, я прошел по коридору и очутился в зале. Девушка за прилавком наблюдала за мной, в ее глазах плескался страх. А меня будто подталкивали чьи-то незримые руки, давили на плечи, не позволяя остановиться. Вскоре я оказался за дверью.

И все еще, казалось, слышал этот презрительный, злобный и звонкий смех мадам Мэндилип!

Глава 14

Месть мадам Мэндилип

В тот момент, когда я очутился на улице, воля, способность двигаться, голос – все вернулось ко мне. Охваченный яростью, я повернулся к двери магазина… и в футе от нее будто натолкнулся на невидимую стену. Я не мог продвинуться дальше ни на шаг, не мог поднять руку, чтобы коснуться двери. Будто в этой точке пространства моя воля отказывалась служить мне. Или мое тело отказывалось служить воле. Я понимал, что со мной происходит, это было результатом необычайно мощного постгипнотического внушения, того же феномена, который не позволил мне двигаться в присутствии мадам Мэндилип и заставил выйти за дверь. Что бы ни сделала мадам Мэндилип, пока я спал, ее установки влияли на мое поведение после выхода из транса.

Я увидел, как ко мне подходит Макканн, и на мгновение в моем сознании промелькнула безумная идея: можно просто велеть Макканну, чтобы он вошел в лавку и всадил в мадам Мэндилип пулю. Но здравый смысл подсказывал мне, что я не смог бы объяснить в суде причины этого убийства, опираясь на рациональные доводы, и нас с Макканном ждала бы казнь, уготованная мной для мадам Мэндилип.

– Я уж было заволновался, док, – сказал Макканн. – Как раз собирался вломиться туда.

– Пойдемте, Макканн. Я хочу как можно быстрее добраться домой.

Присмотревшись ко мне, громила присвистнул.

– Вы, док, похоже, в сущей мясорубке побывали.

– Именно так. И победа в этом сражении досталась мадам Мэндилип – пока что.

– Но вы ушли без скандала, верно говорю? Не то что босс. Будто эта карга вам прогулку по аду устроила. Что приключилось-то?

– Я вам позже расскажу. Позвольте мне пока помолчать. Мне нужно обдумать случившееся.

На самом же деле я хотел восстановить силы. Мое сознание будто до сих пор действовало вслепую, пытаясь нащупать закономерности невероятного. Словно паутина того призрачного мира опутала его липкими нитями, и, хотя мне удалось высвободиться, обрывки этих нитей еще не опали с моего бедного рассудка. Мы сели в машину и некоторое время ехали молча.

– Ну ладно, – не утерпел Макканн. – Вы о ведьме-то что думаете?

К этому моменту я успел принять решение. Еще никогда в жизни я не испытывал такого омерзения, холодной ненависти, жгучего желания убивать, как при столкновении с этой женщиной. И дело было не в уязвленной гордости, хотя мадам Мэндилип и удалось унизить меня. Нет, надо мною довлело осознание того, что в той комнате за кукольной лавкой скрывалось истинное зло. Зло чуждое, нечеловеческое, точно мадам Мэндилип действительно была порождением преисподней, как считал Рикори. Нельзя идти на переговоры с таким злом. Или с женщиной, являвшей собой его средоточие.

– Макканн, в этом мире нет ничего злее этой женщины. Не позволяйте девушке улизнуть. Как вы полагаете, вчера она заметила, что за ней следят?

– Не знаю. Это вряд ли.

– Немедленно усильте наряды с лицевой и тыльной стороны здания. И не скрывайтесь, чтобы Мэндилип и ее племянница непременно вас заметили. Если девушка не поняла, что за ней следили вчера, они подумают, что мы не знаем о втором выходе. Они решат, будто мы считаем, что ей удалось выйти незамеченной с переднего или заднего входа. Поставьте по машине с двух сторон улицы, где девушка держит свой автомобиль. Будьте осторожны, чтобы не вызвать ее подозрений. Если девушка появится, проследите за ней… – Я помедлил.

– А потом что, док? – осведомился Макканн.

– Я хочу, чтобы вы ее схватили. Похитили, или как там это называется. Все нужно сделать очень тихо. Как именно – это решение я предоставляю вам, поскольку сам не разбираюсь в подобных вопросах. Главное, чтобы все было сделано быстро. И тихо. Как можно дальше от лавки. Заткните девушке рот и свяжите ее, если будет такая необходимость. Но доставьте ее мне. Затем тщательно обыщите машину. Привезите девушку ко мне домой вместе с тем, что вы обнаружите в ее автомобиле. Вы меня поняли?

– Пусть только сунется из лавки, и мы ее сцапаем, не сомневайтесь. Хотите устроить ей допрос с пристрастием?

– И это тоже. Я хочу посмотреть, что станет делать Мэндилип. Возможно, нам удастся спровоцировать ее на какие-то поступки, которые позволят нам избавиться от нее, не нарушая закона. Нам нужно перевести ее в правовое поле. Кроме того, вероятно, у нее есть и иные прислужники, невидимые, незримые. Я намерен лишить ее видимой приспешницы. И тогда, возможно, незримые слуги покажутся нам. Или это ослабит ее.

– А она вас, знать, неплохо так приложила, а, док? – Макканн с любопытством посмотрел на меня.

– Так и есть, – немногословно ответил я.

Громила замялся.

– А боссу расскажете? – наконец спросил он.

– Возможно. Сегодня вечером. Это зависит от его состояния. А что?

– Ну, если мы собираемся вроде как провернуть похищение, то босс, я думаю, должен знать.

– Макканн, Рикори ведь велел вам выполнять мои распоряжения как его собственные. Я беру на себя полную ответственность.

– Хорошо.

Я видел, что он все еще сомневается.

Что ж, если Рикори будет хорошо себя чувствовать, то у меня не останется никаких причин утаивать от него случившееся при моей встрече с мадам Мэндилип.

С Брейлем ситуация была иной. Я все больше подозревал, что он и Уолтерс любили друг друга, а потому я не мог рассказать ему о распятой кукле – пусть даже сейчас я думал о ней не как о кукле, а как об Уолтерс. Я знал, что, если расскажу Брейлю об этом, ничто не удержит его от нападения на мадам Мэндилип. А этого мне не хотелось.

Но в то же время я ощущал острое нежелание рассказывать Рикори подробности. То же касалось и Брейля, а ведь ему я мог открыть все, кроме истории о кукле Уолтерс. И почему то же чувство возникало у меня и в отношении Макканна? Я списал это на попранное самолюбие.

Мы остановились перед моим домом. Было около шести. Прежде чем выйти из машины, я повторил свои инструкции. Макканн кивнул:

– Ладно, док. Если она выйдет, мы ее возьмем.

Войдя в дом, я обнаружил записку от Брейля: мой ассистент ушел по делам до вечера. Я был этому рад, страшась его расспросов. Медсестра сообщила, что Рикори спит. Его состояние значительно улучшилось. Я попросил медсестру сказать ему, если он проснется, что я зайду к нему после ужина. Перед едой я решил немного отдохнуть и прилег на диван, надеясь подремать.

Но сон не шел. Стоило мне немного расслабиться, как перед моим внутренним взором возникало лицо мадам Мэндилип, и я вскидывался в холодном поту.

В семь я плотно поужинал, намеренно выпив в два раза больше вина, чем я себе обычно позволяю. Потом я заварил себе крепкий кофе. После ужина мне стало намного лучше – мой разум работал безукоризненно, никто не влиял на мою волю. Или мне так казалось?

Я решил рассказать Рикори о моих планах по похищению девушки. Я понимал, что придется отвечать на вопросы Рикори о визите в лавку кукольницы, но я продумал историю, которую расскажу ему… И тут я с ужасом осознал, что рассказать другую историю у меня не получится! Осознал, что я вообще не могу разговаривать с остальными на эту тему, даже если бы пожелал. Осознал, что это проявление постгипнотического внушения. Пока я был в трансе, мадам Мэндилип наложила ограничения на мою волю, те же ограничения, которые заставили меня оцепенеть, а потом выйти из ее магазина, точно робот. Те же ограничения, которые теперь не пускали меня в ее лавку. Когда я погрузился в сон под воздействием ее гипноза, мадам Мэндилип повелела мне: «То-то и то-то вы не должны рассказывать. Это и это вы рассказывать можете».

Я не мог говорить о кукле-школьнице с ангельским личиком и шпагой размером с булавку, кукле, оборвавшей нить жизни Гилмора. Я не мог говорить о кукле Уолтерс и ее распятии. Не мог говорить о том, что мадам Мэндилип фактически взяла на себя ответственность за убийства, расследование которых и привело нас к ней.

Тем не менее осознание сути происходящего придало мне сил. Речь, по крайней мере, шла о чем-то понятном, достоверном, никаких темных сил или ведовства. Все укладывалось в представления моей же науки. Я сам много раз работал с пациентами подобным образом, исцеляя их сознание таким же постгипнотическим внушением.

Кроме того, существовал способ избавить свое сознание от установок, навязанных мадам Мэндилип, если бы я захотел. Следует ли мне поступить именно так? Из упрямства я решил не делать этого. Так я признал бы, что боюсь мадам Мэндилип. Я ненавидел ее, да. Но я ее не боялся. Теперь, понимая ее метод, я не мог отказаться от наблюдения за результатами ее действий. Это нарушило бы чистоту эксперимента. Я сказал себе, что преодолел ее установки, – что бы она ни пыталась мне внушить, я остановил ее, силой воли пробудившись от гипноза. Ах, тогда я еще не понимал, что мадам Мэндилип говорила правду, называя меня глупцом!

Когда пришел Брейль, я уже полностью успокоился. Едва я поприветствовал своего ассистента, как позвонила медсестра и сказала, что наш пациент проснулся и желает встречи со мной.

– Какая удача, – сказал я Брейлю. – Пойдемте со мной, так мне не придется дважды рассказывать о случившемся.

– О чем? – переспросил Брейль.

– О моем разговоре с мадам Мэндилип.

– Вы ее видели! – потрясенно воскликнул мой ассистент.

– Я провел у нее этот вечер. Она весьма интересная личность. Пойдемте, я все расскажу.

Мы прошли во флигель. По дороге Брейль засы́пал меня вопросами, но я не отвечал.

Рикори сидел в кровати. Я осмотрел его. Невзирая на некоторую слабость, он уже полностью поправился, и его можно было выписывать. Я поздравил его со столь быстрым и удивительным выздоровлением.

– Я видел вашу ведьму и говорил с ней. Мне о многом нужно вам рассказать. Распорядитесь, чтобы ваши охранники вышли за дверь, а я пока отпущу медсестру.

Когда все посторонние ушли, я обрисовал Рикори и Брейлю события сегодняшнего дня, начиная с происшествия в квартире Гилмора. Рикори мрачно выслушал историю Молли.

– Вначале ее брат, теперь муж! Бедная, бедная Молли! Но я отомщу за них! Si! Месть не заставит себя ждать! Да!

Рассказал я и о встрече с мадам Мэндилип, упуская детали. Я чувствовал, что мои товарищи заметят непоследовательность в этом изложении. Затем я поведал Рикори о моем предложении Макканну.

– По крайней мере сегодня мы сможем спать спокойно. Если девушка выйдет с куклами, Макканн задержит ее. Если не выйдет – ничего не случится. Я уверен, что без нее мадам Мэндилип не сможет нанести удар. Надеюсь, вы одобряете мой план, Рикори.

Гангстер пристально посмотрел на меня.

– Безусловно, я его одобряю, доктор Лоуэлл. Это в высшей степени разумно. Вы поступили именно так, как поступил бы я. Однако же мне кажется, что вы рассказали нам не все из того, что произошло между вами и ведьмой.

– Вот и мне так кажется, – согласился Брейль.

Я поднялся.

– Как бы то ни было, я рассказал вам все необходимое. И я очень устал. Сейчас я намерен принять ванну и отправиться спать. Уже половина десятого. Если девушка и выйдет из лавки, это случится не раньше одиннадцати, а может быть, и позже. Я посплю до возвращения Макканна. Вот и все. А ваши вопросы вы сможете задать завтра утром.

Рикори не сводил с меня глаз.

– Почему бы вам не лечь спать здесь? Разве так не будет безопаснее?

Во мне поднялась волна жгучего раздражения. Моя гордость и так пострадала при встрече с мадам Мэндилип – ведь этой женщине удалось меня перехитрить! Мысль о том, что я стану прятаться за спинами телохранителей, вновь открыла эту рану.

– Я не ребенок, – раздраженно ответил я. – Я способен сам о себе позаботиться. И мне не пристало искать защиты у гангстеров…

Я осекся, сразу же пожалев о сказанном. Но Рикори не выказал обиды. Кивнув, он откинулся на подушки.

– Я узнал то, что хотел. Но вы играете в опасную игру с этой ведьмой, доктор Лоуэлл. И вы вовсе не рассказали нам все необходимое.

– Простите меня, Рикори! – воскликнул я.

– Вам не за что извиняться. – Впервые за все это время он улыбнулся. – Я вас прекрасно понимаю. Я ведь тоже не чужд познаний в области психологии. Но я вам вот что скажу: не важно, привезет сегодня Макканн ту девушку или нет. Завтра ведьма умрет. И девчонка вместе с ней.

Я не ответил. Позвав медсестру, я пригласил в комнату телохранителей. Сколь бы я ни был уверен в нашей безопасности, я не собирался проявлять халатность в отношении Рикори. Я не сказал ему о том, что ведьма угрожала убить его, но не забыл об этой угрозе.

Брейль последовал за мной в кабинет.

– Я понимаю, что вы чертовски устали, Лоуэлл, и мне не хотелось бы обременять вас, – виновато произнес он. – Но вы не возражаете, если я посижу у вас в комнате, пока вы будете спать?

– О господи, Брейль, неужели вы не слышали, что я сказал Рикори? – раздраженно осведомился я. – Я ценю вашу заботу, но мои слова касаются и вас тоже. – Не знаю, какое упрямство толкнуло меня на это.

– Тогда я посижу в соседней комнате. Не буду спать, пока Макканн не вернется. Или пока не рассветет. Если я услышу из вашей комнаты какие-то подозрительные звуки, я войду. Если мне захочется проверить, все ли с вами в порядке, я войду. Не запирайте дверь, иначе я ее выломаю. Вам понятно?

Мое раздражение нарастало.

– Я серьезно, – заявил Брейль.

– Ну хорошо. Делайте, что хотите, черт возьми!

Я вошел в спальню, хлопнув дверью. Но запирать ее на замок не стал. Я действительно вымотался, в этом не было никаких сомнений. Даже час сна пойдет мне на пользу. Ванну я решил все-таки не принимать и начал раздеваться. Я как раз снимал рубашку, когда заметил крошечную булавку, закрепленную на ткани точно напротив моего сердца. Посмотрев на тыльную сторону рубашки, я обнаружил там «ведьмину петлю»!

Я шагнул к двери, собираясь позвать Брейля, но затем остановился. Нельзя показывать ее моему ассистенту! Это приведет к бесконечным вопросам. А мне хотелось спать… Господи, как же мне хотелось спать…

Нужно сжечь эту нить. Я нашел спички и как раз собирался ее поджечь, когда у двери послышались шаги. Я поспешно сунул «ведьмину петлю» в карман.

– Что вам нужно? – крикнул я.

– Просто хотел проверить, все ли с вами в порядке. – Брейль заглянул в комнату.

Несомненно, он желал удостовериться в том, что дверь не заперта. Я молча продолжил раздеваться.

Спальня у меня большая, с высокими потолками. Она находится на втором этаже моего дома, рядом с кабинетом, окна выходят во двор с небольшим садиком, по стене вьется виноград. Под потолком висит люстра – массивная, старинная, с хрустальными подвесками в шесть рядов и подсвечниками. Она похожа на чудесную люстру в колониальном стиле в Индепенденс-холле в Филадельфии, и когда я купил дом, то запретил снимать ее, даже не стал подводить к ней электричество. Кровать стоит в углу комнаты, и когда я поворачиваюсь на левый бок, то вижу, как слабый свет льется в окна и бликует на подвесках, точно люстру окружает туманное свечение, успокаивающее, навевающее сон. В саду растет старая груша – все, что осталось от фруктового сада. Весной, когда в Нью-Йорке царят безмятежные деньки, дерево тянет к солнцу усыпанные цветами ветви. Люстра висит прямо за изножьем кровати, выключатель обычной лампы находится у меня в изголовье. У противоположной стены – старый камин, украшенный резным мрамором, над ним расположена широкая полка. Чтобы вы могли представить себе дальнейшие события, необходимо помнить об этих деталях.

К тому времени как я разделся, Брейль, удостоверившись в моей безопасности, закрыл дверь и устроился в кабинете. Достав из кармана «ведьмину петлю», я презрительно бросил ее на стол. Полагаю, была какая-то бравада в этом поступке: не будь я уверен в Макканне, я непременно сжег бы ее. Приняв снотворное, я выключил свет и лег спать. Вскоре лекарство подействовало.

Я все глубже нырял в океан сна – глубже… глубже…

И вдруг проснулся.

Я оглянулся. Как я очутился в этом странном месте? Я стоял в неглубокой круглой яме, поросшей травой. Край ямы едва достигал моих колен. Она находилась в центре круглой плоской полянки где-то в четверть мили в диаметре. Поляна тоже была покрыта травой. Странная это была трава, она отливала пурпурным. Со всех сторон поляну обступали незнакомые мне деревья с разноцветной листвой – от изумрудно-зеленой до алой. Ветви клонились к земле, их листья по форме немного напоминали папоротник, а по стволам змеились тонкие лозы. Деревья окружали поляну, внимательные, настороженные… Они наблюдали за мной… Только и ждали, когда же я шелохнусь…

Нет, это не деревья следили за мной! Что-то скрывалось там, среди ветвей… таилось там… зловещее… жуткое… Это оно наблюдало за мной, ждало моих действий!

Но как я попал сюда? Я осмотрелся, вытянул руки. На мне была та же голубая пижама, в которой я лег спать… у себя дома, в Нью-Йорке… У себя дома, в Нью-Йорке! Как же я очутился здесь?! Однако мне казалось, что я не сплю.

Теперь я увидел, что от углубления в центре поляны ведут три тропинки: каждая тянулась в свою сторону. Но все пути отсюда вели в лес. И вдруг я понял, что должен выбрать одну из этих тропок, и невероятно важно, чтобы я сделал правильный выбор… Ибо только один путь безопасен, другие же приведут меня к тому неведомому злу, что скрывалось в листве.

И вдруг яма начала сжиматься. Я почувствовал, как земля вспучивается у меня под ногами. Яма выталкивала меня!

Я выпрыгнул на тропинку справа и медленно пошел к деревьям, но затем невольно перешел на бег. Я мчался все быстрее и быстрее и вскоре увидел, что тропинка, прямая, как полет стрелы, взрезала деревья, освобождая пространство шириной фута в три, и скрывалась в зеленой дымке. Быстрее, быстрее… Я был уже в лесу, и незримые твари съежились на ветвях на краю тропы, толпились там, стекались со всего леса. Что это были за твари, что они сделали бы со мной, если бы поймали, мне неведомо. Знаю лишь, что мне трудно даже вообразить себе ту боль, которую я пережил бы.

Я мчался и мчался по лесу, преодолевая ужас с каждым шагом. Я чувствовал, как невидимые руки тянутся ко мне, слышал зловещие шепоты и шорохи…

Дрожа, я выбежал из леса и помчался по огромной голой пустоши, раскинувшейся до самого горизонта. Там не было ни тропок, ни деревьев, только жухлая бурая трава поскрипывала под ногами. Мне подумалось, что эта пустошь чем-то напоминает степь в пьесе «Макбет», степь, где встретились три ведьмы. Не важно… На этой иссохшей равнине все же лучше, чем в зачарованном лесу. Остановившись, я оглянулся на деревья и ощутил на себе взгляд множества злобных глаз. Отвернувшись, я пошел по пустоши. Надо мною простиралось туманное зеленое небо, где-то в вышине вспыхнули две тучи… два черных солнца… Но нет, это были глаза. Глаза мадам Мэндилип!

Эти глаза взирали на меня с зеленого неба, подернутого дымкой тумана. А над горизонтом этого странного мира медленно поднимались две гигантские руки… Они двигались ко мне, чтобы схватить меня, зашвырнуть обратно в лес… Белоснежные руки с длинными тонкими пальцами… И каждый палец казался отдельным живым существом… Руки мадам Мэндилип! Все ближе ее глаза, все ближе руки… С неба громыхнули раскаты ее хохота, хохота мадам Мэндилип!

Ее смех все еще звенел у меня в ушах, когда я проснулся – или мне почудилось, что я проснулся. Я вскинулся в кровати, сел. Кожа покрылась по́том, сердце натужно билось в груди, и от этого биения словно сотрясалось все мое тело. Я видел, как поблескивают хрустальные подвески на люстре, точно звезды в далекой туманности. Видел очертания окон. Было очень тихо…

У одного окна что-то шевельнулось. Я хотел встать, чтобы проверить, все ли в порядке, но я не мог двигаться!

Комнату залило слабое зеленоватое свечение, что-то фосфоресцировало там, разлагающееся, гнилостное… Свечение нарастало и ослабевало, но с каждым разом становилось ярче. Хрусталь подвесок вспыхнул, точно изумруд…

В окне показалось крошечное лицо! Лицо куклы! Мое сердце сжалось от страха, а затем затрепетало от отчаяния. «Макканн потерпел неудачу! Это конец!»

Кукла глядела на меня, ухмыляясь. Она была выполнена в виде мужчины лет сорока, гладко выбритого, с длинным носом, широким ртом и тонкими губами. Близко посаженные глаза прятались под кустистыми бровями. И они светились багряным, поблескивали, будто рубины.

Кукла перебралась через подоконник и соскользнула на пол – головой вниз. Какое-то время она стояла на голове, болтая ногами, а потом, сделав двойное сальто, опустилась на ноги и послала мне воздушный поцелуй, глядя мне в глаза – будто ожидая аплодисментов! Она была одета в трико. Кукла-акробат поклонилась и размашистым жестом указала на окно. Там уже появился другой незваный гость – кукла-банкир. Строгий, хладнокровный мужчина лет шестидесяти с бакенбардами смерил меня презрительным взглядом – должно быть, при жизни он так смотрел на ненавистных клиентов, вымаливающих у него заем. Эта мысль странным образом показалась мне смешной. Но потом мне стало не до смеха. Кукла-акробат! Кукла-банкир! Копии тех, кто умер так же, как Петерс!

Банкир с достоинством прошел по подоконнику. Он был одет во фрак с фалдами, рубашку, похоже, долго крахмалили. Кукла повернулась ко мне и столь же нарочитым жестом указала на другой край подоконника.

Там стояла новая кукла – ровесница банкира. Она пришла в вечернем платье.

Старая дева!

Она жеманно оперлась на руку банкира и спрыгнула на пол.

А в оконном проеме уже показалась четвертая кукла – тоже в трико, но на этот раз украшенном блестками. Подпрыгнув высоко в воздух, она приземлилась рядом с акробатом, с улыбкой взглянула на меня и поклонилась.

Четыре куклы двинулись в мою сторону – акробат и гимнаст впереди, за ними – медленно и степенно – старая дева и банкир.

Да, это было гротескное, фантастическое зрелище – но в нем не было ничего смешного, видит Бог! Должно быть, над таким мог бы посмеяться лишь дьявол.

«Брейль прямо за дверью! – подумал я. – Если бы я только мог позвать его!»

Четыре куклы остановились, будто советуясь о чем-то. Акробаты, выполнив пируэт, достали из-за спины булавки. Такое же оружие появилось в руках банкира и старой девы. Они направили острия булавок на меня, точно мечи, и продолжили свой путь.

Взгляд алых глаз гимнаста остановился на люстре. Кукла замерла, рассматривая ее. Вернув шпагу-булавку в ножны, он согнул колени и сложил руки. Акробат кивнул, задумавшись: похоже, он пытался определить высоту люстры и расстояние до нее. Гимнаст указал на каминную полку, и странная парочка полезла по выступам на мраморе. Пожилая пара с интересом наблюдала за ними. Они не убрали своего оружия.

Акробат нагнулся, и гимнаст поставил ногу на его сложенные руки. Первая кукла выпрямилась, и вторая пролетела от каминной полки к люстре, схватилась за подвеску и начала раскачиваться. Вторая кукла совершила прыжок и повисла рядом со своим товарищем.

Я видел, как старая люстра подрагивает. На пол посыпались подвески. Звон хрусталя нарушил тишину.

Я услышал, как Брейль подбежал к двери и, распахнув ее, остановился на пороге. Сейчас я уже ясно видел его в зеленоватом свечении. Но я знал, что он не может меня увидеть, – для него комната погрузилась во тьму.

– Лоуэлл! С вами все в порядке? Включите свет!

Я попытался закричать, попытался предупредить его – но тщетно! Брейль метнулся вперед, к кровати, к выключателю. Думаю, в этот момент он увидел кукол и замер в центре комнаты – прямо под люстрой.

Кукла над ним освободила одну руку, выхватила шпагу из ножен и прыгнула Брейлю на плечо. Резким движением она вонзила клинок ему в горло!

Брейль еще успел вскрикнуть, но его вопль тут же сменился гортанным бульканьем. Люстра качнулась вновь, старые крепежи сорвались, и она обрушилась на голову Брейля и дьяволенка, терзающего его горло. Грохот сотряс стены во всем доме.

Зеленое свечение угасло, послышался топот крошечных ножек – будто крысы пробежали. Паралич прошел, и я сумел включить свет.

Когда я выскочил из постели, куклы убегали через окно. Послышались четыре приглушенных выстрела, и я увидел у двери Рикори. В руках его спутников были пистолеты с глушителями. Охранники стреляли в окно.

Я склонился над Брейлем. Мой ассистент был уже мертв. Упавшая люстра проломила ему череп. Но Брейль умер еще до того – кукла вспорола ему сонную артерию. И скрылась!

Глава 15

Приспешница мадам Мэндилип

– Вы были правы, Рикори. Ее подручные лучше, чем ваши, – горько сказал я.

Он не ответил, с жалостью глядя на Брейля.

– Если все ваши люди с такой же точностью выполняют данные им распоряжения, как Макканн, то чудо, что вы еще живы.

– Макканн умен и предан мне до конца, – твердо заявил Рикори. – Я не стану осуждать его, не выслушав. И должен сказать вам, доктор Лоуэлл, что если бы вы были более откровенны со мной сегодня вечером, то доктор Брейль остался бы жив.

Я вздрогнул, услышав эти слова, – Рикори говорил правду. Меня охватили раскаяние, скорбь, бессильная ярость. Если бы я не позволил гордыне возобладать надо мной, если бы я рассказал им все о моей встрече с мадам Мэндилип, если бы я объяснил, почему не могу сообщить им подробности, если бы я попросил Брейля провести со мной сеанс гипноза и снять постгипнотическое внушение мадам Мэндилип, если бы я принял предложение Рикори или согласился бы, чтобы Брейль ночевал в моей комнате, – этого не случилось бы.

Выглянув в кабинет, я увидел там сиделку Рикори. За дверью кабинета кто-то шептался – слуги, медсестры, сиделки, все они слышали грохот от падения люстры.

– Доктор Брейль стоял у моей кровати и говорил со мной, когда люстра упала, – нарочито спокойным тоном сказал я сиделке. – Он погиб. Не говорите об этом остальным. Сообщите лишь, что люстра упала и доктор Брейль ранен. Отправьте их спать. Скажите, что мы везем доктора Брейля в больницу. А потом позовите Портера и вымойте пол. Люстру оставьте как есть.

Когда она ушла, я повернулся к одному из телохранителей Рикори.

– Что вы увидели, когда подняли стрельбу?

– Мартышек, что ли, – протянул один.

– Или карликов? – предположил второй.

По лицу Рикори было понятно, что видел он.

Я стянул с постели покрывало.

– Рикори, пусть ваши люди поднимут тело Брейля и завернут в это. А потом отнесут в палату рядом с кабинетом и положат на койку.

Гангстер кивнул, и тело Брейля вытащили из осколков хрусталя и погнутых подсвечников. На его лице и шее виднелись резаные раны от осколков. По нелепой случайности одна из таких ран оказалась рядом с тем участком шеи, который акробат вспорол булавкой. Рана была глубокой – похоже, осколок пробил сонную артерию второй раз. Я последовал за Рикори в палату. Его люди уложили тело на койку. Рикори велел им вернуться в спальню и присмотреть за сиделками. Закрыв дверь, он повернулся ко мне.

– Что вы намерены делать, доктор Лоуэлл?

Больше всего мне сейчас хотелось разрыдаться, но я держал себя в руках.

– Это случай для коронера, безусловно. Я должен поставить в известность полицию.

– Что вы им скажете?

– Что вы видели у окна, Рикори?

– Я видел кукол!

– Как и я. Но могу ли я рассказать полиции, что убило Брейля еще до падения люстры? Вы же понимаете, что не могу. Я скажу им, что мы с Брейлем разговаривали, когда люстра внезапно обрушилась ему на голову. Осколки хрустальных подвесок пронзили его горло. А что еще я могу им сказать? В такую историю они поверят. Поверят во что угодно, но не в правду… – Я умолк.

Мое самообладание дало осечку. И впервые за много лет я заплакал.

– Рикори, вы были правы. Не Макканна, а меня следует винить в случившемся. Гордыню старика… Если бы я все вам рассказал, он остался бы жив… Но я не рассказал… не рассказал… Это я его убийца…

– Это не ваша вина, – мягко, будто утешая женщину, произнес Рикори. – Вы не могли поступить иначе. Ведь вы – тот, кто вы есть… Вы думали так, как привыкли думать… И в вашем неверии, вашем вполне естественном неверии ведьма и увидела возможность нанести удар… И все же это не ваша вина. А другой возможности у нее не будет, поверьте. Чаша переполнилась… – Он опустил руку мне на плечо. – Не звоните пока что в полицию – пока не будет новостей от Макканна. Сейчас уже почти полночь, и он позвонит, даже если не приедет. Я пойду в свою палату и оденусь. Как только объявится Макканн, я покину вас.

– Что вы намерены делать, Рикори?

– Прикончить ведьму, – спокойно ответил он. – Ее и эту девчонку. Еще до рассвета. Я и так ждал слишком долго. И больше ждать не стану. Она больше никого не убьет.

На меня навалилась слабость, ноги подогнулись, в глазах помутилось. Рикори дал мне воды, и я жадно приник к стакану. Сквозь шум в ушах я услышал, как в дверь постучали.

– Макканн пришел, – крикнул кто-то из людей Рикори.

– Скажите ему, пусть войдет.

Дверь распахнулась.

– Я ее поймал… – Макканн осекся, уставившись на нас. Его лицо исказилось, когда он увидел прикрытое тело на койке. – Что случилось?

– Куклы убили доктора Брейля. Ты слишком поздно поймал девчонку, Макканн. Почему?

– Убили Брейля? Куклы? Господи Боже… – севшим голосом произнес южанин.

– Где девчонка, Макканн?

– Внизу в машине. Связанная. И с кляпом, – заторможенно ответил он.

– Когда ты ее поймал? – спросил Рикори. – И где?

Глядя на Макканна, я ощутил прилив жалости. Мне нравился этот простоватый громила. И в то же время я понимал, что эта жгучая жалость была лишь отражением моего раскаяния и стыда.

– Присядьте, Макканн, – сказал я. – Это я виноват в том, что случилось, не вы.

– Позвольте мне судить об этом, – холодно заявил Рикори. – Макканн, ты поставил машины на каждом конце улицы, как говорил доктор Лоуэлл?

– Да.

– Вот с этого и начни.

– Она, значит, выходит на улицу. Уже почти одиннадцать. Я с восточной стороны, а Паоло с западной. Я говорю Тони: «Не уйти девке!» Она несет два чемодана. Оглядывается и топает к месту, где оставила легковушку. Открывает дверь в гараж. Выезжает – и на запад, в сторону Паоло. Я ж Паоло настрополил, как док мне сказал, чтоб ее около лавки не трогали. Вижу, Паоло сел ей на хвост. Я себе тихохонько на улицу выезжаю – и за Паоло. Ее машина сворачивает на Вест-Бродвей. Паром со Статен-Айленда только причалил, и на улице полно машин. Слева нас обгоняет «форд», Паоло в него въезжает и втемяшивается боком в фонарный столб. Авария, пробка. Мне удается вырулить оттуда через минуту-две. А легковушки уж и след простыл. Я бегом к телефону, набираю Рода. Говорю, мол, пускай сцапает девку, когда она появится, даже ежели им придется ее скрутить прям у карги под носом. А как сцапают – пускай сюда везут. Еду к вам, док. Думаю, может, она сюда потащилась. Еду я, все на парк поглядываю. Думаю, ежели этой ведьме так везло все время, может, и мне повезет. Так и вышло. Глядь, у парка легковушка остановилась. Ну, мы девку и сцапали. Она вроде как не сопротивлялась, но мы ей все равно рот заткнули. Тони машинку-то отогнал да обыскал. Только не было там ничего. Два чемодана, да и те пустые. И мы притащили девку сюда.

– Сколько времени прошло с того момента, как вы поймали девушку, до вашего приезда сюда?

– Минут десять-пятнадцать. Тони эту машинку чуть на винтики не разобрал. А на это ж время ушло.

Я посмотрел на Рикори. Макканн, должно быть, заметил девушку приблизительно в то время, когда умер Брейль.

– Безусловно, она ждала, пока куклы все сделают.

– А с ней-то как поступим? – Макканн смотрел на Рикори, не на меня.

Гангстер промолчал. На его лице промелькнуло странное выражение, и я увидел, как он сжал пальцы левой руки в кулак, а потом расслабил их.

– Ладно, босс. – Макканн направился к двери.

Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять значение этого жеста. Рикори отдал своему человеку приказ.

– Стойте! – Я преградил Макканну путь. – Послушайте меня, Рикори. Мне есть что сказать по этому поводу. Доктор Брейль был столь же важен для меня, как для вас был Петерс. И в чем бы ни состояла вина мадам Мэндилип, эта девушка не способна противиться ее приказам. Ее воля полностью контролируется этой кукольных дел мастерицей. Я не забыл о том, как она пыталась спасти Уолтерс, и не позволю вам убить ее.

– Если вы правы, то это еще одна причина, по которой следует немедленно от нее избавиться, – сказал Рикори. – Ведьма не сможет воспользоваться ее помощью.

– Я этого не потерплю, Рикори. К тому же есть и другая причина оставить ее в живых. Я хочу допросить ее. Я могу выяснить, как мадам Мэндилип действует. Могу разгадать тайну кукол, узнать ингредиенты мази, определить, есть ли другие соучастники этого преступления, те, кто тоже обладает знаниями мадам Мэндилип. Девушка наверняка знает обо всем этом, и не только. А если она знает, я заставлю ее все рассказать.

– Да ну?! – цинично прищурился Макканн.

– Каким же образом? – осведомился Рикори.

– Используя те же методы, что и мадам Мэндилип, когда она заманила меня в ловушку, – мрачно ответил я.

Рикори задумчиво смерил меня взглядом.

– Доктор Лоуэлл… Я в последний раз уступаю вам в этом вопросе. Я думаю, что вы ошибаетесь. Уверен, что и сам допустил ошибку, когда не убил ведьму при прошлой встрече. Я убежден, что чем дольше эта девчонка остается в живых, тем большей опасности мы себя подвергаем. Тем не менее я готов уступить – в последний раз.

– Макканн, приведите девушку в мой кабинет. Подождите, пока я не разгоню по комнатам всех, кто еще не лег спать.

Я спустился на первый этаж, но все уже разошлись, и я смог беспрепятственно приступить к подготовке. Макканн и Рикори последовали за мной. В своем кабинете я поставил на стол изобретение доктора Льюиса, широко применяемое в больнице Сальпетриер в Париже для введения пациента в гипнотический транс. Это устройство состоит из двух параллельных планок, на которых закреплены небольшие зеркала. Планки равномерно вращаются в противоположных направлениях. Источник освещения установлен так, чтобы отражающая поверхность вспыхивала и гасла. Это был весьма полезный механизм, и я полагал, что он быстро подействует на девушку, привыкшую к гипнотическому внушению. Я установил удобное кресло перед зеркалом и приглушил остальные источники света, чтобы они не нарушали работу устройства. Едва я завершил эти приготовления, как Макканн и другой подручный Рикори привели девушку. Они усадили ее в кресло, и я вытащил из ее рта кляп.

– Тони, возвращайся в машину, – приказал Рикори. – А ты, Макканн, останься здесь.

Глава 16

Смерть приспешницы

Девушка по-прежнему не сопротивлялась. Казалось, она полностью погрузилась в себя: ее глаза затуманились так же, как при моем посещении лавки мадам Мэндилип. Я взял ее за руки. Девушка не вырывалась. Руки у нее были очень холодные.

– Дитя мое, никто не обидит тебя, – мягко, но настойчиво сказал я. – Отдохни, расслабься. Откинься на спинку кресла. Я лишь хочу помочь тебе. Поспи, если хочешь. Спи…

Она словно не слышала меня, ее взгляд не фокусировался на мне. Отпустив ее руки, я взял стул, сел напротив нее и запустил зеркало Льюиса. Ее взгляд сразу же устремился к механизму, в глазах вспыхнул восторг. Я увидел, как ее тело расслабилось, как отяжелели веки.

– Спи… – нашептывал я. – Тут никто не может причинить тебе вред. Пока ты спишь, никто тебя не обидит… Спи… Спи…

Ее глаза закрылись, девушка вздохнула.

– Ты спишь… Ты не проснешься, пока я не прикажу тебе. Ты не можешь проснуться, пока я не прикажу тебе.

– Я сплю… Я не могу проснуться, пока вы не прикажете мне… – пробормотала она. Голосок у нее был тонкий, детский.

Я остановил вращение зеркал.

– Я задам тебе несколько вопросов. Ты выслушаешь меня и ответишь на них честно. Ты не можешь солгать мне. Ты это знаешь.

– Я должна отвечать честно. Я знаю.

Не удержавшись, я с триумфом посмотрел на Рикори и Макканна. Рикори крестился, глядя на меня с сомнением и в то же время с благоговением. Я знал, что он думает, будто сейчас и я применяю колдовские чары. Макканн нервно жевал жвачку. Он не сводил глаз с девушки.

Я начал допрос с темы, которая не должна была ее растревожить:

– Ты действительно племянница мадам Мэндилип?

– Нет.

– Кто же ты тогда?

– Не знаю.

– Когда ты присоединилась к ней и почему?

– Двадцать лет назад. Я была в сиротском приюте в Вене. Она забрала меня оттуда. Научила меня называть ее тетей. Но она мне не тетя.

– Где вы жили с тех пор?

– В Берлине, Париже, Лондоне, Праге, Варшаве.

– Мадам Мэндилип делала кукол и в этих городах?

Девушка не ответила, ее ресницы затрепетали.

– Спи! Помни, ты не можешь проснуться, пока я не прикажу тебе! Спи… Отвечай мне.

– Да, – прошептала девушка.

– И эти куклы совершали убийства в каждом городе?

– Да.

– Спи. Не тревожься. Ничто не навредит тебе…

Ее тревога росла, и я решил пока не говорить о куклах, чтобы она успокоилась.

– Где родилась мадам Мэндилип?

– Не знаю.

– Сколько ей лет?

– Не знаю. Я спрашивала ее, но она рассмеялась и сказала, что время не властно над нею. Мне было пять лет, когда она забрала меня из приюта. С тех пор она ничуть не изменилась.

– У нее есть сообщники? Я имею в виду тех, кто делает таких же кукол?

– Один. Она его обучила. Он был ее любовником в Праге.

– Любовником?! – потрясенно воскликнул я, представляя себе ее гигантское тело, колоссальную грудь, уродливое лошадиное лицо.

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказала девушка. – Но у мадам Мэндилип есть и другое тело. Она пребывает в нем, когда захочет. Это прекрасное тело. Столь же прекрасное, как ее глаза, ее руки, ее голос. Когда она пребывает в этом теле, ее красота даже пугает. Я много раз видела ее такой.

Другое тело! Иллюзия, безусловно… Как зачарованная комната, которую описывала Уолтерс… Комната, которую я видел сам, вырвавшись из паутины гипноза… Образ, спроецированный мадам Мэндилип в сознание девушки. Решив пока не думать об этом, я перешел к сути дела.

– Она убивает двумя способами – при помощи мази и при помощи кукол?

– Да. Мазь и куклы.

– Сколько человек она убила при помощи мази с тех пор, как приехала в Нью-Йорк?

– Мадам Мэндилип создала четырнадцать кукол, – уклончиво ответила девушка.

Значит, были и другие такие случаи, о которых мне не сообщили!

– Сколько человек убили куклы?

– Двадцать.

Рикори выругался, и я выразительно посмотрел на него. Гангстер подался вперед, бледный, напряженный. Макканн перестал жевать.

– Как она делает кукол?

– Я не знаю.

– Ты знаешь, как она готовит мазь?

– Не знаю. Она делает это втайне от меня.

– Что активирует кукол?

– Вы хотите спросить, что их оживляет?

– Да.

– Что-то от мертвеца.

Рикори вновь выругался, но на этот раз тише.

– Если ты и не знаешь, как она делает кукол, ты представляешь себе, как их оживить. Как?

Она не ответила.

– Ты должна отвечать мне. Ты должна подчиниться моей воле. Говори!

– Я не понимаю ваш вопрос. Я уже сказала вам: что-то от мертвеца их оживляет. Что еще я должна сказать?

– Опиши мне процесс. Начни с того, как жертва впервые приходит в магазин мадам Мэндилип. Что происходит перед тем, как кукла – как ты выразилась – оживает?

– Мадам Мэндилип говорит, что человек должен прийти к ней по собственной воле. Он должен без какого-либо принуждения согласиться на создание куклы. То, что он не осознает, на что соглашается, не имеет значения. Ей следует немедленно приступить к созданию первой модели. Прежде чем она завершит вторую – куклу, которой предстоит ожить, – ей нужно найти способ дать человеку мазь. Она говорит, что эта мазь высвобождает то, что живет в сознании. И оно должно вернуться к ней и вселиться в куклу. Мадам Мэндилип говорит, что не только эта сущность обитает в сознании, есть и другие, но они ей безразличны. Также она работает не со всеми, кто приходит к ней. Откуда она знает, с кем можно иметь дело, что заставляет ее выбрать именно этого человека, мне неизвестно. Итак, она изготавливает вторую куклу. Когда кукла готова, человек, позировавший для ее создания, умирает. Он умирает – а кукла оживает. И кукла подчиняется приказам мадам Мэндилип. Они все подчиняются ей… – Девушка помолчала. – Все, кроме одной.

– Что это за кукла?

– Та, что была медсестрой у вас в больнице. Она не покорилась воле мадам Мэндилип. Моя тетя наказывает ее, истязает ее… И все же не может ее контролировать. Я привезла куклу-медсестру сюда прошлой ночью вместе с другой куклой, чтобы они убили человека, которого прокляла моя тетя. Медсестра пришла, но вступила в бой со второй куклой и спасла про́клятого человека. Этого мадам Мэндилип не понимает. Это пугает ее… и дарит мне надежду! – В голосе девушки послышалась неожиданная настойчивость. – Вам нужно торопиться. Я должна была вернуться с куклами. Вскоре мадам Мэндилип начнет искать меня. Мне надо уйти… или она придет за мной… а потом… если она найдет меня здесь… то убьет меня.

– Ты привезла сюда кукол, чтобы они убили меня?

– Конечно.

– Где куклы сейчас?

– Они возвращались ко мне. Но ваши люди поймали меня до того, как куклы добрались до машины. Они отправятся… домой. Куклы могут перемещаться довольно быстро, если в этом есть необходимость. Им сложнее без меня, но не более того… Они вернутся к ней.

– Почему куклы убивают людей?

– Им приказывает мадам Мэндилип.

– Нить с узелками – зачем она?

– Я не знаю. Но мадам Мэндилип говорит… – И вдруг она отчаянно, точно испуганный ребенок, прошептала: – Она ищет меня! Ее глаза высматривают меня… Ее руки тянутся ко мне… Она видит меня! Спрячьте меня! О, спрячьте же меня скорее!

– Усни, дитя! Погрузись глубже в сон! Глубже, глубже, глубже в сон. Теперь ей не найти тебя! Теперь ты сокрыта от ее взора!

– Я глубоко погрузилась в сон, – пробормотала девушка. – Она потеряла меня. Я сокрыта. Но она все еще ищет меня…

Рикори и Макканн подошли ближе.

– Вы считаете, что ведьма действительно пытается отыскать ее? – спросил гангстер.

– Нет, – ответил я. – Но нельзя сказать, что я не ожидал такого поворота событий. Девушка долго находилась под контролем этой женщины. Ее реакция вполне естественна. Возможно, разговаривая с нами, она нарушает установки мадам Мэндилип. Ей угрожали наказанием, если она что-то расскажет…

– Она видит меня! – В голосе девушки звучала боль. – Она нашла меня! Ее руки тянутся ко мне!

– Спи! Усни крепче! Ей не навредить тебе! Она вновь потеряла тебя!

Девушка не ответила, но с ее губ сорвался стон.

– О господи! – Макканн хрипло ругнулся. – Вы не можете помочь ей, док?

– Пусть смерть заберет ее! – Глаза Рикори лихорадочно блестели, неестественно яркие на побелевшем лице. – Так у нас будет меньше хлопот.

– Слушай меня и повинуйся, – строго сказал я девушке. – Сейчас я досчитаю до пяти. Когда я произнесу число «пять», ты проснешься! Сразу же проснешься! Ты проснешься так быстро, что она не успеет поймать тебя! Повинуйся!

Я считал медленно, полагая, что если она проснется сразу же, то может умереть в результате постгипнотического внушения мадам Мэндилип. Было вполне вероятно, что именно так отреагировало бы ее больное сознание, учитывая угрозы ее тети.

– Раз… два… три…

И тут девушка завопила:

– Она поймала меня! Ее руки сжимают мое сердце… АААААААА!!!

Ее тело свело судорогой, а потом оно обмякло. Глаза распахнулись, остекленели, челюсть отвисла. Я разорвал ее рубашку, приставил стетоскоп к груди. Сердце не билось.

А затем с ее мертвых губ слетели слова. И бархатный голос, звучный, исполненный злобы и презрения, – то был голос мадам Мэндилип!

– Глупцы!

Глава 17

Гори, ведьма, гори!

Удивительно, но на Рикори это не произвело особого впечатления. Я остолбенел, Макканн, пусть никогда и не слышавший голоса мадам Мэндилип, явно был потрясен.

– Вы уверены, что девушка мертва? – осведомился Рикори.

– В этом нет никаких сомнений.

– Тогда отнеси ее в машину. – Он кивнул Макканну.

– Что вы собираетесь делать? – спросил я.

– Убить ведьму. «Не разлучились и в смерти своей»[11], – с ядовитым сарказмом процитировал Рикори. – И в аду будут они гореть вместе! – Он пристально посмотрел на меня. – Вы не одобряете этого решения, доктор Лоуэлл?

– Рикори, я не знаю. Правда, не знаю. Сегодня я готов был убить ее собственными руками, но сейчас мой гнев угас. Ваше решение противоречит всем моим инстинктам, моему мировоззрению, моим убеждениям, моему представлению о том, как должно работать правосудие. Это… убийство!

– Вы же слышали, что сказала девчонка, – возразил Рикори. – Двадцать человек в этом городе убиты куклами. И четырнадцать новых кукол. Четырнадцать человек, погибших, как Петерс!

– Но, Рикори, ни один суд не примет показания свидетеля, данные под гипнозом. Это может быть правдой, а может и не быть. Девушка была ненормальной. Рассказанное ею, возможно, лишь плод ее воображения. Без соответствующих доказательств ни один суд на земле не признает ее вину.

– Да. Ни один суд на земле. – Рикори опустил руки мне на плечи. – Но вы верите, что девчонка говорила правду?

Я не мог ответить ему, ибо в глубине души знал, что это так.

– Вот именно, доктор Лоуэлл. Вы ответили мне своим молчанием. Вы, как и я, знаете, что по нашим законам наказать ведьму нельзя. Поэтому я должен убить ее. И это не делает меня, Рикори, убийцей. Я лишь орудие Господне!

Он ожидал моего ответа, но вновь я не проронил ни слова.

– Макканн, – Рикори указал на тело девушки, – выполни мои распоряжения и вернись сюда.

Макканн вышел, хрупкое тело девушки казалось таким маленьким в его ручищах.

– Доктор Лоуэлл. Вы должны пойти со мной и стать свидетелем казни.

Я отшатнулся.

– Рикори, я не могу. Я так устал – и телом, и рассудком. Сегодня мне многое пришлось пережить. Меня переполняет скорбь…

– Вы должны поехать, – перебил меня гангстер. – Даже если мне придется связать вас, как ту девчонку, и заткнуть вам рот кляпом, вы поедете. И я объясню вам почему. Сейчас вы ведете войну с самим собой. Оставшись в одиночестве, вы позволите научным доводам взять верх, вас охватят сомнения и вы попытаетесь остановить меня до того, как я что-либо сделаю. А я клянусь Иисусом Христом, Богородицей и всеми святыми, что сделаю это. Вы же можете поддаться слабости и рассказать обо всем полиции. Я не могу пойти на такой риск. Я привязался к вам, доктор Лоуэлл, очень привязался. Но даже если бы моя мать попыталась остановить меня, я обезвредил бы ее столь же безжалостно, как обезврежу вас.

– Хорошо, я поеду с вами.

– Тогда скажите сиделке, чтобы она подготовила мои вещи. До того как все завершится, я не отойду от вас ни на шаг. Я больше не полагаюсь на удачу.

Я позвонил сиделке и отдал соответствующее распоряжение. Тем временем вернулся Макканн.

– Когда я оденусь, мы поедем в лавку мадам Мэндилип. Кто в машине с Тони?

– Ларсон и Картелло.

– Отлично. Может быть, ведьма знает, что мы идем за ней. Может быть, она слышала нас, воспользовавшись телом мертвой девушки, как она воспользовалась им, чтобы говорить с нами. Не важно. Будем исходить из того, что это не так. На двери в лавке есть засов?

– Босс, так я ж в лавку-то не заходил… – протянул Макканн. – Не знаю. У нее дверь вроде как застекленная. Ежели засов там есть, то мы с этим разберемся. Тони смотается за инструментами, пока вы одеваетесь.

– Доктор Лоуэлл… – Рикори повернулся ко мне. – Вы даете мне слово, что не измените своему решению поехать со мной? Не попытаетесь помешать мне?

– Даю вам слово, Рикори.

– Макканн, ты можешь не возвращаться сюда. Подожди нас в машине.

Вскоре Рикори собрался. Когда мы вышли из дома, пробили часы. Был час ночи. Я вспомнил, как началось это странное приключение несколько недель назад такой же глухой ночью, в тот же час.

Я сел на заднее сиденье машины вместе с Рикори. Тело девушки мы положили между нами. Напротив нас расположились Ларсон и Картелло – грузный швед и жилистый низенький итальянец. Человек по имени Тони был за рулем, Макканн уселся рядом с ним. Мы помчались по бульвару и уже через полчаса выехали на Бродвей. При приближении к лавке мадам Мэндилип мы сбросили скорость. Небо затянули тучи, с причала дул холодный ветер. Я дрожал, но не от холода. Улицы были безлюдными, нам даже не встретился ни один автомобиль. Будто мы ехали по городу мертвых.

Мы свернули на улицу, где находилась лавка. Тут тоже было тихо и пустынно.

– Останови напротив лавки, – приказал Рикори. – Дождись, пока мы выйдем, а потом поезжай за угол. Жди нас там.

Сердце тревожно билось. Чернота ночи поглощала свет уличных фонарей. В лавке мадам Мэндилип было темно, на старомодном крыльце, чуть выдававшемся над мостовой, таились тени. Завывал ветер, и я слышал, как плещутся волны в бухте за Бэттери-парком. Я не знал, смогу ли подняться на это крыльцо, или же установки мадам Мэндилип еще довлели надо мною.

Макканн выбрался из машины, подхватил на руки тело девушки и уложил в тень рядом с крыльцом. Мы с Рикори, Ларсоном и Картелло последовали за ним. Машина скрылась за углом. И вновь во мне возникло то странное чувство, будто я очутился в дурном сне и все вокруг было ненастоящим. Это чувство часто посещало меня с тех пор, как я впервые вошел в лавку мадам Мэндилип…

Щуплый итальянец смазал чем-то липким участок стекла, а потом направил в центр этого участка небольшую вакуумную присоску. Он достал из кармана какой-то инструмент и прочертил на стекле круг диаметром в фут. Острие инструмента взрезало стекло, словно это был воск. Удерживая присоску одной рукой, другой он легонько стукнул по стеклу резиновым молоточком – и вырезанный кусок стекла оказался у него в руке. И все это в полной тишине.

Просунув руку в образовавшийся проем, он беззвучно повозился с замком с минуту, послышался щелчок, и дверь открылась.

Макканн поднял мертвую девушку, и мы, безмолвные, как призраки, вошли в зал. Итальянец поместил стеклянный круг на место – не присматриваясь, нельзя было заметить следы взлома.

В тусклом свете я видел дверь за прилавком. За ней нас ждал коридор, ведущий в зловещую комнату мадам Мэндилип. Итальянец провернул ручку – дверь была заперта. И вновь он провозился лишь пару секунд, прежде чем она распахнулась. Рикори пошел первым, за ним следовал Макканн с телом девушки на руках. Будто тени, мы проскользнули по коридору и остановились перед очередной дверью.

Но она распахнулась прежде, чем итальянец успел прикоснуться к ручке. И мы услышали голос мадам Мэндилип!

– Входите, джентльмены. Как мило с вашей стороны, что вы привезли мне мою дорогую племянницу! Я бы встретила вас у входной двери, но я уже так стара, так стара, куда мне поспеть за вами!

– Отойдите, босс! – прошептал Макканн. Он перебросил тело девушки через левую руку и, держа ее как щит, выхватил пистолет и начал обходить Рикори.

Но гангстер только отмахнулся. Подняв пистолет, он перешагнул через порог. Я последовал за Макканном, Ларсон и Картелло – за мной.

В комнате я огляделся. Мадам Мэндилип сидела за столом и шила. Вид у нее был спокойный, даже безмятежный. Длинные белые пальцы мерно орудовали иголкой. Она даже не подняла голову. В камине горели поленья, тут было очень жарко и чувствовался сильный незнакомый запах. Я взглянул на шкаф с куклами. Каждый ящичек был открыт – и в каждом стояло по кукле, ряд над рядом. Зеленые и голубые, серые и черные глаза поблескивали. Куклы так походили на живых существ, будто мы попали на какое-то гротескное выступление карликов в цирке. Их были сотни. Кто-то был одет как американец, кто-то – как немец, испанец, француз, англичанин, были и наряды, незнакомые мне. Разные куклы – балерина, кузнец с занесенным молотом, французский офицер с мечом в руке и шрамами на лице, немецкий студент, индеец с ножом (его лицо исказила гримаса безумия), рядом с ним – проститутка с чувственным изгибом губ, жокей…

Коллекция, созданная мадам Мэндилип в десятках стран!

Куклы будто изготовились к прыжку – чтобы наброситься, обрушиться на нас, уничтожить.

Я заставил себя успокоиться и смотреть на эти ряды живых кукол так, словно то были простые игрушки. Затем я заметил пустой ящик… Еще один, и еще. Всего пустовало пять ящиков. Не было четырех кукол, которые хотели напасть на меня сегодня в сумрачном зеленом свечении моей комнаты. И не было Уолтерс.

Я отвел взгляд от ящиков с наблюдающими за мной куклами и вновь посмотрел на мадам Мэндилип. Она шила платье – будто была тут одна… будто не замечала нас… будто Рикори не целился ей в сердце из пистолета… Она шила… и пела…

На столе перед ней лежала кукла Уолтерс!

Кукла лежала на спине. Ее крохотные ручки были связаны в запястьях нитью из пепельно-русых волос. Нить охватывала запястья в несколько слоев, и связанные руки сжимали булавку!

Пусть я долго описываю это сейчас – тогда нам понадобилось лишь несколько секунд, чтобы все увидеть.

Поглощенность мадам Мэндилип своим шитьем, ее безразличие, тишина будто создавали барьер между нами – все уплотняющийся, но невидимый. Едкий запах становился все сильнее.

Макканн уронил тело девушки на пол.

Он попытался заговорить – раз, другой. Лишь с третьей попытки ему это удалось. Сдавленным голосом он сказал Рикори:

– Убейте ее, босс… Или я убью…

Рикори не пошевелился. Он оцепенел, направив в сердце кукольных дел мастерицы пистолет, и, не отрываясь, глядел на ее порхающие руки. Казалось, он не слышал Макканна, а если и слышал, то не слушал. Продолжала звучать в воздухе песнь кукольницы… будто жужжание пчел… запасающих сон вместо меда… сон…

Рикори перехватил оружие. Он рванулся вперед и обрушил рукоять пистолета на запястье мадам Мэндилип.

Ее рука обмякла, пальцы скрючились… длинные белые пальцы… Они отвратительно корчились и извивались… как змеи с переломанными хребтами…

Рикори поднял пистолет для следующего удара. Но мадам Мэндилип успела вскочить на ноги, переворачивая стул. Вдоль ящичков пронесся шепот, будто колыхалась тонкая, сотканная из звука пелена. Куклы изогнулись, наклонились вперед…

Сейчас мадам Мэндилип смотрела на нас. Казалось, ее взгляд впивается одновременно в каждого из нас. Ее глаза были похожи на пылающие черные солнца, в их глубинах плясали крошечные алые огоньки.

Ее воля хлынула на нас, подобно волне, обрушилась, будто была материальна. Я чувствовал, как тело охватывает оцепенение. Я видел, как рука Рикори, сжимавшая пистолет, дернулась и побелела. Я знал, что то же оцепенение охватило и его. Что оно действовало на Макканна и остальных.

Мы вновь попались в ловушку кукольницы!

– Не смотрите на нее, Рикори… – прошептал я. – Не смотрите ей в глаза…

С усилием я отвернулся от этих черных пламенеющих глаз, и мой взгляд упал на куклу Уолтерс. Борясь со слабостью, я протянул руку, чтобы взять ее, – я сам не знал зачем. Но мадам Мэндилип оказалась проворнее. Она схватила куклу здоровой рукой и прижала ее к груди. Кукольных дел мастерица закричала, и звук ее сладкого голоса заставил трепетать каждый нерв, усиливая охватывающее нас оцепенение:

– Вы не будете смотреть на меня? Не будете смотреть на меня?! Глупцы, вы не можете больше ничего сделать!

И тогда произошел этот странный, чрезвычайно странный эпизод, который и стал началом конца.

Запах словно пульсировал, дрожал в воздухе, становился все сильнее. Из ниоткуда взвилась поблескивавшая и переливавшаяся дымка и сокрыла мадам Мэндилип, будто набросив вуаль на уродливое лошадиное лицо и исполинское тело. И только ее глаза сияли в этом тумане.

А потом дымка развеялась. Перед нами стояла женщина потрясающей красоты – высокая, стройная, изящная. Она была полностью обнажена, и только черные шелковистые волосы прикрывали ее тело, ниспадая до колен. Сквозь пелену волос просматривалась светло-золотистая плоть, и лишь глаза и руки, да еще кукла, прижатая к округлым упругим грудям, напоминали о том, кто на самом деле стоит перед нами.

Рикори выронил пистолет. Я услышал, как оружие остальных моих спутников тоже упало на пол. Я знал, что они оцепенели, как и я, зачарованные невероятным превращением и беспомощные; никто не мог противостоять потоку силы, исходившему от мадам Мэндилип.

– Вы хотели убить меня! – Кукольница указала на Рикори и рассмеялась. – Меня! Поднимите свое оружие, Рикори, – и попробуйте!

Тело Рикори медленно-медленно согнулось… Я видел его лишь краем глаза, ведь я не мог оторвать взгляд от этой женщины… И я знал, что не может и он. Рикори наклонился, неестественно изогнув шею, чтобы видеть глаза мадам Мэндилип. Я скорее почувствовал, чем заметил, как его рука коснулась пистолета… как Рикори пытался поднять оружие… Я услышал, как он застонал.

Кукольница опять рассмеялась.

– Довольно, Рикори. Вы не можете!

Тело Рикори резко выпрямилось, будто какая-то невидимая рука схватила его за подбородок и дернула вверх.

У ног женщины стояли четыре куклы – те самые, которые хотели напасть на меня в зеленом свечении. Банкир, старая дева, акробат и гимнаст. Они выстроились перед мадам Мэндилип, глядя на нас. И у каждой куклы в руке было по булавке. Они выставили свое оружие, точно крошечные шпаги.

И вновь смех женщины наполнил комнату.

– Нет-нет, крошки мои, – проворковала она. – Мне не нужна ваша помощь! – Мадам Мэндилип указала на меня. – Вы знаете, что это тело – лишь иллюзия, не так ли, доктор Лоуэлл? Отвечайте!

– Да.

– И куклы у моих ног, как и все мои прелестные крошки, тоже лишь иллюзия?

– Этого я не знаю.

– Вам слишком многое известно. И в то же время вы знаете слишком мало. И потому вам придется умереть, мой слишком мудрый, слишком глупый доктор… – В ее огромных глазах плескалась наигранная жалость, прекрасное лицо озарила злоба. – И Рикори придется умереть, ибо и он знает слишком много. И остальным его подручным. Вам придется умереть. Но вас убьют не мои крошки. И умрете вы не здесь. Нет! Все случится у вас дома, мой добрый доктор. Вы доберетесь туда в полной тишине, не говоря ни слова. И там ваша воля обернется против вас… И каждый убьет другого… Вы наброситесь друг на друга, точно волки… Точно…

И вдруг она пошатнулась, отступила на шаг.

Я увидел, или мне почудилось, как кукла Уолтерс скорчилась от боли. А потом резким движением всадила иглу в горло мадам Мэндилип. Будто змея, жалящая без промаха. Она била раз за разом, проворачивала иглу в горле красавицы – в том самом месте, куда другая кукла ударила Брейля!

И как кричал Брейль, завопила теперь и мадам Мэндилип – то был ее предсмертный крик.

Она сорвала куклу с груди, отшвырнула в сторону. Упав, Уолтерс вскочила и метнулась к камину. Мгновение – и она дотронулась до горящих поленьев. Вспыхнуло слепящее пламя, по комнате прошла волна жара – в точности как в тот вечер, когда спичка Макканна упала на кукольного Петерса. И в тот же миг, когда комнату окатило жаром, куклы у ног мадам Мэндилип исчезли и на их месте взвился столп такого же слепящего пламени. Извиваясь и подрагивая, он охватил тело кукольных дел мастерицы с головы до ног. Прелестное тело истаяло, и вновь мы увидели лошадиное лицо, гигантские формы, запекшиеся слепые глаза… Длинные белые пальцы, зажимавшие рану на разорванном горле, стали алыми от крови.

Через мгновение тело рухнуло на пол. И сдерживавшие нас чары рассеялись.

Рикори склонился над тлеющими останками и плюнул на них.

– Гори, ведьма, гори! – В его голосе слышалось ликование.

Он подтолкнул меня к двери, указывая на ящики с куклами. Сейчас они уже не казались живыми. То были лишь игрушки, не более того!

Огонь перекинулся на занавески и гобелены, пожирая все вокруг, будто воплощая мстительный дух очищающего пламени.

Мы выбежали за дверь, промчались по коридору – прочь, прочь из лавки! Пламя ширилось, преследовало нас, но мы уже были на улице.

– Скорее! В машину!

Улица озарилась багровыми бликами, огонь уже перекинулся на крышу. Я слышал, как открываются окна соседних домов, как кто-то кричит: «Пожар! Пожар!»

Забравшись в ожидавшую нас машину, мы поехали прочь.

Глава 18

Темное знание

«И создавали они чучел, подобных лику моему, подобных образу моему, отнимали дыхание мое, вырывали волосы мои, отнимали одеяние мое, прахом посыпали ноги мои, и не мог я шелохнуться, ядовитые травы подмешивали в масла, и теми маслами ублажали меня, к смерти вели меня – о бог огня, сокруши их!»

Три недели прошло с тех пор, как умерла мадам Мэндилип. Мы с Рикори обедали у меня дома. Я нарушил долгое молчание, произнеся слова, приведенные в начале этой главы, – заключительной главы моего повествования. Полагаю, я и сам не осознавал, что произнес их вслух.

– Кого вы цитируете? – Рикори внимательно посмотрел на меня.

– Глиняную таблицу, созданную каким-то халдеем во времена правления Ашшурбанапала[12]. Три тысячи лет назад.

– И этими словами он пересказал все случившееся с нами!

– Именно так, Рикори. Куклы, мазь, страдания, смерть – и очищающее пламя.

– Это странно, – задумчиво пробормотал он. – Три тысячи лет назад… Даже тогда они знали об этом зле и его проявлениях. «Чучела, подобные лику моему… отнимали дыхание мое… ядовитые травы подмешивали в масла… к смерти вели меня… бог огня, сокруши их». Все это – наша история, доктор Лоуэлл.

– Смертоносные куклы намного, намного древнее Ура Халдейского. Древнее самой истории. С той ночи, как убили Брейля, я шел по их следу, оставленному в веках. И этот след все тянется и тянется вглубь времен, Рикори. Таких кукол находили на стоянках кроманьонцев, в очагах, чей огонь угас двадцать тысяч лет назад. И в очагах их предков, которые жили много, много раньше. Куклы из кремня, куклы из камня, куклы, вырезанные из бивня мамонта, из костей пещерного медведя, из клыков саблезубого тигра. Уже тогда существовало это темное знание, Рикори.

– На меня работал один парень. Я к нему очень хорошо относился. Родом он был из Трансильвании. И вот однажды я спросил, почему он решил перебраться в Америку. Тогда он рассказал мне странную историю. В его деревне была одна девушка, чья мать, по слухам, «знала то, о чем ни одному христианину знать не следует». Именно так он выразился. И перекрестился. Девушка была очень красива, привлекательна – но она ему не нравилась. А вот она, судя по всему, была влюблена в него. Возможно, это чувство крепло в ней из-за его равнодушия. Однажды вечером, возвращаясь домой, он проходил мимо ее дома. Девушка вышла на порог и пригласила его войти. Она угостила его вином – и он не отказался. Вино было очень хорошим, оно развеселило того парня, но не заставило его возлечь с ней. Тем не менее вина он выпил больше, чем следовало бы. Смеясь, он позволил девушке срезать прядь своих волос, обстричь ногти, взять каплю крови из его запястья и немного слюны изо рта. Все так же смеясь, он ушел из дома девушки, вернулся к себе и уснул. Проснулся он уже после полудня. Он помнил только, что пил вино с девушкой – и все. Но почему-то ему захотелось пойти в церковь. Так он и сделал. Когда он встал на колени и помолился, то вдруг вспомнил кое-что еще. Вспомнил, как девушка забрала его волосы, ногти, слюну, кровь. Тогда он почувствовал, что нужно пойти к той девушке и посмотреть, что она делает с его волосами, его ногтями, его слюной и кровью. Словно святой, перед которым он преклонил колени, повелел ему поступить так. И он прокрался к домику девушки, затаился у ее окна, заглянул внутрь. Девушка стояла у печи и месила тесто, собираясь испечь хлеб. Парню стало стыдно за свои мысли, стыдно, что он вот так подглядывает за ней. Но потом он увидел, как она кладет в тесто его волосы, его ногти, его слюну, его кровь. Из теста она вылепила фигурку человека, сбрызнула водой, будто проводя обряд крещения. Она назвала его имя, бормоча странные слова, которые он так и не понял. Парень испугался. И пришел в ярость. Смелый был парень, отваги ему было не занимать, потому он преодолел свой страх. Он не сбежал, остался смотреть, что будет дальше. Девушка завернула куклу в передник и пошла к двери. Когда она вышла из дома, парень проследил за ней. Этот парень – его имя Зару – был лесником и умел прятаться, поэтому девушка его не заметила. Она пришла на перекресток. На небо уже выкатился молодой месяц, и она вознесла молитву месяцу. Затем она вырыла ямку и положила туда куклу из сырого теста. И осквернила ее. «Зару! Зару! Зару! Я люблю тебя. Когда твое подобие сгниет, ты будешь бегать за мной, как пес за течной сукой. Ты мой, Зару, телом и душой. Когда твое подобие сгниет, ты станешь моим. Когда твое подобие сгниет, ты станешь моим – целиком и полностью. Навсегда, навсегда, навсегда!» Затем она засыпала куклу землей. Подкравшись к ней, Зару напал на нее и задушил. Он хотел раскопать куклу, но услышал голоса, испугался и сбежал. В деревню он возвращаться не стал. Так он уехал в Америку. Он говорил, что через день пути почувствовал, будто его чресла сжала чья-то рука и потянула к перилам, в море. Его влекло назад, в деревню, к той девушке. Так он понял, что не убил ее. Он сопротивлялся, ночь за ночью. Он не осмеливался уснуть, потому что ему снился тот перекресток и девушка – и трижды он просыпался за миг до того, как мог бы выброситься в море. Сила этого влечения начала иссякать, но прошло много месяцев, прежде чем он освободился полностью. Страх не покидал Зару, но затем до него дошли вести из деревни. Он был прав – тогда он не убил эту девушку. Позже это сделал кто-то другой. Та девушка была носителем темного знания, как вы это называете. Si! Может быть, это знание обернулось против нее в конце, как обернулось против известной нам ведьмы.

– Занятно, что вы упомянули об этом, Рикори… О темном знании, оборачивающемся против того, кто им владеет… Но об этом я скажу потом. Любовь, ненависть, властолюбие – эти три страсти всегда были основой постамента, на котором полыхает огонь темного знания. Основой постамента, с которого сходят смертоносные куклы… Вы знаете, кто был первым в истории создателем кукол? Нет? Он был богом, Рикори. Богом по имени Хнум[13]. Ему поклонялись задолго до Яхве иудеев, тот также создавал кукол, как вы помните, ибо он создал людей из глины и поместил в Эдемский сад, вдохнул в них жизнь, а потом преподнес им два дара – дар страданий и дар смерти. Хнум был более милосердным богом. Он не отрицал права кукол на смерть, но и не считал, что они должны страдать. Ему нравилось смотреть, как они наслаждаются тем кратким сроком, что отведен им для жизни. Хнум – столь древний бог, что ему поклонялись в Египте за много столетий до того, как были созданы пирамиды или Сфинкс. У него был брат Кефер – бог с головой скарабея. Это Кефер выпустил на свободу мысль, и она, точно легкий ветер, всколыхнула воды Хаоса. Мысль оплодотворила Хаос, и так родился мир. Лишь рябь на поверхности вод, Рикори! Если бы мысль пронзила тело Хаоса, вошла в его сердце, то каким было бы человечество сейчас? И эта рябь, сама суть мысли, приняла форму человека. После этого Хнуму оставалось лишь проникать в утробу матери и лепить тело еще не рожденного ребенка. Хнума называли богом-горшечником. Это он по приказу Амона[14], величайшего из младших богов, слепил тело великой царицы Хатшепсут[15], которую Амон зачал, когда возлег с ее матерью, приняв облик фараона. По крайней мере, именно так утверждали жрецы, жившие в то время. Но за тысячу лет до этого был принц, которого Осирис и Исида[16] любили за красоту, отвагу и силу. Они считали, что нигде на земле не найдется женщины, достойной его, и попросили Хнума, бога-гончара, создать такую женщину. Руки Хнума были узкими, с длинными пальцами, как у мадам Мэндилип, и каждый палец будто был наделен отдельной жизнью. Хнум слепил из глины женщину столь прекрасную, что ей позавидовала даже богиня Исида. Но они были очень практичны, эти боги Древнего Египта, и потому погрузили принца в глубокий сон, поместили рядом с ним созданную женщину и проверили, подходят ли они друг другу – слово в древнем папирусе можно перевести как «приложили друг к другу». Увы, она ему не подходила. Красавица оказалась слишком маленькой. Тогда Хнум создал другую куклу. Но та была слишком большой. Лишь после того, как шесть кукол были созданы и разрушены, Осирису и Исиде удалось добиться полной гармонии. Боги радовались, а счастливый принц получил идеальную жену – и она была куклой. Шли века, и во времена правления Рамзеса III[17] жил мужчина, искавший и открывший тайну Хнума, бога-творца. На поиски он потратил всю свою жизнь, его тело состарилось, согбенное годами, увяло, но в нем еще жила страсть к женщинам. Тайна Хнума была нужна ему только для того, чтобы утолить эту страсть. Но для создания куклы ему понадобился образец. А где найти прекраснейшую женщину, по образу и подобию которой можно слепить куклу? Во дворце фараона, конечно. И этот мужчина создал кукол, похожих на свиту фараона – свиту, следовавшую за ним даже в гарем. Затем он сделал куклу, подобную самому фараону, и вселился в нее. Куклы провели его в гарем мимо стражи – воины поверили, что это настоящий фараон, как поверили и его жены. И ублажали его, как фараона. Но когда он уже собирался уходить, в гарем вошел настоящий фараон. Только вообразите себе эту ситуацию, Рикори! Внезапно каким-то чудом в гареме оказалось два фараона! Но Хнум, взглянув на землю с Небес, протянул свою длань и коснулся кукол, лишив их жизненной силы. Они повалились на землю, и все увидели, что это лишь куклы. А там, где стоял один из фараонов, лежала еще одна кукла, а рядом с ней – дрожащий старик! Эта история, а также подробное описание последовавшего суда, содержится в свитке тех времен. Сейчас этот папирус, кажется, хранится в Египетском музее в Турине. Там приводится и перечень пыток, которым подвергли осквернителя перед тем, как сжечь. Итак, нет никаких сомнений в том, что подобные обвинения выдвигались и судебный процесс действительно состоялся. Папирус признан подлинным. Но что произошло на самом деле? Что-то случилось – но что? Эта история – лишь описание суеверия? Или она излагает истинные проявления темного знания?

– Но вы ведь сами видели проявления темного знания! – воскликнул Рикори. – И вы все еще не уверены в их истинности?

Я оставил этот вопрос без ответа.

– Та нить с узелками – «ведьмина петля». О ней тоже есть упоминания в истории. В «Салической правде», древнейшем правовом кодексе франков, получившем письменную форму около пятнадцати столетий назад, предусматривалось строжайшее наказание для тех, кто создавал так называемую «ведьмину лестницу».

– В моей стране известна эта проклятая вещица. La scala della strega. Так ее называют. Еще и как известна, к нашему несчастью.

Я с изумлением заметил, как он побледнел, как судорожно сжались его пальцы.

– Безусловно, Рикори, вы понимаете, что я лишь пересказывал вам легенды? Это фольклор. У него нет доказательной базы научных фактов.

Отшвырнув стул, Рикори вскочил и потрясенно уставился на меня.

– Вы все еще считаете, что дьявольщину, с которой мы столкнулись, можно объяснить в рамках известной нам науки? – будто через силу произнес он.

– Я этого не говорил, Рикори. – Я смущенно поерзал на стуле. – Я говорил, что мадам Мэндилип – гипнотизер невероятной силы, мастерица иллюзий и при этом убийца…

– Вы полагаете, что ее куклы были лишь иллюзией? – перебил меня Рикори, вцепившись в край стола.

– Вы же видели, сколь реалистична была иллюзия ее красоты, – уклончиво ответил я. – И все же мы наблюдали, как морок рассеялся под нажимом реальности – реальности пламени. Но ее красота казалась столь же настоящей, как и куклы, Рикори.

– Нанесенный мне удар… – И вновь он перебил меня: – Кукла, убившая Гилмора… Кукла, убившая Брейля… Благословенная кукла, ударившая ведьму! Вы считаете их наваждением?

– Вполне возможно, что вы сами вонзили булавку себе в грудь, повинуясь данной вам во время гипноза установке! – угрюмо ответил я, чувствуя, как крепнет мой скептицизм. – Вполне возможно, что сестра Петерса убила своего мужа, также повинуясь подобной команде, хотя я не знаю, где, когда и как она подверглась гипнозу. Люстра упала на Брейля в тот момент, когда я сам пребывал в состоянии постгипнотического внушения, и возможно, что его сонную артерию взрезал осколок люстры. Что касается смерти самой мадам Мэндилип – нам почудилось, что ее убила кукла Уолтерс, но возможно, что мадам Мэндилип как гипнотизер потрясающей силы могла стать жертвой тех же иллюзий, которые она внушала другим. Эта женщина была гениальна в своем безумии и одержима необходимостью окружать себя копиями тех, кого она убила мазью. Маргарита де Валуа, королева Наваррская, всегда носила с собой забальзамированные сердца десятка своих любовников, погибших ради нее. Она не убивала этих мужчин – но знала, что стала причиной их смерти, столь же верно, будто убила их собственными руками. Психологические причины, побудившие королеву Маргариту коллекционировать сердца, а мадам Мэндилип делать кукол, одни и те же.

Рикори все еще так и не присел.

– Я спросил вас, считаете ли вы убийство ведьмы иллюзией, – с нажимом произнес он, сверля меня взглядом.

– Рикори, не смотрите на меня так. Неловко, право же… И я отвечу на ваш вопрос. Повторяю, вполне возможно, что мадам Мэндилип иногда становилась жертвой тех иллюзий, в которые заставляла верить других. Иногда она и сама верила в то, что куклы живые. И в ее больном сознании зародилась ненависть к кукле Уолтерс. В конце концов, выведенная из душевного равновесия нашим приходом, мадам Мэндилип позволила заблуждению взять над ней верх. Я подумал об этом, когда вы заговорили о темном знании, способном обернуться против тех, кто владеет им. Мадам Мэндилип истязала куклу и верила, что та постарается отомстить, как только появится такая возможность. Эта вера была так сильна, что, когда настал подходящий момент, собственные ожидания сыграли против мадам Мэндилип. Ее мысль обернулась действием! Мадам Мэндилип, как и вы, могла воткнуть острие булавки себе в горло и…

– Вы глупец!

Эти слова сорвались с губ Рикори, но они так напомнили манеру речи мадам Мэндилип в ее зачарованной комнате, слова, слетевшие с мертвых губ Лашны, что я отпрянул, содрогнувшись.

Рикори перегнулся через стол. Его черные глаза померкли, застыли, затуманились.

– Рикори, очнитесь! – вскрикнул я, чувствуя, как меня охватывает паника.

Пугающая пустота в его взгляде сменилась горячечным блеском.

– Я очнулся. Очнулся – и теперь не желаю слушать вас! Теперь настала ваша очередь слушать меня, доктор Лоуэлл! И вот что я вам скажу: к черту вашу науку! Вот что я вам скажу: за вуалью материального мира, приковывающей ваш взор, скрываются силы, ненавидящие нас. Но Господь в непостижимой мудрости своей позволяет этим силам существовать. Вот что я вам скажу: эти силы могут прорваться сквозь завесу материального и проявиться в таких существах, как мадам Мэндилип. Именно так и есть! Ведьмы и колдуны – прислужники зла! Именно так и есть! Но существуют силы, которые благоволят нам, и они проявляются в избранных ими. Вот что я вам скажу: мадам Мэндилип была мерзкой ведьмой! Орудием злых сил! Блудницей сатаны! Она сгорела – и вечно ей пылать в преисподней, вечно! Вот что я вам скажу: та кукла-медсестра была орудием добрых сил. И сейчас она счастлива в раю – и будет счастлива всегда! – Его трясло. Рикори схватил меня за плечо. – Скажите мне, доктор Лоуэлл, скажите честно, как если бы вы стояли пред ликом Божьим, веря в Него, как верю я, скажите, действительно ли вам достаточно всех тех научных обоснований?

– Нет, Рикори, – тихо, очень тихо ответил я.

Так оно и было.

Тень, ползи!

Глава 1

Четыре самоубийства

Распаковывая вещи в гостинице Нью-Йоркского научно-исследовательского сообщества, я пребывал в мрачном настроении. Прошлой ночью я проснулся от навалившейся на меня печали, какой-то смутной гнетущей тоски и с тех пор не мог стряхнуть эту беспричинную хандру. Будто мне приснилось что-то ужасное и эхо того позабытого кошмара все еще звенело на краю сознания. Теперь же к грусти добавилось еще и раздражение.

Безусловно, я не ожидал, что на причале меня будет встречать оркестр с фанфарами. Но ни Беннетт, ни Ральстон не пришли повидаться со мной. Мои друзья пренебрегли встречей, и от этого грусть лишь нарастала. Перед отплытием я написал им обоим и ожидал, что хотя бы один из них подберет меня у пристани.

Беннетт и Ральстон были моими ближайшими друзьями, но между собой часто не ладили. Их постоянные перебранки забавляли меня. И все же у Беннетта и Ральстона были теплые отношения, несмотря на разные взгляды на жизнь. Иногда мне казалось, что связь между ними более крепкая, чем их связь со мной. Эта дружба могла бы стать такой, как у легендарных Дамона и Финтия[18], если бы каждый из них не испытывал отвращение к мировоззрению товарища. Но даже невзирая на это, они были настоящими друзьями.

В чем-то их разногласия напоминали мне содержание басни Эзопа «Стрекоза и муравьи».

Билл Беннетт, как муравьи из этой басни, был человеком серьезным и трудолюбивым. Покойный доктор Лайонелл Беннетт, до самой смерти считавшийся одним из пяти ведущих экспертов в области патологии мозга – пяти специалистов, признанных в современном, вернее, цивилизованном мире, – приходился ему отцом. Я провожу различие между современным и цивилизованным миром, поскольку лично сталкивался с доказательствами существования знатоков в этой сфере в обществах, которые принято называть нецивилизованными. И у меня есть причины полагать, что подобные мудрецы были в нашем мире и в древние времена, более того, они обладали бо́льшими знаниями, чем представители современности – хоть так называемого цивилизованного общества, хоть нецивилизованного. Как бы там ни было, доктор Лайонелл Беннетт был одним из немногих экспертов в своей области, которые интересовались научными исследованиями больше, чем собственным банковским счетом. Он прославился, но не разбогател. Биллу, его сыну, недавно исполнилось тридцать пять лет – он был моим ровесником. Я знал, что Лайонелл оказывал на Билла значительное влияние, и в некотором отношении, особенно в вопросах исследований бессознательного, сын превзошел отца, поскольку отличался большей гибкостью ума и непредвзятостью взглядов. Год назад Билл написал мне, что его отец умер. После этого Билл решил продолжать свои исследования с доктором Остином Лоуэллом, заняв место его ассистента, доктора Дэвида Брейля, который скончался после того, как в частной клинике при доме доктора Лоуэлла на него упала люстра.

А вот Дик Ральстон мог бы являться прототипом стрекозы в басне Эзопа. Он был наследником столь обширного состояния, что даже годы Великой депрессии не лишили его богатства: в пасти мирового кризиса сгинула лишь малая часть его золота. Он стал воплощенным стереотипом сына богача – в хорошем смысле этого слова – и не видел ни смысла, ни чести, ни радости в труде. Беспечный, умный, щедрый – и праздный представитель высшего класса.

Я объединял заключенные в них противоположности, служа тем мостиком, на котором они могли встретиться. Я получил медицинское образование, но смог отказаться от практики благодаря унаследованному состоянию. Денег у меня было достаточно, чтобы потакать любым своим причудам – а для меня такой причудой стали исследования в области этнологии. Особенно меня интересовали феномены, которые мои собратья-медики, да и ученые в целом, именовали суевериями: ритуальные колдовские практики, ведовство, вуду и тому подобное. Я подходил к своим исследованиям столь же серьезно, как Билл к своим. И он это знал. Дик же, в свою очередь, объяснял мою тягу к странствиям наследственностью – один из моих предков был пиратом родом из Бретани. Отплыв из порта Сен-Мало во Франции, он прибыл в Новый Свет и нажил дурную славу своими злодеяниями. Из-за этих злодеяний он и закончил свою жизнь на виселице. Наследственностью же Дик объяснял и мой интерес к ритуальной магии – двух моих предков сожгли за ведовство во Франции. Итак, для него во мне не было ничего непонятного. А вот сфера интересов Билла казалась ему непостижимой.

Вспоминая своих друзей, я мрачно думал о том, что, пусть я и отсутствовал в стране целых три года, этого времени не хватило бы, чтобы позабыть меня. Но в какой-то момент мне удалось отринуть меланхолию. Смешно, право же. В конце концов, они могли и не получить моих писем. Или у них были какие-то неотложные дела. Или же и Билл, и Дик решили, что меня встретит другой.

На прикроватном столике я заметил вчерашнюю газету, и мой взгляд упал на заголовок. Мне стало не до смеха.

Пробежав глазами подзаголовки, я начал читать статью:

НАСЛЕДНИК БАСНОСЛОВНОГО СОСТОЯНИЯ В ПЯТЬ МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ ПОКОНЧИЛ ЖИЗНЬ САМОУБИЙСТВОМ!

РИЧАРД ДЖ. РАЛЬСТОН-МЛ. ЗАСТРЕЛИЛСЯ

Причины самоубийства неизвестны – Четвертое самоубийство среди представителей высшего класса Нью-Йорка за последние три месяца – Полиция подозревает, что в Нью-Йорке создан клуб самоубийц

«Ричард Дж. Ральстон-мл., два года назад унаследовавший от отца медные шахты стоимостью в пять миллионов долларов, найден мертвым в своей постели сегодня утром. Ральстон застрелился у себя дома на Семьдесят восьмой улице. Пистолет, из которого богатый наследник пустил пулю себе в висок, был обнаружен на полу рядом с кроватью. Полиция утверждает, что пистолет выпал из его руки и на рукояти были только его отпечатки. Тело погибшего нашел его дворецкий, Джон Симпсон. По словам последнего, Ральстон отправился к себе в спальню около восьми часов вечера, что соответствовало его привычкам. По состоянию тела коронеру доктору Пибоди удалось установить, что смерть наступила около трех часов ночи, за пять часов до того, как Симпсон вошел в комнату».

Около трех часов ночи?! Я почувствовал, как у меня мурашки побежали по коже. Учитывая разницу во времени, именно тогда-то я и проснулся прошлой ночью от странного приступа меланхолии.

«Если показания Симпсона подтвердятся – а полиция не видит причин сомневаться в них, – то самоубийство не было спланированным. Ральстон действовал, повинуясь внезапному порыву. Подтверждением этому служит и письмо, так и не дописанное богатым наследником. Обрывки письма были обнаружены под прикроватным столиком в его спальне: “Дорогой Билл, прости, я не смог остаться. Надеюсь, ты отнесешься к делу объективно, а не субъективно, сколь бы невероятными ни показались тебе факты. Жаль, что Алана здесь нет. Ему известно больше…” Написав эти строки, Ральстон, очевидно, передумал и порвал письмо. Полиция пытается установить личность “Алана”, чтобы выяснить, о чем же “ему известно больше”. Детективы также надеются, что адресат письма, “Билл”, обратится к ним. Нет никаких сомнений в том, что имело место самоубийство, но полиция пытается установить мотив, а факты, “сколь бы невероятными они ни показались”, смогут пролить свет на произошедшее. На данный момент не установлено ни одной причины для самоубийства мистера Ральстона. Его адвокаты из фирмы “Уинстон, Смит и Уайт” заверили полицию, что финансовое положение мистера Ральстона-мл. оставалось безукоризненным и они не знают ни о каких “сложностях” в личной жизни их клиента. Следует также отметить, что, в отличие от многих сыновей состоятельных промышленников, мистер Ричард Дж. Ральстон ни разу не был замешан в каком-либо скандале. Это уже четвертое самоубийство за три месяца среди людей того же возраста, социального положения и жизненного уклада, как у Ральстона. Во всех четырех случаях обстоятельства смерти настолько схожи, что полиция всерьез рассматривает версию самоубийств по договоренности. Пятнадцатого июля Джон Марстон, всемирно известный игрок в поло, застрелился в своей спальне в загородном доме в Локуст-Вэлли, Лонг-Айленд. Причины самоубийства не установлены. Как и Ральстон, он был холост. Шестого августа неподалеку от Риверхеда, Лонг-Айленд, было обнаружено тело Уолтера Сенклер-Кэлхауна. Кэлхаун съехал с дороги на открытое поле, остановил свой автомобиль и застрелился. Причины самоубийства не установлены. На тот момент Кэлхаун уже три года был разведен. В ночь на двадцать первое августа Ричард Стэнтон, миллионер, яхтсмен и путешественник, застрелился на борту своей яхты “Тринкуло” – хотя на следующий день планировал отправляться в круиз в Южную Америку».

Я все читал и читал… размышления о клубе самоубийц, куда якобы вступали измученные скукой искатели острых ощущений… Истории жизни Марстона, Кэлхауна, Стэнтона… Некролог Дика… Я читал, сам не понимая, что там написано. В моей голове стучала только одна мысль: этого не может быть! У Дика не было ни одной причины для самоубийства. И в мире не нашлось бы менее склонного к самоубийству человека, чем он. Теория о клубе самоубийц представлялась мне абсурдной – по крайней мере в том, что касалось Дика. Несомненно, именно я был тем «Аланом», которого мой друг упомянул в письме. А «Билл» – это Беннетт. Но что же я такое знал, что помогло бы Дику?

Зазвонил телефон.

– К вам пришел доктор Беннетт, – сообщил мне портье.

– Пригласите его.

«Слава богу!» – подумал я.

Пришел Билл – бледный, измученный, точно на его долю выпали нелегкие испытания и опасность еще не миновала. В его глазах застыл отпечаток невыразимого ужаса, будто он смотрел не на меня, а в глубины собственного разума, где сей ужас оставил свой след.

– Я рад, что ты вернулся, Алан. – Он рассеянно протянул мне руку.

Билл взглянул на газету в моей руке.

– Вчерашняя. – Он заметил дату. – Что ж, там все написано. Все, что известно полиции, по крайней мере.

Его слова показались мне странными.

– Ты хочешь сказать, что тебе известно что-то еще? Что-то, о чем не знает полиция?

– О, они верно передали все факты, – уклончиво ответил он. – Дик застрелился. И они правы, связывая его самоубийство с остальными смертями…

– Но что тебе известно еще, Билл? – настойчиво повторил я.

– Что Дик был убит!

Я потрясенно уставился на него.

– Но если он сам пустил пулю себе в висок…

– Я понимаю, ты удивлен. Тем не менее я уверен, что Дик Ральстон совершил самоубийство. И в то же время я убежден, что его убили. – Он присел на кровать. – Мне надо выпить.

Я принес бутылку скотча – члены нашего сообщества оставили в своей гостинице подарок к моему приезду. Билл налил себе спиртное, не разбавляя его содовой.

– Я так рад, что ты вернулся! – повторил он. – Нам предстоит нелегкая задача, Алан.

– Какая? – спросил я, наливая и себе скотч. – Найти убийцу Дика?

– Да, и это тоже. Но не только. Нужно предотвратить новые убийства.

Я налил нам еще.

– Хватит ходить вокруг да около, Билл! – потребовал я. – Расскажи мне, в чем дело.

– Нет, Алан, – задумчиво ответил он. – Пока не могу. – Билл отставил стакан в сторону. – Представь себе, что ты обнаружил новый вид микробов. Еще никому не известный. Или же тебе кажется, что это новый вид микробов. Итак, ты изучаешь его и записываешь особенности. Ты хочешь, чтобы кто-нибудь подтвердил результаты твоих исследований. Что ты сделаешь? Дашь ему все свои записи и расскажешь о своих наблюдениях? А уже потом попросишь своего коллегу взглянуть в микроскоп и провести те же эксперименты, чтобы засвидетельствовать твою правоту? Или ты намекнешь своему коллеге, на что стоит обратить внимание, и просто подведешь его к микроскопу, чтобы он выделил особенности объекта твоего исследования самостоятельно?

– Безусловно, я предпочту, чтобы мой коллега провел самостоятельное исследование.

– Вот именно. Мне представляется, что я выделил новый вид микробов. Или очень старый. В метафорическом смысле, конечно. Микробы тут ни при чем. Но я не стану рассказывать тебе о результатах моих наблюдений, а просто подведу тебя к микроскопу. Я не хочу, чтобы мое мнение повлияло на твои наблюдения. Попроси портье принести газету, Алан.

Я так и сделал. Билл пролистнул страницы и наконец нашел, что искал. Прочитав заметку, он передал газету мне.

– Новость о Дике перенесли с первой страницы на пятую, – сказал он. – Впрочем, не важно. Прочти первую пару абзацев. Все остальное в этой статье – лишь досужие домыслы.

И я начал читать.

«Доктор Уильям Беннетт, перспективный специалист в области нейрологии и коллега знаменитого психиатра доктора Остина Лоуэлла, сегодня утром явился в полицию и заявил, что именно ему было адресовано незавершенное письмо, найденное в спальне Ричарда Дж. Ральстона-мл. По словам доктора Беннетта, Ральстон был одним из его ближайших друзей. Недавно он обратился к доктору Беннетту с жалобами на бессонницу и кошмары. Также доктор Беннетт заявил, что вечером накануне самоубийства Ральстон приходил к нему на ужин. Доктор пригласил своего друга остаться на ночь, тот согласился, но затем передумал и отправился домой. Именно так доктор Беннетт объясняет строки письма “Дорогой Билл, прости, я не смог остаться”. Действуя в рамках профессиональной этики, доктор Беннетт отказался комментировать симптомы мистера Ральстона. На вопрос о том, могло ли психическое состояние мистера Ральстона спровоцировать решение покончить с собой, доктор Беннетт сдержанно ответил: “Самоубийство всегда является результатом определенного психического состояния”».

Невзирая на обрушившееся на меня горе, я не смог не улыбнуться, прочтя эти строки.

«Что касается упомянутого в письме “Алана”, то, по словам доктора Беннетта, речь идет о старом друге мистера Ральстона, докторе Алане Каранаке, который должен сегодня вернуться в Нью-Йорк после трехлетнего путешествия по Северной Африке. Доктор Каранак широко известен в научных кругах своими этнологическими исследованиями. Доктор Беннетт объяснил слова из письма мистера Ральстона тем, что доктор Каранак мог усмотреть некоторое сходство его симптомов с определенными заболеваниями, распространенными среди племенных народов Африки».

– Ты на главное внимание обрати! – Билл указал на один из следующих абзацев.

«После допроса в полиции доктор Беннетт не отказался от разговора с репортерами, но не смог добавить никаких значимых деталей к картине произошедшего. Тем не менее он отметил, что мистер Ральстон в течение двух недель до смерти снимал со своего счета в банке крупные суммы наличными. На что он тратил эти деньги – неизвестно. Доктор Беннетт, похоже, сразу же пожалел о сказанном и заверил представителей прессы, что эта информация никак не связана с самоубийством мистера Ральстона. Как бы то ни было, общая сумма, потраченная мистером Ральстоном за эти две недели, составляет около ста тысяч долларов. Полиция продолжает расследование».

– Это наводит на мысль о шантаже, – заметил я. – Если это правда, конечно.

– У меня нет этому никаких доказательств, – улыбнулся Билл. – Но именно это я сказал полиции и репортерам. – Еще раз просмотрев заметку, он встал. – Вскоре сюда набегут газетчики, Алан. И полиция может к тебе заглянуть. Мне пора уходить. Если кто-то спросит, скажи, что ты меня еще не видел. И понятия не имеешь, что все это значит. Скажи, что ты уже год не получал никаких вестей от Ральстона. И что намерен поговорить со мной и тогда, возможно, сможешь дать интервью по этому поводу. Но пока что тебе ничего не известно. Так и есть. Тебе ничего не известно. Такова твоя версия. Ее и придерживайся. – Он направился к двери.

– Подожди, Билл. Что за околесицу ты нес перед репортерами, скажи на милость?

– Это наживка, – ухмыльнулся он.

– И кого же ты намерен поймать на крючок?

– Убийцу Дика. – Он вышел за порог. – Впрочем, это больше по твоей части. По сути, я пытаюсь поймать ведьму.

С этими словами он закрыл дверь.

Глава 2

Мадемуазель Дахут

Вскоре после ухода Билла ко мне пришел детектив, расследовавший самоубийство Дика. Очевидно, он считал разговор со мной пустой формальностью, но того требовала предусмотренная в таких случаях процедура. Он не очень прислушивался к моим ответам и даже не спросил меня, виделся ли я с Биллом.

Я угостил его скотчем.

– Черт, не то, так другое. Либо денег нет – и ты из кожи вон лезешь, чтобы их раздобыть. Либо деньжата у тебя водятся, но кто-то постоянно пытается тебя облапошить. Или слетаешь с катушек, как этот ваш бедняга. И что тогда толку с тех денег? А ведь этот Ральстон был неплохим парнем, судя по всему.

Я согласился с его мнением. Выпив еще, полицейский ушел.

Затем явились три журналиста – один был из «Сити ньюс», два других – из вечерних газет. Они тоже задали пару вопросов о Дике, но больше их заинтересовали мои путешествия. Я так разошелся, что послал за второй бутылкой скотча и рассказал им о магических ритуалах женщин, живущих в горах Эр-Риф. Эти женщины верят, что в определенное время и при определенных обстоятельствах можно поймать отражения своих возлюбленных – или врагов – в зеркало и таким образом обрести власть над их душами. Репортер из «Сити ньюс» заявил, что если бы эти женщины научили его управляться с зеркалами, то продажи зеркал в Америке взлетели бы до небес, а он сам озолотился бы. Двое других угрюмо заявили, что были бы не прочь поймать в зеркало отражение своего главного редактора. Рассмеявшись, я сказал, что проще пригласить члена масонской ложи из Болгарии, заманить в нужное место главного редактора и попросить масона измерить его тень веревкой. После этого веревку следует положить в коробку, а коробку замуровать в стене. Через сорок дней редактор умрет, а его душа окажется заключена в коробке, привязанная к тому месту веревкой. Один из репортеров печально покачал головой, заявив, что сорок дней – слишком долгий срок. Другой же с обезоруживающей наивностью спросил, верю ли я в магию. Я ответил, мол, если человек твердо верит в то, что умрет в определенный день, он умрет в этот день. И не потому, что его тень измерили, а веревку замуровали. Он верит в силу ритуала, верит, что эти действия убьют его. Все это вопрос самовнушения – так называемого аутогипноза. По тому же принципу действуют и колдуны Полинезии, кахуны, когда молятся о смерти. Их молитвы действенны – если жертва знает, что кахуны провели ритуал и указали точное время смерти.

Конечно, мне не стоило так разглагольствовать. На следующее утро в газетах написали лишь, что я говорил с полицией и не смог пролить свет на самоубийство Ральстона. Зато наивный репортер, вызвавший меня на откровенность, посвятил мне целую статью.

ХОТИТЕ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ВРАГА? НУЖНО ЛИШЬ ВЫПРОСИТЬ У ДЕВЧОНКИ ИЗ ЭР-РИФА ВОЛШЕБНОЕ ЗЕРКАЛО ИЛИ НАНЯТЬ БОЛГАРСКОГО МАСОНА. ДОКТОР АЛАН КАРАНАК, ИЗВЕСТНЫЙ ЭТНОЛОГ, РАССКАЗЫВАЕТ, КАК ЛЕГКО И ПРОСТО МОЖНО ИЗБАВИТЬСЯ ОТ СВОИХ НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЕЙ, – ВОТ ТОЛЬКО ВНАЧАЛЕ НУЖНО УБЕДИТЬ ИХ, ЧТО ВЫ СПОСОБНЫ ЭТО СДЕЛАТЬ

Статья была отличная, хотя репортер и поглумился надо мною всласть. То хохоча, то чертыхаясь, я перечитал ее второй раз. Что ж, я сам виноват, не стоило говорить такое газетчику.

Через какое-то время мне позвонил Билл.

– Ты зачем рассказал репортеру о тени? – нервно осведомился он.

– Просто так, – удивился я. – А почему мне нельзя было говорить с ним о тени?

Билл помолчал.

– Что навело тебя на эту мысль? Кто-то что-то сказал?

– Все страньше и страньше, как говорила Алиса[19]. Нет, Билл, я сам заговорил об этом. Ничья тень не пала на меня, нашептывая мне на ухо…

– Не говори так! – резко осадил меня Билл.

Я ошеломленно замолчал. В голосе Билла звучала паника – а это было вовсе не в его духе.

– Я просто так заговорил об этом. Так получилось, – повторил я. – Что все это значит, Билл?

– Не важно. – Теперь в его голосе слышалось явственное облегчение. – Завтра похороны Дика. Увидимся там.

Ничто не заставит меня пойти на похороны друга. Если захоронение не сопровождается незнакомыми мне обрядами и ритуалами, это бессмысленно. В гробу лежит кусок холодного мяса, которое сожрут черви. Тело, гротескно размалеванное в похоронном бюро. Глаза ввалились, им больше никогда не узреть красот мира, игры облаков, переливов волн, великолепия леса. И воспоминания о жизни разлагаются в гниющем мозге. Напудренный и приукрашенный символ бренности бытия. Я хочу помнить своих друзей такими, какими они были при жизни – веселыми, умными, энергичными. Но в мою память впечатывается образ моего друга в гробу, затмевая все остальные воспоминания. Так я теряю друзей. С моей точки зрения, у животных все устроено намного лучше. Они прячутся и умирают, никем не замеченные.

Билл знал о моем отношении к похоронам, потому я сказал:

– Нет, там мы не увидимся. Как твои успехи с ведьмой? – Чтобы предотвратить спор, я решил сменить тему.

– В каком-то смысле успехи есть. Не то, на что я надеялся, но мне удалось привлечь неожиданное внимание. Вчера мне позвонили адвокаты Дика и спросили, что он говорил о тех деньгах. Сказали, что пытались выяснить, куда он их потратил, но так и не смогли. Я заявил, что ничего не знаю. Конечно же, они мне не поверили. Но все, чем я располагаю, – это всего лишь смутные подозрения, поэтому я действовал наугад. Что ж, я их не виню. А сегодня утром мне позвонил поверенный Стэнтона и задал тот же вопрос. Сказал, что Стэнтон незадолго до смерти снимал крупные суммы и его фирма не смогла отследить, на что он тратил наличные.

– Это странно. А что насчет Кэлхауна и Марстона? Если они поступали так же… то все это дурно пахнет.

– Я сейчас как раз пытаюсь выяснить. Ладно, пока.

– Подожди, Билл. Я человек неторопливый, ты же знаешь. Но мне уже любопытно. Когда мы встретимся? И что мне делать сейчас?

Я никогда не слышал, чтобы Билл говорил так удрученно:

– Алан, ничего не предпринимай, пока я не раскрою тебе все карты. Сейчас я больше ничего не хочу говорить, но поверь мне: на то есть хорошая причина. Однако кое-что я тебе все же скажу. Твое интервью может стать очередной наживкой. И я полагаю, она сработает лучше моей.

Это было во вторник. Конечно же, мне было очень любопытно, что за всем этим кроется. И я был озадачен. Если бы кто-то другой попытался вести себя так со мной, я бы разозлился. Но речь шла о Билле. Если он попросил меня ничего не предпринимать, то знал, что делает. В этом я был уверен. И ничего не предпринимал.

В среду похоронили Дика. Я просмотрел свои записи и приступил к первой главе своей книги о ведовстве в Марокко. В четверг вечером мне позвонил Билл.

– Завтра намечается небольшая вечеринка у доктора Лоуэлла. Придут доктор де Керадель и его дочь. Я хочу, чтобы ты присутствовал. Уверен, тебе будет интересно.

Де Керадель? Имя показалось мне знакомым.

– Кто он?

– Рене де Керадель, французский психиатр. Наверное, ты читал его…

– Да, конечно, – перебил я. – Он попытался повторить некоторые эксперименты Жан-Мартена Шарко[20] в больнице Сальпетриер, верно? В исследовании гипноза он продвинулся дальше своего учителя. Покинул Сальпетриер несколько лет назад после какого-то скандала. То ли кто-то из подопечных умер, то ли его выводы были слишком неортодоксальными… Что-то в этом роде?

– Да, тот самый де Керадель.

– Я приду. Мне хотелось бы познакомиться с ним.

– Отлично, – сказал Билл. – Доктор Лоуэлл пригласил гостей на половину восьмого. Надень смокинг. И приходи на час раньше. С тобой хочет поговорить одна девушка – до того как соберется вся компания.

– Девушка? – опешил я.

– Хелена. – Билл хихикнул. – Смотри, не разочаруй ее. Ты ведь ее герой. – Он повесил трубку.

Хелена была сестрой Билла, на десять лет младше меня. Я не видел ее пятнадцать лет. Насколько я помнил, она была несносным ребенком. Раскосые светло-карие глаза, рыжевато-каштановые волосы, нескладная, полненькая. Она постоянно преследовала меня, когда я приезжал к Биллу в гости на каникулы. Просто сидела и молча смотрела на меня. Я так смущался, что начинал заикаться. И никак не мог понять – то ли Хелена восхищалась мной, то ли пыталась разыграть меня таким образом. Тогда ей было лет двенадцать. Никогда не забуду, как она – якобы бы по нелепой случайности – усадила меня на гнездо шершней. А однажды, ложась в кровать, я обнаружил в своей постели семейку ужей. И если первый инцидент действительно мог оказаться случайностью, то во втором сомнений быть не могло. Я выбросил ужей за окно и никогда – ни словом, ни взглядом, ни жестом – не намекал на случившееся. Ее замешательство стало моей наградой – как и ее жгучее любопытство, которое ей так и не удалось скрыть. Я знал, что Хелена закончила колледж Смит, а потом изучала искусство во Флоренции. Мне было любопытно, кем она стала.

На следующий день я сходил в библиотеку Нью-Йоркской медицинской академии и прочитал несколько статей де Кераделя. Да, безусловно, он был странным человеком, выдвигавшим весьма необычные теории. Неудивительно, что его уволили из Сальпетриер. Если отбросить наносное наукообразие его работы, то основная идея удивительным образом напомнила мне теорию одного тибетского монаха, именовавшего себя Много Раз Рожденный. Я повстречал его в монастыре в Гьянцзе, где он был настоятелем и почитался другими монахами как святой и чудотворец, – люди суеверные назвали бы его чародеем. То же мне рассказывал один христианский священник в Греции, неподалеку от руин древних Дельф, и его ряса едва скрывала языческое мировоззрение своего владельца. Тот священник предъявил мне доказательства своей теории, и ему почти удалось меня убедить. Собственно, вспоминая увиденное, я уже не был столь уверен, что он не убедил меня полностью.

Доктор де Керадель заинтриговал меня. Его фамилия была бретонской, как и моя, и столь же необычной. Я вспомнил, что читал о де Кераделях кое-что в семейной хронике де Карнаков – так нас когда-то называли. Чтобы освежить свою память, я просмотрел эти записи. Де Карнаки и де Керадели не очень-то любили друг друга – и это еще мягко сказано. Естественно, это лишь усилило мой интерес к доктору.

К Лоуэллу я опоздал на полчаса. Дворецкий провел меня в библиотеку. Девушка, сидевшая в роскошном кресле, вскочила и протянула мне руку.

– Привет, Алан.

Я удивленно прищурился. Девушка была невысокой, но ее тело поражало воображение пышными формами, которые привели бы в восторг любого скульптора времен Перикла в Афинах. И черное вызывающее платье, тонкое как паутинка, лишь подчеркивало изгибы ее фигуры. Блестящие медно-рыжие волосы были собраны на затылке в тяжелый шиньон – их владелица не поддалась модным веяниям и не стала стричься под мальчика. Чуть раскосые янтарные глаза, маленький прямой нос, округлый подбородок, кожа не белая, как часто бывает у рыжих, а смуглая. Ее профиль удостоился бы чеканки на золотых монетах Александра Македонского. Несколько архаичная, древнегреческая красота. Я моргнул.

– Не может быть… Хелена!

Ее глаза вспыхнули – сейчас она смотрела на меня с таким же озорством, как в тот злополучный миг, когда я уселся на гнездо шершней. Взяв меня за руки, девушка прижалась к моей груди.

– Ты все тот же, Алан. Все тот же! И ты… дай мне взглянуть на тебя… Да, все тот же герой моего детства. То же умное мрачное лицо, как… как… Знаешь, я всегда мысленно называла тебя Ланселотом Озерным[21]. То же гибкое стройное тело… тело черной пантеры… Так я тебя тоже называла, Алан. А помнишь, как грациозно ты вскочил, когда тебя ужалил шершень? – Она наклонила голову, ее плечи подрагивали.

– Маленькая чертовка! Я так и знал, что ты нарочно усадила меня туда!

– Я не смеюсь, Алан, – приглушенно пробормотала она, пряча лицо у меня на груди. – Я рыдаю.

Хелена подняла голову. Ее глаза действительно поблескивали, точно она готова была расплакаться. Но я был уверен, что то не слезы раскаяния.

– Ах, Алан, сколько же лет я хотела узнать… Хотела спросить тебя… Хотела, чтобы ты сказал мне… Не то, что ты любишь меня, дорогой, о нет, я всегда знала, что ты скажешь это рано или поздно. Нет, я хочу услышать от тебя другое…

Я тоже рассмеялся, но ее слова вызвали во мне смешанные чувства.

– Я скажу все, что ты захочешь. Даже то, что я люблю тебя. И, может быть, когда-нибудь я скажу это всерьез.

– Ты нашел тех ужей у себя в кровати? Или они уползли до того, как ты вошел в спальню? Вот вопрос, мучивший меня все эти годы.

– Ах ты маленькая чертовка! – повторил я.

– Так ты нашел ужей?

– Да, они были там.

– Что ж, от этого комплекса я теперь избавилась навсегда. – Девушка умиротворенно вздохнула. – Теперь я знаю наверняка. Но ты всегда был так высокомерен, я просто не смогла удержаться. – Она привстала на цыпочки. – Раз уж ты решил полюбить меня, Алан, то можешь поцеловать.

И я поцеловал ее. В губы. Может быть, она и разыгрывала меня, говоря, что я был героем ее детства, но в этом поцелуе не было ничего шуточного – особенно в том, как она ответила на мои ласки. Затрепетав, Хелена опустила голову мне на плечо.

– Ну вот, еще от одного комплекса я избавилась. Стоит ли останавливаться на достигнутом?

Кто-то кашлянул у двери.

– Простите, мы не хотели вам помешать.

Хелена разомкнула объятия, и мы оглянулись. Конечно, я видел, что рядом с дверью стоят дворецкий и какой-то мужчина, но все мое внимание сосредоточилось на девушке рядом с ним – или женщине.

Знаете, так бывает, когда вы едете в метро, или выходите из театра, или стоите на ипподроме, – и вдруг одно лицо, казалось бы, беспричинно, выделяется из толпы, будто на него направлен прожектор какого-то незримого театрального осветителя, а все остальные лица отступают на задний план, затуманиваются. Со мной так часто бывает. Наверное, что-то в таком лице пробуждает в нас давно позабытые воспоминания. Или пробуждает память наших предков, осколки душ которых всегда в нас живут. Вот и с этой девушкой получилось так же, только ощущение было сильнее, чем обычно. Я больше не видел никого вокруг – даже Хелену.

Ярко-голубые глаза со странным оттенком фиолетового, огромные, широко посаженные, с длинными изогнутыми ресницами. Брови тонкие, черные, почти сросшиеся на переносице. Нос с едва приметной горбинкой, но очень изящный. Широкий лоб скрывала бледно-золотистая челка, волосы заплетены в косы, и в свете, падавшем в дверь библиотеки из коридора, они поблескивали, словно золотым ореолом окутывая ее прелестную головку. Крупный рот, четко очерченные чувственные губы. Белоснежная кожа выглядела так, будто изнутри ее озарял лунный свет.

Девушка была ростом с меня, пышногрудая, с тонкой талией. Ее фигура наводила на те же мысли, что и ее рот, – мысли о чувственности. Платье цвета морской волны поблескивало, подчеркивая безупречную кожу обнаженных плеч; казалось, ее руки, плечи, шея, голова были лепестками лилии, распустившимися из бутона зеленоватого платья. Да, девушка была прекрасна, но мне почудилось, что в голубизне ее глаз нет ничего ангельского, а в ореоле над ее головой – и тени святости.

Она была идеальна – и в то же время я ощутил жгучую ярость. В тот момент я понимал, как можно порвать шедевр живописи, раздробить молотком прекрасную статую, – если такая красота вызывает ненависть. А именно ненависть я и чувствовал в тот момент.

Потом мне подумалось: «Я ненавижу тебя? Или боюсь тебя?»

И все это, заметьте, за одно мгновение.

Хелена пошла навстречу гостям, протянув руку. Она ничуть не смутилась, будто мы не обнимались тут, в библиотеке, а всего лишь обменялись дружескими приветствиями.

– Добрый вечер. Меня зовут Хелена Беннетт. – Девушка улыбнулась. – Доктор Лоуэлл попросил меня встретить вас. Вы доктор де Керадель, не так ли?

Мужчина коснулся губами руки Хелены, я же обомлел. Билл сказал, что на ужин к доктору Лоуэллу придут доктор де Керадель и его дочь. Но этот мужчина не казался старше своей спутницы! Если это вообще была его дочь: да, его волосы тоже были золотистыми, но не так блестели, глаза – голубыми, но без фиолетового оттенка.

И я подумал: «Но я не могу определить ни его, ни ее возраст!»

А потом мелькнула мысль: «Да что же, черт побери, со мной творится сегодня?!»

– Да, я доктор де Керадель. Это моя дочь.

Девушка – или женщина – с некоторым любопытством, как мне показалась, посмотрела на меня и Хелену.

– Мадемуазель Дахут д’Ис… – Мужчина поколебался. – Де Керадель.

– А это доктор Алан Каранак, – представила меня Хелена.

Имя Дахут д’Ис затронуло какие-то полузабытые струны в моей памяти. А когда Хелена назвала мое имя, я заметил, как фиолетовые глаза красавицы вспыхнули, зрачки расширились, брови сошлись над переносицей. Девушка пристально посмотрела на меня, будто увидела не в первый раз. И была какая-то скрытая угроза в ее глазах… какие-то притязания.

– Ален де Карнак? – прошептала она, словно сама себе.

А потом перевела взгляд на Хелену, будто оценивая ее. Я заметил в ее глазах презрение и равнодушие; так королева могла бы смотреть на свою служанку, которая осмелилась посягнуть на короля. Не знаю, был ли я прав в своей оценке, но мне показалось, что Хелена почувствовала то же самое.

– Дорогой, мне стыдно за тебя! – повернувшись ко мне, нежно проворковала она. – Проснись. – Она украдкой пнула меня в лодыжку носком туфельки.

В этот момент в гостиную вошел Билл в сопровождении почтенного седого джентльмена – должно быть, это был доктор Лоуэлл.

Никогда еще я не был так рад увидеть своего друга.

Глава 3

Теории доктора де Кераделя

Я подал Биллу условный знак, не раз спасавший меня от конфузов в молодости: «Выручай, приятель!» Оставив мадемуазель Дахут с Хеленой, а доктора де Кераделя с доктором Лоуэллом, мой друг поспешно увел меня в гостиную. Мне нужно было выпить, и Билл по моей просьбе молча передал мне бренди с содовой. Я мгновенно осушил стакан.

Хелена огорошила меня, но это был приятый сюрприз, который не заставил бы меня утешать себя спиртным. Однако ситуация с мадемуазель Дахут была совсем иной. Она полностью выбила меня из колеи. Если бы я был кораблем, плывущим на всех парусах, а мой разум – навигатором, способным безопасно провести меня по изведанным морям, то Хелена была бы легким порывом ветра, ожидаемым и желанным, а Дахут – ураганом, способным забросить корабль в чуждые и неведомые воды, где навигация бессильна.

– Хелена поможет доплыть до порта под названием Рай. А другая – до порта под названием Ад.

Билл промолчал, внимательно глядя на меня. Я налил себе еще.

– За обедом будет вино и коктейли, – мягко заметил Билл.

– Отлично. – Я залпом выпил бренди.

И подумал: «Дело вовсе не в ее дьявольской красоте, нет. Но почему же я так возненавидел ее с первого взгляда?»

Теперь ненависти во мне не было, осталось только жгучее любопытство. Но откуда это смутное ощущение, будто я давно уже с ней знаком? И другое чувство, уже не столь смутное: она тоже знает меня…

– Она напоминает мне о море… – пробормотал я.

– Кто? – спросил Билл.

– Мадемуазель д’Ис.

Билл отшатнулся.

– Кто такая мадемуазель д’Ис? – сдавленно произнес он.

– Ты не знаешь имен собственных гостей? – подозрительно осведомился я. – Эта девушка в гостиной – мадемуазель Дахут д’Ис де Керадель.

– Нет, этого я не знал, – прошептал Билл. – Доктор Лоуэлл просто назвал ее «госпожа де Керадель». Да, пожалуй, еще выпить тебе не помешает. Я составлю тебе компанию.

И мы выпили.

– Я никогда не встречал их до сегодняшнего вечера, – спокойно сказал Билл. – Де Керадель позвонил Лоуэллу вчера утром. Они оба – выдающиеся психиатры, их интерес друг к другу вполне понятен. Лоуэлл пригласил его вместе с дочерью на ужин. Старик привязался к Хелене и часто зовет ее в гости с тех пор, как она вернулась в Нью-Йорк, поэтому решил позвать и ее. Хелена, кстати, тоже тепло к нему относится. – Допив бренди, он отставил стакан в сторону. – Насколько я понял, де Керадель уже около года живет здесь, но он и не думал обращаться к доктору Лоуэллу до того, как вышли наши с тобой интервью.

Осознав, на что он намекает, я вздрогнул.

– Ты хочешь сказать, что…

– Ничего я не хочу сказать. Лишь отметил совпадение.

– Но если бы они были как-то связаны со смертью Дика, то разве стали бы рисковать и приходить сюда?

– Они хотят выяснить, что именно нам известно. И известно ли. – Билл поколебался. – Может быть, это ничего не значит. Но именно такого я и ожидал, когда создавал ту наживку. А де Керадель и его дочь вполне подходят на роль тех рыбок, которых я собирался поймать. Особенно учитывая имя мадемуазель д’Ис. – Обойдя вокруг стола, он опустил ладони мне на плечи. – Алан, у меня есть идея. Она мне и самому кажется слегка безумной, но, возможно, ты отнесешься к этому иначе. У нас тут не «Алиса в Стране Чудес», а какая-то «Алиса в Стране Дьявола». Я хочу, чтобы сегодня ты говорил все, что приходит тебе на ум. Все. Пусть тебя не сдерживают правила этикета, вежливость, приличия. Если тебе захочется сказать что-то обидное – так тому и быть. Не думай о чувствах Хелены. Забудь о Лоуэлле. Говори все, что приходит тебе в голову. Если де Керадель выскажет что-то, с чем ты будешь не согласен… поспорь с ним. Если он выйдет из себя – тем лучше. Сделай вид, что напился и позабыл о благопристойности. Ты будешь говорить, я слушать. Понял?

– In vino veritas, истина в вине, – рассмеялся я. – Только ты хочешь, чтобы вино во мне вытащило на свет божий истину из остальных. Что ж, здравый психологический подход. Ладно, Билл, давай еще выпьем.

– Ты свою меру знаешь. Но помни, что ты должен притвориться пьяным, а не напиться.

Мы спустились к ужину. Я чувствовал любопытство, азарт и беспечное веселье. Образ мадемуазель д’Ис в моем сознании сократился до ореола золотистых волос и фиалковых глаз на белоснежном лице. А вот образ Хелены оставался четким, как профиль на античной монете.

Мы сели за стол: доктор Лоуэлл во главе, слева – де Керадель, справа – мадемуазель Дахут. Хелена заняла место рядом с де Кераделем, я – с Дахут. Билл уселся между мной и Хеленой.

Стол накрыли очень красиво, а высокие свечи, заменявшие электрическое освещение, придавали комнате особое очарование. Дворецкий принес вкуснейшие коктейли. Я поднял тост в честь Хелены:

– Ты прелестная древняя монетка, Хелена. Монетка с чеканкой самого Александра Македонского. И когда-нибудь эта монетка ляжет в мой кошель.

Доктор Лоуэлл потрясенно посмотрел на меня – мои слова его шокировали.

Но Хелена чокнулась со мной бокалом.

– Но ты ведь не потеряешь меня, правда, милый?

– Нет, дорогая, и я никому тебя не отдам, не позволю похитить тебя, моя прелестная древняя монетка.

Я почувствовал, как мадемуазель д’Ис прижалась ко мне плечом, и повернулся. Глаза мадемуазель Дахут уже не были лишь фиалково-голубыми пятнами на бледном лице. Потрясающие глаза – огромные, ясные, как лазоревая вода у берега тропического острова. В них вспыхивали крошечные лиловатые искорки, точно блики солнца на морской воде, которые ты видишь, когда ныряешь и смотришь вверх сквозь толщу вод.

– Мадемуазель Дахут, почему вы напоминаете мне о море? Воды Средиземного моря того же цвета, что и ваши глаза. А пена морская – белая, как ваша кожа. Я видел водоросли, золотистые, как ваши волосы. Ваш аромат – аромат моря, а походка ваша подобна морской волне…

– Какой ты сегодня романтичный, дорогой, – перебила меня Хелена. – Возможно, тебе стоит поесть супа, прежде чем переходить к очередному коктейлю.

– Дорогая, ты моя античная монетка, но ты еще не в моем кошельке. А я – не в твоем. И я выпью еще, прежде чем приступать к супу.

Девушка покраснела, и мне стало стыдно, но я перехватил одобрительный взгляд Билла и понял, что все делаю правильно.

И взгляд Дахут развеял бы все мои сожаления, если бы в тот же миг во мне не вспыхнула та же необъяснимая жгучая ненависть, скрывающая – я знал это наверняка – темный страх. Мадемуазель опустила ладонь на мою руку, и ненависть отступила, будто что-то в моем сознании откликнулось на тепло ее тела. Я болезненно остро ощутил красоту девушки.

– Вы любите все древнее. Все дело в том, что в вас течет древняя кровь, кровь Арморики[22]. Вы помните…

Внезапно Билл толкнул меня, и мой бокал с коктейлем полетел на пол.

– О, прости, Алан. Как я сегодня неуклюж. Бриггс, принесите доктору Каранаку другой бокал, пожалуйста, – поспешно сказал Билл.

– Все в порядке, дружище. – Я надеялся, что произнес эти слова будто бы невзначай, потому что во мне нарастал гнев.

Я не знал, сколько времени прошло с того момента, как она упомянула Арморику, до падения бокала. Когда она заговорила, тепло ее тела словно перешло в жар, вспыхнуло искрой, и эта искра прожгла мою кожу, по кровеносным сосудам устремилась к мозгу. Вместо уютной комнаты, залитой мягким светом, я увидел перед собой огромную равнину, а на ней – исполинские камни, длинные ряды камней, аллеи менгиров, ведущие к каменному кругу в центре; в круге же стояла гигантская пирамида. Я знал, что это Карнакские камни[23], место, где сокрыта загадка друидов, место, где когда-то обитал таинственный, всеми позабытый народ, от названия которого и произошла фамилия моей семьи, изменявшаяся в веках. Но не эти Карнакские камни я видел во время своего путешествия по Бретани. В моем видении все менгиры стояли на своих местах, они еще не поддались обветшанию. И среди камней толпились люди, сотни людей, шествовавших по аллеям к монолиту в центре. И хотя я знал, что сейчас день, из пирамиды в центре круга струилась тьма. Океан тоже не был виден. На его месте простирались высокие башни из серых и бурых камней, вдали, в тумане, проступали очертания стен, окружавших большой город. Пока я стоял там – как мне показалось, целую вечность, – в моей душе холодной волной прилива поднялся страх. А за страхом пришла леденящая неумолимая ненависть и ярость.

Услышав слова Билла, я перенесся обратно в комнату. Страх развеялся. Гнев остался.

Я заглянул в глаза мадемуазель Дахут и прочел в них триумф. И легкое удивление. Я был уверен в произошедшем, и не было необходимости отвечать на так и не заданный ею вопрос. Она все знала. Она применила ко мне какую-то форму гипноза, внушение невероятной мощи. Я подумал, что если Билл прав в своих подозрениях, то мадемуазель Дахут не стоило раскрывать карты так быстро. Либо она не особенно умна, либо чертовски уверена в себе. Я поспешно отогнал эту мысль.

Билл, Лоуэлл и де Керадель увлеклись разговором, Хелена же слушала их, наблюдая за мной краем глаза.

– Я знал одного шамана из народа зулусов, который использовал тот же прием, мадемуазель де Керадель. Он называл это «выпустить душу из тела». Но он не был так красив, как вы, поэтому ему требовалось больше времени для этого. – Мне хотелось добавить, что прикосновение ее руки было столь же молниеносным, как укус ядовитой змеи, но я сдержался.

Дахут ничего не отрицала.

– И это все, о чем вы подумали, Ален де Карнак?

– Нет. Еще я подумал, что ваш голос напоминает мне о море. – Я рассмеялся.

Так оно и было. Нежнейшее, сладчайшее контральто, бархатное, завораживающее, как шепот волн на пологом берегу.

– Едва ли я могу принять ваши слова как комплимент. Сегодня вы много раз сравнивали меня с водами морскими. Но разве море не таит в себе опасности?

– Именно так.

Мне было все равно, как она воспримет мои слова. Но девушка, казалось, не обиделась.

За ужином мы болтали о том о сем. Еда была вкусной, вино – изысканным. Дворецкий следил, чтобы мой бокал оставался полон, и мне даже подумалось, что это Билл его надоумил.

Мадемуазель оказалась девушкой широких взглядов, умной и, несомненно, очаровательной – если можно воспользоваться столь затертым словом. У нее был дар поддерживать разговор именно так, как от нее ожидали. Теперь я не замечал в ней ничего экзотического, ничего загадочного. Современная, хорошо образованная и воспитанная девушка потрясающей красоты, вот и все.

Хелена тоже была прекрасна. И весь ужин мне ни о чем не хотелось спорить, не было ни единого повода повести себя нелюбезно или вызывающе. Мне показалось, что Билл немного озадачен. Он был смущен, как пророк, предсказавший какое-то событие, в то время как его пророчество и не собиралось сбываться. Если де Кераделя и интересовала смерть Дика, он никак это не проявлял.

Некоторое время Лоуэлл и де Керадель негромко обсуждали что-то, а остальные в их разговоре не участвовали. И вдруг доктор Лоуэлл повысил голос:

– Но вы ведь, несомненно, не верите в существование такого в объективной реальности?

Этот вопрос привлек мое внимание. Я вспомнил порванное письмо Дика: «…ты отнесешься к делу объективно, а не субъективно, сколь бы невероятными ни показались тебе факты». Билл тоже прислушался. Даже мадемуазель Дахут повернулась к доктору Лоуэллу, в ее глазах читалось любопытство.

– Я уверен, что это и есть объективная реальность, – ответил де Керадель.

– Значит, вы считаете, что эти создания, эти демоны… действительно существовали? – потрясенно переспросил доктор Лоуэлл.

– И существуют до сих пор. Если воспроизвести те условия, при которых обладатели древней мудрости пробуждали этих существ – эти силы или сущности, называйте их как хотите, – то дверь распахнется и они придут. Блистательная богиня, которую египтяне именовали Исидой, предстанет пред нами, как в древности, и предложит сорвать с нее вуаль. Темный бог, чьи силы превосходили мощь Блистательной, – проявится и он. Египтяне именовали его Сетом, а греки – Тифоном, но иное его имя было высечено на алтарях более древней и мудрой расы. Да, доктор Лоуэлл, и другие войдут в эту распахнутую дверь – чтобы обучать нас, наставлять нас, помогать нам, подчиняться нам.

– Или чтобы властвовать над нами, отец, – нежно проворковала Дахут.

– Или чтобы властвовать над нами, – эхом откликнулся де Керадель.

Он побледнел, и мне почудилось, что страх промелькнул в его взгляде, брошенном на дочь.

Я пнул Билла ногой под столом, и он ответил мне тем же, побуждая к действиям.

– Доктор де Керадель рисуется, – отвратительным менторским тоном произнес я. – Нужны подходящие подмостки, подходящие декорации, подходящие актеры, подходящая музыка и сценарий, хорошая работа суфлера – и демоны, или что вы там имеете в виду, выпорхнут на сцену, став звездами сего представления. Что ж, я видел, как при подходящих условиях создавались удивительно правдоподобные иллюзии. Достаточно правдоподобные, чтобы ввести в заблуждение большинство профанов…

Глаза де Кераделя сузились, он подался вперед на стуле.

– «Профанов»?! Вы намекаете на то, что я профан?

– Вовсе нет, – учтиво ответил я, глядя на свой бокал. – Я лишь сказал, что вы рисуетесь.

Ему едва удавалось сдерживать свой гнев.

– Это не иллюзии, доктор Лоуэлл, – заявил де Керадель. – Есть определенная формула призыва, определенная схема действий. Есть ли что-либо более незыблемое, чем ритуал, при помощи которого католики устанавливают связь со своим Богом? Песнопения, молитвы, жесты, даже интонации – все это должно строго соблюдаться. Как и в других религиях – мусульманстве, буддизме, синтоизме, – любой ритуал поклонения четко прописан. В любой религии мира. Люди понимают, что только точным выполнением предписаний можно достучаться до нечеловеческого разума. В них говорит память о древней мудрости – но об этом больше ни слова, доктор Каранак. Говорю вам, это не иллюзия.

– Откуда вы знаете? – осведомился я.

– Знаю, – тихо ответил он.

– Действительно, определенная комбинация звуков, запахов, движений и цветов может порождать очень странные и весьма реалистичные видения, – примирительно взмахнул рукой доктор Лоуэлл. – Представляется возможным также, что подобная комбинация может вызывать одни и те же видения у разных людей, если они пребывают в одинаковом эмоциональном состоянии. Но я ни разу не сталкивался с доказательством того, что такие видения – не только результат субъективного восприятия реальности. – Он помолчал.

Я увидел, как судорожно сжались его пальцы, как побелели костяшки.

– Разве что… однажды, – пробормотал старик.

Доктор Керадель внимательно наблюдал за ним, и от него не укрылся невольный жест Лоуэлла.

– Однажды? Что же тогда случилось?

– Нет, и тогда доказательств я не нашел, – резко ответил Лоуэлл.

– Как бы то ни было, – продолжил де Керадель, – есть еще один элемент призыва – заметьте, доктор Каранак, мы не говорим об иллюзиях или театральных постановках. Этот элемент, если мне позволено будет воспользоваться термином из химии, можно назвать катализатором. Вещество, необходимое для протекания химической реакции, но не вступающее в нее, остающееся неизменным, нетронутым. Такой катализатор – человек. Мужчина, женщина, ребенок. Тот, кто поддерживает связь с призываемой сущностью. Таким элементом выступали дельфийские пифии, поднимавшиеся на алтарь, чтобы открыться божеству и говорить от его имени. Такими были жрицы Исиды в Древнем Египте и жрицы Иштар в Вавилоне, служительницы Гекаты, богини преисподней. Знания об их тайных ритуалах были утрачены, пока я не восстановил их. Таким был воин-жрец уйгуров, служивший Великому Калкру, осьминогоподобному божеству с множеством щупалец. Такими были жрецы скифов, призывавшие Черного бога, и тот являлся им в образе исполинской лягушки. Такими…

– Но все подобные ритуалы проходили в глубокой древности, – прервал его Билл. – Безусловно, никто уже много столетий не поклоняется этим божествам. Значит, обряды древних жрецов и жриц утрачены, ведь та традиция оборвалась. Все жрецы давно умерли. Как же восстановить эти знания?

Мне показалось, что Дахут выразительно посмотрела на отца, пытаясь остановить его. Но де Керадель не обратил на нее внимания. Сейчас он был полностью поглощен своей теорией, старался прояснить ее, убедить нас в своей правоте.

– Но вы ошибаетесь. Те жрецы живут. Они живут в сознании своих потомков. Спят в сознании тех, в чьих жилах течет их кровь. Спят, пока кто-то не пробудит их! И сколь велика будет награда того, кто сумеет это сделать! Он увидит не золотую мишуру из гробницы Тутанхамона, не сокровищницу Чингисхана или Аттилы, не блестящие побрякушки и бренный металл… не все эти бирюльки. Наградой ему станет хранилище воспоминаний, сокровищница знаний – знаний, которые возвысят его обладателя над другими людьми, уподобив богу.

– Да, я не отказался бы уподобиться богу. Где же мне найти такую сокровищницу? Там, должно быть, пыльно, но можно и запачкаться, чтобы стать богом, – сказал я.

Вены на шее де Кераделя вздулись.

– Вы насмехаетесь надо мной! Но я расскажу вам кое-что. Однажды доктор Шарко погрузил в гипнотический транс одну девушку – она давно уже выступала в роли подопытной в его экспериментах. Он вверг ее в транс глубже, чем когда-либо позволял себе с другими. И вдруг он услышал голос – слова слетали с губ девушки, но то был не ее голос. Доктор говорил с французским крестьянином. И крестьянин поведал ему многое – то, чего эта девушка знать не могла. Крестьянин рассказал ему о Жакерии, восстании во Франции в четырнадцатом веке. Доктор Шарко все записал, а потом провел тщательное исследование. Слова его подопытной подтвердились, все эти события действительно имели место. Тогда он отследил происхождение девушки. Оказалось, что одним из ее предков был лидер того крестьянского восстания. Доктор Шарко продолжил эксперименты. Он зашел еще дальше и услышал уже другой голос, на этот раз женский. Голос поведал ему о событиях тысячелетней давности в таких подробностях, которые могли быть известны лишь их непосредственному участнику. И вновь доктор проверил услышанное. Голос сказал ему правду.

– Так значит, вы говорите о переселении душ? – любезно осведомился я.

– Как вы смеете ерничать?! – возмутился де Керадель. – Шарко удалось проникнуть в глубины памяти на тысячи лет назад в прошлое, срывая покров за покровом. Я зашел еще дальше. Не на тысячу, но на десять тысяч лет. Я, де Керадель, уверяю вас в этом.

– Но, доктор де Керадель, – мягко возразил Лоуэлл, – память не передается генетически. Физические характеристики, наследственные заболевания, предрасположенности, рост, цвет кожи и тому подобное – да. Сын пианиста может унаследовать руки отца, его талант, его слух – но не память о сыгранных отцом мелодиях. Не воспоминания.

– Вы ошибаетесь, – ответил де Керадель. – Память предков хранится в мозге. Вернее, в том, что пользуется мозгом как носителем. Я не говорю, что каждый наследует воспоминания от своих предков. Все организмы не подлежат стандартизации. Природа – не работник конвейера. У некоторых в мозге, судя по всему, отсутствуют клетки, отвечающие за генетическую память. У некоторых эта память несовершенна, затуманена, грешит пробелами. Но есть и те – пусть их и немного, – у кого эти клетки находятся в идеальном состоянии, и воспоминания их предков можно читать как открытую книгу. Нужно лишь вывести эти воспоминания на уровень сознательного, направить на них внимание сознающего Я. – Доктор де Керадаль полностью игнорировал меня, но к доктору Лоуэллу обращался с настойчивой серьезностью. – Говорю вам, доктор Лоуэлл, именно так и обстоят дела. Невзирая на все то, что было написано о механизмах наследственности, о хромосомах, генах, этих передатчиках наследственной информации. Говорю вам, я доказал свою теорию. Говорю вам, есть люди, генетическая память которых хранит информацию о временах, когда человек еще не вполне был человеком. О временах, когда на Земле еще жили его обезьяноподобные предки. И эта память устремляется даже дальше в глубь времен – к первой амфибии, выбравшейся из моря и начавшей медленный подъем по лестнице эволюции, чтобы ее потомки к нашему времени превратились в нас.

Мне не хотелось ни прерывать его, ни спорить – этот человек был глубоко убежден в своей правоте, я не смог бы поколебать его веру.

– Доктор Каранак презрительно назвал это теорией переселения душ, – разглагольствовал тем временем де Керадель. – Я же говорю вам, что невозможно помыслить то, чего быть не может. И тот, кто с презрением отзывается о каких-либо людских верованиях, лишь проявляет собственное невежество. Говорю вам, что именно этот механизм генетической памяти и лежит в основе веры в реинкарнацию – возможно, и в основе веры в бессмертие души. Позвольте в качестве примера указать на одну из новомодных игрушек – фонограф. То, что мы называем сознанием, подобно игле, вращающейся в пространствах времени и записывающей опыт на определенный носитель – клетки мозга. Точно так же, как игла фонографа записывает мелодию на носитель. И как можно пустить иглу по канавкам носителя, чтобы услышать записанный звук, так и запись в клетках мозга можно воспроизвести, чтобы услышать – увидеть, перепрожить – воспоминания, хранящиеся в памяти человека. Сознание не всегда находит эти носители. Иногда канавки недостаточно глубоки, иногда сам носитель поврежден – и тогда мы говорим, что воспоминания размыты или неполны. Говорим о забывании. Память предков, древние носители опыта, хранятся в другой части мозга, не в той, где содержатся воспоминания об этой жизни. Очевидно, именно так и должно быть, иначе произошло бы смешение воспоминаний и человек страдал бы от наплыва информации, не имеющей отношения к его теперешнему окружению. В древности жизнь была проще, а окружение не столь сложным, потому память о насущном опыте и память предков еще не были так разделены. Именно поэтому мы говорим, что люди древности чаще полагались на интуицию и меньше – на разум. В наши дни именно такое поведение проявляют представители примитивных племен. Тем не менее с ходом истории жизнь усложнялась, и те, кто меньше полагался на память предков и искал решение насущных проблем в современности, получили более высокие шансы на выживание. Так начался естественный отбор – и с тех пор человечество быстро развивалось в этом направлении, ибо так работают все эволюционные механизмы. Но природа никогда не отказывается полностью от уже созданного ею. Поэтому на определенном этапе развития человеческого эмбриона он приобретает форму рыбы, затем проходит стадию обезьяны. У некоторых людей сохраняются атавизмы – точно так же у некоторых современных людей можно обнаружить в клетках мозга неповрежденные хранилища древних воспоминаний. Обнаружить – и открыть, доктор Каранак. Открыть – и вызвать эти воспоминания на уровень сознательного.

Я улыбнулся и отпил еще вина.

– Вынужден признать, что в каком-то смысле все это объясняет веру в переселение душ, доктор де Керадель, – кивнул Лоуэлл. – Если ваша теория верна, то унаследованные воспоминания, безусловно, показались бы их носителям памятью о прошлых жизнях. И такой опыт стал бы основой для веры в реинкарнацию, ведь как иначе представители примитивных племен могли объяснить что-то подобное, не так ли?

– Да, это многое объясняет. Например, китайцы верят, что, если у мужчины нет сына, он умрет окончательно и уже не возродится. Да и у нас говорят: «Мы продолжаем жить в своих детях».

– Только что явившаяся на свет пчела в точности знает, что ей делать в улье и какие порядки там царят, – сказал доктор Лоуэлл. – Ее не нужно учить летать, собирать пыльцу, очищать ее, производить нектар, нужный матке и трутням, и другой нектар, необходимый обычным рабочим пчелам. Никто не учит ее сложной работе в улье. Эти знания, память заложены в яйце, личинке, куколке. То же верно для муравьев и других насекомых. Но млекопитающие, в том числе и человек, устроены иначе.

– Они устроены точно так же, – заявил доктор де Керадель.

Глава 4

Затерянный город Ис

В словах доктора де Кераделя было чертовски много правды. Я сам сталкивался с проявлениями генетической памяти в различных уголках Земли. И мне хотелось поддержать доктора, невзирая на его подтрунивания надо мной и моим невежеством. Мне хотелось поговорить с ним как ученый с ученым.

Но вместо этого я осушил бокал и резко заявил:

– Бриггс! Я ничего не пил уже пять минут! – Только после этого я повернулся к моим собеседникам: – Подождите, господа. Давайте оставаться логичными. Концепция существования души и возможность реинкарнации – вопрос очень серьезный, требующий тщательного рассмотрения. Доктор де Керадель начал свое изложение, утверждая объективность существования того, что мы привыкли считать лишь искусной театральной постановкой. Я правильно понимаю, доктор де Керадель?

– Да, – сухо отозвался он.

– Затем доктор де Керадель в качестве аргумента привел эксперименты доктора Шарко, связанные с гипнозом. Но результаты этих экспериментов не представляются мне убедительными. В Полинезии, Африке и на Камчатке мне приходилось сталкиваться с отъявленными кудесниками, обладавшими не двумя или тремя, но дюжиной голосов. Широко известен тот факт, что в состоянии гипноза подопытный иногда говорит разными голосами. Также известно, что шизофреник в случае расщепления личности может говорить голосами от высокого сопрано до баса. И все это без какой-либо памяти предков. Это симптом их состояния, не более того. Я прав, доктор Лоуэлл?

– Именно так. – Лоуэлл кивнул.

– Что касается информации, которую Шарко получил в рамках эксперимента, то откуда нам известно, что его подопытные слышали от своих бабушек и дедушек? В семье могли рассказывать какие-то истории о предках, подопытные услышали эти истории в раннем детстве, и воспоминания об этом сохранились в их подсознании. Более того, эти воспоминания были дополнены самим Шарко. Какие-то элементы воспоминаний соответствуют истине – и Шарко легковерно принимает их в целом. Он легковерен, ибо ищет доказательства выпестованной им теории, идеи, ставшей навязчивой. И вот элементы истины превращаются в чистую истину. Что ж, я не так легковерен, как Шарко, доктор де Керадель.

– Я читал ваше интервью в газете, – заявил де Керадель. – И мне показалось, что вы верите в изложенные вами теории, доктор Каранак.

Значит, он все же читал то интервью. Я почувствовал, как Билл толкнул меня ногой под столом.

– Я пытался объяснить репортерам, что вера в ложь необходима, чтобы ложь сработала. Я признаю, что жертве, поверившей в ложь, не важно, была то ложь или истина. Но это не значит, что разницы между истиной и ложью нет. И это не значит, что та же ложь сработает на ком-нибудь еще. Также я попытался донести до репортеров мысль о том, как защититься от лжи. Защита очень проста. Не верить в нее.

И вновь вены на лбу де Кераделя вздулись.

– Когда вы говорите о лжи, то, насколько я понимаю, вы имеете в виду введение в заблуждение?

– Более того, – весело сказал я, – я имею в виду, что все эти попытки ввести кого-то в заблуждение – сущий вздор!

Доктор Лоуэлл поморщился. Я отпил вина и улыбнулся мадемуазель Дахут.

– Сегодня твои манеры оставляют желать лучшего, дорогой, – сказала Хелена.

– К черту манеры! Какие могут быть манеры в разговоре о гоблинах, реинкарнации, генетической памяти, Исиде, Сете и Черном Боге скифов, который являлся им в образе лягушки? Теперь пришла моя очередь кое-что сказать, доктор де Керадель. Я побывал во множестве мест нашей планеты. Я искал гоблинов и демонов. Но в моих путешествиях я ни разу не сталкивался с чем-то, что нельзя было объяснить гипнозом, массовым внушением или мошенничеством. Поймите это. Ни разу. А я многое повидал на своем веку.

Я солгал – но мне хотелось увидеть, какой эффект произведут мои слова. И не прогадал. Вены на его висках вздулись еще сильнее, губы побелели.

– Знаете, несколько лет назад у меня возникла блестящая идея, перемещающая всю эту проблему в иную плоскость, – с вызовом заявил я. – Эта идея основывалась на том факте, что из всех чувств последним отмирает слух. После остановки сердца мозг еще некоторое время функционирует, пока ему хватает кислорода, и, пока мозг работает, хотя все органы чувств уже отключились, он может вызывать в угасающем сознании видения. Для умирающего эти видения длятся днями, неделями, хотя в реальном мире проходит лишь доля секунды. И я придумал корпорацию «Ад и рай». Вот моя идея: «Обеспечьте себе вечное блаженство бессмертия!», «Отомстите врагу муками бессмертия!» Представьте себе: мастера внушения, эксперты в вопросах гипноза сидят у кровати умирающего и нашептывают ему на ухо то, что его погибающий мозг превратит в яркое видение, когда все органы чувств уже отключатся…

Мадемуазель Дахут резко вздохнула. Де Керадель одарил меня странным пристальным взглядом.

– В общем, как-то так, – продолжил я. – За крупную сумму можно было пообещать – и действительно предоставить – клиенту желанное бессмертие. Любую загробную жизнь: гурий для мусульман, ангельские песнопения для христиан. А если средства позволяют и есть такая возможность, то можно внушить врагу адские муки. И я готов поспорить, что у нас нашлось бы немало клиентов. Да, корпорация «Ад и рай» принесла бы огромную прибыль.

– Какая забавная идея, дорогой, – пробормотала Хелена.

– Да, забавная идея, – горько сказал я. – Но мне она не пошла на пользу. Ее можно было бы воплотить жизнь, но представьте, что стало бы со мной, изобретателем этой идеи? Если после смерти нас ждет райское блаженство, то разве смогу я насладиться им? Ни в коем случае. Я подумаю, что это лишь видение, возникшее в умирающих клетках моего мозга. Нет никакого рая в объективной реальности. И что бы ни случилось со мной в загробной жизни – если мы предположим, что загробная жизнь все-таки существует, – мне она не покажется реальной. Я подумаю: «О, какое у меня богатое воображение, но, в конце концов, все это существует только в моем умирающем сознании, не более того». Безусловно, – мрачно добавил я, – тут есть и светлая сторона. Очутись я в одной из традиционных преисподних, то не отнесусь к происходящему серьезно. Как бы то ни было, все чудеса магии и колдовства, с которыми я сталкивался, были не более реальны, чем те образы в сознании умирающего.

И тогда мадемуазель Дахут прошептала – тихо-тихо, так что услышать ее мог только я:

– Я сделала бы их реальными для вас, Ален де Карнак. Рай или ад.

– Ни при жизни, ни в посмертии, если оно есть, вы не смогли бы доказать свои теории, доктор де Керадель. По крайней мере мне, – продолжал я.

Он не ответил, барабаня пальцами по столу.

– Предположим, вы хотели бы выяснить, какому божеству поклонялись в мегалитических сооружениях Карнака. Возможно, вы сумели бы воспроизвести каждый элемент ритуала. Могли бы найти кого-то, чей род восходит к одной из карнакских жриц. Пробудить древнее знание. Но как бы вы узнали, что тот, кто являлся своим служителям в пирамиде в центре круга, Собиратель, Гость Алькараза, реален?

– Что вам известно об Алькаразе? Или о Собирателе? – спросил потрясенный де Керадель. В его голосе звучало любопытство, которое он отчаянно пытался сдержать.

Мне тоже был интересен ответ на этот вопрос. Я не помнил, чтобы когда-либо слышал о Собирателе из Карнакской пирамиды или об Алькаразе. Тем не менее эти слова сами слетели с моих губ. Я взглянул на мадемуазель Дахут. Она потупила взгляд, но я увидел на ее лице триумф, как и в тот миг, когда после прикосновения ее руки я узрел древний Карнак.

– Спросите свою дочь, – ответил я де Кераделю.

Мне почудилось, что голубизна ушла из его глаз и радужка превратилась в бледное пламя. Он молчал – но его глаза требовали ответа. Мадемуазель Дахут равнодушно повела белым плечиком.

– Я не говорила ему. Может быть, отец… он вспомнил. – В ее голосе звучало злорадство.

Я чокнулся о ее бокал, чувствуя себя просто превосходно.

– Я помню… помню… – пробормотал я.

– Если ты выпьешь еще вина, то будешь помнить лишь о мучительном похмелье, дорогой, – съязвила Хелена.

– Что же вы помните, Ален де Карнак? – проворковала мадемуазель Дахут.

И я спел им старую бретонскую песню.

На жеребце темнее ночи

Несется Белая Дахут.

Прекрасны мертвенные очи,

И тени душ за ней бегут

Быстрее ветра штормового

За веком век сквозь мглу и мрак,

За все расплачиваясь снова…

Ты видел ли ее, рыбак?

Повисла неловкая тишина. И тут я заметил, как оцепенел де Керадель. На его лице промелькнуло то же выражение, что и при упоминании о Собирателе из Карнакской пирамиды и об Алькаразе. Билл побледнел. Я взглянул на мадемуазель Дахут и увидел, как лиловые искорки пляшут в ее глазах. Не знаю, почему старая песня произвела на них такое впечатление.

– Какая странная мелодия, Алан, – сказала Хелена. – И кем была эта Белая Дахут?

– Ведьмой, ангел мой, – сказал я. – Злой, но прекрасной ведьмой. Не златовласой, как ты, милая моя ведьмочка, а белокурой. Она жила около двадцати столетий назад в городе под названием Ис. Никто не знает, где он находился, но, вероятно, его башни возвышались там, где сейчас царят морские воды, между мысом Киберон и островом Бель-Иль. Когда-то там лежала суша. По преданию, Ис был городом злодеев, полным ведьм и колдунов, но злейшей из всех была Дахут Белая, дочь короля. Она выбирала мужчин себе в любовники – и те ублажали ее одну ночь, две, иногда – три. А после она предавала их морю – в одном варианте легенды. В другом же она скармливала этих мужчин теням.

– Что ты имеешь в виду? – перебил меня Билл.

Его лицо стало белым как снег. Де Керадель пристально посмотрел на него.

– Теням. Дахут была владычицей теней. Она была ведьмой и умела управлять тенями. Любыми – тенью своего любовника, тенью демона, тенями инкубов и суккубов. По легенде, она была лучшей повелительницей теней. В конце концов боги решили вмешаться. И не спрашивай меня, что то были за боги. Языческие – если описанные в легенде события произошли еще до возникновения христианства. Или же то был Бог христиан – если на самом деле речь идет о более поздних временах. Как бы то ни было, те боги верили в воздаяние: кто чем живет, от того и падет. Они отправили в Ис юного героя, и Дахут полюбила его с первого взгляда – безумно, всей душой. Он был первым мужчиной, в которого она влюбилась, невзирая на все ее связи. Но он не принял ее страсть, чурался ее. Он смог бы простить Дахут все ее похождения, если бы она доказала ему свою любовь, и тогда он принял бы ее. Как же она могла его убедить? Очень просто. По легенде, Ис был построен ниже уровня моря и высокие стены защищали этот город от приливов. В стене со стороны моря были ворота. Зачем их там построили? Не знаю. Возможно, на случай вторжения, восстания, захвата города чужаками. Как бы то ни было, такие ворота – по преданию – существовали. И ключ от них всегда носил на шее король Иса, отец Дахут. «Принеси мне ключ, и я поверю, что ты любишь меня», – сказал герой. Дахут украла ключ у спящего отца, пробравшись в его покои. И отдала ключ своему возлюбленному. Тот открыл ворота – и в город хлынуло море. Так погибла злобная ведьма Дахут Белая.

– Она утонула?

– О, это самая занятная деталь легенды. Привязанность к отцу вернулась в сердце Дахут, и девушка разбудила преданного ею короля, вскочила вместе с отцом в седло своего черного коня и поскакала прочь, пытаясь выбраться на сушу. Вероятно, было в ведьме и что-то хорошее. Но – еще одна прелюбопытнейшая деталь – ее тени взбунтовались, вселились в волны, и Дахут с отцом захлестнула вода. Так она погибла. Однако, согласно легенде, Дахут и ее отец все еще скачут в море неподалеку от мыса Киберон, а за ними – свора теней… – Я осекся.

Говоря, я поднял левую руку, в которой держал бокал вина. Ярко горели свечи, и на белоснежной скатерти четко проступала тень моего запястья, ложась на стол прямо перед мадемуазель Дахут. И девушка что-то делала с этой тенью, будто измеряла ее.

Я перехватил ее руку. Она попыталась отстраниться, но я вырвал из ее тонких белых пальцев… длинный волос. Ее волос.

Я поднес волос к пламени свечи, и он сгорел.

Девушка рассмеялась – она смеялась надо мной. Засмеялся и доктор де Керадель. Больше всего меня потрясло то, что смеялись они беззлобно. По-дружески.

– Вначале он сравнивает меня с морем – опасным морем. Затем говорит о злой ведьме Дахут, королеве теней. Намекает на то, что я ведьма, – и сжигает мой волос. И все же он утверждает, что не верит во все это!

И вновь она захохотала – как и доктор де Керадель.

Я почувствовал себя глупо. Очень глупо. Без сомнения, победа осталась за мадемуазель Дахут. Я возмущенно посмотрел на Билла. Какого черта он меня так подставил?! Но Билл не смеялся. С окаменевшим лицом он смотрел на девушку. Не улыбалась и Хелена. Она тоже не сводила глаз с дочери де Кераделя. Судя по выражению лица Хелены, ей очень хотелось использовать одно из старых-престарых словечек, которые в словарях обычно помечают условным обозначением (бран.) – бранное.

– Похоже, другая дама усадила меня на гнездо шершней, – ухмыльнувшись, сказал я.

Хелена сочувственно посмотрела на меня.

– Второй раз я стерплю, но да поможет Господь той девушке, которая поступит так вновь.

Повисло неловкое молчание.

– Не знаю почему, но я вспомнил один вопрос, который собирался задать вам, доктор Беннетт, – нарушил тишину де Керадель. – Меня заинтересовало самоубийство мистера Ральстона. Как я понял из вашего интервью в газете, он был не только вашим пациентом, но и близким другом.

Я увидел, как Билл сощурился. На его лице промелькнуло характерное выражение – он принял непоколебимое решение.

– Безусловно, это так, доктор де Керадель, – с безукоризненной вежливостью ответил Билл. – Я хорошо знал его и как друга, и как пациента.

– Меня интересует не столько его смерть, сколько ее связь с тремя другими самоубийствами. В газете писали, что предполагается, будто все четыре самоубийства произошли по одной причине.

– Именно так, – согласился Билл.

Мне показалось, что мадемуазель Дахут краем глаза наблюдает за Биллом. Де Керадель поднял свой бокал.

– Да, это действительно очень меня заинтересовало, доктор Беннетт. Мы все здесь коллеги, кроме вашей сестры и моей дочери, но и они, без сомнения, достойны нашего доверия и не нарушат законы конфиденциальности. Вы как врач считаете, что эти четыре смерти как-то связаны?

– Да, я уверен в этом.

– Что же их связывает?

– Тени! – ответил Билл.

Глава 5

Шепот тени

Я потрясенно уставился на Билла, вспомнив, как он разволновался, когда я заговорил с репортерами о тенях, как встрепенулся, когда я упомянул теней Дахут Белой. И вот – опять тени. Где-то тут крылась какая-то связь, но где?

– Тени?! – воскликнул доктор де Керадель. – Вы имеете в виду, что все жертвы страдали от одних и тех же галлюцинаций?

– Я говорил о тенях. Были ли они галлюцинациями – в этом я не уверен.

– Вы не уверены… – задумчиво протянул де Керадель. – Это о тенях ваш друг и пациент написал: «Надеюсь, ты отнесешься к делу объективно, а не субъективно, сколь бы невероятными ни показались тебе факты»? Я с большим интересом прочел ту газетную заметку, доктор Беннетт.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, доктор де Керадель, – с ноткой иронии в голосе ответил Билл. – Да, он хотел, чтобы я воспринимал тень как нечто реальное, а не воображаемое. Тень – не тени. Там была всего одна. – Он помолчал и выразительно добавил: – По одной тени на каждого, понимаете?

Я подумал, что теперь осознал, в чем состояли намерения Билла. Он блефовал, делал вид, что что-то знает об этих смертоносных тенях, что бы под этим ни имелось в виду. Точно так же, как он делал вид, будто ему известна общая причина четырех самоубийств. Он использовал этот блеф как наживку, надеясь поймать крупную рыбу. Подманил ее – и теперь пытался насадить на крючок. Мне не показалось, что сейчас ему известно больше, чем во время разговора со мной в гостинице Нью-Йоркского научно-исследовательского сообщества. Еще я подумал, что Билл недооценивает де Кераделя. Его блеф выглядел очевидным.

– Какая разница, была там одна тень или же их было несколько, доктор Беннетт? – спокойно возразил де Керадель. – Галлюцинации могут проявляться в одном образе – так, по легенде, тень Юлия Цезаря явилась терзавшемуся муками совести Бруту. Или же галлюцинаторных образов бывает много – к примеру, умирающий мозг Тиберия заставил его узреть тысячи теней, сгрудившихся у его смертного одра и грозящих ему, теней тех, кого он убил. Подобные галлюцинации обусловлены органическими нарушениями в клетках мозга. Они могут возникать в результате дисфункции зрительного нерва. Их усиливают наркотики и алкоголь. Галлюцинации порождаются отклонениями в мозге и нервной системе. Они – детища интоксикации, жара, повышенного артериального давления. Насколько я понимаю, вы отвергаете все эти рациональные объяснения?

– Нет, – спокойно ответил Билл. – Скорее, я не склоняюсь ни к одному из них.

– Но вы перечислили не все причины галлюцинаций, – вмешался доктор Лоуэлл. – Такой причиной может быть гипноз. Вернее, постгипнотическое внушение. Если Ральстон и остальные попали под влияние человека, умевшего контролировать сознание такими методами… то я понимаю, как их могли довести до самоубийства. Я и сам… – Его пальцы сжали бокал с вином, стекло треснуло, поранив ему руку. Доктор прижал к кровоточащей ранке на пальце салфетку. – Не важно. Хотел бы я, чтобы эти воспоминания забылись.

Мадемуазель Дахут смотрела на него, уголки ее рта едва-едва намекали на улыбку. Я же был уверен, что ничто не укрылось от внимания де Кераделя.

– Вы принимаете объяснение доктора Лоуэлла?

– Нет… Не вполне… – неуверенно ответил Билл. – Я не знаю.

Француз помолчал, пристально глядя на него.

– Ортодоксальная наука утверждает, что тень – лишь оптическое явление, возникающее на какой-либо поверхности из-за наличия материального объекта, преграждающего доступ света к этой поверхности. Тени не имеют значения. Они – ничто. Так говорит нам традиционная наука. Что же за материальный объект отбросил тень на четырех самоубийц, если то была не галлюцинация?

– Такую тень может породить мысль, искусно внедренная в сознание жертвы, – предположил доктор Лоуэлл.

– Однако же доктор Беннетт не принимает этой теории, – мягко возразил де Керадель.

Билл промолчал.

– Если доктор Беннетт называет тень причиной смерти тех четверых, но при этом не принимает в качестве объяснения теорию о галлюцинациях, а также в данном случае не рассматривает тень как отсутствие света, то мы можем сделать вывод о том, что доктор Беннетт приписывает этой тени свойства материального объекта. Эта тень откуда-то появилась, прикрепилась к жертве, проследовала за ней и в конце концов заставила жертву совершить самоубийство. Все эти действия подразумевают волю, самосознание, целеполагание и эмоции. Но такие характеристики присущи лишь материальным объектам, ибо они являются феноменами сознания, а сознание порождается функционированием мозга. Мозг – материальный объект, помещенный в не менее материальную черепную коробку. Однако же тень – оптическое явление, а не материальный объект, у нее нет вместилища для мозга, нет самого мозга, а следовательно, нет и сознания. Соответственно, не могут проявляться такие феномены сознания, как воля, самосознание, целеполагание и эмоции. И наконец, тень не способна призвать, принудить, заставить, обязать или угрозами поставить перед необходимостью совершить акт саморазрушения, взаимодействуя с живым материальным объектом. Если вы не согласны с моей линией аргументации, дорогой мой доктор Беннетт, то вы признаете возможность… ведовства.

– Пусть так, почему же тогда вы смеетесь надо мной? – негромко спросил Билл. – Разве теории о сущности ритуала, которые вы сегодня нам изложили, не основываются на вере в ведовство? Возможно, вы убедили меня, доктор де Керадель.

Смех доктора резко оборвался.

– Вот как? – переспросил он. – Вот, значит, как! Но это не теории, доктор Беннетт. Это открытия. Вернее, восстановление, скажем так, неортодоксальной науки. – Вены на его лбу пульсировали, в голосе звучала потаенная угроза. – Если именно мне удалось заставить вас увидеть истину, то я надеюсь убедить вас в полной мере.

Я заметил, что Лоуэлл пристально смотрит на де Кераделя, Дахут же не сводила взгляда с Билла, и в ее глазах горела дьявольская злоба. Мне подумалось, что и ее едва приметная улыбка таит в себе угрозу и холодный расчет. За столом воцарилось странное напряжение – будто все ожидали нападения со стороны чего-то незримого, уже подобравшегося к нам и готового нанести удар.

– «Тот, кто тень поймать хотел, счастья тень – того удел»[24], – мечтательно процитировала Хелена.

Мадемуазель Дахут рассмеялась, и ее смех напомнил мне шорох невысоких волн, ласкающих берег моря. Но в этом смехе слышались нотки, насторожившие меня сильнее, чем скрытая угроза в ее улыбке. Нечеловеческие нотки, словно волны смеялись над мертвецами, погребенными в толще вод.

Доктор де Керадель отрывисто произнес пару слов на незнакомом мне языке. В то же время я почувствовал, что должен понимать этот язык. Но не понимал.

Дахут, казалось, смутилась.

– Простите меня, мадемуазель Хелена. Я смеялась вовсе не над вами. Мне просто вспомнилась одна чрезвычайно забавная история. Когда-нибудь я расскажу ее вам, и вы тоже посмеетесь.

– Позвольте и мне принести вам свои извинения, доктор Беннетт, – невозмутимо перебил ее де Керадель. – Вы должны простить мою грубость энтузиаста, как и мою настойчивость, но я вынужден просить вас, если вы позволите, не нарушая конфиденциальности в отношениях врача и пациента, изложить мне симптомы мистера Ральстона. Поведение этой… этой тени, раз уж вам угодно так ее называть. Этот случай вызывает мой профессиональный интерес.

– Безусловно, я не откажу вам в этой просьбе, – заявил Билл. – Ведь ваш уникальный опыт, возможно, позволит вам распознать какие-то значимые детали, которые я упустил. А чтобы не нарушать нормы профессиональной этики, условимся, что я сам хотел получить у вас консультацию касательно симптомов моего пациента, пусть уже покойного.

Мне показалось, что Билл доволен, будто добился той цели, к которой шел весь вечер. Я немного отодвинулся от стола, чтобы видеть и мадемуазель Дахут, и ее отца.

– Я расскажу вам все по порядку, – начал Билл. – Если вам понадобится что-то уточнить, сразу задавайте вопросы. Итак, Ральстон пришел ко мне в гости и попросил осмотреть его. До этого мы не общались несколько месяцев, и я полагал, что он еще не вернулся из путешествия, поэтому его визит стал для меня неожиданностью. «Со мной что-то не так, Билл, – начал он. – Я вижу тень». Я рассмеялся, но ему было не до смеха. «Я вижу тень, Билл. И мне страшно!» Все так же смеясь, я заметил: «Если бы ты не видел тени, с тобой определенно было бы что-то не так». – «Но, Билл, нет ничего, что отбрасывало бы эту тень!» – Он говорил как испуганный ребенок. Он подался вперед, и я понял, какие невероятные усилия он прилагает, чтобы держать себя в руках. «Я схожу с ума? – спросил он. – Когда ты видишь тень, так проявляется безумие? Скажи мне, Билл, это симптом?» Я сказал, что это бессмысленное предположение и, вероятнее всего, у него возникли проблемы со зрением или с печенью. «Но эта тень… шепчет!» – воскликнул он. Я налил ему выпить, чувствуя, что алкоголь ему сейчас не помешает. «Расскажи мне подробно, что, по-твоему, ты видел. И, если возможно, опиши обстоятельства, при которых ты увидел тень впервые», – потребовал я. «Это произошло четыре дня назад. Я был в библиотеке…» Необходимо отметить, доктор де Керадель, что Ральстон жил в родовом особняке на Семьдесят восьмой улице. В доме кроме него обычно находились Симпсон, дворецкий, доставшийся Ральстону в наследство от отца, и с полдюжины слуг. Итак, Ральстон заговорил о библиотеке: «Мне показалось, что кто-то или что-то скользнуло по стене за штору у окна. Окно находилось за моей спиной, а я как раз писал важное письмо, но впечатление было настолько сильным, что я вскочил из-за стола и подошел к окну. Там ничего не было. Я вернулся за стол, но не мог отделаться от ощущения, будто в комнате есть кто-то посторонний. Я был так встревожен, что взял лист бумаги и записал на нем время, когда это произошло».

– Попытка рационализации визуальной галлюцинации – очевидный сопутствующий симптом, – отметил доктор де Керадель.

– Возможно, – согласился Билл. – Так или иначе, чуть позже видение повторилось, только на этот раз что-то двигалось справа налево, в обратном направлении. За следующие полчаса движение повторилось шесть раз – всякий раз в ином направлении, то есть слева направо, потом справа налево, потом опять слева направо и так далее. Ральстон придавал направлению движения особое значение: «Оно будто ткало». Я спросил у него, что из себя представляло это «оно». «У него не было формы. Вернее, тогда не было формы. Оно проявлялось только в движении». Чувство, что он не один в комнате, становилось все сильнее, и вскоре после полуночи Ральстон покинул библиотеку, оставив свет включенным. Он улегся спать, и в спальне симптомы прекратились. Он погрузился в глубокий сон. Следующий день прошел без инцидентов, и Ральстон уже почти позабыл о случившемся. Тем вечером он ужинал в городе и вернулся домой около одиннадцати. Он пошел в библиотеку, намереваясь разобрать письма. «И вдруг у меня возникло такое ощущение, будто кто-то следит за мной из-за шторы, – сказал он мне. – Я медленно повернул голову и отчетливо увидел тень на шторе. Вернее, тень, проступавшую сквозь ткань шторы. Будто что-то стояло за шторой у окна. И та тень уже приобрела очертания человека». Ральстон метнулся к окну и отдернул штору. За ней ничего не было. Не было ничего и за окном. Ничего, что могло бы отбрасывать тень такой формы. Он вновь сел за стол, чувствуя на себе чей-то взгляд. «Неотступный взгляд, – сказал он. – Кто-то не сводил с меня глаз. Кто-то, все время остававшийся вне моего поля зрения. Если я поворачивался быстро – он шмыгал в другую сторону. Если я поворачивался медленно – столь же медленно перемещался и он». Временами Ральстону удавалось засечь движение, какое-то подрагивание, какую-то тень. Но эта тень таяла, исчезала, прежде чем он успевал сосредоточиться на ней. И взгляд чувствовался уже с другой стороны. «Она двигалась справа налево… Слева направо… И снова справа налево… И снова, и снова… Она ткала, ткала…» – «Что она ткала?» – нетерпеливо спросил я. «Мой саван», – просто ответил он. Он сидел в библиотеке, сколько хватало сил. Затем скрылся в своей спальне. На этот раз он спал плохо, ему чудилось, что тень затаилась на пороге, прижалась к двери, слушает… Но она не вошла в его комнату. Настал рассвет, и Ральстон наконец-то сумел уснуть. Он поздно встал, провел вторую половину дня за игрой в гольф, поужинал, сходил со знакомыми в театр, потом отправился в ночной клуб. «Вспоминая свои терзания прошлым вечером, я готов был посмеяться над своей ребячливостью». Домой он вернулся около трех часов ночи. И когда он, войдя в холл, закрыл за собой дверь, то услышал шепот: «Ты опоздал!» Слова были отчетливыми, и казалось, будто говоривший их стоял рядом с ним.

– Галлюцинаторный бред прогрессировал, – кивнул де Керадель. – Вначале ему чудилось только движение, затем его видение обрело форму, потом к зрительным прибавились слуховые галлюцинации.

Билл, будто не слушая его, продолжил:

– Он сказал, что тот голос обладал каким-то странным качеством. Цитирую: «Он вызывал отвращение, как бывает, когда ненароком дотронешься до скользкого слизняка, выйдя вечером прогуляться в сад. И в то же время он вызывал какое-то извращенное желание слушать его вечно. Невыразимый ужас и неописуемое наслаждение». Симпсон не погасил свет в коридоре, Ральстон видел все вокруг. Но рядом с ним никого не было. Тем не менее голос показался ему реальным. Ральстон застыл на месте, стараясь сдержаться. Сняв шляпу и плащ, он пошел к лестнице. «Я посмотрел вниз – и краем глаза увидел тень, ползущую в шести футах передо мной. Но стоило мне перевести взгляд туда – и она исчезла. Я медленно начал подниматься по лестнице. Если я опускал глаза, то видел тень впереди. Все время на одном и том же расстоянии. Но как только я присматривался – она пропадала. Той ночью тень была четче, чем раньше. Я увидел, что это тень женщины. Обнаженной женщины. И я понял, что тот голос в коридоре тоже был женским». Он отправился в свою комнату. Прошел мимо двери. Тень все еще была в двух шагах перед ним. Ральстон поспешно шагнул назад, запрыгнул в комнату и захлопнул дверь. Заперев замок и включив свет, он прижался к двери ухом. Дик услышал, как кто-то смеется. Как смеется женщина. А затем она прошептала: «Сегодня я останусь у твоей двери… сегодня… сегодня… сегодня…» И вновь Ральстона охватило то же странное чувство – смесь ужаса и вожделения. Ему хотелось открыть дверь, но отвращение сдерживало его. «Я оставил свет включенным. Однако та тварь выполнила свое обещание. Она всю ночь оставалась у моей двери. Я слышал ее. Она танцевала… Я не видел ее, но знал, что она танцует там, в коридоре. Она танцевала и ткала… слева направо… справа налево… и снова, и снова… плясала и ткала до зари… ткала мой саван, Билл». Я успокоил его, приведя те же аргументы, что и вы, доктор де Керадель. Я тщательно осмотрел его, но не заметил никаких признаков болезни. Затем я взял образцы его тканей для разнообразных анализов. «Надеюсь, ты найдешь какие-то отклонения, Билл, – сказал мне Ральстон. – Потому что если ты их не найдешь, то это значит, что тень реальна. Уж лучше впасть в безумие, чем переживать такое. В конце концов, сумасшествие излечимо». Я предложил ему не возвращаться домой: «Поживи в гостинице Нью-Йоркского сообщества, пока я не получу результаты анализов. А затем, какими бы эти результаты ни были, садись на корабль и отправляйся в путешествие». Он покачал головой: «Я должен вернуться домой, Билл». – «Но зачем, бога ради?!» Он поколебался, на его лице промелькнуло недоумение. «Не знаю. Но я должен вернуться домой». Я стал уговаривать его переночевать у меня. «А завтра сядешь на корабль. Куда угодно. Я сообщу тебе результаты анализов и расскажу, как лечиться, по радио». Он был все так же озадачен. «Я не могу уехать. Понимаешь… – Ральстон помедлил. – Тут какое дело, Билл… Я познакомился с одной девушкой… И я не могу ее оставить». Я удивленно уставился на него: «Ты что, жениться собрался? Кто она такая?» Он беспомощно посмотрел на меня. «Я не могу тебе сказать, Билл. Я ничего не могу рассказать тебе о ней». – «Но почему?» – спросил я. Недоумение не сходило с его лица. «Я не знаю, почему не могу рассказать тебе о ней. Не могу – и все. Похоже, это как-то связано с… Но нет, я не могу рассказать тебе». На все мои вопросы об этой девушке у него был один ответ: «Я не могу рассказать тебе».

– Вы мне об этом не говорили, доктор Беннетт, – резко заявил доктор Лоуэлл. – Больше он ничего не сказал? Только то, что не может о ней рассказывать? Не знает, почему не может, но не может?

– Именно так.

– Что вас так развеселило, мадемуазель? – холодно осведомилась Хелена. – Право же, мне в этой истории ничто не показалось смешным.

Я посмотрел на Дахут. Крошечные лиловатые искорки все так же вспыхивали в ее глазах, алые губы растянулись в улыбке – жестокой улыбке.

Глава 6

Поцелуй тени

– Мадемуазель Дахут – истинный человек искусства, – сказал я.

Повисла напряженная тишина.

– Что именно вы имеете в виду, доктор Каранак? – хрипло спросил де Керадель.

– Все люди искусства получают удовольствие, когда находят шедевр. Рассказывание историй – тоже своего рода искусство. А история доктора Беннетта прекрасна. Поэтому ваша дочь, как подлинный человек искусства, получила от нее такое удовольствие. Это логическое умозаключение безукоризненно, не так ли, мадемуазель?

– Вы так сказали, – ответила она тихо, и улыбка больше не играла на ее губах. Но в ее глазах я прочитал иной ответ.

Как и де Керадель. Тем не менее, прежде чем он успел что-либо сказать, я вмешался:

– Всего лишь признание одним человеком искусства мастерства другого. Продолжай, Билл.

– Я долго увещевал его. Кроме того, он выпил уже несколько бокалов бренди. Я рассказал ему о галлюцинациях великих людей. Так, Паганини, знаменитому скрипачу, иногда мерещилась женщина в белом платье, игравшая на скрипке рядом с ним, когда он выступал на сцене. Леонардо да Винчи видел тень Хирона, мудрейшего из кентавров, наставника юного Асклепия. Я перечислил десятки подобных случаев. Я сказал ему, что он оказался в той же ситуации, что и гении прошлого, и это, вероятно, проявление его собственной гениальности. В итоге мне удалось его рассмешить. «Ну ладно, Билл, – сказал он. – Ты меня убедил. Но мне не стоит спасаться бегством. Нужно бросить вызов опасности и одолеть ее». – «Если ты можешь победить, то стоит попробовать. Помни о том, что тень – всего лишь навязчивая идея, плод твоего воображения. Но все равно попробуй одолеть ее. Если тебе станет совсем худо, сразу же позвони мне. Я буду дома. И у меня еще много отличного бренди». Уходя от меня, Ральстон вел себя совершенно нормально. Он позвонил мне следующим вечером, чтобы узнать результаты анализов. Я сообщил ему, что по всем параметрам он полностью здоров. «Так я и знал», – прошептал он. Я спросил, как прошла его ночь. «Было довольно занятно, Билл. – Он рассмеялся. – Очень, очень занятно. Я последовал твоему совету и выпил бренди». Его голос звучал нормально, даже весело. Я вздохнул с облегчением, но что-то смутно тревожило меня. «Как там твоя тень?» – поинтересовался я. «Отлично, – заявил Ральстон. – Я ведь говорил тебе, что то была тень женщины? Так и оказалось». – «Ты явно уже пошел на поправку. Эта барышня была мила с тобой?» – «О, до непристойности. И она сулит мне еще больше услад. Тем и была так интересна та ночь». Он вновь рассмеялся и вдруг повесил трубку. Я подумал: «Ну, раз Дик может шутить подобным образом о видении, которое так ужасало его всего день назад, то он выздоравливает». Я решил, что бренди ему помог. Это был хороший совет. И все же тревога не угасала, напротив, усиливалась. Я позвонил ему час спустя, но Симпсон сказал, что Дик пошел играть в гольф. Это показалось мне вполне нормальным. Да – все эти видения были лишь странной мимолетной причудой моего ветреного друга, а теперь опасность миновала. Да – я дал ему отличный совет. Да… – Билл осекся. – Черт возьми, какими ослами бывают подчас врачи!

Я украдкой взглянул на мадемуазель. В ее огромных глазах плескалась нежность, но в глубине этой синевы я увидел насмешку.

– На следующий день пришли результаты оставшихся анализов. Все показатели были в норме. Я позвонил Дику и сообщил ему приятную новость. Еще по моему настоятельному совету Дик обратился к Бьюкенену. – Билл повернул голову к де Кераделю. – Это лучший окулист в Нью-Йорке. Бьюкенен не обнаружил никаких проблем со зрением, а значит, можно было отбросить ряд возможных причин, вызвавших галлюцинации. Если то вообще были галлюцинации. Когда я напомнил об этом Дику, он, рассмеявшись, сказал: «Медицина – великая наука, позволяющая отбрасывать лишнее, верно, Билл? Но если, устранив все известные причины болезни, врач сталкивается с чем-то неведомым, то что ему делать, Билл?» Странная ремарка. «Ты о чем?» – спросил я. «Я просто любознательный человек, алчущий истины». Я подозрительно осведомился: «Ты опять перепил вчера?» – «Я выпил, но немного». – «А тень?» – «Все стало еще интереснее». – «Дик, я хочу, чтобы ты пришел ко мне, и я еще раз осмотрю тебя». Он обещал прийти, но не пришел. Видите ли, в тот день мне пришлось задержаться в больнице из-за одного пациента. Я вернулся домой около полуночи и позвонил Ральстону. Симпсон сказал мне, что Дик уже лег спать, попросив, чтобы его не беспокоили. Я поинтересовался у Симпсона, все ли с Диком в порядке. Он ответил, что мистер Ральстон был в необычайно хорошем расположении духа. Тем не менее я никак не мог отделаться от смутной тревоги. Я попросил Симпсона передать мистеру Ральстону, что, если завтра до пяти он не придет ко мне на осмотр, я сам к нему приду. На следующий день Дик явился ко мне ровно в пять. Мои сомнения усилились. Он плохо выглядел – щеки ввалились, глаза блестели. Не как от жара, а будто он находился под действием какого-то наркотика. На его лице отражалось скрытое веселье и едва заметный страх. Это неожиданное сочетание эмоций потрясло меня, но я сдержал свои чувства. Я рассказал ему о новых результатах анализов. «Значит, я совершенно здоров? Со мной все в порядке?» – «По результатам анализов – да. Но я хочу, чтобы ты на пару дней лег в больницу на обследование». Дик рассмеялся: «Нет. Я совершенно здоров, Билл». Он молча смотрел на меня пару секунд, и веселье сменялось ужасом в его неестественно поблескивавших глазах. Будто он овладел каким-то недоступным мне знанием, и это вызывало в нем и радость, и страх. Ральстон сказал: «Эту тень зовут Бриттис. Так она мне сказала вчера вечером». От этих слов я содрогнулся. «О чем, черт побери, ты говоришь?» – «О моей тени, – терпеливо пояснил он. – Ее зовут Бриттис. Так она сказала мне прошлой ночью, когда лежала в постели рядом со мной. Тень женщины. Тень обнаженной женщины. Она шептала, шептала…» Я потрясенно уставился на него, и Билл рассмеялся. «Что тебе известно о суккубах, Билл? Ничего, как я понимаю. Жаль, что Алана тут нет, – он многое мог бы о них поведать. Помнится, есть чудесный рассказ Бальзака на эту тему… Но Бриттис сказала мне, что она на самом деле не суккуб. Сегодня утром я отправился в библиотеку, чтобы почитать об этих созданиях. Пролистал Malleus Maleficarum…» – «Прости, что?! Это еще что такое?» – «“Молот ведьм”. Старая книга, написанная одним инквизитором. Там говорится о суккубах и инкубах, их способностях. В целом книга посвящена тому, как выявить ведьму и что с ней делать. Весьма занимательно. В “Молоте ведьм” написано, что демон может стать тенью, присосаться к живому существу и обрести материальную форму – настолько, чтобы “обуять”, как описывает это явление Библия. Демоны в женском обличье – суккубы. Когда суккуб вожделеет мужчину, она очаровывает его тем или иным образом, пока… пока не добьется своего. После этого мужчина отдает ей свою “искру жизни” – и, по понятным причинам, умирает. Но Бриттис говорит, что моей жизни ничто не угрожает, поскольку она не демон. Она говорит, что…» Я не смог этого вынести: «Дик, что за чушь ты несешь?» Он разозлился. «О боже, перестань уже думать, что у меня галлюцинации. Ты же сам сказал, что я полностью здоров, значит, это… – Дик осекся. – Но даже если бы ты поверил в то, что Бриттис реальна, что бы ты сделал? Тебе неизвестно то, о чем ведомо подославшим ее. Поэтому мне так жаль, что Алана тут нет. Он знал бы, как поступить. – Дик помедлил. – Но вот принял бы ли я его совет… Теперь уже не знаю!» – «Ты о чем?» – спросил я. «Помнишь, мы с тобой договорились, что мне стоит отправиться домой и бросить вызов ожидающим меня опасностям? В тот день я пошел в театр, а потом долго гулял. Когда я вошел в дом, незримого соглядатая у двери не было. Я ничего не видел, поднимаясь в библиотеку. Я налил себе бренди, сел в кресло и начал читать, включив в комнате все лампы. Было два часа ночи. Через некоторое время пробили часы, и я поднял голову от книги. Было полтретьего ночи. Я почувствовал странный запах, незнакомый, навевающий какие-то чудные образы. Мне представилась лилия, распускающая лепестки ночью в свете луны. Та лилия произрастала в озере, на берегу озера раскинулись древние руины, а вдалеке простиралась пустыня. Я оглянулся, пытаясь понять, откуда же исходит этот дивный аромат. И увидел тень. Но тень была уже не на стене, не на занавесках. Она стояла передо мной в комнате, в десяти футах от меня. Четкие темные очертания – будто девушка, повернувшись ко мне в профиль, застыла неподвижно. Тонкие черты лица, длинные волосы, две косы – они были темнее тела и ниспадали меж ее округлых грудей с набухшими сосками. Тень высокой девушки, гибкой, стройной, с узкими бедрами и маленькими ступнями. Тень двинулась, пустилась в пляс. Она была не черной и не серой, как мне показалось вначале. Тень была розовой – жемчужно-розовой. Прекрасная, соблазнительная – ни одной земной женщине не сравниться с нею. Я слышал, как она шептала: “Я тут… Я тут…” Она кружила в танце передо мной, и я видел, как проступают сквозь нее очертания комнаты. Она плясала и ткала… ткала мой саван… – Он рассмеялся. – Искусный саван». Дик рассказал мне, как в нем вспыхнула страсть. Ни к одной женщине он не испытывал ничего подобного. А с ней пришел и страх – ужас, доселе ему неведомый. Ральстон говорил, что будто какая-то дверь распахнулась перед ним и он замер на пороге неведомой преисподней. Но страсть победила. Он двинулся к этой пляшущей жемчужно-розовой тени – однако та растаяла, а вместе с ней исчез и аромат. Дик вновь опустился в кресло, стал ждать. Но ничего не произошло. Часы пробили три, половину четвертого, четыре. Тогда он отправился в свою комнату. Разделся, лег на кровать. «Медленно, то усиливаясь, то ослабевая, в спальне распространился тот же аромат, – сказал мне он. – Аромат точно пульсировал, все быстрее и быстрее. Я приподнялся. В изножье моей кровати сидела розовая тень. Я потянулся к ней, но не смог сдвинуться с места. И мне почудилось, будто тень прошептала: “Не сейчас… Еще не пришла пора…”»

– Да, галлюцинаторный бред прогрессировал, – повторил де Керадель. – Зрительные галлюцинации, слуховые, теперь добавились обонятельные. Болезнь затронула и тот участок мозга, который отвечает за восприятие цветов. Это представляется мне очевидным. Вы согласны?

Билл не обратил внимания на его слова. Он продолжил свой рассказ.

– И тогда Дик провалился в сон. На следующее утро он проснулся, испытывая ничем не объяснимый восторг. И в то же время ничем не объяснимое желание избежать встречи со мной. Ему хотелось лишь одного – чтобы день поскорее закончился и он смог увидеть тень. Я с сарказмом спросил: «А как же та, другая девушка, Дик?» Он ошеломленно посмотрел на меня: «Какая другая девушка, Билл?» – «Другая девушка, в которую ты был влюблен. Та, чье имя ты не стал мне называть». – «Я не помню никакой другой девушки», – удивленно сказал он.

Я украдкой взглянул на мадемуазель Дахут. Она не поднимала глаз от своей тарелки.

– Вначале он не смог назвать вам имя той девушки, поскольку что-то словно удерживало его от этого? – уточнил доктор Лоуэлл. – А затем он и вовсе позабыл о ней?

– Именно так он мне и сказал, сэр, – ответил Билл.

Я увидел, как вся кровь отлила от лица Лоуэлла. И как переглянулись Дахут и ее отец.

– Он забыл о предыдущей галлюцинации, поскольку новая заняла ее место, – предположил де Керадель.

– Возможно, – согласился Билл. – Так это или нет, но весь день Ральстон терзался, разрываясь между вожделением и ужасом. «Я словно стоял на пороге великолепнейшего приключения – и в то же время будто очутился перед дверью камеры смертников». Нежелание видеться со мной возросло, но Дику не давал покоя вопрос об анализах. Он хотел узнать, не нашел ли я какого-либо объяснения его состоянию. Поговорив со мной, он ушел из дома, но не отправился играть в гольф, как сказал Симпсону. Он, цитирую, «удалился в место, где ты не сумел бы меня найти». Домой Ральстон вернулся на ужин. За едой ему показалось, что он заметил движения тени, подрагивание, мерное перемещение из стороны в сторону. Дику все время казалось, что за ним наблюдают. В какой-то момент его даже охватила паника, в голове мелькнула мысль: «Нужно бежать отсюда, пока не поздно» – так он сказал. Но желание остаться оказалось сильнее этого порыва. Будто какой-то голос нашептывал ему о неведомом блаженстве и чуждых, но манящих усладах. «Словно у меня было две души, и одна полнилась ненавистью и отвращением к тени, пыталась вырваться из сплетенных ею пут. И другая – ей не было дела до последствий, лишь бы испытать эти обещанные наслаждения». Ральстон пошел в библиотеку – и тень явилась к нему, как и прошлой ночью. Она подошла ближе, но не настолько, чтобы он мог коснуться ее. Тень начала петь – и желание дотронуться до нее угасло в Ральстоне, ему хотелось лишь сидеть и слушать ее пение до скончания века. Он сказал мне: «То была тень песни, как певица была тенью женщины. Та песнь будто доносилась до меня из-за какого-то незримого полога… из иного, чуждого пространства. Песнь была сладкой, как и наполнивший комнату аромат, сладкой как мед. И каждая нота той песни сочилась ядом. Тень пела, но были ли у песни слова? Если и так, я не понял их, не разобрал. Я слышал лишь мелодию, манящую, сулящую… сулящую…» Я спросил его: «Что же она сулила?» – «Не знаю… Наслаждение, неведомое доселе ни одному человеку… Наслаждение, которое я испытаю, если…» – «Если что?» – «Я не знал. Не знал этого тогда. Но я должен был что-то сделать, чтобы удостоиться услад… Однако я не знал, что именно. Тогда не знал». Пение прекратилось, тень и аромат растаяли. Дик подождал немного, а затем отправился в спальню. Тень больше не появлялась, хоть ему и почудилось, что она все еще там, все еще следит за ним. Ральстон погрузился в глубокий сон без сновидений. Проснулся он будто одурманенным. Словно впал в какую-то летаргию. Фрагменты той песни временами всплывали в его сознании. «Точно сеть между пространствами реального и нереального, – сказал мне Дик. – В голове у меня была только одна четкая мысль – узнать результаты анализов. После разговора с тобой та часть души, что страшилась тени, опечалилась, та же, что вожделела ее, возликовала». Наступила ночь. Третья ночь. За ужином у Ральстона не сложилось впечатления, будто за ним наблюдают. Не было этого ощущения и в библиотеке. Он ощутил разочарование, но в то же время и облегчение. Затем Дик отправился спать. В спальне никого не оказалось. Ночь была теплой, поэтому он укрылся только простыней. «Мне не кажется, что я спал. Более того, я даже уверен, что не спал. Вдруг я ощутил тот же аромат и услышал шепот. Я сел в кровати. Тень лежала рядом со мной. Четкие очертания жемчужно-розовой тени на простыне. Она склонилась надо мной, опираясь локтем на подушку и положив подбородок на кулачок. Я видел заостренные ногти на ее руке, видел блеск ее глаз. Собравшись с духом, я дотронулся до тени – но мои пальцы коснулись простыни. Тень склонилась ближе… Она все шептала… И теперь я понимал ее. Тогда-то она и назвала мне свое имя. Рассказала мне о многом. Сказала, что нужно сделать, чтобы ощутить обещанные ею услады. Но я не должен был этого делать, пока она все не подготовит. Пока она не поцелует меня и я не почувствую ее поцелуй на моих губах». Я перебил его: «Что же ты должен сделать?» И он ответил: «Покончить с собой».

Доктор Лоуэлл, отодвинув стул, вскочил.

– О господи! И он покончил с собой! Доктор Беннетт, не понимаю, почему вы не проконсультировались со мной. Зная то, о чем я вам рассказал…

– Именно поэтому, сэр, – прервал его Билл, – у меня были свои причины для того, чтобы разбираться во всем самому. И я готов обосновать эти причины для вас. – Прежде чем Лоуэлл успел что-то возразить, Билл продолжил: – Я сказал ему: «Это всего лишь галлюцинация, Дик. Плод твоего воображения. Но сейчас твоя болезнь уже перешла в опасную стадию. Тебе стоит поужинать и остаться у меня ночевать. Если ты не согласишься, я заставлю тебя силой». Он взглянул на меня, и я заметил проблеск любопытства в его глазах. «Но если это всего лишь галлюцинация, какой в этом прок, Билл? Мое воображение никуда не денется. Если я брежу, то разве не смогу в бреду увидеть Бриттис в твоем доме?» – «Черт побери! – взорвался я. – Ты остаешься здесь, и делу конец!» – «Согласен, – кивнул Дик. – Почему бы не попробовать». Мы завершили ужин. Больше я не позволял ему говорить о тени. Затем я подмешал ему в стакан сильное снотворное. Собственно, накачал его лекарством. Через некоторое время Ральстона начало клонить в сон, и я уложил его в кровать. И подумал: «Дружище, если ты проснешься раньше, чем через десять часов, то я коновал, а не доктор». Мне нужно было сходить в больницу. Вернулся я уже после полуночи. Я постоял у двери Дика, думая, не побеспокою ли его, если войду. Решил не заходить. В девять утра на следующий день я заглянул к нему в комнату. Там никого не было. Я спросил слуг, куда подевался мистер Ральстон, но никто ничего не знал. Когда я позвонил к нему домой, тело уже увезла полиция. Я ничего не мог поделать, и мне нужно было время, чтобы подумать. Время на собственное расследование, учитывая и кое-что еще, что Ральстон рассказал мне. Я не стал говорить об этом сегодня, поскольку эта история не имеет отношения к его симптомам. Вас ведь интересовали только его симптомы, верно? С профессиональной точки зрения?

– Именно так. – Де Керадель кивнул. – Но я пока не вижу в вашем рассказе никаких свидетельств того, что это могли быть не галлюцинации. Возможно, в упущенных вами подробностях есть какая-то информация, которой я мог бы…

– Подождите, – довольно грубо перебил его я. – Билл, ты сказал, что эта Бриттис – тень, или галлюцинация, или что там еще, заявила Дику, что якобы она вовсе не демон, не суккуб. Чем же она была? Она не объяснила Дику? Мне показалось, ты собирался рассказать нам об этом, но потом тебя отвлекли.

Билл поколебался.

– Она сказала, что была обычной девушкой, жившей в Бретани. А потом ее превратили… в тень.

Мадемуазель Дахут звонко рассмеялась, запрокинув голову.

– Тень той самой злобной Дахут Белой, Ален де Карнак. – Она коснулась моей руки. – Одна из моих теней!

– Вот как… – Де Керадель сохранял невозмутимый вид. – Теперь я понимаю. Что ж, доктор Беннетт, если принять вашу теорию, то какова же цель ведьмы?

– Деньги, я полагаю. Надеюсь выяснить это в ближайшем времени.

Доктор де Керадель откинулся на спинку стула, добродушно глядя на Лоуэлла.

– Не обязательно деньги. Процитирую доктора Каранака: «Все люди искусства получают удовольствие, когда находят шедевр». Это могло быть искусство ради искусства. Самовыражение истинного творца. Гордость. Однажды я был близко знаком с одной женщиной – безусловно, люди суеверные назвали бы ее ведьмой. И она гордилась своими творениями. Полагаю, вас это заинтересует, доктор Лоуэлл. Я познакомился с ней в Праге…

Я увидел, как Лоуэлл вздрогнул.

– Она была настоящей мастерицей, человеком искусства, творившим свои произведения, – невозмутимо продолжил де Керадель. – Или, если вам больше нравится такая формулировка, доктор Беннетт, она практиковала ведовство – исключительно для собственного удовольствия от созерцания своих шедевров. По слухам, кроме всего прочего, она могла взять часть души того, кого убивала, и поместить эту часть в куклу, выглядевшую в точности как убитый. А затем она управляла этими куклами… – Де Керадель заботливо подался вперед. – Вам плохо, доктор Лоуэлл?

Лоуэлл побелел, он не сводил с де Кераделя взгляда. В его глазах читалось смутное узнавание. Но Лоуэлл взял себя в руки.

– О, простите, у меня приступ мигрени. Такое иногда со мной бывает. Ничего страшного. Прошу вас, продолжайте.

– Да, она была великолепна, эта… м-м-м… ведьма, как вы выразились бы, доктор Беннетт. Хотя я не назвал бы ее ведьмой, скорее она была хранительницей древних тайн, утраченной мудрости. Из Праги она переехала в этот город. Когда я прибыл сюда, то попытался отыскать ее. Я узнал, где она жила, но – увы! – и та женщина, и ее племянница погибли при пожаре. Их дом сгорел, а в нем – все созданные ею куклы. Почему начался пожар – неизвестно. Загадочный случай, загадочный. Откровенно говоря, узнав об этом, я испытал облегчение. Признаться, я был рад, поскольку боялся этой кукольницы. Я не держу зла на тех, кто привел ту женщину к ее гибели, – если пожар вообще устроили преднамеренно, конечно. Собственно, мои слова могут показаться бессердечными, но вы, дорогой мой доктор Лоуэлл, поймете меня, уверен. В какой-то мере я даже благодарен ее убийцам – если ее убили.

Де Керадель взглянул на часы и повернулся к Дахут.

– Доченька, нам пора. Уже поздно. Время пролетело так быстро – и неудивительно, ведь мы провели такой приятный вечер. – Он помолчал и с нажимом произнес: – Будь у меня сила, которой владела кукольница, а она воистину обладала потрясающей силой, иначе я, де Керадель, не боялся бы ее… Итак, будь у меня такая сила, то, если бы кто-то осмелился угрожать мне, пытаться помешать тому, что я решил сделать, такой человек не прожил бы достаточно долго, чтобы стать серьезной угрозой. Я уверен… – Он обвел взглядом светлых глаз Лоуэлла, Хелену, Билла, на мгновение остановившись и на мне. – Уверен, что даже моя благодарность не спасла бы их, как и тех, кто им близок.

Повисла странная тишина.

– Справедливо, доктор де Керадель, – мрачно сказал Билл.

Мадемуазель Дахут с улыбкой встала из-за стола. Хелена провела ее в коридор. Никто бы и не догадался, что эти две девушки возненавидели друг друга с первого взгляда. Пока де Керадель сердечно прощался с доктором Лоуэллом, Дахут подошла ко мне и шепнула мне на ухо:

– Жду вас завтра, Ален де Карнак. В восемь. Нам многое нужно сказать друг другу. Не подведите меня. – Она вложила что-то в мою ладонь.

– Вскоре я буду готов к моему величайшему эксперименту, и надеюсь, вы окажете мне честь и засвидетельствуете его результат, доктор Лоуэлл. И вы тоже, доктор Каранак. Вас, полагаю, он особенно… заинтересует. А до тех пор – прощайте.

Де Керадель поцеловал руку Хелены, поклонился Биллу. На мгновение мне подумалось, что с его стороны было невежливо не пригласить и этих двоих стать свидетелями его эксперимента.

У двери мадемуазель Дахут повернулась и кончиками пальцев дотронулась до щеки Хелены.

– Как знать, быть может, и вас ждет поцелуй тени…

Ее смех напомнил мне биение волн о берег моря. Девушка легко сбежала по ступеням, следуя за отцом, и села в ожидавший их автомобиль.

Глава 7

Любовник кукольных дел мастерицы

Бриггс закрыл дверь и удалился. Мы же остались в коридоре. Все молчали. И вдруг Хелена топнула ножкой.

– Черт бы ее побрал! Вела себя со мной так, будто я ее рабыня. Или твоя наложница, Алан, а она – твоя королева. Она же забавляется, глядя на меня!

Я ухмыльнулся, ведь именно такая мысль приходила сегодня в голову и мне.

– Я видела, как она что-то тебе прошептала, – раздраженно заявила Хелена. – Наверное, пригласила к себе. – Она повела бедрами, чем-то напомнив мне в этот момент скандальную актрису Мэй Уэст.

Я разжал пальцы и посмотрел, что же дала мне мадемуазель Дахут. Это оказался тонкий серебряный браслет – цепочка шириной в полдюйма, нежная как шелк. На браслете красовался овальный черный камень, а на его поверхности был выгравирован чем-то красным символ древнего морского бога – трезубец, которым он управлял водными пределами. У этого бога было много имен, прежде чем греки назвали его Посейдоном. Камень напоминал один из загадочных артефактов азильско-тарденуазской[25] культуры. Представителей этого смуглого низкорослого народа много тысячелетий назад уничтожило другое кроманьонское племя – высокие, светловолосые и голубоглазые завоеватели, неведомо откуда пришедшие в Западную Европу и отличавшиеся более развитым интеллектом, чем местные племена. Вдоль серебряного браслета, удерживавшего камень, тянулся другой символ – крылатый змей. Символ был выгравирован так, что казалось, будто змей держит черный камень в зубах. Да, я определенно мог отнести этот камень к азильско-тарденуазской культуре, но меня смущало другое. Почему-то мне казалось, что я уже не в первый раз вижу этот камень, этот браслет. Я словно уже много раз видел их раньше. И я знал, что означает этот символ… Вот только вспомнить не мог… Может быть, если я надену браслет на руку, то…

Хелена вырвала браслет из моей руки, швырнула его на пол и втоптала каблуком в ковер.

– Уже во второй раз за сегодня эта дьяволица пыталась околдовать тебя.

Я нагнулся, чтобы поднять украшение, но Хелена носком туфли отбросила его в сторону.

Браслет подобрал Билл, вернул мне, и я спрятал безделушку в карман.

– Прекрати, Хелена! – резко сказал он. – Он должен сам во всем разобраться. Да и ему угрожает не меньшая опасность, чем тебе или мне, раз уж на то пошло.

– Ха, пусть только попытается его заполучить! – запальчиво воскликнула девушка, но тут же помрачнела. – Вот только с мадемуазель ты можешь не справиться, Алан. «Какая-то в державе датской гниль»[26]. Что-то странное между вами происходит. Я бы на твоем месте не бегала за этой белой блудницей египетской. Слишком много сбившихся с пути истинного пчелок слеталось на этот цветок.

Я вспыхнул:

– Твоя откровенность, дорогая, под стать твоему поколению, и твои метафоры столь же запутанны, как и заложенная в них мораль. Тем не менее тебе не следует ревновать меня к мадемуазель Дахут.

Безусловно, это была ложь. Я испытывал смутный необъяснимый страх, подозрение, затаившуюся, но оттого не менее жгучую ненависть, однако существовало что-то еще. Дахут была красива. Я никогда не смог бы полюбить ее так, как полюбил бы Хелену. И все же присутствовало в Дахут что-то, чего Хелена была лишена, что-то, без сомнения, злое… но это зло я вкушал когда-то давно, давно, давно… И должен вкусить вновь… Я знал, что лишь это зло может утолить мой голод.

– Я не могла бы приревновать тебя к ней, – прошептала Хелена. – Я боюсь ее. Боюсь не за себя – но за тебя.

Доктор Лоуэлл точно пробудился от глубокого сна. Очевидно, он так прогрузился в свои мысли, что даже не слышал нашего разговора.

– Давайте вернемся к столу, – предложил он. – Мне нужно вам кое-что рассказать.

Мы поднялись по лестнице. Мне почудилось, что за этот вечер Лоуэлл состарился на годы.

– Что ж, де Керадель выразился вполне однозначно. Он нас предупредил, – сказал мне Билл.

– О чем предупредил? – опешил я.

– Неужели ты не понял? Он потребовал, чтобы мы не расследовали смерть Дика. Де Керадели не узнали всего, что им было нужно, но они выяснили достаточно. В этом и состоял мой план. И я тоже узнал, что хотел.

– Что именно? – уточнил я.

– Они убили Дика.

Прежде чем я успел засыпать его вопросами, нас усадили за стол. Доктор Лоуэлл приказал подать кофе, затем отпустил дворецкого. Он вылил в чашку полный бокал бренди и залпом выпил обжигающий напиток.

– Я потрясен. Да, безусловно, я потрясен, – сказал он. – Я думал, что тот кошмар прекратился навсегда, но теперь те события, ужасные события, нашли свое продолжение. Я рассказывал Хелене о том случае. У нее сильная душа и ясное сознание, она умница. Насколько я понимаю, – он обратился к Биллу, – вы посвятили Хелену в подробности, ошеломившие меня сегодня вечером? Она все знала заранее?

– Частично, сэр, – ответил Билл. – Моя сестра знала о тени, но не знала, что мадемуазель де Керадель – еще и мадемуазель д’Ис. Не знал этого и я. У меня не было никаких веских причин подозревать де Кераделей, когда они приняли ваше приглашение. Я не посвящал вас в подробности смерти Ральстона, поскольку боялся, что мой рассказ разбередит старые раны. Очевидно, пока де Керадель не открылся нам, я не догадывался, что он так тесно связан со столь болезненными для вас воспоминаниями.

– Доктор Каранак знал? – спросил Лоуэлл.

– Нет. Я намеревался рассказать историю Дика де Кераделю независимо от того, подтвердятся мои подозрения или нет. Я уговорил доктора Каранака разозлить его. Я хотел увидеть, какой будет его реакция. И его дочери, если уж на то пошло. Также я хотел понаблюдать за реакцией самого доктора Каранака, как и за вашей. Должен сказать, мои ожидания оправдались. Я хотел, чтобы де Керадель признался. Если бы я открыл вам все карты заранее, он никогда не проявил бы такой откровенности. Вы оставались бы настороже, и де Керадель заметил бы это. Он и сам проявил бы осторожность. Именно ваше незнание подробностей, ваш испуг при воспоминании о подобных событиях заставили его, движимого презрением к вам, поведать о своей связи с кукольницей, а затем бросить нам вызов своими угрозами. Конечно же, и в этом нет никаких сомнений, ему каким-то образом удалось установить вашу роль в смерти кукольных дел мастерицы. Де Керадель считает, что вы напуганы, и этот страх – страх того, что может случиться с Хеленой и мной, – заставит вас переубедить меня. Он полагает, что вы отговорите меня от расследования. Если бы он так не считал, то никогда не пошел бы на откровенность. Не дал бы нам преимущество, предупредив нас.

– Он прав. – Лоуэлл кивнул. – Я напуган. Нам троим угрожает опасность. Но в то же время он ошибается. Мы должны продолжить…

– Троим? – перебила его Хелена. – Я думаю, Алан подвергается намного большей опасности. Мадемуазель уже готова сделать его своей добычей.

– Не будь так вульгарна, дорогая, – сказал я и повернулся к Лоуэллу: – Но я все еще в замешательстве, сэр. Рассказ Билла, посвященный смерти Ральстона, был кристально ясным. Но мне ничего не известно об этой кукольнице, и я не понимаю, почему намеки де Кераделя так важны. Если мне предстоит принять участие в расследовании, то я должен знать все факты. Только так я смогу действовать эффективно. К тому же это нужно и для моей защиты.

– Ты не просто можешь принять участие в расследовании, ты вынужден это сделать, – мрачно сказал Билл.

– Я вкратце введу вас в курс дела, – заявил доктор Лоуэлл. – Вы же, Уильям, впоследствии сможете посвятить доктора Каранака во все подробности и ответить на его вопросы. Я столкнулся с кукольных дел мастерицей, некоей мадам Мэндилип, из-за загадочной болезни одного из моих пациентов. Болезни, которая завершилась смертью. Умер один из приближенных Рикори, известного в Нью-Йорке гангстера. Я до сих пор не знаю, была ли та женщина, так сказать, ведьмой или же она обладала знаниями о законах природы, неведомых нам, а потому ее действия казались нам чем-то сверхъестественным. А может быть, она была гипнотизером невероятной силы. Одно можно сказать наверняка – мадам Мэндилип была убийцей, лишившей жизни многих людей, в том числе и доктора Брейля, моего ассистента, и медсестру, в которую Брейль был влюблен. При этом мадам Мэндилип была человеком творческим – кроме всего прочего. Она создавала кукол невероятной красоты. У нее был магазин кукол, и она выбирала своих жертв среди покупателей. Кукольница убивала при помощи ядовитой мази – она завоевывала доверие своих жертв, а затем изыскивала способ применить это снадобье. Перед убийством она создавала копии своих жертв – ее куклы выглядели в точности как эти люди. Затем она пользовалась этими куклами для других убийств – мадам Мэндилип утверждала, что анимирует кукол некоей жизненной – или, если вам угодно, духовной – энергией тех, чьи тела она скопировала. Это было сущее зло… маленькие демоны с крошечными шпагами… Их привозила к домам жертв запуганная девчушка с необычайно белой кожей. Эту девушку мадам Мэндилип называла своей племянницей. Она так долго подвергалась гипнотическому внушению, что стала другим воплощением кукольницы – в буквальном смысле этого слова. Было ли все это навеянным мороком или реальностью, одно можно сказать без сомнения: те куклы убивали. Мадам Мэндилип совершила покушение и на Рикори, но мне удалось его спасти, и он выздоровел в этом доме. Рикори – человек суеверный, он считал мадам Мэндилип ведьмой и заявил, что ее необходимо казнить. Он похитил ее племянницу, и в этом доме я загипнотизировал девушку, чтобы выведать у нее секреты кукольных дел мастерицы. Еще не выйдя из гипнотического транса, девушка скончалась, крича от боли. Она успела сказать нам, что руки кукольницы сжимают ее сердце. – Доктор Лоуэлл помолчал. В его глазах был виден ужас, точно жуткие образы того дня вновь предстали перед его внутренним взором. – Перед смертью девушка поведала нам, что у мадам Мэндилип был любовник в Праге, которого она посвятила в тайну живых кукол. Той же ночью Рикори со своими людьми отправился к кукольнице, чтобы… гхм… казнить ее. И она погибла – в огне. Не по собственной воле мне довелось стать свидетелем тех невероятных событий – и они все еще представляются мне столь же невероятными, хотя я и видел все сам. – Доктор Лоуэлл поднял бокал, его рука больше не дрожала. – Что ж, похоже, тем любовником был де Керадель. По-видимому, кроме тайны кукол ему ведома и тайна теней – или же эта тайна изначально принадлежала мадемуазель Дахут? Каким еще темным знанием он владеет? Что ж, так обстоят дела. Всему предстоит повториться. Но на этот раз все будет труднее. – Лоуэлл задумался. – Жаль, что Рикори не может помочь нам, он сейчас в Италии. Я не успею связаться с ним. Но его верный телохранитель, прошедший с нами все испытания и присутствовавший при гибели мадам Мэндилип, сейчас в городе. Макканн! Я свяжусь с Макканном! – Он поднялся из-за стола. – Простите, доктор Каранак. Уильям, теперь пришел твой черед говорить. Я же схожу в кабинет, а затем отправлюсь спать. Я… подавлен. Хелена, дорогая, позаботься о докторе Каранаке.

Засим он откланялся.

– Что ж, теперь поговорим о кукольнице… – начал Билл.

Была уже почти полночь, когда он завершил свой рассказ, и у меня больше не осталось вопросов.

Я уже собирался уходить, когда Билл спросил:

– Ты привел де Кераделя в ярость, когда заговорил о… как же ты сказал… об Алькаразе и о Собирателе в пирамиде, Алан. Что это за чертовщина?

– Не знаю, Билл. Эти слова будто сами сорвались с моих губ. Может быть, мне нашептала их мадемуазель Дахут, как я и сказал ее отцу.

Но в глубине души я знал, что это не так. Я знал, что во мне таилось знание об Алькаразе и о Собирателе в пирамиде, и однажды я все… вспомню.

– Билл, отвернись, – потребовала Хелена.

А затем обвила руками мою шею, приникла к моим губам страстным поцелуем и прошептала:

– Мое сердце радуется оттого, что ты вернулся. Мое сердце разрывается оттого, что ты вернулся. И я боюсь. Боюсь за тебя, Алан. – Она отстранилась. – Наверное, ты сочтешь меня слишком настойчивой, как и всех девушек моего поколения. И столь же аморальной, а может быть, и вульгарной. Но мой поступок не так опрометчив, как может показаться, дорогой. Помни, я любила тебя с самого детства. Со времен тех шуток с шершнями и ужами.

Я поцеловал ее в ответ. Она открылась мне при встрече, и теперь у меня не было никаких сомнений в ее чувствах.

Возвращаясь в гостиницу, я думал только о Хелене. Ее медно-каштановые волосы, ее глаза цвета янтаря – вот все, что занимало мои мысли. Воспоминания о мадемуазель Дахут словно стерлись, осталась лишь серебристая дымка с двумя фиалковыми сполохами, белая гладкая маска с прорезями глаз. Я был счастлив.

В номере я начал раздеваться, насвистывая. Образ Хелены все еще маячил передо мной, ясный, отчетливый. Я сунул руку в карман и достал серебряный браслет с черным камнем. И лицо Хелены померкло, сменилось лицом мадемуазель Дахут – огромные нежные глаза, улыбка играет на губах… Я видел ее столь ясно, будто она предстала передо мной во плоти. Я отшвырнул браслет, точно ядовитую змею.

Но когда я лег спать, мне все еще виделась мадемуазель Дахут, а не Хелена.

Глава 8

Башня Дахут. Нью-Йорк

На следующее утро я проснулся с головной болью. Мне приснился кошмар: куклы с иглами длиной в фут пляшут с розовыми тенями, водя хороводы вокруг огромных камней, а Хелена и мадемуазель Дахут целуют и обнимают меня. Я имею в виду, что Хелена приникала ко мне, целовала, а затем превращалась в Дахут, та целовала меня и превращалась в Хелену, и так далее, и так далее.

Думая об этом сне, я вспомнил о необычном развлечении в Алжире в заведении под названием «Дом сердечных услад». Это заведение принадлежало одному французу, любителю гашиша и потрясающему философу. Мы с ним подружились. Думаю, мне удалось завоевать его благосклонность своей идеей корпорации «Ад и рай», столь заинтересовавшей мадемуазель Дахут и де Кераделя. Тот француз процитировал Омара Хайяма:

«Ад и рай – в небесах», – утверждают ханжи.

Я, в себя заглянув, убедился во лжи:

Ад и рай – не круги во дворце мирозданья,

Ад и рай – это две половины души[27].

Он сказал, что моя идея была не столь уж оригинальна, ведь именно ею – как и этим четверостишием – он пользовался, когда открывал свое столь прибыльное заведение. В его «Доме» работало несколько суфиев-отступников. Суфии – истинные мастера иллюзии, их фокусы поражают воображение. У того француза работало также двенадцать девушек – красавиц, каких я еще не видывал: белые, азиатки, негритянки, метиски. Когда в «Дом» приходил клиент и заказывал «сердечную усладу», самую дорогую услугу в том заведении, двенадцать обнаженных девушек становились в круг – большой широкий круг в огромной комнате. Взявшись за руки, они вытягивали руки вперед. В центре круга становились суфии с барабанами, рядом с ними занимал место и клиент. Суфии заводили песнь, выполняя ритуальные действия. Девушки пускались в пляс, кружа все быстрее и быстрее. Белые, азиатки, негритянки и метиски – они словно сливались воедино, образуя одну совершенную деву, девушку его мечты, как поется в сентиментальных песнях, девушку с чертами Афродиты, Клеопатры, Фрины[28], всех красавиц. Девушку, которую клиент всегда вожделел, сознавал он это или нет. С этой девушкой он отправлялся в покои, чтобы вкусить своей услады.

«Была ли девушка, с которой он возлег, той, что он видел? Откуда мне знать? – Француз пожал плечами. – Я, как сторонний наблюдатель, могу заверить вас, что в зале всегда оставалось одиннадцать девушек. Но если клиент видел воплощение своей мечты – то почему бы нет?»

Этот сон, в котором Хелена и мадемуазель Дахут превращались друг в друга, пробудил во мне желание, чтобы они слились воедино, как девушки в том суфийском ритуале. Тогда мне не о чем было бы беспокоиться. Во сне в какой-то момент Дахут начала побеждать, она пребывала в том теле дольше. Ее уста приникли к моим… и вдруг мне почудилось, что я вижу образ пожара – и в центре пожара был человек, привязанный к столбу. Прежде чем я сумел разглядеть его лицо, пламя поглотило его, закрыв от меня огненной завесой. А потом мне вспомнилась вода – бурные волны моря… И в тех волнах – бледно-золотистые волосы Дахут, ее фиалковые глаза, утратившие голубизну… Они остекленели в смерти… Мертвые глаза Дахут…

И тогда я проснулся.

Приняв контрастный душ, я сразу почувствовал себя лучше. За завтраком я раздумывал о событиях вчерашнего дня – в первую очередь об истории Лоуэлла о кукольнице. Я многое знал о магии, якобы анимировавшей кукол, – по сути, вера в такую магию основывалась на простой идее о том, как влиять на человека, воздействуя на его подобие, например втыкая иглы в куклу или сжигая ее на костре. Но я не был уверен, что столь древнее и распространенное верование можно объяснить исключительно влиянием гипноза. Магия теней, якобы убившая Дика, была более древней и куда более зловещей. С некоторым юмором эту магию описал в произведении «Удивительная история Петера Шлемиля» немец Адельберт фон Шамиссо: герой сказки продал свою тень дьяволу. Переработанную версию этой легенды можно прочесть и в книге Барри «Питер Пэн»: тень мальчика застряла в ящике и порвалась. Как бы там ни было, остается фактом, что вера в роль тени в жизни человека – одна из самых древних. Вера в то, что жизнь человека, его личность – его душа, если угодно, – неотделимы от его тени. И все ритуалы, в том числе с жертвоприношениями, направленные на защиту от теней, сходны с защитой от демонов. Я решил отправиться в библиотеку и освежить свои знания о магии теней. Перед этим я позвонил Хелене.

– Дорогая, ты же знаешь, как безумно я тебя люблю?

– Я знаю, что если и не любишь, то полюбишь, – со смехом ответила она.

– Сегодня днем я буду занят, но мы сможем увидеться вечером.

– Тогда я буду ждать тебя, дорогой. Но разве ты не собирался встречаться с этой белобрысой дьяволицей сегодня?

– О, я не пойду к ней, – заявил я. – Я даже забыл, как она выглядит.

Хелена рассмеялась. В этот момент я наступил на что-то и взглянул себе под ноги. Это был браслет, который я вчера отбросил.

– Тогда вечером увидимся, – сказала Хелена.

Я поднял браслет и сунул в карман.

– Да, вечером, – механически ответил я.

Вместо того чтобы почитать о магии теней, я провел день в двух частных библиотеках, в которые у меня есть доступ, изучая древние манускрипты о Бретани – или Арморике, как этот регион называли до прихода римлян и пять столетий спустя. Я искал какие-то сведения об Исе и надеялся найти упоминания об Алькаразе и Собирателе, обитавшем в пирамиде. По-видимому, я где-то прочел или услышал эти названия, иначе откуда бы им взяться в моей памяти? Единственным другим объяснением было внушение Дахут – а учитывая мое видение древнего Карнака после прикосновения девушки, я не был склонен полностью отбрасывать эту гипотезу. С другой стороны, она отрицала применение гипноза, и я, в свою очередь, был склонен ей поверить. Мне показалось, что она говорила искренне.

Никаких упоминаний об Алькаразе я не нашел. В палимпсесте седьмого века – то был лишь один потрепанный лист – я нашел пару предложений, которые могли иметь отношение к Собирателю. А могли и не иметь. Я перевел с церковной латыни: «Говорят, что римляне относились к народу Арморики с такой жестокостью не оттого, что они присоединились к восстанию галлов, а из-за определенных кровавых ритуалов, в своей чудовищности не сравнимых с обрядами всех народов, с которыми сталкивались римляне. Было [несколько слов в тексте стерлись] из огромных каменных глыб, что называлось [две строки в тексте стерлись] били в грудь вначале медленно [несколько слов в тексте стерлись] раздробить грудную клетку и вырвать сердце, и тогда в крипте центрального храма Тьма…» На этом текст обрывался. Может быть, эти огромные каменные глыбы – Карнак, а Тьма в крипте центрального храма – Собиратель в пирамиде? Это было возможно. Я, конечно же, знал, что римляне уничтожили почти все население Арморики после восстания в пятьдесят втором году нашей эры. Выжившие скрывались от гнева завоевателей, и земли Бретани опустели до пятого века, когда кельты, до тех пор жившие в Британии, переселились в Арморику, спасаясь от племен англов и саксов. Они заселили бо́льшую часть полуострова. В целом римлянам были присущи широкие взгляды, они очень терпимо относились к верованиям народов, которых завоевывали. Не в их привычках было столь жестоко вырезать порабощенный народ. Что же за «определенные кровавые ритуалы, в своей чудовищности не сравнимые ни с одним обрядом» столь шокировали римлян, что они уничтожили почти всех приверженцев этого культа?

В своем исследовании я нашел и много упоминаний большого города, затопленного морем. В некоторых источниках его называли Ис, в других он оставался без названия. Тексты, в которых разрушение Иса датировалось нашей эрой, явно были апокрифами. Если такой город и существовал, то еще в доисторические времена. Почти во всех источниках особо подчеркивалась испорченность его жителей, их сделки со злыми духами, их колдовство. В целом легенда мало отличалась от моего пересказа вчера вечером. Но был один вариант предания, который меня особенно заинтересовал. Там говорилось, что город Ис уничтожил владыка Карнака: «Он обольстил Дахут Белую, дочь короля, как она обольщала многих мужчин, ведя их к гибели». Кроме того, я прочел, что красота чародейки была настолько поразительна, что владыка Карнака долго не мог отважиться на бой с ней и уничтожение Иса. Она родила ему дитя, дочь, и, когда морские ворота распахнулись, владыка Карнака бежал с ребенком, и тени Иса провели его в безопасное место. Те же тени накрыли волнами Дахут и ее отца, преследовавших беглецов.

В свете теории де Кераделя о генетической памятиэтот вариант легенды взбудоражил мое воображение. Во-первых, он делал более понятными намеки Дахут на то, что я еще все вспомню. Во-вторых, это, пусть и невероятным образом, объясняло, почему я произнес те два названия. Если Дахут де Керадель была прямым потомком Дахут Белой, то я мог быть потомком владыки Карнака, который «обольстил» ее. В таком случае наша встреча могла активировать один из участков мозга, в котором хранилась память предков. Мне подумалось, что Алькараз и Собиратель, должно быть, произвели на владыку Карнака, моего предка, колоссальное впечатление, раз уж это воспоминание всплыло в генетической памяти первым. При мысли об этом я ухмыльнулся. Воспоминания воспоминаниями, но сегодня мне предстоит свидание с Хеленой, и это главное. Я был чертовски рад. Да, Дахут тоже назначила мне встречу, но что с того?

Я взглянул на часы. Было уже пять вечера. Когда я достал из кармана носовой платок, что-то со звоном упало на пол. То был браслет, а в нем – черный талисман, будто вперивший в меня взгляд. Я смотрел и смотрел на него, и меня охватило жутковатое чувство, будто я узнаю этот символ. И ужас все усиливался.

Я вернулся в гостиницу, переоделся, выяснил, где остановились де Керадели. Затем отправил Хелене телеграмму: «Прости. Срочное дело за городом. Нет времени позвонить. Увидимся завтра. Люблю, целую, Алан».

В восемь я послал свою визитку Дахут.

Они с отцом остановились в одном из высотных домов, выходящих на пролив Ист-Ривер. Роскошное здание, достойное сибарита. Окна лучших квартир смотрели на восток, в сторону острова Блэквелла. На этом острове ютились изгои, мелкие преступники, недостойные строгости Синг-Синга, простоты тюрьмы Даннемора, даже чести оказаться в других исправительных учреждениях. Отбросы общества.

Высотные дома богачей в зените, презренные люмпены – в надире.

Лифт все поднимался и поднимался. Наконец движение прекратилось, лифтер подал сигнал, и через секунду массивная дверь отъехала в сторону. Я вышел в коридор.

Странным образом он напоминал приемную в каком-то средневековом замке. Дверь за моей спиной закрылась, и я оглянулся. Лифт скрывал полог – и этот полог опустили женщины. Я мельком взглянул на картину на этой завесе – велика сила привычки. В своих путешествиях я всегда запоминаю дорогу, на случай если мне придется спасаться бегством. На пологе были изображены морская фея Мелюзина и ее супруг, граф Раймонд де Пуатье[29]: из-за проклятия раз в неделю Мелюзина превращалась из женщины в русалку и укрывалась в купальне. На полотне был запечатлен момент, когда в купальню входит ее муж. Судя по всему, гобелен был старинным.

В коридоре меня ждали бретонцы – смуглые, коренастые. Я никогда не видел, чтобы люди в Бретани так одевались. На них были зеленые туники, туго перетянутые поясами, а справа на груди – герб, красный символ на черном фоне, такой же, как и на камне в браслете. Палевого цвета мешковатые штаны сужались к средине голени и были перехвачены завязками на щиколотке – насколько мне было известно, такие носили скифы и древние кельты. На ногах у этих мужчин были сандалии. Отдав им плащ, я любезно поздоровался на бретонском, использовав традиционное обращение рыцаря к простолюдинам. Они почтительно и доброжелательно ответили мне, и я заметил, как они удивленно переглянулись.

Мужчины отодвинули очередной полог, и один из слуг надавил на панель на стене. Дверь открылась. Я прошел в неожиданно просторную комнату с высоким потолком, обшитую темным деревом. Освещение было тусклым, но я разглядел резные шкафчики, астролябию и большой стол, заваленный свитками и книгами в кожаных переплетах. Успев оглянуться, я увидел, как дверь закрылась, – и теперь казалось, что ее и не было вовсе, настолько она сливалась с обшивкой комнаты. Тем не менее я был уверен, что смогу отыскать ее вновь, если понадобится.

Мужчины провели меня в дальний правый угол комнаты, отодвинули еще один полог, и из проема ударил желтоватый свет. Они поклонились, и я прошел в дверь.

Я очутился в восьмиугольной комнате около двадцати футов в диаметре. Восемь стен закрывали шелковые гобелены потрясающей красоты. Все они были синевато-зелеными, цвета морской волны, и на каждом был запечатлен какой-то подводный пейзаж: странной формы и цвета рыбы плавают в зарослях пушистой ламинарии; актинии шевелят ядовитыми щупальцами, похожими на лепестки каких-то удивительных цветов; золотые и серебристые крылатые змеи стерегут коралловые замки. В центре комнаты возвышался стол, в мерцании высоких свечей поблескивали старинный хрусталь, тонкий фарфор, антикварное серебро.

Я отодвинул полог, обнажая проем, в который только что вошел. Но двери там не было…

И тогда я услышал смех, напомнивший мне плеск морских волн. Смех Дахут… Она появилась в дальнем конце восьмиугольной комнаты, отодвинув один из гобеленов. За ним открывался новый проход, и оттуда бил свет, отчего казалось, что вся ее фигура охвачена розоватым свечением. Глядя на ее красоту, я позабыл обо всем в мире – забыл даже, что мир вообще существует. С белых плеч ниспадало тонкое, будто паутинка, зеленое платье, едва доходившее ей до щиколоток. Мягкими складками оно напоминало столу, тунику древних римлянок. На ногах у нее были сандалии. Волосы она заплела в две косы, и бледное золото волос струилось меж ее грудей. Сквозь тонкую ткань явственно проступали очертания ее тела. Украшения она не надела – да они и не были ей нужны. Ее глаза и манили, и пугали меня, и нежность, и угроза слышались в ее смехе.

Подойдя ко мне, девушка опустила руки мне на плечи. От нее исходил аромат странного морского цветка, и это прикосновение, как и аромат, сводили меня с ума.

– Я вижу, Ален, ты еще остерегаешься меня. – Красавица заговорила со мной на бретонском. – Но сегодня ты уйдешь, только когда я позволю тебе сделать это. Я хорошо усвоила твой урок, Ален де Карнак.

– Когда же я преподал вам урок, мадемуазель? – Я едва нашелся, что ответить, не способный справиться с наваждением ее красоты.

– Давно… Это было так давно…

И мне почудилось, что угроза вытеснила всю нежность из ее взгляда. Брови сошлись на переносице.

– Я думала, мне будет легче произнести эти слова, которым суждено быть произнесенными, Ален. Я думала, что сумею все рассказать тебе сегодня. Думала, что слова хлынут бурным потоком… как воды хлынули в Ис. Но я в смятении… Воспоминания путаются, сменяют друг друга… Любовь и ненависть…

К этому моменту мне уже удалось восстановить самообладание.

– Признаться, я также обескуражен, мадемуазель. Мои знания бретонского оставляют желать лучшего, поэтому, возможно, мне трудно понять, что вы имеете в виду. Может быть, нам перейти на французский или английский?

На самом деле мне казалось, что бретонское наречие создает чрезмерную близость между нами. Другие языки возведут барьер между нашими сознаниями. А затем мне подумалось: но к чему мне барьер?

– Нет! – горячо воскликнула она. – И не называй меня больше мадемуазель, не называй де Керадель. Ты знаешь, кто я!

– Если вы не мадемуазель де Керадель, – рассмеялся я, – то вы морская дева Мелюзина… или Джулланар Морская…[30] И я в безопасности в вашем… – я обвел взглядом гобелены, – аквариуме.

– Я Дахут, – торжественно произнесла она. – Дахут Белая. Дахут Теней. Дахут из древнего города Ис. Я возродилась. Возродилась здесь. – Она указала на свой лоб. – А ты Ален де Карнак, мой возлюбленный, моя великая любовь… моя коварная любовь… Поэтому – остерегайся меня.

И вдруг она прижалась ко мне и страстно поцеловала, столь страстно, что ее зубки поранили мне губу. Такому поцелую невозможно было противостоять, и я стиснул ее в объятьях – точно пытался удержать пламя во плоти. Она яростно оттолкнула меня – с такой силой, что я пошатнулся.

Подойдя к столу, она взяла кувшин и наполнила два высоких бокала белым вином.

– За наше расставание, Ален, – насмешливо произнесла красавица. – И за наше воссоединение. – Увидев, что я медлю, она добавила: – Не бойся, это не ведьмино зелье.

Я чокнулся с ней и выпил. Мы сели за стол, и по какому-то сигналу – я не увидел его и не услышал – вошли двое других слуг в столь же странных нарядах и подали нам ужин. Делали они это необычно – стоя на коленах, на манер древних рабов.

Вино было превосходным, ужин изумительным. Но мадемуазель Дахут почти ничего не ела и не пила. Все это время она молчала, то погрузившись в собственные мысли, то глядя на меня – с той же смесью нежности и угрозы. Мне еще не доводилось ужинать с такой красивой девушкой, которой мне нечего было сказать, ведь она сама хранила молчание. Мы походили на двух соперников в какой-то игре – игре, от которой зависели вопросы жизни и смерти. Мы продумывали ходы, изучали друг друга. Что бы это ни была за игра, у меня складывалось неприятное ощущение, что Дахут известно о правилах намного больше, чем мне. Возможно, их она придумала сама.

Из большой комнаты за скрытой дверью доносились приглушенные музыка и пение. Чудные мелодии, показавшиеся мне смутно знакомыми. И мне помнилось, будто те музыканты находились одновременно и в соседней комнате, и где-то далеко-далеко отсюда. Словно и не музыка то была, но тень музыки. Тень музыки? Мне вдруг вспомнилось, как Дик описывал пение тени, и по спине у меня побежал холодок. Я поднял взгляд от тарелки и увидел, что Дахут удивленно смотрит на меня. Удивленно и насмешливо. И тогда во мне проснулся гнев. Необъяснимый страх отступил. Да, она была красивой женщиной, опасной женщиной, но не более того. Только от меня зависит, насколько явной станет скрытая опасность. Я не сомневался, что Дахут знает, о чем я думаю. Она подала знак слугам, и те убрали со стола, оставив только вино.

– Выйдем на террасу, – будто невзначай сказала она. – Возьми вино, Ален. Оно тебе понадобится.

Рассмеявшись, я взял бутылку и бокалы и прошел за ней за гобелен, в комнату, откуда лился розоватый свет.

Это была ее спальня.

Как и предыдущая комната, спальня оказалась восьмиугольной, но стены были не прямыми, а наклонными, они широким конусом сходились наверху. Собственно, две комнаты составляли некое подобие двойной башни, и я подозревал, что стены здесь скорее декоративные: одно большое помещение потом оборудовали под два. В спальне стены покрывали такие же зеленоватые занавеси, только на них уже не было изображений. Проходя мимо, я заметил, что ткань меняет цвет: от темного, как океанские глубины, до светлого, как бледно-лазоревые воды отмели. На них двигались тени: всплывали из глубин и выныривали наружу, потом лениво скрывались вновь.

Здесь я увидел низкую широкую кровать, антикварный шкаф, украшенный искусной резьбой комод и кушетку. Розовый свет лился из светильников, укрытых в арке потолка. И вновь во мне возникло то неприятное чувство, как и при первом взгляде на черный камень в браслете, – комната показалась мне знакомой.

Застекленная дверь вела на террасу. Я поставил вино на столик и вышел на свежий воздух. Дахут последовала за мной. Ее «башня» находилась на верхнем этаже здания, как я и предполагал в самом начале, – квартира была угловой, окна, должно быть, выходили на юг и восток. Справа открывалась фантастическая панорама ночного Нью-Йорка. Внизу серебристой лентой вился пролив Ист-Ривер, украшенный изумрудными вкраплениями мостов. В двадцати футах внизу располагалась еще одна терраса, и отсюда было видно все, что там происходит: дом строился уступами.

– Это похоже на вашу башню в древнем Исе, Дахут? – в шутку спросил я. – С такого балкона слуги сбрасывали любовников, надоевших вам?

Шутка была грубоватой, но Дахут сама напросилась. Кроме того, во мне все еще бурлил тот же необъяснимый гнев.

– Там было не так высоко, – ответила она. – И ночи в Исе были другими. Ты смотрел на небо и видел звезды, а не любовался городом, раскинувшимся внизу. Моя башня выходила на море. И я не сбрасывала любовников с балкона, поскольку в смерти они служили мне лучше, чем в жизни. А этого не добиться, выбросив их из башни.

Она говорила спокойно и совершенно серьезно. Не знаю, правдивы ли были ее слова, но я ни на секунду не усомнился в том, что она сама в них верит.

Я схватил ее за запястья.

– Это вы убили Ральстона?

– Ну конечно, – столь же спокойно ответила она.

Прижав ко мне ножку, Дахут подалась вперед и заглянула мне в глаза.

К моему гневу прибавилась ревность.

– Он был вашим любовником?

– Он не стал бы им, встреть я тебя раньше.

– А остальные? Вы убили и их тоже?

– Ну конечно.

– И они тоже были…

– Встреть я тебя раньше…

Мне хотелось сдавить руками ее горло. Я попытался выпустить ее запястья, но не сумел. Она словно приковала меня к себе. Я и пальцем пошевелить не мог.

– Да вы цветок зла, Дахут, и корни ваши – в аду. Вы польстились на его деньги, как и любая продажная девка?

Отстранившись, девушка засмеялась, я видел триумф в ее глазах, ее улыбке.

– Тогда, давно, тебе не было дела до моих бывших любовников. Почему же они тревожат тебя теперь, Ален? Нет, меня привлекли не его деньги. И умер он не потому, что уже передал их мне. Я просто устала от него, Ален… но он мне нравился… А Бриттис уже так давно не веселилась, бедная девочка… Если бы он не нравился мне, я не отдала бы его Бриттис…

И тут ко мне вернулся здравый смысл. Безусловно, мадемуазель Дахут разыгрывала меня – из-за того что вчера я вел себя неподобающим образом. Конечно, она воспользовалась странноватым методом, чтобы подтрунить надо мной, зато ее план сработал.

Мне стало очень стыдно.

Я отпустил ее руки и посмеялся вместе с ней… Но почему же гнев и всепоглощающая ревность вдруг объяли меня?

Я постарался отбросить мысли об этом.

– Дахут, ваше вино оказалось крепче, чем я предполагал, – виновато сказал я. – Я вел себя как глупец и прошу у вас прощения.

Она загадочно взглянула на меня.

– Прощения? Как странно… Ах, мне, впрочем, холодно. Вернемся в комнату.

Я последовал за ней в спальню. Мне вдруг тоже стало холодно, и меня охватила какая-то странная слабость. Я налил себе еще вина и, осушив бокал, опустился на кушетку. Мысли путались, словно холодный туман окутал мой мозг. Я налил еще вина. Дахут принесла низкий табурет и села у моих ног. В ее руках я увидел старинную многострунную лютню. Засмеявшись, девушка прошептала:

– Ты просишь о прощении… Но сам не знаешь, о чем просишь.

Она провела пальцами по струнам и запела. Было что-то архаичное в той мелодии, странное, диковинное. То была печальная песнь. Мне показалось, что мотив мне чем-то знаком, что я уже слышал эту песню, слышал ее часто – в такой же комнате, как эта. Я взглянул на стены. Тени в занавесях двигались все быстрее… тона менялись: темный малахит, бледная лазурь. Тени скользили, ускоряясь… выныривали на поверхность вод морских, погружались вновь…

– Ты принес браслет, который я тебе дала? – спросила Дахут.

Я машинально сунул руку в карман, достал украшение и передал ей. Девушка надела его мне на запястье, и красный символ на камне вспыхнул.

– Ты забыл, как я подарила его тебе… давным-давно… Любовник, которого я любила больше всех мужчин… любовник, которого я ненавидела больше всех мужчин… И ты забыл название этого браслета. Что ж, тебе предстоит вновь узнать имя этого камня, Ален де Карнак… и вспомнить, за что ты просишь у меня прощения.

И она произнесла это слово.

Когда я услышал его, мое сознание взорвалось миллионами искр, озарилось сиянием мириад светлячков, и это сияние разогнал холодный туман.

Она произнесла слово второй раз, и тени в занавесях рванулись к поверхности вод, их руки переплелись…

Они плясали, плясали, плясали на стенах… все быстрее и быстрее… тени мужчин и тени женщин. Мне смутно припомнился танец девушек из «Дома сердечных услад», исполняемый под барабаны суфийских чародеев… так эти тени плясали под лютню Дахут.

Они вращались все быстрее и быстрее – и вдруг тоже запели, я слышал их шепот, тени голосов… А зеленовато-синие занавеси обернулись огромными волнами, и шепот теней стал шепотом волн, и этот рокот все нарастал.

В третий раз Дахут произнесла это слово. Тени выпрыгнули из воды и окружили меня. Рокот волн сменился ревом шторма, буря подхватила меня – и понесла прочь.

Глава 9

Башня Дахут. Ис

Завывания урагана и рев морских волн сменились мерным биением волн о какую-то преграду. Я стоял у окна в высоком здании, выходящем на море. Волны пенились, надвигался шторм. Солнце клонилось к закату, обагряя низко нависшее небо. По воде протянулась широкая полоса света, красного как кровь. Я выглянул в окно, пытаясь рассмотреть хоть что-то в тумане. И увидел. Передо мной раскинулась огромная равнина, а на ней – колоссальные каменные глыбы, сотни камней, сходящихся рядами к приземистому зданию храма в самом центре, как спицы сходятся в центре колеса. Камни на равнине были так далеко от меня, что казались просто валунами, но затем, будто мираж, они подернулись рябью и придвинулись ближе. Лучи предзакатного солнца озарили их, и казалось, что камни обагрены кровью и кровью же сочатся стены храма.

Я знал, что это Карнак, а сам я – владыка Карнака. И этот храм – Алькараз, где появлялся Собиратель по призыву Дахут Белой и злых жрецов.

Я был в древнем Исе.

Мираж вновь пошел рябью и развеялся. Туман покрыл Карнак. Я взглянул на циклопические стены, в которые били высокие волны. Они были невероятно толстыми и высокими, они врезались в тело моря, как нос какого-то странного каменного корабля, и снижались к мелководью, где волны прилива мягко ласкали песчаный пологий берег.

Я хорошо знал этот город. Красивый город. Храмы и дворцы из искусно отесанных камней, красные, оранжевые, голубые и зеленые крыши, блестящие деревянные постройки – все это так не походило на грубые дома моего племени. Дома окружали сады, где журчали фонтаны и распускались диковинные цветы. Город раскинулся между стенами, сдерживавшими напор волн, и сушей, точно гигантский корабль на пристани: город – на палубе, а стены – фальшборты. Его построили на полуострове, выдававшемся в море. Волны всегда стремились проникнуть сюда, но их останавливали огромные стены. И колдовство Иса. Из города вела широкая дорога, она тянулась по песчаному берегу к суше, прямо в злое сердце мегалитов – туда, где моих соплеменников приносили в жертву.

Но Ис построил не мой народ. И не он возвел каменные глыбы Карнака. Наши бабки говорили, что их бабки рассказывали им, будто давным-давно люди, построившие Ис, приплыли на кораблях странной формы, высадились на полуострове и осели там, поработив наш народ. Они захватили Карнак, и темные ритуалы пустили корни, а из них произросли побеги неименуемого зла. Я прибыл в Ис, чтобы обрубить эти побеги. И если бы я остался после этого в живых, то всадил бы свой топор в самый корень зла.

Я пылал ненавистью к жителям Иса, чародеям и чародейкам, и лелеял план, как уничтожить их раз и навсегда, покончить с ужасающими ритуалами Алькараза и изгнать из храма то зло, что по призыву Дахут и жрецов Иса навлекло смерть и муки на мой народ. Все это я понял сразу же, в один момент, пока был владыкой Карнака и одновременно Аланом Каранаком, который угодил в сети мадемуазель де Керадель и видел то, что она показывала ему. Алан Каранак знал это, но владыке Карнака то было неведомо.

Я слышал легкий перезвон струн лютни, слышал смех, подобный шелесту волн, и голос – голос Дахут!

– Владыка Карнака, закат скрывает твои земли. Неужто ты не вдосталь нагляделся на море, любимый? Его объятия холодны, а мои горячи.

Я отвернулся от окна, и на мгновение древний Карнак и древний Ис показались причудливым сновидением. Ведь я все еще был в том же доме, из которого, как мне казалось, меня вынес танец теней. Это была та же комната, восьмиугольная, освещенная розовым светом, с драпировками на стенах, на которых извивались зеленые тени, – а передо мной на низком табурете сидела Дахут с лютней в руках, облаченная в те же одежды зеленого цвета моря, и волосы ниспадали ей на грудь.

– Вы и вправду ведьма, Дахут, – сказал я. – Я опять угодил в вашу ловушку.

Я отвернулся и снова взглянул на знакомые огни Нью-Йорка.

Но нет. Я не сказал этого и не сделал. Я понял, что иду прямо к ней, и вместо слов, которые собирался сказать, услышал другие, доносящиеся из моего рта:

– Ты дитя моря, Дахут… И если твои объятия горячи, то сердце твое не ведает жалости.

И вдруг я понял, что – сон ли, иллюзия ли – это был Ис, и, хотя частично я все еще был Аланом Каранаком, но смотрел глазами, слышал ушами и жил в теле владыки Карнака. Я не мог управлять им, а он не знал о моем присутствии. Мне же оставалось лишь наблюдать за его действиями. Я словно был актером, который смотрит на самого себя в спектакле, – только я не знал ни сцен, ни реплик. Очень странное состояние. Я подумал, что Дахут либо воспользовалась постгипнотическим внушением, применив ко мне гипноз ранее, либо вообще погрузила меня в транс прямо сейчас. Я почувствовал легкое разочарование. Но в тот же миг – со скоростью космической ракеты – эта мысль, пробившись на поверхность сознания, покинула мою голову.

Дахут взглянула на меня и расплела ниспадавшие косы – при этом глаза ее были полны слез.

– Многие женщины проливали слезы, – холодно сказал я, – по мужчинам, которых ты убила, Дахут.

– С тех пор как месяц назад ты прибыл в Ис из Карнака, я не знала покоя, – прошептала она. – Пламя снедает мое сердце. Что мне и что тебе до любовников, бывших раньше, ведь, пока ты не явился, я не знала любви? Я более не убиваю – я изгнала свои тени.

Я мрачно спросил:

– Но что, если они не желают быть изгнанными?

Она отбросила волосы за плечи, внимательно глядя на меня.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня есть слуги, – ответил я. – Я обучаю их, чтобы они служили только мне, не признавая иных господ. Я кормлю их и даю им кров. И затем я прогоняю их – перестаю кормить, лишаю крыши над головой. Что будут делать мои голодные бездомные слуги, Дахут?

– Хочешь сказать, что мои тени могут восстать против меня? – спросила она недоверчиво.

Женщина рассмеялась, но затем ее глаза сузились.

– И все же в твоих словах что-то есть. А то, что я сотворила, могу и отменить.

Мне показалось, что по комнате пронесся вздох, что на мгновение драпировки на стенах затрепетали. Даже если это и было на самом деле, Дахут не обратила на это никакого внимания.

– В конце концов, они меня не любят – мои тени, – задумчиво произнесла она. – Они делают то, что я прикажу, но не любят меня… свою создательницу. Нет!

Я, Алан Каранак, лишь улыбнулся, но затем понял, что другой я, тот, который был владыкой Карнака, воспринимал эти тени всерьез… как и Дик!

Она встала, обвила мою шею белыми руками, и ее аромат, подобный аромату таинственных морских цветов, окутал меня. Ее прикосновение заставило мое тело воспылать страстью.

– Возлюбленный мой, ты избавил мое сердце от иной любви, – томно сказала она. – Ты пробудил меня для любви… Почему ты не любишь меня?

– Я люблю тебя, Дахут, – твердо ответил я. – Но я не верю тебе. Как я могу быть уверен в том, что твоя любовь долговечна? Что я не стану тенью, когда наскучу тебе, как стали ими другие твои любовники?

– Я же сказала тебе, – прошептала Дахут, потянувшись ко мне губами, – я не любила никого.

– Одну ты любила, – ответил я.

Она отстранилась, посмотрела на меня, сверкнув глазами.

– Ты говоришь о ребенке. Ты ревнуешь, Ален, – а значит, любишь меня! Я отошлю девочку прочь. Нет – если ты хочешь того, я убью ее.

В этот миг я почувствовал, как холодная ярость прогнала страсть, которую я питал к этой женщине, ценившей жизнь столь низко: она готова была убить собственную дочь. Ах, даже в Карнаке это не было секретом. Я видел маленькую Дахут, с белоснежной кожей, фиолетовыми глазами и лунным светом, струящимся по венам, – с первого взгляда становилось понятно, кто породил ее на свет, даже пусть собственная мать и отреклась от нее. Но я справился со вспышкой ярости – я знал, что она такова, и это лишь больше укрепило меня в уверенности.

– Нет. – Я покачал головой. – Это лишь будет значить, что ты устала от нее – как устала от ее отца, как устала от всех своих любовников.

Она зашептала отчаянно, и если я когда-либо видел в глазах женщины подлинное безумие любви, сейчас в ее взоре было именно оно:

– Но что я могу сделать? Ален, как я могу заставить тебя верить мне?

– Когда сойдет луна, – ответил я, – наступит время пиршества Алькараза. Тогда ты призовешь Собирателя в пирамиде – и многие люди погибнут под молотами жрецов, и многих поглотит Тьма. Обещай мне, что ты не призовешь его. Тогда я поверю тебе.

Она отпрянула и прошептала побелевшими губами:

– Я не могу сделать этого. Это будет означать конец Иса. Это будет означать мой конец. Собиратель призовет меня… Проси чего-нибудь еще, любимый… Но этого я сделать не могу.

Что ж, я ожидал, что она откажет, и даже надеялся на это.

– Тогда дай мне ключ от морских врат, – сказал я.

Она замерла. Я видел в ее глазах сомнение, подозрение. А когда она заговорила, ее голос не был мягок.

– Почему ты просишь о нем, владыка Карнака? Ключ – символ Иса. Он и есть Ис. Этот ключ был выкован богом морей, который привел сюда моих предков поколения и поколения назад. Никогда он не был в чьих-либо руках, кроме рук королей Иса. Никогда не попадет он в чьи-либо руки, кроме рук короля Иса. Почему ты просишь о нем?

Да – то был момент истины. Тот момент, ради которого я все это затеял. Я обнял Дахут и привлек к себе, сжимая в объятиях. Я коснулся ее губ своими и почувствовал, как она вздрогнула, как ее руки обвили мою шею, как ее зубы впились в мою губу. Я рассмеялся и сказал:

– Ты сама сказала это, Дахут. Я прошу, потому что это символ Иса. Потому что он – это ты. Потому что он оградит меня от перемен в твоем сердце, Белая Ведьма. Он будет щитом от твоих теней. Можешь удвоить стражу у морских врат, но… – Я снова привлек ее к себе и коснулся ее губ. – Я не поцелую тебя больше до тех пор, пока ключи не окажутся у меня.

– Обними меня, Ален… – Ее голос дрожал. – Держи меня, и ты получишь ключ. Обнимай меня… Когда я в твоих руках, будто душа моя освобождается от пут… Ты получишь ключ.

Она наклонила голову, и я почувствовал прикосновение ее губ к моей груди. Черная ярость и алая похоть боролись во мне.

– Отпусти меня, – сказала она.

И когда я сделал это, она посмотрела на меня, ее глаза подернулись поволокой. Дахут заговорила вновь:

– Ты получишь ключ, любимый. Но я должна дождаться, пока отец заснет. Я позабочусь, чтобы он отправился спать пораньше. И ключ от Иса останется в руках короля Иса, ибо королем Иса будешь ты, мой господин. Теперь дождись меня.

Она ушла.

Я подошел к окну и посмотрел на море. Разразилась буря, она становилась все сильнее. Волны бились и бились о каменные стены Иса, сотрясая башню до основания. И это отвечало тому, что чувствовал я в своем сердце.

Я знал, что прошли часы и что я успел подкрепить силы едой и питьем. Смутно помнил, что сидел в большом зале среди веселящихся людей неподалеку от помоста, где восседал старый король Иса. По правую руку от него сидела Дахут, а по левую – жрец в белых одеждах с золотой диадемой на челе, носящий на поясе булаву, из тех, которыми проламывали ребра моим соплеменникам в Алькаразе. Он следил за мной со зловещим выражением лица. А короля клонило в сон, его голова опускалась все ниже… ниже…

Но сейчас я был в башне Дахут. Буря усилилась, и волны все яростнее обрушивались на стены Иса. Розовый свет был тускл, тени и драпировки не шевелились. Но я чувствовал, что тени здесь, что они следят за мной.

В моих руках были три тонких ключа из зеленоватого металла, и на каждом виднелся выгравированный трезубец. Самый длинный ключ был в три раза больше расстояния от кончика моего указательного пальца до запястья, самый короткий – с ладонь.

Они свисали с браслета, тонкой цепочки из серебра, а на браслете поблескивал овальный черный камень с красной гравировкой. То был символ морского бога. Ключи от Иса, подаренные богом морей тем, кто построил город.

Ключ к морским вратам!

И Дахут стояла передо мной, казавшаяся совсем юной в своем белом одеянии, босоногая, с золотистыми волосами, разметавшимися по плечам. Розовый свет окутывал ее голову нимбом, и тот я, который был Аланом Каранаком, подумал, что она похожа на святую. Но другой я, который был владыкой Карнака, не знал о существовании святых. Он думал лишь об одном: «Как мне убить эту женщину, это воплощение зла?»

– Теперь ты веришь мне, мой господин? – спросила она.

Я выронил ключ и положил руки ей на плечи.

– Да.

Она потянулась ко мне губами, будто дитя. Я знал, чем она была на самом деле, но меня одолела жалость к ней. И я солгал. Я сказал:

– Путь ключ остается там, где лежит, мой белый цветок. Утром, до того как проснется твой отец, ты вернешь ему ключ. Это была лишь проверка, мой белый огонек.

Дахут мрачно взглянула на меня.

– Если ты хочешь того, так тому и быть. Но в этом нет нужды. Завтра королем Иса станешь ты.

Я почувствовал, как изумление прогоняет жалость. Могло ли это обещание значить что-то, кроме того, что она собирается убить отца столь же безжалостно, как собиралась убить ребенка?

– Он стар, – мечтательно произнесла Дахут. – Он слаб. Он будет рад уйти. А с этим ключом я вся буду твоей. С ним я оставлю позади жизнь, которой жила, и предстану перед тобой обновленной, будто девственница. Я забуду всех, кого убила, и ты забудешь о них. А их тени исчезнут.

Снова я уловил, как по комнате пронесся вздох, – но она либо не услышала его, либо не придала ему значения.

И вдруг она обняла меня и прижалась ко мне губами… вовсе не девственными… и страсть вспыхнула во мне пожаром.

Я не спал. Зная, что должен сделать, я не смел заснуть, хотя веки мои отяжелели. Я лежал, слушал дыхание Дахут и ждал, пока ее сон станет глубоким и крепким. Но, видимо, я все же задремал, поскольку услышал шепот рядом с ухом и знал, что этот шепот слышу уже какое-то время.

Я поднял голову. Розовый свет едва разгонял тьму. Рядом со мной лежала Дахут, обнажив во сне одну руку и грудь, разметав шелковистые волосы по подушке.

Шепот продолжался, все более и более настойчивый. Я огляделся. Вся комната была заполнена фигурами, сотканными из теней, которые извивались, будто призраки. На полу лежали ключи от Иса – там, где я их оставил.

Я вновь перевел взгляд на Дахут – и не мог заставить себя отвести его. Ее глаза скрывала тень размером не более ладони, на губах ее лежала еще одна, как и на груди, и колени и лодыжки ее сжимали тени.

Я осторожно встал с кровати, быстро оделся и обернул плечи накидкой, затем подобрал ключи.

Последний взгляд бросил я на Дахут – и он едва не лишил меня решимости. Ведьма или нет – она была так прекрасна…

Шепот стал злее. Он требовал, он подталкивал меня. Больше я не мог заставить себя взглянуть на Дахут. Я вышел из комнаты и понял, что тени последовали за мной, стелясь по стенам и полу впереди и сзади.

Я знал путь к морским вратам. Он вел через дворец, а затем под землей к каменной стене, в которую бились волны.

Я не мог думать ясно. Мои мысли были тенями. Я был тенью среди теней…

Тени торопили меня, нашептывали мне… Что они шептали? Ничто не навредит мне… Ничто не остановит меня… Но я должен торопиться… Торопиться…

Тени окутали меня, будто плащ. Я приблизился к стражнику. Он стоял у прохода, который вел из дворца к подземному ходу. Он стоял там, глядя прямо сквозь меня, будто и я тоже был тенью. Тени прошептали: «Убей». Я пронзил его грудь кинжалом и продолжил свой путь.

Из прохода я вышел в небольшое помещение, отделенное дверью от залы с воротами. Оттуда как раз выходил человек – жрец в белых одеяниях, со странными желтыми глазами. Для него я тенью не был.

Он уставился на меня так, будто я был демоном, затем перевел взгляд на ключи, которые я держал в руке. После чего жрец ринулся вперед, вскинув булаву и поднеся к губам золотой свисток, чтобы позвать на помощь. Тени толкнули меня, и, едва свисток коснулся его губ, мой кинжал пронзил жрецу сердце.

И вот передо мной уже была дверь в залу. Я взял самый маленький ключ и вставил его в замочную скважину, открывая створки. И снова тени кружились возле меня, поторапливая.

За воротами были двое стражников. Одного я убил прежде, чем он успел обнажить оружие. Тут же я бросился на второго, вцепился ему в горло, чтобы он не поднял тревогу.

Мне показалось, что, пока мы боролись, вокруг него обвились тени. Так или иначе, вскоре он уже мертвым лежал на земле.

Я продолжил свой путь к морским вратам. Они были сделаны из того же металла, что и ключи, – огромные, в десять раз выше моего роста, а в ширину дважды по столько же. Они казались такими тяжелыми, что не могли быть созданы руками человека, – воистину они были даром бога морей, как и говорили люди Иса.

Я нашел замочные скважины. Тени нашептывали мне… что я должен вставить большой ключ и повернуть… Затем вставить маленький и повернуть… После этого я должен выкрикнуть имя того, чей символ выгравирован на черном камне… Раз, другой и третий… И я выкрикнул это имя…

Массивные створки дрогнули. Они начали открываться внутрь. В щель ударила струя воды, клинком вонзившись в противоположную стену.

Теперь тени велели мне бежать… быстрее… быстрее…

Прежде чем я успел достичь двери, позади раздался рев. Волна толкнула меня в спину. На гребне она несла тело жреца – руки трупа были вытянуты вперед, будто даже в смерти он пытался утащить меня вниз… вниз во тьму…

И вдруг я оказался на лошади и мчался по широкой дороге в Карнак сквозь завывание бури. В моих руках было дитя, девочка, которая смотрела на меня, и ее фиолетовые глаза были полны страха. Я мчал, а за спиной грохотали волны, и сквозь рев волн я слышал грохот – то падали храмы и дворцы Иса, рушились его стены, кричали в ужасе и отчаянии его люди…

Глава 10

Прочь из башни Дахут

Я лежал с закрытыми глазами, но бодрствуя. Я вырвался из сна, сражаясь за контроль сознания с другим мной, упрямо не желавшим выпускать меня. Я победил, и другой я отступил, затерявшись в воспоминаниях об Исе. Эти воспоминания оставались яркими, и тот, другой я был силен. Он будет жить до тех пор, пока живы воспоминания, ожидая своего шанса. Я так устал, будто мне и вправду пришлось с кем-то бороться, а в моей голове владыка Карнака и Алан Каранак, Дахут из древнего Иса и мадемуазель де Керадель отплясывали колдовской танец, сливаясь друг с другом, как девушки в «Доме сердечных услад».

Между моментом пробуждения и моментом, когда я услышал крики гибнущего Иса, прошло время. Я знал это. Но я не знал, прошли ли минуты или тысячелетия. К тому же случилось то, о чем я не хотел вспоминать.

Я открыл глаза. Я думал, что лежу на мягкой кровати. Это было не так. Я стоял, полностью одетый, у окна в комнате, освещенной тусклым розовым светом, в восьмиугольной комнате с драпировками цвета морской волны, на которых колыхались тени. Внезапно я почувствовал, как вскинулся тот, второй я, и услышал грохот настигающих меня волн.

Я быстро обернулся и выглянул в окно. За ним не было моря, волны не бились в стены. Передо мной протянулся мост через Ист-Ривер, мерцали огни Нью-Йорка. Я смотрел на них, и они придавали мне сил, возвращали мне рассудок.

Медленно я отвернулся от окна. На кровати лежала Дахут. Она спала, обнажив во сне одну руку и грудь, разметав шелковистые волосы по подушке. Прямая, как клинок, лежала она и улыбалась во сне.

Руки-тени не касались ее. На запястье девушки был браслет, и черный камень в нем напоминал немигающий глаз, уставившийся на меня. Я подумал, не смотрит ли она сейчас на меня из-под своих длинных ресниц. Ее грудь вздымалась и опускалась, как вздымаются и опускаются волны спящего моря. Ее губы, губы красавицы из седой древности, изогнулись в мирной улыбке. Она казалась душой моря, что спала, исторгнув из себя бурю. Такая красивая… И столь же сильна была в моем сердце страсть к ней, сколь и страх перед ней. Я шагнул вперед… Убить ее сейчас, пока она спит, пока беззащитна… Сжать руки на ее горле и выдавить из белой ведьмы ее черную жизнь… убить ее безжалостно, как убивала она…

Я не мог. Не мог я и разбудить ее. Мой страх препятствовал этому. Страсть препятствовала убийству.

Я отпрянул и выбрался через окно на террасу.

Там я остановился, раздумывая, что же делать дальше, следя за комнатой Дахут в ожидании движения. Возможно, колдовства и не существует – но то, что Дахут дважды проделала со мной, вполне подпадает под это определение. Я подумал о том, что случилось с Диком – и как легко она призналась в этом. Она сказала правду, не важно, была ли это настоящая тень или лишь результат гипнотического внушения. Я на собственном опыте понял, что сомневаться не приходится. Она убила Дика Ральстона и тех троих других мужчин тоже. И кто знает, скольких еще. Я отказался от мысли пробраться в ее комнату и отыскать потайную дверь, откуда доносилось пение. Возможно, тени не будут так доброжелательны, как в древнем Исе. К тому же от ее квартиры предстояло еще пройти по коридору к лифту.

Правда заключалась в том, что моя вера в себя оказалась подточена страхом перед мадемуазель де Керадель. На ее территории я был слишком уязвим. А если бы я убил ее, как я объяснил бы это? Смерть Ральстона, тени, колдовство? Лучшее, чего пришлось бы ожидать, – это сумасшедший дом. Как можно доказать подобное? А если бы я разбудил ее и потребовал, чтобы она отпустила меня, – что ж, не представляю, как бы это сработало. Нью-Йорк и древний Ис все еще располагались в моей голове слишком близко – и что-то подсказывало мне, что лучше всего сделать так же, как я сделал в Исе. Уйти, пока она спит. Я подошел к краю террасы и посмотрел вниз. Следующая терраса располагалась в двадцати футах ниже. Я не рискнул бы прыгать. Вместо этого я осмотрел стену. Кое-где из нее выпирали кирпичи, и я подумал, что мог бы по ним спуститься. Я снял туфли, связал их шнурками и повесил на шею, после чего пополз по стене на нижнюю террасу. Окна были открыты, из них доносился храп. Часы пробили два, и к одному из окон подошла довольно полная женщина. Она захлопнула окно. Мне пришло в голову, что беглец без обуви, плаща и шляпы вряд ли получит здесь помощь и убежище. Поэтому я спустился на террасу ниже, вход на которую был заколочен досками, и еще ниже – там тоже было закрыто. К этому времени моя рубашка была безнадежно испорчена, а брюки порвались в нескольких местах. Такими темпами мне скоро понадобится все мое красноречие, чтобы объяснить, что со мной произошло. Я перебрался через перила и кое-как наполовину слез, наполовину свалился на следующую террасу.

На нее выходила ярко освещенная комната. Сидя за столом, уставленным бутылками, четыре человека играли в покер. Я случайно задел растение в горшке и перевернул его. Один из мужчин уставился в окно.

Оставалось лишь рискнуть – и войти внутрь. Что я и сделал.

Мужчина, сидящий во главе стола, был толстым, его маленькие голубые глаза часто моргали. Во рту он держал сигару. Рядом с ним сидели его приятели: человек, похожий на банкира былых времен, худой и долговязый парень с улыбкой во весь рот и грустный человек невысокого роста с признаками несварения желудка.

– Все видят то же, что и я? – спросил толстяк. – Если да – давайте выпьем.

Все выпили, и толстяк заключил:

– Мои глаза меня не подводят.

– Если он не выпал из самолета, то это, видимо, летающий человек, – сказал банкир.

– Так кто же ты, незнакомец? – спросил толстяк.

– Я слез по стене, – ответил я.

– Я так и знал, – вздохнул грустный. – Всегда знал, что в этом доме живут аморальные люди.

Долговязый встал и ткнул в меня пальцем.

– А куда ты лез? Вверх или вниз?

– Вниз, – ответил я.

– Что ж, – сказал он, – если вниз, то все в порядке.

– А какая разница? – озадаченно спросил я.

– Огромная, черт возьми, разница, – ответил он. – Мы все, кроме него, – он указал на толстяка, – живем ниже, и мы все женаты.

– Пусть тебе это будет уроком, незнакомец, – сказал грустный. – Не верь женщине в отсутствие мужчины.

– Это мысль, достойная выпивки, – заметил долговязый. – Джеймс, Билл, разливайте.

В этот момент я понял, насколько нелепо выгляжу.

– Джентльмены, – сказал я, – могу назвать вам свое имя и сообщить личные данные, которые вы, если необходимо, проверите по телефону. Признаю, мне бы не хотелось этого делать. Но если вы позволите мне покинуть это место, уверяю вас, вы не станете соучастниками ни адюльтера, ни ограбления, ни иного нарушения законов общества и морали. Однако правду говорить вам бессмысленно, потому что вы все равно не поверите мне.

– Как часто я слышал раньше подобные заявления о невиновности, – ответил на это долговязый. – И именно эти же слова. Стой, где стоишь, незнакомец, и пусть присяжные решают. Джентльмены, осмотрим же место преступления.

Они вышли на террасу, изучили перевернутый горшок с растением, окинули взглядом фасад здания и вернулись. Затем с любопытством уставились на меня.

– Либо у него стальные нервы, если он пошел на это, чтобы спасти репутацию леди, – сказал долговязый, – либо ее папочка буквально страшнее смерти.

– Есть способ узнать, насколько у него стальные нервы, – заметил с обреченностью в голосе грустный – тот, кого назвали Джеймсом. – Пусть он сыграет пару раундов с этим чертовым толстым пиратом.

– Я не сяду играть с человеком, который носит свои туфли на шее, – возмущенно возразил толстяк Билл.

– Верное замечание, Билл, – кивнул долговязый. – За это стоит выпить.

И они немедленно выпили.

Я надел туфли и сразу почувствовал себя лучше – подальше от древнего Иса и мадемуазель Дахут. Я сказал:

– Под этой изорванной рубашкой бьется бесстрашное сердце. Я в игре.

– Достойно сказано, – отозвался долговязый. – Джентльмены, выпьем с незнакомцем.

Мы выпили. Да, мне это было нужно.

– Я играю на пару носков, чистую рубашку, плащ, шляпу и свободный выход отсюда.

– А мы играем на деньги, – сказал грустный. – И если ты проиграешь – выбираешься сам и в той одежде, что на тебе.

– Честно, – согласился я.

Долговязый написал что-то на фишке и показал мне, прежде чем добавить в пул. «Носок», – прочел я.

Другие так же пометили фишки, и игра началась. Я выигрывал и проигрывал. Мы пили и разговаривали. Наконец к четырем часам я выиграл одежду. Одежда Билла оказалась мне велика, но другие принесли то, что мне было нужно.

Меня провели вниз и усадили в такси. Они даже зажали руками уши, чтобы не слышать, как я сообщаю водителю адрес. Похоже, мне попалась четверка славных парней.

Когда я раздевался в гостинице Сообщества, из моих карманов высыпались фишки. На них было написано: «половина рубашки», «штаны», «одна штанина», «половина шляпы» и так далее. Пошатываясь, я добрался до кровати. Я успел позабыть об Исе и Дахут и во сне не вспомнил о них.

Глава 11

Сувенир Дахут

Проснулся я около полудня. Теперь я уже чувствовал себя иначе: все тело болело, и пришлось предпринять три попытки подняться из кровати, прежде чем я поборол головокружение. Воспоминания о мадемуазель Дахут и о городе Ис были еще свежи во мне, но в них чувствовался привкус кошмара. Например, бегство из ее «башни». Почему я не остался, почему не вышел в дверь? Я ведь не Иосиф, спасавшийся бегством от жены Потифара. Я знал, что я не Иосиф. Не то чтобы мое бегство вызывало во мне угрызения совести, но факт оставался фактом: я повел себя недостойно. И всякий раз, когда я встречался с Дахут, – за исключением разве что ситуации в Исе, – она брала надо мной верх. И это больно било по моей гордости, ввергая меня в ярость.

Черт побери, правда была в том, что я сбежал в ужасе. Я подвел Билла. Я подвел Хелену. В этот момент я ненавидел Дахут не меньше, чем владыка Карнака.

Позавтракав, я позвонил Биллу. Трубку взяла Хелена.

– Ах, дорогой, ты, должно быть, провел в пути всю ночь, раз оказался дома так рано утром, – язвительно заявила она. – Где же ты был?

Я все еще злился.

– В трех милях отсюда. И пять тысяч лет тому назад.

– Как интересно. – Ее голос сочился ядом. – И не один, безусловно.

«Черт бы побрал всех женщин!» – подумал я.

– Где Билл?

– Дорогой, я слышу вину в твоем голосе, – проворковала Хелена. – Ты ведь был не один, верно?

– Нет. И путешествие мне не понравилось. Если ты имеешь в виду то же, что и я, то да, я виноват. Это мне тоже не нравится.

На этот раз в голосе Хелены прозвучало искреннее беспокойство. И страх.

– Ты серьезно? Когда ты сказал, что бы в трех милях отсюда и пять тысяч лет тому назад?

– Да.

Она помолчала.

– Ты был с Дахут?

– Да.

– Проклятая ведьма! – в ярости воскликнула Хелена. – Ох, ну почему ты не пришел ко мне? Я бы защитила тебя.

– Может быть. Но ты не могла бы оберегать меня каждую ночь. Рано или поздно это случилось бы, Хелена. Не знаю, почему я так уверен, но знаю, что это правда.

И вдруг мне вспомнилась моя мысль о том, что это зло я вкушал когда-то – давно, давно, давно – и должен вкусить вновь. Я знал, что это правда.

– Так должно было случиться. Теперь дело сделано.

Я понимал, что это ложь. И Хелена это понимала.

– Все только начинается, Алан, – жалобно сказала она.

На это мне нечего было ответить.

– Я отдала бы свою жизнь, чтобы помочь тебе, Алан. – Ее голос сорвался. – Билл сказал, чтобы ты ждал его в гостинице Сообщества. Он придет в четыре. – Хелена повесила трубку.

В этот момент в дверь постучали. Посыльный принес мне письмо. На конверте я увидел печать с изображением трезубца.

Письмо было на бретонском.

Мой неуловимый друг! Что бы там ни было, я все же женщина, а потому любопытна. Ты умеешь становиться бесплотным, как тени? Проходить сквозь стены и двери? Прошлой ночью мне так не показалось. С нетерпением жду тебя сегодня вечером – чтобы узнать.

Дахут.

В строках этого письма скрывалась тайная угроза, особенно в намеке на теней. Моя злость вспыхнула вновь. Я написал:

Спросите у своих теней. Может быть, сейчас они не более верны Вам, чем были в Исе. Что касается Вашего приглашения – сегодня вечером я занят.

Алан Каранак.

Я передал письмо посыльному и стал ждать Билла. Меня немного успокаивал тот факт, что мадемуазель Дахут, похоже, ничего не знала о том, как мне удалось выбраться из ее «башни». По крайней мере, это означало, что ее силы, чем бы они ни были, ограничены. Также если эти проклятые тени существовали в действительности, отличной от иллюзорной реальности тех, кто попался в паутину гипноза Дахут, то мой намек может внести некоторый разлад в ее планы.

Билл пришел ровно в четыре. Он выглядел встревоженным. Я рассказал ему о случившемся вчера с начала и до конца, не упустив даже историю об игре в покер. Он прочел письмо мадемуазель Дахут и черновик моего ответа.

– Я не виню тебя за то, что случилось вчера, Алан. Но тебе стоило ответить на ее письмо иначе.

– Ты имеешь в виду, я должен был принять ее приглашение?

Билл кивнул.

– Да. Ты предупрежден об опасности и мог бы выиграть для нас время. Подыграть ей немного… заставить ее поверить в то, что ты влюблен в нее… притвориться, что ты хотел бы присоединиться к ней и де Кераделю.

– Стать частью их игры?

Билл поколебался.

– На время.

Я рассмеялся.

– Билл, ты говоришь, что я предупрежден об опасности. Но если это она навеяла на меня видение о древнем Исе, если это видение вообще что-то значит, то Дахут, черт побери, знает намного больше меня. Она ко всему готова. Что касается выигрыша времени или участия в ее игре, то Дахут мгновенно раскроет мой обман. Она или ее отец. Нам остается только вступить в бой.

– Но как ты дашь бой тени?

– О, у меня ушло бы несколько дней, чтобы рассказать тебе обо всех чарах, заклятьях, зельях и прочем, что были созданы родом человеческим с одной-единственной целью: чтобы кроманьонцы, даже люди, жившие до них, и даже их предки, еще не вполне ставшие людьми, могли защититься от теней. Шумеры, египтяне, финикийцы, греки, римляне, кельты, галлы, любой народ на нашей планете, известный и позабытый историей, пытался решить эту проблему. Но есть только один способ борьбы с магией теней. Не верить в них.

– Когда-то я согласился бы с тобой, – кивнул Билл. – Совсем недавно. Но теперь мне кажется, что это как лечиться от рака, отрицая само наличие болезни.

– Если бы ты погрузил Дика в гипнотический транс и заблокировал внушение, он мог бы остаться в живых! – нетерпеливо воскликнул я.

– Я так и сделал, – прошептал Билл. – Я не хотел, чтобы де Керадель знал об этом. И у меня были причины скрывать это от тебя. Я загипнотизировал его. Применил внушение максимальной силы. Дошел до предела. И это не помогло.

Пока я переваривал его слова, он осторожно осведомился:

– Ты ведь не веришь в них, Алан? В тени? В то, что они реальны?

– Нет, – ответил я.

Жаль, что я солгал.

– Что ж, отсутствие веры, похоже, не очень-то помогло тебе вчера!

Я подошел к окну и выглянул наружу. Мне хотелось сказать ему, что есть еще один способ остановить магию теней. Надежный способ. Убить ведьму, колдунью, управляющую тенями. Но какой в этом смысл? У меня был шанс убить ее, и я его упустил. И я знал, что, если бы мне пришлось пережить ту ночь заново, я все равно не убил бы ее.

– Это так, Билл. Но все дело в том, что мне не удалось удержать неверие. Дахут ослабляет мою веру в нереальность теней. Вот почему я хочу держаться от нее подальше.

– Это все еще напоминает мне ситуацию с пациентом, больным раком, – улыбнулся Билл. – Пациентом, который считает, что если не верить в болезнь, то она его не убьет. Ладно, не хочешь идти к ней – не ходи. Я же должен тебе кое-что рассказать. У де Кераделя есть большой дом в Род-Айленде. Я узнал об этом вчера. Это особняк в удаленном местечке, скрытом ото всех. На берегу океана. Еще у него есть яхта – мореходная. Он должен быть баснословно богат. Де Керадель отправился в свое имение, поэтому вчера ты остался наедине с Дахут. Лоуэлл связался с Макканном. Тот придет сегодня вечером, чтобы все обсудить. Мы с Лоуэллом считаем, что Макканну стоит разузнать все, что только можно, об этом особняке. Поговорить с людьми в округе. Лоуэлл, кстати, уже справился с паникой. Он так и горит ненавистью к де Кераделю – и к Дахут. Я ведь говорил тебе, что он привязался к Хелене. Она ему как дочь. Что ж, похоже, Лоуэлл считает, что Хелене угрожает опасность.

– Черт побери, отличная идея, Билл! – воскликнул я. – Де Керадель говорил о каком-то эксперименте. Безусловно, он работает именно в особняке. Там у него, наверное, лаборатория. Макканн может многое выяснить для нас.

– Я думаю, тебе стоит присутствовать при разговоре с ним.

Я уже собирался принять его приглашение, когда во мне возникло мощнейшее сопротивление этой идее. Предчувствие опасности. Будто что-то предупредило меня о том, что идти на встречу с Макканном не следует.

– Не получится, Билл. – Я покачал головой. – Завтра мне обо всем расскажешь.

Он встал.

– Ты думаешь, что можешь изменить свое решение о встрече с мадемуазель?

– Ни в коем случае. Передавай привет Хелене. Скажи, что я больше не сомневаюсь. И отныне никаких путешествий. Она поймет.

Вечер я провел за работой. Временами у меня возникало неприятное ощущение, словно кто-то наблюдает за мной. На следующий день мне позвонил Билл. Он сообщил, что Макканн отправился в Род-Айленд. Потом трубку взяла Хелена. Сказав, что Билл передал ей мои слова, она пригласила меня зайти вечером. Ее голос был таким милым, нежным – очищающим. Мне хотелось пойти, но словно какой-то колокол звонил в моей душе, предупреждая об опасности. Звонил и не умолкал. Я косноязычно отклонил ее приглашение.

– Ты ведь упрямишься не потому, что думаешь, будто эта ведьма наложила на тебя какие-то чары, верно?

– Нет. Но я боюсь, что своим приходом могу навлечь на тебя опасность.

– Я не боюсь Дахут. Я знаю, как ей противостоять, Алан.

– Что ты имеешь в виду? – опешил я.

– Ох, какой же ты идиот! – рявкнула Хелена и повесила трубку.

Я был озадачен. И обеспокоен. Необъяснимое желание держаться подальше от доктора Лоуэлла и Хелены не угасало, и с ним следовало считаться. Я сложил свои записи в сумку, упаковал кое-какую одежду и направился в небольшую гостиницу, где уже бывал однажды. Биллу я послал записку с указанием своего местонахождения, предупредив его, чтобы он ничего не говорил Хелене. Я написал, что у меня есть веские причины скрыться на время. Так и было, пусть я и не знал, что это за причины. Это случилось во вторник. В пятницу я зашел в гостиницу Сообщества.

Там меня ждали две записки от Дахут. Первую, похоже, доставили сразу после моего отъезда.

Ты в долгу передо мной. И частично уже оплатил этот долг. Но нет и никогда не было моего долга перед тобой. Возлюбленный мой, приходи ко мне сегодня.

Вторую принесли в среду вечером:

Я еду к отцу, чтобы помочь ему в изысканиях. Когда я позову тебя в следующий раз, уж потрудись прийти. Я прислала сувенир, чтобы ты не забыл об этом.

Я читал и перечитывал эти строки, недоумевая. В первой записке чувствовалась мольба, страсть. Такое письмо любая женщина могла бы написать отдалившемуся от нее любовнику. Во второй ощущалась угроза.

Я беспокойно принялся расхаживать по комнате, затем позвонил Биллу.

– Значит, ты вернулся. Я к тебе зайду, – сказал он.

Билл явился полчаса спустя. Вид у него был взбудораженный.

– Что нового? – спросил я.

Он сел и спокойно, слишком уж спокойно произнес:

– Да, есть кое-что новое. Она послала мне одну.

– Кто что послал? – глупо переспросил я.

– Дахут. Она послала мне одну из своих теней.

Я похолодел, дыхание сперло, точно петля затянулась на моем горле. В записке Дахут упомянула сувенир… Я скомкал ее послание.

– Расскажи мне, что случилось, Билл.

– Не впадай в панику, Алан. Я же не Дик. И не остальные. Меня так просто не возьмешь. Но ситуация, прямо скажем… не из приятных. Кстати, ты что-нибудь видишь справа от меня? Что-то вроде темной колыхающейся занавески?

Он не сводил с меня взгляда, но было видно, каких усилий это ему стоит. Глаза его немного покраснели.

– Нет, Билл. – Я присмотрелся. – Ничего подобного я не вижу.

– Ладно, тогда я просто закрою глаза, если ты не против. Прошлым вечером я вернулся из больницы около одиннадцати. На обочине стояло такси, водитель дремал, опустив голову на руль. Я открыл дверцу машины и уже собирался сесть, когда увидел, как что-то шевелится в дальнем углу, на сиденье. В такси было темно, и я не разобрал, мужчина это или женщина. «Ой, простите, я думал, машина свободна», – сказал я и уже собирался уходить, когда таксист проснулся. «Окей, босс, прокатимся с ветерком. Садитесь, там никого нет». – «Конечно есть», – возмутился я. Он осветил заднее сиденье фонариком. В салоне было пусто. «Я тут уже битый час торчу, босс, все жду, как кто-то появится. Придремал даже, выходит. Да только не было никого. Это вам привиделось, тень какая-то померещилась». Я сел в машину и назвал адрес. Мы проехали пару кварталов, когда мне показалось, что рядом кто-то сидит. Вплотную ко мне. Я резко повернулся и успел заметить у дверцы что-то темное. Там ничего не было, но я явственно услышал шорох. Будто ночной ветер швырнул сухой лист в стекло. Я передвинулся ближе к той дверце. Мы проехали еще пару кварталов, и теперь я заметил движение слева – то же тонкое покрывало тьмы, закрывшее от меня окно. Очертаниями оно напоминало человека. Опять я услышал этот шорох. И тогда, Алан, я все понял. Признаю, в тот момент я запаниковал. Я окликнул водителя и попросил его отвезти меня обратно в больницу, но потом одумался. Вернувшись домой, я все время чувствовал, что тень следует за мной. Дома все уже спали. Тень все время находилась рядом, бестелесная, неосязаемая, заметная лишь в движении. Она пробыла со мной всю ночь. Я почти не спал… – Он открыл глаза, но тут же вновь зажмурился. – Думал, она исчезнет с рассветом, как тень, которую видел Дик. Эта не исчезла. Она была со мной, когда я проснулся. Отсутствовала она только во время завтрака – в конце концов, Алан, такого попутчика не представить семье, знаешь ли. – Он сардонически улыбнулся. – Есть и другие отличия от тени Дика. Похоже, Дахут благоволила ему в этом отношении. Я бы не назвал свою тень… приятной.

– Так значит, все плохо, Билл? – спросил я.

– Ничего, справляюсь. Главное, чтобы хуже не стало.

Я взглянул на часы. Было уже пять вечера.

– Билл, у тебя есть адрес де Кераделя?

– Да. – Он назвал его мне.

– Билл, ты не волнуйся. У меня есть идея. Приложи все усилия, чтобы забыть об этой тени. Если у тебя на сегодня нет важных дел, отправляйся домой и постарайся уснуть. Или, может быть, поспишь тут?

– Да, пожалуй, – согласился он. – Тут эта проклятая тварь не так меня достает.

Он улегся в кровать. Я же развернул последнее письмо Дахут и еще раз перечитал его. Потом позвонил в телеграфное отделение Нью-Йорка и выяснил телефонный номер отделения в деревне, находившейся ближе всего к особняку де Кераделя. Позвонил туда, узнал, есть ли телефонная связь с доктором де Кераделем. Мне сказали, что есть, но линия частная, поэтому они не могут дать мне номер.

– Ничего, я всего лишь хотел бы передать телеграмму мадемуазель де Керадель.

– Маде… что?

– Мисс де Керадель.

Мне показалось ироничным, что пришлось назвать ее столь невинным словечком «мисс». Телеграмму они принять согласились. «Ваш сувенир впечатляет, но доставляет неудобства. Заберите его, и я сдамся. Вверяю себя Вашей воле, после того как смогу убедиться, что все сделано».

Я смотрел на Билла. Он крепко спал, но вид у него был несчастный. Впрочем, я не спал, но счастливее себя от этого не чувствовал. Я любил Хелену, хотел быть с ней. И я чувствовал, что мой поступок приведет к тому, что я потеряю Хелену навсегда.

Часы пробили шесть. Зазвонил телефон.

– Мисс де Керадель получила вашу телеграмму. – Это был парень, работавший в телеграфном отделении в соседней с де Кераделем деревне. – И передает вам послание: «Сувенир забрала, но могу вернуть». Вы понимаете, что это значит?

– Конечно.

Если парень ждал, что я стану вдаваться в подробности, его ждало разочарование. Я повесил трубку.

Я подошел к Биллу. Теперь он спал спокойно. Я понаблюдал за ним около получаса: дыхание выровнялось, морщины на переносице разгладились. Я дал ему поспать еще час и разбудил.

– Пора вставать, Билл.

Сев, он удивленно посмотрел на меня. Потом оглянулся, встал, прошел к окну, постоял там пару минут, а затем повернулся ко мне.

– О господи, Алан! Тень исчезла!

Он произнес эти слова так, будто спасся от смертной казни.

Глава 12

Исчезновение нищих

Что ж, я ожидал такого результата, но не так скоро – и не столь очевидного. Я переосмыслил силы Дахут – и это тревожило меня. То ли за счет контроля внушением, как назвали бы это последователи доктрины Мэри Эдди[31], то ли за счет ведовства. Впрочем, в каком-то смысле такой контроль и был ведовством. Безусловно, в результате моих действий что-то изменилось. Теперь, видя, насколько легче стало Биллу, я понял, как он недооценивал воздействие тени.

Мой друг подозрительно посмотрел на меня.

– Что ты сделал со мной, пока я спал? – спросил он.

– Ничего.

– Зачем тебе адрес де Кераделя?

– Так, праздное любопытство.

– Лжец ты, Алан. Будь я в ином состоянии, я задал бы этот вопрос, прежде чем называть тебе адрес. Ты явно что-то натворил. Рассказывай, что ты сделал?

– Билл, не глупи. Мы оба вели себя как идиоты во всей этой истории с тенями. Ты даже не уверен, видел ли ты ту тень.

– Не уверен, говоришь? – мрачно осведомился он, сжимая кулаки.

– Вот именно, – настаивал я. – Ты слишком много думал о случившемся с Диком и об откровениях де Кераделя, о милом эксперименте с гипнозом, который поставила на мне Дахут. И воображение сыграло с тобой злую шутку. Я же предпочитаю вернуться к старому доброму скептицизму, здравому смыслу, научному подходу. Нет никакой тени. Дахут – первоклассный гипнотизер, а мы поддались ее внушению, вот и все.

– Из тебя всегда был никудышний лжец, Алан, – заявил Билл.

Я рассмеялся.

– Ладно, Билл. Скажу тебе правду. Пока ты спал, я попытался блокировать ее внушение. Погрузил тебя в гипнотический транс, нашел в твоем сознании внушение о тени – и стер его. Убедил твое подсознание, что ты больше не увидишь этой тени. Вот ты ее и не видишь.

– Ты забываешь, что я уже опробовал этот метод на Дике и он не сработал, – протянул Билл.

– Да мне плевать, черт возьми! На тебе он сработал.

Я надеялся, что он мне поверит. Убежденность в этом поможет ему сопротивляться дальнейшим выходкам Дахут. Не то чтобы такая мысль вселяла в меня оптимизм. Билл был отличным психиатром и намного больше меня знал об отклонениях в работе человеческого сознания. Раз уж ему не удалось убедить себя в том, что эта тень – галлюцинация, то что говорить обо мне?

Билл посидел молча минуту-две, потом вздохнул и покачал головой.

– И ты мне больше ничего не расскажешь, Алан?

– Мне больше нечего сказать, Билл. Тут рассказывать нечего.

Еще раз вздохнув, он взглянул на часы.

– О господи, уже семь!

– Может, останешься на ужин? Или ты сегодня занят?

– Нет, но мне нужно позвонить Лоуэллу.

Он подошел к телефону.

– Секунду. Ты рассказал Лоуэллу о моем приключении с Дахут?

– Да. Ты не против, верно? Я подумал, это не повредит.

– Нет, я не против, – сказал я. – Но ты рассказал и Хелене?

Билл замялся.

– Ну… не все.

– Ладно, – ободряюще произнес я. – То, что ты не сказал, она и так знает. Это сэкономит время. Иди и звони.

Я спустился вниз, чтобы заказать ужин. Мне подумалось, что нам обоим не помешает что-нибудь вкусное.

Когда я вернулся, Билл показался мне воодушевленным.

– Макканн сегодня придет, – сообщил он. – Он кое-что разузнал. Будет у Лоуэлла примерно в девять.

– Тогда поужинаем и поедем, – сказал я. – Хочу встретиться с Макканном.

Мы поужинали и в девять часов уже были у Лоуэлла. Хелены там не оказалось. Она не знала, что я приду, и Лоуэлл не сказал ей о Макканне. Она пошла в театр. В какой-то мере я был рад этому, но в то же время и сожалел. Немногим позже девяти пришел Макканн.

Он мне сразу понравился. Макканн, высокий техасец с протяжным говором, был верным телохранителем и помощником Рикори, главы одного из преступных синдикатов Нью-Йорка. Бывшим ковбоем, умелым и совершенно бесстрашным. Я слышал о нем, когда Билл рассказывал историю о невероятных приключениях Лоуэлла и Рикори с мадам Мэндилип, кукольницей, с которой состоял в любовной связи де Керадель. Мне казалось, что Макканну я тоже сразу понравился. Бриггс принес графин и стаканы. Лоуэлл закрыл дверь. Мы вчетвером расселись за столом.

– Ну, док, – сказал Макканн Лоуэллу, – слыхал, у нас вроде как намечается заварушка, как в прошлый раз? Тока, может, чутка похуже. Эх, жаль, босса нет…

– Макканн имеет в виду Рикори – он в Италии, – объяснил мне Лоуэлл. – Кажется, я вам говорил.

– Что вам известно? – спросил я Макканна.

– Все, что известно мне, – ответил за него Лоуэлл. – Я всецело ему доверяю, доктор Каранак.

– Хорошо, – сказал я.

Макканн ухмыльнулся и продолжил:

– Ну, босса нет, так что, мыслю, лучше вам, значит, телеграмму ему отбить, ежели что понадобится, док. Попросите, чтоб телеграфировал вот этим парням. – Он передал Лоуэллу список из полудюжины имен. – И сказал им, чтоб, значит, доложились мне и делали, что я скажу. И пусть на следующем же корабле, значит, приплывает.

– Думаете, все это оправданно, Макканн? – неуверенно спросил Лоуэлл.

– Ага, – ответил Макканн. – Я б даже в телеграмме вроде как написал, что это вопрос жизни и смерти и что старая карга с ее куклами – эт’ еще детский сад против того, что щас вроде как творится. И я б немедля телеграмму послал, док. Сам под ней подпишусь, значит.

– Уверены, Макканн? – снова спросил Лоуэлл.

– Босс нам понадобится. Точно говорю вам, док, – ответил Макканн.

Билл писал что-то на листе бумаги.

– Как насчет такого? – спросил он, передав лист Макканну. – Можете вставить имена людей, о которых хотите телеграфировать Рикори.

Макканн прочел: «Рикори. Угроза кукольницы возникла вновь. Требуется ваше незамедлительное присутствие. Тем временем велите по телеграфу (такому-то и такому-то) связаться с Макканном и следовать его приказам. Сообщите, когда вас ожидать».

– Вроде как сойдет, – сказал Макканн. – Мыслю, босс и так смекнет о жизни и смерти.

Он вписал имена и отдал лист доктору Лоуэллу.

– Я б прямо щаз отправил, док.

Лоуэлл кивнул и вписал адрес. Билл перепечатал сообщение на машинке. Лоуэлл открыл дверь и, позвав Бриггса, отдал ему послание.

– Надеюсь, он вроде как шустро ее получит и приедет, – сказал Макканн, наливая себе выпить. – А теперь начну сначала. Давайте сперва я все, значит, расскажу, а коли будут вопросы, так спросите, как закончу. После того как вы, – он мотнул головой в сторону Билла, – мне все вроде как рассказали, я поехал в Род-Айленд. У меня было вроде как чутье, так что я деньжат-то с собой и прихватил. Вижу, значит, на карте местечко под названием Беверли – это ближе всего к ранчо этого де Кераделя. Дальше там поля и поместья. Ну, еду я, значит, туда. Добираюсь, как уже стемнело. Милая деревушка, старомодная такая, одна улица к воде спускается, кой-какие магазинчики, кинотеатр. Вижу хибару, и на ней вывеска: «Беверли Хаус», Ну, думаю, останусь тут на ночь. Я так понимаю, де Керадель и девка его должны тут проезжать, чтобы на ранчо свое попасть, и мож’ покупают тут что. Значит, думаю, люди-то о них наверняка судачат, а стало быть, хозяин «Беверли Хаус» чего и знает. Ну, захожу я вроде как, и там старик такой, похожий на помесь козла и вопросительного знака, за стойкой сидит. Говорю ему, что ищу ночлег и что останусь еще на день или вроде того. Он спрашивает, не турист ли я, а я такой говорю, что нет, и такой, вроде как поколебавшись, говорю, что у меня тут, значит, дела. Он уши сразу навострил, ну а я и дальше: мы там, откуда я приехал, как играем, кладем карты на стол. Ну, он уши пуще прежнего поразвесил, а когда я пачку зелени из кармана достал, он меня аж зауважал. А мне того и надобно. Я, значит, ужинаю – чертовски неплохо, – и, когда я уже почти закончил, старый козел подходит, спрашивает, как и что, и я ему говорю, значит, все окей, садись. Ну, он садится. Мы говорим о том о сем, и он начинает расспрашивать, что у меня за дела, и мы угощаемся отличным сидром. Ну, я ему вроде как по секрету сболтнул, что выращиваю в Техасе коров, и неплохо на этом поднялся, и что мой дед был из этих краев, и я вот решил сюда перебраться. Он спрашивает, как звали деда, я говорю, мол, Партингтон, что надеялся выкупить наш старый дом, но слишком поздно прослышал, что он продается и его какой-то француз по имени де Керадель купил. Но, говорю, мож’, я смогу где рядом местечко присмотреть или, мож’, француз мне продаст землю. Тогда я подожду, мож’, французу надоест и он мне по дешевке продаст.

– Ранчо, которое приобрел де Керадель, – объяснил мне Билл. – Принадлежало семье Партингтон на протяжении поколений. Последний из них умер года четыре назад. Я говорил Макканну об этом. Продолжайте, Макканн.

– Он, значит, выслушал меня, и лицо у него стало такое испуганное, – сказал Макканн. – Потом говорит, что моим дедом, наверное, был Эбен Партингтон, который после Гражданской войны поехал на Запад, и я сказал, что да, потому что деда звали Эбен, но он вроде как затаил на семью обиду и особо о них не говорил, потому я и решил вернуться в родные края. Сказал ему, мол, думал, если выкуплю дом и буду в нем жить, то вроде как смогу примириться с теми призраками, которые деда-то моего отсюда вышвырнули. Это был, конечно, выстрел в небо, но я угодил в яблочко. Старик разговорился. Сказал, что я точно внук Эбена, потому что Партингтоны никогда обид не забывали. Потом сказал, что маловато шансов выкупить землю обратно, потому что француз угрохал на нее кучу денег, но якобы рядом есть местечко, и он может позаботиться, чтобы сторговать его задешево. Еще сказал, что если бы я и выкупил ранчо Партингтона, то мне б там не понравилось. И смотрел на меня так испуганно, гадая о чем-то. Я сказал, что твердо намерен вернуть родную землю, – я, мол, всегда вроде как думал, что этой земли тут завались, не то что на Западе. И спросил, что там на ней понастроил француз. Ну, старый козел достал карту, показал мне участок. Он прилегает прямо к морю – там узкий перешеек, мож’, в тыщу футов. Потом участок расширяется, и в нем, я мыслю, где-то две тыщи акров. Он мне сказал, что француз построил стену в двадцать футов высотой через этот перешеек с воротами в центре. Но через эти ворота никто не ходит. Все, что идет на ранчо из деревни, включая почту, забирает охрана. Иноземцы, говорит, забавные темнокожие коротышки, всегда заранее готовят деньги и ничего не говорят. Сказал, забирают припасы на лодке сразу помногу. Еще у них есть грузовик, ферма, скотина – коровы, овцы и вроде того, свора собак. Говорит, никто собак не видел, кроме одного парня, а тот… И тут он затыкается и пялится на меня так испуганно. Ну, я беру это на заметку, но дальше вроде как не стал на него давить. Спрашиваю, был ли кто внутри и что там как, а он говорит: «Нет, никто, кроме того мужика, что…» – и снова заткнулся. Ну, я думаю, что он о том же, который видел собак. Все интереснее и интереснее, думаю. Говорю, чего же это, вдоль всего побережья неоткуда пробраться и посмотреть? Но он говорит, что там кругом скалы и всего три места, где можно на лодке причалить, и все они охраняются, как и ворота. И смотрит на меня подозрительно так. Я говорю: да, точно, вспомнил, мне ж батя рассказывал. И дальше о береге, значит, не говорю. Спрашиваю просто, что да как, что построили, он отвечает, что они разбили сад камней. Говорю, кому на хрен понадобился сад камней в таком каменистом месте? Он выпил и сказал, что это другой сад камней, а может, и не сад вовсе, а кладбище, и опять смотрит испуганно так, побледнел аж. Мы еще выпили сидра, и он мне сказал, что зовут его Эйбрахам Хопкинс, и сказал еще, что где-то через месяц после того, как француз сюда перебрался, пара рыбаков возвращалась домой и у них мотор заглох в аккурат напротив дома Партингтонов. Яхта француза как раз причалила, и с нее на берег сходили люди. И пока рыбаки дрейфовали, они насчитали больше сотни людей. Говорит, еще месяц спустя мужик из Беверли, Джим Трейнор, значит, едет ночью, глядь, вдоль дороги парень, шатаясь, бредет. Тот парень видит свет фар, пытается удрать, но падает. Тейлор выходит, замечает, что тот в одних подштанниках и на шее у него сумка, валяется в отключке. Тейлор его подобрал и отвез в «Беверли Хаус». Тут его отпоили ликером, и он пришел в себя, но оказалось, что это итальянец, который не до хрена понимает по-английски, да еще и напуган до полусмерти. Все, чего он хотел, – это получить какую-нибудь одежонку и убраться прочь. И открывает сумку, а в ней деньги. Они выяснили, что он сбежал с ранчо де Кераделя, прыгнул в воду и плыл, пока не выбрался за стену, а потом и на сушу. Он говорил, что они вытесывали огромные камни и устанавливали их, как надгробные плиты, вокруг дома, который строили в центре. Говорил, эти камни в высоту под двадцать-тридцать футов.

Я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок.

– Повторите, мистер Макканн! – попросил я.

– Лучше я расскажу так, как умею, док, – терпеливо сказал южанин.

– Я знаю, о чем ты подумал, Алан, – осадил меня Билл. – Пусть Макканн продолжает.

И Макканн продолжил:

– Итальянец не рассказал, что его напугало. Он лишь дрожал да крестился непрерывно, говорил, что дом тот в центре каменного круга вроде как проклят. Говорил, что это дом дьявола. Они влили в него еще ликера, и он заявил, что дьявол, значит, забирает души. Сказал, что из сотни людей, что приехали с ним, половину убили упавшие камни. Сказал, что никто не знает, куда потом делись их тела. Сказал, что всех набирали из отдаленных городов и никто вроде как ни с кем не был знаком. Сказал, что потом привезли еще около пятидесяти человек. Сказал, что нанимали только мужчин без семей. И потом он вдруг взвыл, закрыл, значит, голову руками и выбежал наружу. Два дня спустя, старый козел говорит, нашли его труп на берегу в миле отсюда. Все решили, что итальяшка свихнулся или надрался. Но старик говорит: «Не верю я в это». Слишком напуган был. Тут, говорит, не надо быть вроде как семи пядей во лбу, чтобы смекнуть: дело нечисто. Еще рассказывал, парни на лодке плавали, пытались поглядеть на эти камни. Но ни черта не увидели. Не в том смысле, что их там нет, а потому что камни те, значит, за деревьями. Ну, как бы там ни было, закопали они итальяшку, а деньги его на налоги пошли – на приют для нищих. Я об этом позже расскажу, – сказал Макканн. – Короче, сдается мне, что старый козел таки смекнул: все то, что он мне понарассказывал, не шибко поможет ему продать участок. Он, значит, рот захлопнул и посмотрел на меня так, бородой тряся. Ну, я и говорю: якобы оттого, что он наговорил, мне все больше и больше интересно. Говорю, значит, нет ниче лучше, как добрая тайна, и чем больше я слушаю, тем больше думаю, как бы переехать к такой поближе. Ну, мы еще выпили, и я говорю, что коли б он смог нарыть еще таких историй, как он мне порассказал, то земля считай что продана. Да и плачу наличкой. И что завтра надо взять и вроде как сходить поглядеть на то ранчо, о котором он толкует. Говорю, пора нам на боковую, так что мы, значит, еще пьем и по койкам. Замечаю, что он на меня все пялится, пока спать иду. На следующий день – это, значится, в среду – он уже с утра на ногах. Мы грузимся в его автобус и едем. Вскоре он начинает мне рассказывать об этом парне, что собак видел. Лиас Бартон, мол, зовут его. Говорит, Лиас любопытнее, чем дюжина горничных в доме, куда только въехали молодожены. Говорит, любопытный аж страсть. Говорит, он бы проколупал дырку в ад, чтобы поглядеть, даже коли б знал, что оттуда смола польется прям в морду ему. Ну, Лиас бродил и бродил вдоль этой стены, все хотел выяснить, что ж там, значит, за ней. Он дюжину раз был на участке старины Партингтона и все там знал, а эта стена тут была, как если б его жена лицо вуалью завесила. Он знал, что лицо-то под ней то же самое, но надо ж поднять вуаль и убедиться. И потому Лиасу приспичило поглядеть, что за стеной. Он знал, что днем шансов у него нет, но он все вдоль стены излазил и нашел местечко у воды. Говорит, с каждой стороны стены можно перебраться по камням, к которым она примыкает, значит. Лиас понял, что можно вроде как подплыть на лодке и забраться на стену. И вот он выбрал ночь, когда полнолуние и посветлее, но облачно. Взял с собой лестницу и забрался на стену, когда луну скрыли облака. И вот сидит он на верхушке стены, втаскивает наверх лестницу и оглядывается, думает спустить ее с другой стороны. Он ждет, чтобы луна выглянула, видит внизу луг и, значит, кусты высокие. Ждет, чтоб облака опять луну закрыли, спускает лестницу и лезет вниз. И вот когда он добирается до сути, старик останавливает свой автобус. И я такой: «Ага, а дальше-то что?» А он такой: «А потом мы его на следующее утро подобрали. Он наворачивал на лодке круги по бухте и вопил: “Уберите их, уберите их!” Мы его в чувство привели, он нам вот это и рассказал». А потом, – сказал Макканн. – А потом… – Он налил себе выпить и осушил стакан. – А потом старый козел оказался лучшим лжецом или лучшим актером из всех, что я видел. Потому как он говорит: «Лиас такой…» И старик закатывает глаза, и у него лицо принимается дергаться, и он вроде как орет: «Слышите трубы? О, услышьте трубы, что будто птицы! О, Господи, взгляни, они бегут и прячутся в кустах! Прячутся и трубят! Господи, они как люди, но они не люди. Взгляни, они бегут и прячутся!.. Что это? Будто лошадь… огромная лошадь… скачет… скачет! Иисусе! Взгляни на нее… на ее волосы… на ее голубые глаза и белый лик… на лошади… на большой черной лошади! Гляди, как они бегут… Услышь, как трубят! Поют, как птицы! В кустах… От куста к кусту… Взгляни на собак… Это не собаки… Господи Иисусе, уберите их от меня! Иисусе! Уберите их от меня! Гончие Ада… Иисус всемогущий… Уберите их от меня!» Меня аж проняло, – сказал Макканн. – Я сейчас вам это рассказываю и дрожу. Потом он завел автобус и поехал дальше. Ну, я такой и спрашиваю: «А дальше что?» А он: «Все. Все, что мы смогли из него вытянуть. С тех пор так в себя и не пришел. Мож’, он просто башкой долбанулся. Мож’, так – мож’, нет. Как бы то ни было, Лиас от любопытства своего избавился. Ходит теперь по деревне один, глаза навыкате. Начни его расспрашивать, и он устроит тебе, значит, как я только что показал. Только лучше». А я и спрашиваю, а мурашки по спине так и бегают: «Если то, что похоже на людей, не люди, а то, что похоже на собак, не собаки – то что же это на хрен такое?» А он мне: «Да я не больше твоего знаю». А я ему: «Ну да. Ну а что это за девка на черной лошади?» А он: «А, так это девка француза».

Вновь я почувствовал холод. Невольно заметались мои мысли. Дахут верхом на черном жеребце… охотящаяся… за чем? И с чем? И камни, как те, что люди устанавливали в старину… в древнем Карнаке…

Макканн тем временем продолжал свой рассказ:

– Дальше мы поехали молча. Смотрю, старый козел обеспокоен, усы свои жует. Подъезжаем к месту, о котором он толковал. Осматриваемся. Место хорошее, да. Если б правда хотел купить – купил бы. Старинный каменный дом, просторно. Мебель там всякая. Мы немного пошатались туда-сюда и дошли до этой стены. И тут все как старый козел сказал. Чтобы снести ее, значит, артиллерия нужна или взрывчатка. Старик бормочет, мол, не обращай на нее внимания. Через дорогу вижу большие ворота, вроде как из стали. И я вроде никого не заметил, но чувство такое, будто все время кто-то за мной смотрит, значит. Ну, мы походили там-сям. Старый козел спрашивает, что думаю, я ему говорю, что хорошо, если цена подходящая. Какая ж цена, спрашиваю. Ну, он называет – и я аж моргнул. Не потому, что дорого, наоборот – низкая слишком. И тут у меня, значит, появляется мысль. Говорю, пока обдумываю, что еще бы тут осмотреть. Ну, он мне показал, и мы назад в деревню уже поздно вернулись. По пути наткнулись, значит, на мужика, остановились поговорить. Он старому козлу говорит: «Вроде как, Эйб, еще четверо тут из ночлежки пропали». Старый козел вроде как занервничал, спрашивает, когда пропали. Тот ему говорит: «Прошлой ночью». Говорит, супринтендант собирается в полицию звонить. Эйб вроде как задумался и говорит: «Значит, это уже около пяти десятков пропало». Второй говорит: «Вроде как да, так и есть». Они головами качают и дальше идут. Я спрашиваю, что за такая ночлежка, и Эйб говорит: «Вроде как она в десяти милях отсюда, приют для нищих, и за последние три месяца бедняки пропадают и пропадают». У него снова лицо делается такое испуганное, и он меняет тему. Ну, мы, значит, возвращаемся в «Беверли Хаус». Там уже полно народу, и все ко мне так уважительно. Смекаю, что Эйб им уже проболтался, кто я такой и что это, значит, комитет по встрече. Один мужик подходит, говорит: «Вроде как мы все рады вас тут видеть, но что ж вы так долго домой-то добирались». Ну и все обсуждают новости об этих пропавших нищих, и ясно, что это никому не нравится. Я, значит, ужинаю, и к этому времени народ подтягивается – вроде как все в кучу сбиваются от страху. А у меня в голове мысль эта все крутится. Смекаю, что я неверно подумал, будто Эйб хочет на мне навариться. Смекаю я, что они все тут напуганы, и все думают, что, мож’, я им помогу разобраться со всеми этими штуками. Мыслю, в старые времена Партингтоны были тут вроде как большими шишками, и вот тут я такой, один из них, возвращаюсь в самое подходящее, значит, время. Ну, я сажусь и слушаю такой, а они все говорят об этой ночлежке и о французе. И где-то часов, значит, в девять заходит парень и говорит: «Нашли двух пропавших нищих». Все вроде как ближе подобрались, и Эйб спрашивает, значит, где нашли. А тот парень и отвечает, значит: «Билл Джонсон поздно домой возвращался и в воде их увидел». Затащил их на борт, значит. На пристани, значит, встречает Джеймсона, и тот глядит и говорит, мол, знает их. Это Сэм и Мэтти Велан, говорит, они в приюте три года проторчали. На пристани сейчас лежат. Наверное, говорит парень, утопли, долбанулись о скалу. Ну, Эйб и спрашивает, значит, о какую еще скалу? А парень и говорит: «Как еще объяснишь, что в груди у них все кости сломаны?» Говорит, ребра размозжило, будто их о скалу колотило несколько дней. Будто привязаны к ней были. Даже сердца у них все поплющились.

Я почувствовал подступающую дурноту, и в моей голове раздался голос, кричащий: «Так это делалось в старые времена… Так они убивали твой народ… давным-давно…» Затем я понял, что вскочил на ноги и что Билл держит меня за руки.

– Прости, Билл. Простите, Макканн, – сказал я и немедленно выпил.

– Да ладно, док, чего уж там, – ответил озадаченный Макканн. – Ну и, значит, в этот момент входит в комнату парень такой нескладный, глаза пустые и рот раззявлен. Все молчат, значит, и смотрят такие на него. Он ко мне подходит и на меня такой уставился. Задрожал и шепчет: «Она снова скачет. Скачет на черном коне. Она скакала так прошлой ночью, разметав волосы, и ее псы бежали рядом». А потом он как на хрен взвоет и давай дергаться, как марионетка. И орет: «Но это не псы! Это не псы! Иисусе! Уберите их от меня… Господи Иисусе, уберите их от меня…» И тут толпа собралась, говорят, значит: «Пошли, Лиас, пошли отсюда» – и выводят его, а тот все воет. Ну, остальные, значит, надолго не задерживаются, выпивают кружку-другую и идут. Я, значит… – Макканн поколебался. – Я, значит, трясусь немного. Был бы я тем старым козлом, я бы изобразил вам, как Лиас дергался. Будто бесы из него душу вынимали, как зуб пинцетом. Я, значит, выпил и спать уже было пошел, но старик Эйб меня остановил. Весь белый, бородой трясет. Ставит мне еще кружку и говорит, значит: «Останьтесь пока, мистер Партингтон. Мы тут подумали, что мы все не против, чтобы вы здесь осели. Если вам цена не нравится, так назовите, – говорит, – свою». Ну, тут уж не надо гением быть, чтобы смекнуть: они тут все насмерть перепуганы. И я, значит, их не виню, после того что мне порассказали. Спрашиваю Эйба: «А что, значит, с нищими-то? Куда, – говорю, – они деваются? Кто их забирает?» А он оглянулся так вокруг опасливо и отвечает: «Де Керадель». Ну, а я такой: «Зачем?» А он шепотом так: «Для камней своих». И я бы раньше после такого только рассмеялся бы. Но тут мне не до смеху стало. Говорю ему, что мне интересно, но завтра надо вернуться в Нью-Йорк и все обдумать, и спрашиваю: «Почему вообще полиция ничем не занимается?» Он говорит, что в деревне полицейские тоже все напуганы, а доказательств никаких нет, чтобы ордер, значит, получить на обыск, и что он обращался к паре полисменов, но те сказали, что это все бред какой-то. Ну, на следующее утро я съезжаю, говорю, вернусь через день-другой. Меня аж целая делегация провожает, хотят, чтобы я вернулся. Мне, конечно, любопытно, что ж там за стеной, особенно что это, значит, за камни такие. Я еду в Провиденс, у меня там дружбан с гидропланом, и мы, значит, договариваемся этой ночью полетать над землей де Кераделя. Летим вдоль побережья. Ночь лунная, подлетаем где-то часам к десяти. Достаю бинокль. Летим примерно в пяти сотнях футов. Видно хорошо, но как ближе подлетаем, туман поднимается. Быстро поднимается, будто, значит, специально, с нами наперегонки. Вижу, значит, большую яхту в такой вроде как бухте. С нее прожектора светят, значит, нас выискивают, но тут уж не знаю, то ли они нас ослепить пытаются, то ли разглядеть. Мы, значит, от прожекторов уходим. Смотрю в бинокль, вижу длинный ряд каменный, полускрытый холмом. А потом, значит, гляжу – и аж жутко становится, как когда старый Эйб выл. Не знаю даже почему. Вижу, значит, большие камни стоят по кругу так, и в центре серая такая куча камней. Там все туман заволок, и в тумане такие будто огни… Тухлые огни какие-то, серые…

Макканн прервался и поднял стакан. Его рука подрагивала.

– Ага. Тухлые огни. Будто… гнилые. И в этой куче камней будто что-то большое, черное шевелится… Бесформенное… Как тень. И будто пульсирует так… А камни, что вокруг, словно пытаются нас с неба достать и к этой штуке приволочь.

Он поставил стакан на стол. Его рука дрожала еще сильнее.

– Ну, мы взмываем и летим прочь. Оборачиваюсь – а там уже все туманом заволокло. Говорю вам, док, – обратился он к Лоуэллу, – даже во время той заварухи с Мэндилип я себя так хреново не чувствовал, как когда мы над той штукой летели. Мэндилип, мож’, и была связана с преисподней, но там сама преисподняя, говорю вам.

Глава 13

Зов Дахут

– Ну, вот так. – Макканн зажег сигарету и посмотрел на меня. – Но смекаю я, что доктор Каранак понимает во всем этом больше меня. Я только знаю, что это зло. Мож’, он знает, что это за зло. Например, док, вы почему вскочили, когда я тех двух нищих вспомнил?

– Доктор Лоуэлл, – сказал я, – вы не против, если я недолго поговорю с Биллом? Макканн, заранее извините. Билл, давай отойдем, хочу кое-что сказать. – Я отвел Билла в сторону и спросил: – А как много Макканну известно?

– Все, что мы знаем о Дике, – ответил Билл. – Он знает о связи де Кераделя с кукольницей. Этого ему достаточно.

– А о моей связи с мадемуазель Дахут?

– Определенно – нет, – твердо сказал Билл. – И я, и Лоуэлл решили, что в этом вопросе лучше хранить конфиденциальность.

– Это весьма благородно с вашей стороны, – официальным тоном ответил я. – А рассказывал ли ты кому-нибудь кроме меня о тени, что тебе привиделась?

– Да черта с два она привиделась! – воскликнул Билл. – Но нет, не рассказывал.

– Даже Хелене?

– Да.

– Хорошо, – ответил я. – Теперь все понятно.

Я вернулся к столу и снова попросил прощения у Макканна, а затем сказал Лоуэллу:

– Помните, де Керадель говорил нам о некоем эксперименте? Что он собирался призвать некоего древнего бога или демона? Судя по рассказу Макканна, эксперимент де Кераделя продвигается успешно. Он установил камни в порядке, предписанном древним ритуалом, и выстроил Великую пирамиду в центре. Дом Тьмы. Алтарь Собирателя. Алькараз.

Лоуэлл прервал меня:

– Вы выяснили что-то об этом названии? Помню, когда в первый раз вы произнесли его, оно заинтересовало де Кераделя, но вы ушли от ответов. Вы сделали это, чтобы сбить его с толку?

– Нет, – ответил я. – Я все еще не знаю, почему мне в голову пришло это название. Может, это результат гипнотического внушения Дахут. А может, и нет – как вы помните, мадемуазель предположила, что я его вспомнил. Как бы то ни было, я знаю: то, что он построил в середине круга из монолитов, и есть Алькараз. И, как верно заметил Макканн, это зло.

– Но что с теми двумя нищими, док? – спросил Макканн.

– Может, их тела и правда налетели на скалы, – ответил я. – Но также правда то, что в Карнаке и Стоунхендже друиды дробили грудину своих жертв дубинками из дуба или бронзы, ломая ребра и расплющивая сердце.

– Господи Иисусе, – пробормотал Макканн.

– Каменотес, который пытался сбежать, – продолжал я, – говорил о людях, которых раздавило упавшими камнями, а потом их тела исчезали. Недавно в ходе исследований Стоунхенджа были обнаруженные человеческие скелеты у подножия монолитов. Эти люди были живы, когда возводились камни. Под камнями Карнака тоже были обнаружены сходные фрагменты костей. В древние времена мужчин, женщин и детей закапывали под стенами или замуровывали в стенах городов, когда эти стены возводились, – иногда их убивали заранее, а иногда замуровывали живыми. Множество таких жертв лежит в фундаментах храмов. Мужчины, женщины и дети… их души навсегда прикованы там. Чтобы быть на страже. Таковы были древние верования. Даже сейчас существует суеверие, что мост будет стоять, только если кто-то погиб при его строительстве. Ставлю все свое имущество на то, что, если разрыть землю под камнями де Кераделя, мы найдем останки исчезнувших рабочих.

– Ночлежка находится у воды, – сказал Макканн. – Их несложно было бы увезти на лодке.

– Чушь! – резко возразил Лоуэлл. – Чушь, Макканн! Как бы они это сделали втайне? Не полагаете же вы, что де Керадель просто подплыл, собрал на лодке всех бедняков и уплыл и никто этого не заметил?

– Ну, док, это как раз не фокус, – примирительно сказал Макканн. – Я-то знаю, как из тюрем сбегают. С охраной всегда можно договориться, поверьте.

– Есть другой способ, – сказал я. – Они могли сами уйти с ним. Кто знает, что им обещал де Керадель, если они придут к нему?

– Но как он добрался до них, как вступил в контакт? – спросил Лоуэлл.

– Тени Дахут! – тихо ответил Билл.

Лоуэлл в ярости отодвинул кресло.

– Чушь! – сказал он. – Признаю, что мы рассматривали этот вариант в случае Ральстона, но считать, что коллективная галлюцинация могла бы повлиять на полсотни жильцов приюта для нищих… это… чушь!

– Ну, чушь не чушь, а они вроде как ушли, – заметил Макканн.

– Де Керадель упорен, – сказал я. – И, как и Наполеон, он считает, что нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц. Нельзя жарить мясо, не забив скот, и нельзя совершать человеческие жертвоприношения без людей. Как он подбирал рабочих? Его агент выискивал тех, у кого нет семей, чтобы никто не беспокоился, если они не вернутся. К тому же он собирал их по разным городам, чтобы они не знали друг друга. Почему? Потому что тогда шанс на то, что они забеспокоятся, минимален. Что стало с теми, кто уехал после того, как закончил возводить камни? Кто знает – да и кому есть до этого дело? Ушел ли вообще хоть кто-нибудь после того, как работа была закончена? Сомневаюсь в этом. Иначе зачем были бы нужны все эти предосторожности? Снова-таки – кто знает и кому есть до этого дело?

– Ты хочешь сказать, он использовал их для… – сказал Билл.

Я перебил его:

– Для своего эксперимента. Конечно же. Или, как сказал Макканн, – для сада камней. Они были его подопытными. Но подопытные закончились. Ему было недостаточно тех рабочих. По той или иной причине де Керадель не хотел прибегать к тому же способу. Но все же ему требовалось больше подопытных – действительно много, учитывая его цели. Где их взять без лишнего риска? Уж точно не похищая людей по всей округе – это вызвало бы панику. Не из тюрьмы – поскольку десяток человек, пропавших из тюрьмы, вызовут еще большую тревогу. К тому же ему нужны как мужчины, так и женщины. А на кого в мире обращают меньше всего внимания? На нищих. Рядом же их целая ночлежка. И вот они начинают пропадать.

– Ну ладно, – сказал Макканн. – А что с этими собаками – не собаками, из-за которых Лиас-то свихнулся?

«Скачет Белая Дахут, тени вслед за ней бегут», – подумал я и сказал:

– Тут остается только гадать, Макканн. Что вы с людьми, которых направит к вам Рикори, собираетесь делать? Каков ваш план?

Макканн устроился в кресле поудобнее.

– Ну, тут дело такое. Ежели босс даст мне людей, значит, он вернется. И когда у босса что на уме, он быстро шевелится. Эти парни, что я назвал, они ни бога, ни черта не боятся. Ловко управляются с «томми-ганами»[32], крутые парни, но выглядят вполне себе благопристойно, значит. Я мыслю, что если этот де Керадель и вправду все это проворачивает, то уж где-нибудь подвернется шанс взять его за жабры. Мыслю, прокололся он с этими двумя нищими. Не хотелось бы ему, чтобы к нему след вел. Ну, значит, он и другую ошибку сделает. И тут-то мы его и накроем. Мужики из Беверли будут только рады меня увидеть. Вернусь с парой парней и скажу Эйбу, что пока поживу в том доме, который он хотел мне сторговать. Через день-другой подтянутся остальные, ну там, порыбачить со мной вроде как. Мы порыбачим, заодно порыщем по окрестностям. Когда босс сюда доберется, мы там уже все разнюхаем. Ну, а потом он уже нам скажет, что дальше, значит, делать.

– Макканн, но все это будет стоить денег, – сказал доктор Лоуэлл. – Не могу согласиться на это, если вы не позволите мне покрыть расходы.

– Не волнуйтесь за это, док, – ухмыльнулся Макканн. – Дом нам ничего не будет стоить. Об этом Эйб с друзьями позаботятся. А что касается парней, так я кой-какие дела для босса уладил, и он оставил мне деньжат. Так что за вечеринку платит босс. Ну, а коли вечеринка пойдет вразнос… – Его глаза хищно блеснули. – Так судя по тому, что вы и док Беннетт мне рассказали, у де Кераделя есть чем поживиться.

– Макканн! – изумленно воскликнул Лоуэлл.

Я рассмеялся. Впрочем, меня посетило неприятное чувство, что у Макканна тут может быть свой интерес. Хотя он и говорил обо всем прямо и его рассказ подтверждал все наши подозрения – но не слишком ли все гладко складывалось? Он и Рикори были гангстерами, рэкетирами, безжалостными людьми, презиравшими закон. Я не сомневался, что в основном эта история правдива, что он действительно нашел эту деревню, полную слухов и испуганных людей. Но все эти слухи могут быть лишь болтовней местных жителей, удивленных тем, что земля, которая на протяжении поколений была свободна, вдруг огорожена. Во многих частях Новой Англии считается неприличным закрывать на ночь ставни – семьи навлекали на себя гнев общины и местной церкви из-за этого. Если ты не делаешь там ничего плохого, то зачем же ты отгораживаешься от соседей? В этом могла крыться и причина беспокойства жителей Беверли. Их воображение само нарисовало, что творится за стенами ранчо де Кераделя. И со временем слухов становилось все больше.

Довольно легко было бы для сообразительного гангстера воспользоваться ситуацией – привезти банду и осесть в тех краях между деревней и землей де Кераделя. А потом под предлогом защиты местных жителей от ужасов, что таятся за стеной, штурмовать ее, ворваться в дом и ограбить его. Охрану легко нейтрализовать, а больше никто не вмешается. Возможно, Макканн уже был осведомлен, сколько денег сняли со своего счета Ральстон и другие – и куда эти деньги поступили. Быть может, он уже сообщил Рикори о подвернувшейся возможности, а телеграмма, которую он попросил Лоуэлла отправить, – фальшивка.

Все это промелькнуло у меня в голове в мгновение ока.

– Звучит неплохо, – сказал я. – Но вам нужен человек внутри, чтобы информировать вас.

– Вот этого-то и нельзя сделать, – с сожалением сказал Макканн.

– Ошибаетесь, – сказал я. – У меня есть на примете кое-кто.

– Да? – ухмыльнулся он. – И кто же?

– Я, – ответил я.

Лоуэлл склонился вперед, недоверчиво уставившись на меня. Билл вздохнул. На его лбу выступили бисеринки пота. Улыбка Макканна погасла.

– Как вы попадете внутрь? – спросил он.

– Через главный вход, Макканн, – ответил я. – На самом деле меня пригласила мадемуазель де Керадель. И я принял приглашение. Боюсь, Билл, я забыл упомянуть об этом.

– Да, это так, – мрачно сказал Билл. – Значит… Вот зачем тебе был нужен адрес де Кераделя. И вот чем ты занимался, пока я спал… И вот почему…

– Совершенно не представляю, о чем ты говоришь, Билл, – прервал я его. – Мадемуазель, кем бы она ни была, весьма интересная девушка. Я думал о том, что ты сказал мне несколько дней назад. Мол, нужно втереться к ним в доверие. Просто так получилось, что приглашение поступило, пока ты спал, и я немедля его принял. Вот и все.

– И сразу же… – медленно произнес он.

– Ничего подобного, Билл, забудь, – вновь торопливо прервал его я. – Насколько мне видится ситуация…

Лицо Макканна застыло, его глаза сузились.

– Сдается мне, вы знаете эту де керадельскую девку лучше, чем мне сказали, доктор Каранак, – сказал он. – Сдается мне, вы еще до черта всего не рассказали.

– Верно, Макканн, до черта, – согласился я. – И не намерен это менять. Либо я в деле, либо нет. Ваша банда будет снаружи стены. Я буду внутри. Хотите сотрудничать – давайте. Не хотите – я просто буду действовать один. Чего вы боитесь?

Глаза Макканна сверкнули, его рука быстрым движением метнулась к бедру.

– Я не боюсь, – медленно произнес он. – Но хочу знать, с чем имею дело.

– Говорю вам, Макканн, что бы я ни планировал, речь не идет о предательстве. Но вам придется поверить мне на слово.

– Я не могу позволить тебе сделать это, Алан. – На лице Билла все еще блестел пот.

– Слушайте, – сказал я, – либо самоубийство Дика и остальных – это дело рук де Кераделя и мадемуазель Дахут, либо нет. Если это так, то добились они этого с помощью каких-то своих тайных знаний или гипноза. В любом случае нет никаких доказательств, которые можно было бы предъявить суду. Так что тут ничего не выйдет. Но если де Керадель и правда проводит свой дьявольский эксперимент, если он и правда приносит человеческие жертвы, чтобы его завершить, похищает людей или заманивает их, то у нас появляются веские доказательства для обвинения в убийстве. Он сам сует голову в петлю. Как и… – Я содрогнулся от этой мысли. – Как и мадемуазель Дахут. Но добыть доказательства можно только там, в Род-Айленде. План Макканна хорош, но его парни будут снаружи стены, а кто-то внутри сможет дать нам преимущество. Так уж вышло, что меня не только пригласили внутрь, я еще и лучше всех остальных подхожу на эту роль. – Я не удержался от того, чтобы сардонически улыбнуться Биллу. – К тому же, Билл, если опасность и существует, мне кажется, что я меньше рискую, принимая приглашение мадемуазель, чем отказываясь.

«И это правда», – подумал я. Если я подчинюсь зову Дахут, я, скорее всего, навсегда потеряю Хелену. Но если я не подчинюсь… я тоже потеряю ее. И я не хочу даже думать, что при этом станет с ней и Биллом. Скептицизм и абсолютная уверенность в том, что мадемуазель владеет черной магией, сменялись у меня в голове, как узоры калейдоскопа. Иногда это происходило так быстро, что я одновременно и верил, и не верил в это.

– Ты всегда бы отвратительным лжецом, Алан, – сказал Билл.

– Ладно, док, – Макканн вытянул руку, – мне жаль, что я сказал это. Не надо больше ничего говорить. Что от меня требуется?

Его слова растрогали меня.

– Простите и меня тоже, Макканн. – Я коснулся его руки.

– Это за что это?

– За мои мысли. Давайте отправимся в гостиницу, в которой я остановился, гостиницу Нью-Йоркского научно-исследовательского сообщества, и мы обсудим дальнейший план действий. Мы не можем продолжить наш разговор здесь, поскольку мне хотелось бы оградить от всего этого Билла.

– Черта с два! – запальчиво заявил Билл. – Если Макканн пойдет, то и я тоже!

– Я знаю, что говорю. Мы с Макканном разберемся с этим. И Рикори поучаствует в нашей игре – если он приедет. Но тебе придется остаться в стороне, Билл. Я даже не хочу, чтобы ты говорил с Рикори. Пусть доктор Лоуэлл все ему объяснит.

– Я пойду с Макканном, – упрямо повторил Билл.

– Вот дуралей. Думаешь, я о тебе волнуюсь? Все дело в Хелене.

Билл остолбенел. Я увидел, как вся кровь отлила от его лица, а на лбу проступили мелкие бисеринки пота.

– Так значит… вот оно что… – протянул он.

– Вот именно, – кивнул я. – Подумай сам, и ты поймешь, что я прав. Тут уж ничего не поделаешь, Билл. Тебе придется держаться в стороне от этой истории. – Я повернулся к доктору Лоуэллу. – У меня есть причины так говорить. Я надеюсь, что вы меня поддержите. Мне не кажется, что вам угрожает какая-то опасность. В отличие от Хелены и Билла.

– Я вас понимаю, Алан, – мрачно сказал доктор Лоуэлл. – И я вас не подведу.

Встав, я посмотрел на Билла и рассмеялся.

– У тебя такой вид, будто твой лучший друг вышел из камеры смертников и уже идет на казнь. Ничего подобного, Билл. Я отправлюсь в гости к очаровательной барышне и ее немного сумасбродному, но от этого не менее обаятельному отцу. Я полагаю, что смогу интересно провести время. А если ее папенька совсем сбрендит, я позову Макканна на подмогу. Если мне нужна будет твоя помощь, я позову тебя. Телефоны и почту никто не отменял. Пойдемте, Макканн.

Мы вчетвером спустились в прихожую.

– Билл, не говори ничего Хелене, пока я тебе не разрешу.

В этот момент открылась дверь. В дверном проеме стояла Хелена. При виде меня ее глаза расширились.

– Привет, дорогой, – потрясенно произнесла она. – Почему никто не сказал мне, что ты зайдешь сегодня? Тогда я не пошла бы в театр.

Она обвила руками мою шею и поцеловала меня. Ее губы были мягкими и теплыми, я чувствовал аромат ее тела – не похожий на неведомые морские водоросли, но напоминавший цветок, распустившийся на суше.

– Я и сам узнал это лишь недавно, ангел мой, а ты к этому времени уже ушла.

– Что ж, ты явился как раз вовремя. Мне о многом нужно с тобой поговорить.

Я хотел быть с Хеленой, правда, – но почему-то именно этим вечером у меня не было желания говорить с ней. Я умоляюще покосился на Макканна.

Громила заметил мой взгляд.

– Простите, мисс Хелена, но нам вроде как уходить надобно.

– О, привет, Макканн. Я вас не заметила. Чем это вы намерены заняться с моим мужчиной?

– Как скажете – так и поступим, мисс Хелена, – ухмыльнулся Макканн.

И мне почему-то показалось, что южанин говорил правду. Если бы Хелена попросила его о чем-то, он приложил бы все усилия, чтобы выполнить ее просьбу.

– Алану пора идти, Хелена, – поддержал его Билл.

Сняв шляпку, девушка пригладила непослушные рыжие кудри.

– Это из-за де Кераделя, да, Алан? – тихо спросила она.

Я кивнул.

Какое-то время Хелена молчала.

– Ничего важного, но, честно, я не могу остаться сегодня. Давай договоримся на завтра, Хелена. Встретимся в ресторане «У Маргенса», пообедаем. Потом погуляем по городу до ужина, сходим в театр, например. Я три года в театре не был.

Хелена одарила меня долгим взглядом. Прошла минута, две… Затем она опустила ладони мне на плечи.

– Хорошо, Алан, я буду ждать тебя в два. Ты только приди.

И, выйдя за дверь, я поклялся себе, что непременно встречусь завтра с Хеленой, и будь что будет. Хоть пожар, хоть потоп, но я буду там. Дахут подождет. И если Биллу придется развлекать ее тень пару часов – что ж, придется ему потерпеть. В гостинице мы с Макканном еще выпили, и я рассказал ему о де Кераделе и его дочери. Мол, они оба немного сумасшедшие и пригласили меня к себе, потому что Дахут вбила себе в голову, будто пару тысячелетий тому назад мы с ней были любовниками. Южанин молча выслушал меня.

– Эти тени, док… Как вы думаете, они вроде как реальны?

– Не вижу, как это было бы возможно. Но, безусловно, люди, которые их видят, считают тени реальными.

Он задумчиво кивнул.

– Значит, надобно с ними так обращаться, будто они вроде как реальны. Только как в тень пулю всадишь? Зато те, кто эти тени вызывает, уж точно реальны. В них пулю завсегда всадить можно. Так. Вы что об этой де кераделевой дочке думаете? Я так слышал, она девка ладная, как бы чего не вышло.

Я вспыхнул.

– Когда мне понадобится духовник, Макканн, я вам сообщу.

– Я не это имел в виду, так-то, – мрачно ответил он. – Я вот только не хочу, чтобы мисс Хелене сердечко-то разбили.

Его слова задели меня.

– Если бы не мисс Хелена… – не подумав, начал я и осекся.

Макканн подался ко мне, его лицо смягчилось.

– Я так и думал. Вы вроде как боитесь за мисс Хелену. Вот почему туда ехать вздумали. Но, мож’, это и не лучший способ ее защитить.

– Ну хорошо, Макканн. Назовите мне способ лучше.

– Почему б вам не предоставить это мне и моим парням?

– Я знаю, что делаю, Макканн.

– Ну, скоро босс объявится, а нам с вами надо договориться, как мы, значит, встретимся. Мои парни в лодочках неподалеку от стены будут, порыбачат вроде как. Вы когда к мамзель в гости-то собираетесь?

– Когда она за мной пошлет.

Вздохнув, Макканн пожал мне руку и ушел. Я лег в кровать и провалился в глубокий сон. На следующий день в девять утра позвонил Билл, сказал, что Рикори передал необходимые распоряжения и вылетает из Генуи в Париж, чтобы попасть на лайнер «Мавритания» и приплыть в Нью-Йорк через неделю. Через некоторое время позвонил Макканн, сообщил те же новости, и мы договорились встретиться в полночь и обсудить детали нашей совместной операции.

Я провел великолепный день с Хеленой. Встретившись с ней в ресторане, я сказал:

– Это наш с тобой день, дорогая. Твой и мой. Мы не станем думать ни о чем другом. К черту де Кераделей. Не станем говорить о них сегодня.

– К черту – так к черту, я полностью с тобой согласна, дорогой.

Да, это был великолепный день. Я понял, насколько влюбился в Хелену, какая она чудесная и очаровательная девушка. Всякий раз, когда из дальнего уголка моего сознания пытались вырваться вытесненные туда мысли о мадемуазель Дахут, я отгонял их прочь, испытывая к бледной красавице только ненависть. В половине двенадцатого я привел Хелену к двери дома Лоуэлла.

– Что насчет завтра? – спросил я.

– Я согласна – если ты сможешь.

– Почему, черт возьми, я не смогу?

– Этот день закончился, Алан. Тебе не отделаться от Дахут так просто.

Я уже открыл рот, собираясь ответить, но Хелена прервала меня:

– Ты не знаешь, как сильно я люблю тебя. Пообещай мне – если я тебе понадоблюсь… приходи ко мне… в любое время… в любой форме!

Я сжал ее в объятиях.

– В любой форме… что, черт побери, ты имеешь в виду?

Она привлекла меня к себе и впилась в мои губы поцелуем – страстным и в то же время нежным. А потом оттолкнула меня, и я увидел, что она плачет. Взойдя на порог, она повернулась.

– Ты не знаешь, как сильно я люблю тебя!

И Хелена захлопнула дверь. Я сел в такси и поехал в гостиницу, проклиная мадемуазель Дахут на чем свет стоит. Должно быть, я не был на нее так зол со времен древнего Иса – если мы с ней действительно были знакомы в те времена.

Макканн еще не приехал, зато мне принесли телеграмму от Дахут: «Яхта будет ждать тебя завтра в полдень у причала ларчмонтского яхт-клуба. Она называется “Бриттис”. Встречу тебя там. Искренне надеюсь, что ты приедешь, готовый остаться на неопределенный срок».

Ну, вот и все. Я обратил внимание на название яхты и сарказм Дахут, когда она говорила о «неопределенном сроке». Хелена была реальна, Дахут же – лишь тень. Но теперь эта тень стала реальностью. Мое сердце замерло, я чувствовал внутреннее сопротивление и бессильный гнев, я скорбел по Хелене, словно прощался с ней навсегда, мою душу леденила ненависть к Дахут, женщине, призвавшей меня с таким презрением, – но в то же время я знал, что мне остается только повиноваться ей.

Глава 14

За стеной имения де Кераделя

Я уже упаковал один чемодан, когда Макканн постучал в дверь. Увидев собранные вещи, он удивленно хмыкнул.

– Куда-то, значит, собрались сегодня, док?

Повинуясь порыву, я передал ему телеграмму мадемуазель.

– Только пришла? – Внимательно прочитав сообщение, громила поднял голову. – А мне вроде как показалось, вы доку Беннетту сказали, что у вас уже есть приглашение.

– Это, – терпеливо объяснил я, – только подтверждение предварительной договоренности. Она называет точное время встречи, как вы можете заметить, если внимательно прочтете телеграмму.

Я принялся собирать второй чемодан. Макканн еще раз прочел сообщение, молча посмотрел на меня, а потом мягко спросил:

– У дока Беннетта была одна из энтих, теней, значит? Верно говорю?

Я резко повернулся к нему.

– Почему вы так подумали?

– И она от него вроде как отцепилась, когда он с вами был, верно говорю?

– Макканн, вы сошли с ума. С чего вам в голову пришла такая идея?

Южанин вздохнул.

– Вы как с ним спорили вчера, ну, насчет того, ехать ли вам к этому де Кераделю, так я чутка насторожился. А теперь прочел – и, думаю, ясно ж все. Вот он, ответ.

– Ну ладно. – Я вернулся к чемодану. – И что же это за ответ?

– Вы кой-чего сменяли на тень дока Беннетта.

Посмотрев на него, я рассмеялся.

– У вас, похоже, навязчивая идея, Макканн. Что бы я мог обменять, с кем, на что?

Еще раз вздохнув, громила ткнул пальцем в имя Дахут на телеграмме.

– С ней. – Он указал на слова о «неопределенном сроке». – На это. Вы обменяли это на его тень.

– Макканн, – я подошел к нему, – Билл действительно считал, что его преследует тень. Но, возможно, так произошло только потому, что он слишком много думал обо всей этой истории. И у него та же идея, что и у вас, касательно того, как он от этой тени избавился. Прошу вас, пообещайте мне, что ничего не скажете ему о своих подозрениях. И ничего не скажете мисс Хелене. Если Билл или Хелена заговорят с вами об этом, постарайтесь разубедить их. У меня есть веские причины для такой просьбы, поверьте мне. Вы обещаете?

– Мисс Хелена ничего об этом не знает?

– Не знает, если Билл ей ничего не сказал после нашего ухода.

Меня объяло смутное беспокойство: вдруг Билл рассказал ей? Будь проклята моя глупость, как я мог забыть об этом! Нужно было взять с Билла такое же обещание.

Макканн задумчиво смерил меня взглядом.

– Хорошо, док. Но боссу я скажу, как он вернется.

Я рассмеялся.

– Ладно, Макканн. Может быть, к приезду Рикори вся эта безумная история завершится. Останется только сделать аутопсию.

– Это вы о чем, док? – резко спросил Макканн.

– Да так, ни о чем.

Я продолжил собирать вещи. На самом деле я и сам не знал, зачем сказал такое.

– Вы вроде как собираетесь там к завтрашнему вечеру очутиться. Я к ночи буду уже у старого козла, да и парней прихвачу. В дом-то, о котором я вам рассказывал, я, значит, только послезавтра попаду. Но, сдается мне, до тех пор ничего не приключится. Вы измыслили, как нам, значит, связаться?

– Я думал об этом. – Я сел на кровать. – Не знаю, как тщательно они станут следить за мной и какова вообще будет степень моей свободы. Ситуация, сами понимаете, сложная и необычная. Очевидно, я не могу полагаться на письма и телеграммы. Телеграммы диктуют по телефону, а телефоны могут прослушивать. Точно так же и письма могут вскрыть. Я мог бы поехать в деревню, но это не означает, что я сумею поговорить с вами там, – вряд ли меня отпустят одного. Даже если мы встретимся с вами в деревне, будет неразумно разговаривать у всех на виду. Де Керадели не дураки, Макканн, и они осознают всю серьезность ситуации. До тех самых пор, пока я не побываю по ту сторону стены и не изучу тамошнюю обстановку, я могу предложить только одно.

– Вы так говорите, будто вас вот-вот в тюрягу упекут, – ухмыльнулся Макканн.

– Я считаю, что всегда следует быть готовым к наихудшему варианту развития событий. Тогда не приходится разочаровываться. Мы можем договориться об условном сообщении. Запишите на всякий случай, Макканн. Если что, я пришлю телеграмму доктору Беннетту со словами: «У меня все хорошо. Не забудь переслать мне почту». Это значит, что вам во что бы то ни стало нужно пробраться в дом, – хоть потоп, хоть пожар, но будьте там как можно скорее. И держите пушки наготове. Вы поняли, Макканн?

– Ладно, – согласился он. – У меня тоже кое-какие мыслишки на этот счет имеются. Во-первых, значит, письма-то вам писать никто не запретит. И вот, вы вроде как пишете письмецо и находите предлог, чтоб в деревню пойти. Помните, я вам о забегаловке «Беверли Хаус» говорил? Вот, значит, загляните туда да письмецо-то мне на пол и оброните. Или запрячьте куда. Отдавать его никому не надобно. И не важно, будет с вами кто или нет, – уж вы способ письмецо задевать измыслите. А как уйдете оттуда – Эйб там все обыщет. И я его получу, так-то. Эт’, значит, один вариант. Другой – двое моих парней будут вроде как все время рыбачить у северной части стены, ну, слева от дома которая. Там скала выдается в море, и я не вижу, почему бы вам не забраться туда в одиночку. Полюбоваться волнами, значит. Черт, вы же за стеной, бежать некуда, с чего им вас останавливать? А вы письмецо-то положите в бутылку, станьте там на скале, побросайте в море камешки, а меж тем – и бутылку. Парни мои настороже будут, как вас увидят – так сразу неприметненько ту бутылку и выловят.

– Хорошо. – Я налил ему выпить. – Теперь вам осталось лишь сказать доктору Беннетту, чтобы ждал телеграмму, и, как только он ее получит, вы поведете в имение своих мирмидонов[33].

– Моих кого? – переспросил Макканн.

– Ваших парней с «томми-ганами» и гранатами.

– Ух ты, вот это имечко! – восхитился Макканн. – Парням понравится. Повторите-ка?

Я повторил и добавил:

– И, бога ради, не забудьте поскорее передать мои слова доктору Беннетту.

– Так вы что ж это, док, с ним и не поговорите до отъезда?

– Нет. Ни с ним, ни с мисс Хеленой.

Он задумался.

– Вы к поездке подготовились, док?

Я показал ему свой «кольт» тридцать второго калибра.

Макканн покачал головой.

– Вот эта штука ладная будет, док. – Сунув руку под мышку, он снял кобуру. В ней лежал необычно маленький пистолет с коротким стволом.

– Стреляет пулями тридцать восьмого калибра. От такой пули только броня спасет, так-то. Оставьте второй тут, а этот держите под рукой. Даже ночью. И следите, чтоб его никто не заметил. Кстати, там пара запасных обойм в кармане на кобуре.

– Спасибо, Мак. – Я бросил пистолет на кровать.

– Нет уж. Наденьте прямо сейчас, чтоб пообвыкнуться.

– Ладно.

Я последовал его совету.

Макканн лениво отпил еще виски.

– Конечно, есть способ и попроще, док, – мягко заметил он. – Садитесь вы, значит, за ужин с де Кераделем и его девкой, а потом выхватываете пушку и открываете огонь. А я с парнями вас прикрою.

– Не уверен, что стоит так поступить, Мак. Честно, не уверен.

Вздохнув, он поднялся.

– Любопытный вы, док. Любопытство вас и сгубит. Ладно, поступайте как знаете, чего уж тут. – У двери он оглянулся. – В общем, боссу вы понравитесь. Храбрый вы парень.

Он ушел. А я чувствовал себя так, будто удостоился наивысшей похвалы.

Я написал записку Биллу: мол, если на что-то решился, то стоит действовать незамедлительно, поэтому завтра я отправлюсь к де Кераделям. Я не упомянул о телеграмме мадемуазель Дахут, чтобы Билл подумал, будто я действую по собственной воле. Написал я и о том, что Макканн передаст ему чертовски важное сообщение и что когда он получит от меня телеграмму, то должен строго следовать инструкциям.

Потом я написал письмо Хелене…

На следующее утро я вышел из гостиницы, пока письма еще не доставили. Поехал в Ларчмонт и в полдень уже был в яхт-клубе. Мне сказали, что у причала меня ждет лодка, которая доставит меня на яхту «Бриттис».

В лодке было трое мужчин – то ли баски, то ли бретонцы, я не разобрал. Выглядели они странно – застывшие лица, зрачки расширены, кожа бледная. Один из них посмотрел на меня и монотонно произнес:

– Сир де Карнак?

– Доктор Каранак, – нетерпеливо ответил я и забрался на корму.

– Сир де Карнак. – Мужчина повернулся к своим спутникам. – Поплыли.

Мы двинулись в путь, разгоняя мелких рыбешек, и вскоре я увидел изящную серую яхту.

– «Бриттис»? – спросил я.

Мужчина на веслах кивнул.

Это было великолепное судно ста пятидесяти футов в длину, похожее на шхуну и предназначенное для быстрого перемещения. У лестницы меня уже ждала мадемуазель Дахут. Учитывая подробности нашей предыдущей встречи, сейчас мне предстояла пара неловких мгновений. Я долго думал об этом и решил просто игнорировать смущение и не упоминать о моем уходе из ее квартиры – если она позволит мне. То, как я спустился с ее террасы, не укладывалось в образ романтического героя, и мне все еще было стыдно вспоминать те унижения.

Я надеялся, что ее силы, дьявольские или иные, не позволили ей восстановить картину произошедшего. Поэтому, поднявшись на борт, я с идиотскими нотками веселья в голосе произнес:

– Привет, Дахут. Выглядишь великолепно. – Я решил, что после случившегося могу перейти с ней на «ты».

И она правда выглядела великолепно. В ней не было ничего от той Дахут из древнего Иса, ничего от королевы теней, ничего от ведьмы. На девушке был белый костюмчик, волосы отливали золотым – никакого ореола зла, ничего подобного. Зеленая маленькая шляпка – такая же щегольская, как и костюм. Ясные фиолетовые глаза, огромные, бесхитростные – никаких дьявольских искорок. Собственно, Дахут выглядела как необычайно обольстительная женщина, не более опасная, чем любая красавица. Но я знал: на самом деле все иначе, и что-то будто нашептывало мне, чтобы я оставался настороже.

Она рассмеялась и протянула мне руку:

– Добро пожаловать, Ален.

Дахут, загадочно улыбаясь, взглянула на два моих чемодана и провела меня в роскошную каюту.

– Я буду ждать тебя на палубе. Не задерживайся. Обед готов. – С этими словами она оставила меня одного.

Яхта уже плыла прочь от причала. Я выглянул в иллюминатор и с изумлением обнаружил, что мы находимся довольно далеко от здания яхт-клуба. «Бриттис» оказалась быстрее, чем я предполагал.

Через пару минут я поднялся на палубу и присоединился к мадемуазель Дахут. Она говорила с капитаном. Его она представила старым бретонским именем Брац, меня же назвала «сир де Карнак». Капитан был крупным мужчиной, выше и шире в плечах всех остальных, кого я видел на этой яхте. Но у него было то же невозмутимое выражение лица и такие же ненормально расширенные зрачки. Когда Дахут произнесла мое имя, я увидел, как эти зрачки внезапно сузились, как у кошки, и на его лице проступило выражение любопытства… будто он узнал меня.

И тогда я понял, что это не равнодушие отпечаталось на лицах всей команды. Это отстранение. Сознание этого человека пребывало в своем, отдельном мире, всего его действия и реакции основывались лишь на инстинктах. И по какой-то причине его взгляд вдруг устремился вовне – когда он услышал древнее имя «сир де Карнак». Владыка Карнака. Из тесного мирка его сознания? Или из другого мира, куда его сослали? И где пребывали сознания и других людей с этого судна?

– Прошу вас, капитан Брац, я предпочитаю, чтобы меня называли доктор Каранак, а не сир де Карнак, – сказал я, внимательно наблюдая за ним.

Он не ответил. Лицо вновь приобрело равнодушное выражение, зрачки расширились, глаза остекленели. Он точно не услышал меня.

– Владыка Карнака часто будет плавать с нами, – сказала мадемуазель Дахут.

И тут он наклонился… и поцеловал мою руку.

– Владыка Карнака оказывает мне великую честь, – монотонно, как тот человек в лодке, пробормотал он.

Капитан поклонился мадемуазель Дахут, повернулся и пошел прочь. У меня мурашки побежали по спине. Он действовал, будто автомат, робот из плоти и крови – он видел не меня, а чей-то образ, внушенный ему.

Мадемуазель Дахут наблюдала за мной с искренним любопытством.

– У тебя отлично налажена дисциплина, Дахут, – невозмутимо произнес я.

И вновь она рассмеялась.

– Отлично, Ален. Пойдем обедать.

И мы отправились в каюту. Обед также был великолепен. Идеален. Даже слишком. Нам прислуживали два стюарда – как и люди в квартире мадемуазель Дахут, они делали это, стоя на коленях. Дахут оказалась интересной собеседницей, и постепенно я позабыл о том, кем она может быть, и воспринимал ее такой, какой она была в тот момент. Только к концу ужина мы заговорили о том, что скрывалось в наших затаенных мыслях. Стюарды-автоматы ушли, и я пробормотал себе под нос:

– Какое странное смешение современности и феодализма.

– Это смешение есть и во мне. Но ты чересчур консервативен, Ален. Почему ты называешь это феодализмом? Мои слуги не относятся к той эпохе. Эти традиции намного древнее. Как и я.

Я промолчал. Она подняла бокал вина, глядя, как оно искрится в лучах солнца, и как ни в чем не бывало добавила:

– Как и ты.

Я поднял свой бокал и чокнулся с ней.

– Они уходят корнями во времена древнего Иса? Если так, то я выпью за это.

– Во времена древнего Иса… – мрачно повторила она. – И мы выпьем за это.

И мы выпили.

Она поставила бокал, взглянула на меня – и с насмешкой в голосе сказала:

– Разве не похоже на медовый месяц, Ален?

– Если так, то я взял в жены не девицу, не правда ли?

Мадемуазель Дахут вспыхнула.

– Ах, как грубо, Ален.

– Наверное, мне легче было бы ощутить себя молодоженом, если бы я не чувствовал себя пленником.

Она нахмурилась, и на мгновение дьявольские искорки заплясали в ее глазах. Но затем девушка потупилась. Красные пятна гнева еще пылали на ее щеках, но в голосе слышалась кротость.

– Но ты так легко можешь ускользнуть, возлюбленный мой. У тебя истинный дар спасаться бегством. Той ночью тебе нечего было бояться. Ты видел то, что я хотела, ты делал то, что я хотела. Зачем тебе было бежать?

Ее слова задели меня, и спящий гнев с ненавистью проснулись, вспыхнули вновь, как в тот вечер, когда я впервые увидел ее. Я перехватил запястья мадемуазель Дахут.

– Я поступил так не потому, что испугался тебя, белая ведьма. Я мог бы задушить тебя, пока ты спала.

– Так почему же не задушил? – мягко спросила она, и я увидел ямочки на ее щеках.

Я отпустил ее руки.

– Я все еще могу это сделать. Ты показала мне чудесные образы, погрузив меня в сон.

– Ты хочешь сказать… – Мадемуазель Дахут изумленно уставилась на меня. – Ты не веришь в то, что это было на самом деле? Что Ис реален?

– Не более реален, Даухт, чем те миры, в которых обитают сознания мужчин с этого судна. Не знаю, ты ли ввела их в состояние гипнотического транса или твой отец.

– Значит, я должна буду убедить тебя в том, что все это реально, – торжественно произнесла она.

Ярость все еще горела во мне.

– Не более реально, чем твои тени, Дахут.

– Тогда и в их реальности мне предстоит убедить тебя, – так же торжественно сказала мадемуазель.

Произнеся эту фразу о тенях, я тут же пожалел об этом. Ее ответ меня не приободрил. Я мысленно выругался. Не стоило так играть в эту игру. Я не обрету преимущества, бранясь с мадемуазель Дахут. Более того, это может навлечь ее гнев на тех, кого я пытался защитить, пытался спасти от нее. Что стояло за этими ее словами? Какая угроза? Она обещала мне оставить в покое Билла – и я прибыл сюда в расплату за это обещание, но ничто не связывало ее в отношении Хелены.

Если я собирался сыграть свою роль, то должен быть убедительным, без оговорок. Я посмотрел на мадемуазель Дахут и подумал о Хелене, испытывая угрызения совести. Подумал, что если бы я был с мадемуазель Дахут по собственной воле, то в этом ощущалась бы своя прелесть. Но Хелена… Затем я решительно отбросил все мысли о Хелене, будто мадемуазель Дахут могла прочесть их.

В конце концов, существует только один надежный способ убедить в чем-то женщину…

Я встал. Взял свой бокал, взял бокал Дахут и швырнул их на пол каюты. Осколки разлетелись во все стороны. Я подошел к двери и запер ее на ключ. А потом – я подхватил мадемуазель Дахут на руки и понес ее к диванчику под иллюминатором. Девушка обвила руками мою шею, потянулась ко мне губами, зажмурилась…

– К черту Ис, к черту все эти тайны! – сказал я. – Я живу сегодняшним днем.

– Ты любишь меня? – прошептала она.

– Я люблю тебя.

– Нет! – Мадемуазель Дахут оттолкнула меня. – Давным-давно ты любил меня. Любил, пусть потом ты и навлек на меня гибель. Ты убил меня. И в этой жизни не ты, но владыка Карнака стал моим любовником той ночью. Одно мне известно наверняка. В этой жизни ты полюбишь меня. Но убьешь ли ты меня? Не знаю, Ален… Не знаю.

Я взял ее за руки. Ее пальцы были холодными, а в ее глазах я не видел ни насмешки, ни любопытства, только удивление и смутную тревогу. В ней не было ничего ведовского. И вновь я ощутил жалость к ней. Что, если она, как и другие на этой яхте, пала жертвой чужой воли? Де Кераделя, называвшего себя ее отцом? Ах, Дахут, она лежала там, в ее глазах плескался испуг, как у невинной девушки, и она была так красива… Так красива…

– Ален, возлюбленный мой. Было бы лучше для тебя, если бы ты не пошел на мой зов. Было бы лучше для меня, если бы ты не пошел на мой зов. Ты пришел из-за той тени, что я прислала твоему другу? Или у тебя имелись на то иные причины?

Эти слова привели меня в чувство. «Ведьма, ты не слишком умна», – подумал я.

– Была и другая причина, Дахут, – будто неохотно, сопротивляясь, сказал я.

– Какая?

– Ты.

И тогда она подалась ко мне, опустила ладонь мне на щеку, привлекла меня к себе.

– Ты говоришь правду, Ален де Карнак?

– Может быть, я и не люблю тебя так, как любил тебя владыка Карнака. Но я готов попробовать.

Она откинулась на диванчике и залилась смехом – шорох волн слышался в тех переливах смеха, беспечных волн, жестоких волн.

– Странный способ ухаживать за девушкой, Ален. Но он мне нравится – ибо я знаю, что ты говоришь мне правду. Что ты думаешь обо мне, Ален?

– Я думаю, что ты подобна саду, выросшему под знамением большого красного дракона, выросшему десять тысяч лет назад, еще до строительства пирамиды Хеопса. И лучи того знамения падали на алтарь тайного храма. Диковинный сад, Дахут, наполовину погруженный в море… Листья того сада поют, а не шелестят на ветру… Цветы того сада таят зло – или нет, но они не принадлежат этой земле… Птицы в том саду поют странные песни… и дыхание того сада – дыхание океана… Трудно войти в тот сад… еще труднее – найти его сердце… а самой трудное – войдя, найти выход. Я думаю, ты подобна саду, что был взращен кем-то.

Она подалась ко мне, ее глаза сияли. Дахут поцеловала меня.

– Ты думаешь такое обо мне! И это правда. Владыка Карнака никогда не видел правды, не видел того, кем я была на самом деле… Ты помнишь больше, чем он. – Она взяла меня за руки, прижалась к моей груди. – Рыжая девчонка – я забыла ее имя… Она ведь не сад для тебя?

Хелена!

– Сад земной, – равнодушно сказал я. – Милый благоухающий сад. Оттуда нетрудно найти выход.

Она отпустила мои руки и какое-то время сидела молча, а потом вдруг резко сказала:

– Поднимемся на палубу.

С тяжелым сердцем я последовал за ней. Что-то пошло не так, я что-то не то сказал или не сказал о Хелене. Но, черт побери, что именно? Я не знал. Я взглянул на часы. Было начало пятого. Над водой стелился туман, но капитана, казалось, это не беспокоило. Мы плыли все быстрее.

Устроившись в шезлонге на палубе, я заговорил об этом с мадемуазель Дахут.

– Ничего, – рассеянно ответила она. – Там не опасно.

– Мне такая скорость представляется весьма опасной.

– Мы должны быть в Исе к семи.

– В Исе? – эхом отозвался я.

– Да. В Исе. Так мы назвали наше имение.

Мадемуазель Дахут молчала. Я смотрел на туман. Странный это был туман. Он не клубился, а словно перемещался вместе с яхтой, подстраивая свою скорость к скорости судна. Он двигался с нами!

Рыбаки, проплывавшие мимо, не смотрели на корабль, они будто не замечали нас. У меня возникло ощущение, как в кошмарном сне. Точно я очутился на корабле-призраке, современном «Летучем Голландце», отрезанном от остального мира и ведомом незримыми, неслышными, неосязаемыми ветрами. Или подхваченном рукой невидимого гиганта, плывущего под кораблем, – и это клубы его дыхания, а не туман окружали нас.

Я взглянул на Дахут. Ее глаза были закрыты, будто она спала. Я тоже зажмурился.

Когда я открыл глаза, яхта остановилась. Туман развеялся. Мы находились в маленькой бухточке между двумя скалистыми выступами берега. Дахут трясла меня за плечо, но я никак не мог пробудиться до конца, точно сон отказывался отпускать меня. «Наверное, разморило на морском воздухе», – сонно подумал я. Мы сели в шлюпку, причалили к берегу, а потом стали подниматься по ступенькам. Мы все шли и шли, бесконечно, как мне показалось. В паре ярдов от конца этой лестницы возвышался большой старый дом. Было темно, и я видел лишь каменную кладку дома и деревья вокруг, с уже тронутыми осенней желтизной листьями.

В доме нас встретили слуги – тоже равнодушные, с расширенными зрачками, как люди на «Бриттис». Меня провели в мою комнату, и слуга начал распаковывать мои вещи. Так и не стряхнув сонливость, я переоделся к ужину. Взбодрился я только на мгновение – когда случайно дотронулся до кобуры Макканна под мышкой.

Ужин я помню смутно. Кажется, де Керадель гостеприимно и вежливо поприветствовал меня. За ужином он долго говорил о чем-то – но о чем, я не помню. Временами я остро ощущал присутствие мадемуазель Дахут, видел ее лицо, ее огромные глаза – они словно проступали в окружавшей меня дымке. Порой мне думалось, что я нахожусь под действием какого-то наркотика – но казалось не важным, так ли это на самом деле. Только одно имело значение – правильно ответить на вопросы де Кераделя. Но этим занималась какая-то другая часть моего сознания, другая моя личность, и ее не тревожило, что остальное сознание парализовано. И я все время испытывал удовольствие оттого, что эта часть меня так хорошо справляется с поставленной задачей.

Через какое-то время Дахут сказала:

– Ален, ты кажешься таким сонным. Ты едва разлепляешь глаза. Наверное, морской воздух так сказывается на тебе.

– Да, наверное, это морской воздух, – равнодушно отозвался я и попросил прощения за свое состояние.

Мне показалось, что де Керадель с заботой отнесся ко мне, с готовностью приняв мои отговорки. Он провел меня в комнату – по крайней мере, я помню, как он подвел меня к какой-то постели. Я разделся, упал в кровать и тут же забылся глубоким сном.

А потом вдруг резко проснулся. Странная сонливость прошла, безволие отступило. Что же разбудило меня? Я посмотрел на часы – было начало второго.

И вновь раздался тот же самый звук, разбудивший меня. Приглушенный шепот. Пение, доносившееся будто из-под земли. Откуда-то из-под фундамента старого дома.

Пение нарастало, приближалось, становилось все явственней. Странная то была песня, старинная, и в то же время чем-то знакомая мне. Я встал с кровати и подошел к окну. Окна комнаты выходили на океан. Ночь стояла безлунная, но я видел серые волны, набегавшие на скалистый берег. Пение стало еще громче. Я не знал, как тут включить свет. В сумке у меня лежал фонарик – но слуга разобрал мои вещи. Я нашел свой плащ, сунул руку в карман – там лежал коробок спичек.

Звуки стали тише, будто те, кто исполнял эту песню, отдалялись от дома. Я зажег спичку и увидел выключатель на стене. Щелкнул им – безрезультатно. Фонарик лежал на прикроватном столике. Я включил его – но он не работал. Во мне зародились подозрения. Эти три вещи были как-то связаны – странная сонливость, сломанный фонарик, не работающий выключатель.

Пистолет Макканна! Я потянулся за ним – и он был там, у меня под левой подмышкой. Он был полностью заряжен, запасные обоймы – на месте. Я подошел к двери и осторожно провернул ключ в замке. За ней открывался широкий, старомодно отделанный коридор. В конце коридора в большое окно лился тусклый свет. Почему-то коридор показался мне мрачным. Мрачным – и не иначе. Что-то тихо шуршало там, перешептывалось – тени.

Я помедлил, затем подкрался к окну и выглянул наружу.

Вокруг возвышались деревья, но их ветви уже начали сбрасывать листья, и потому я разглядел за ними ровное поле. За полем – еще деревья. Из-за них-то и доносилось пение. Какое-то свечение исходило из-за деревьев, серое свечение. Я смотрел на эти огоньки… вспоминая, как Макканн назвал их тухлыми… гнилыми.

Именно так и было. Я вцепился в подоконник, наблюдая за тем, как это гнилостное свечение нарастает и ослабевает… нарастает и ослабевает… И теперь пение напоминало это мертвое свечение – свет, превращенный в звук…

А затем пение прервал вопль агонии.

Шептали тени в коридоре, шорохи становились все ближе, тени теснили меня. Они оттолкнули меня от окна, погнали обратно в комнату. Я захлопнул дверь, подпер ее плечом, чувствуя, что взмок от пота.

И вновь раздался вопль – еще громче. Еще больше боли звучало в нем. Крик резко оборвался.

Опять охватила меня та странная сонливость. Я повалился на край кровати и мгновенно уснул.

Глава 15

За стеной имения де Кераделя

Часть вторая

Что-то плясало, трепетало передо мной. Оно не имело формы, зато у него был голос. И я слышал шепот, вновь и вновь:

– Дахут… остерегайся Дахут, Алан… остерегайся Дахут, Алан… освободи меня, Алан… остерегайся Дахут, Алан… спаси меня… от Собирателя… от Тьмы…

Я попытался сосредоточиться на этом танце, но что-то вспыхнуло впереди, и бесформенная тень растаяла, исчезла, а свечение осталось, и только отворачиваясь, я мог увидеть танец тени. Она подергивалась в этом свечении, как муха, попавшая в паутину.

Но этот голос… Мне был знаком этот голос.

Тень плясала и трепетала, становилась больше – но так и не принимала форму, становилась меньше – но была все так же аморфна… вырывающаяся тень, попавшая в паутину света…

Тень!

– Собиратель, Алан, Собиратель в пирамиде, не позволь ему сожрать меня… Остерегайся, остерегайся Дахут, Алан… Освободи меня, спаси… спаси…

Это был голос Ральстона!

Я поднялся на колени, переполз на пол на четвереньках, не сводя глаз со свечения – стараясь сосредоточиться на подрагивавшей тени, тени с голосом Ральстона.

Огонек сузился – как зрачок того капитана на судне «Бриттис». Сузился, а потом сменил форму, превратился в ручку двери. Медную ручку, светившуюся в предрассветных сумерках.

На ручке сидела муха. Трупная муха. Она ползала по ручке и жужжала. А сквозь это жужжание прорывался голос Дика, сливался с ним. Затем жужжание слилось с голосом, заглушило его. Муха взлетела с дверной ручки, покружила надо мной и улетела.

Я встал.

«Что бы ты ни сотворила со мной на той яхте, Дахут, то была первоклассная работа», – подумал я.

Я посмотрел на часы. Начало седьмого. Осторожно открыл дверь. В коридоре царил покой. Никаких теней. Ни звука в доме. Все, казалось, спали. Но такая тишина показалась мне подозрительной.

Тихо прикрыв дверь, я увидел на ней задвижки – сверху и снизу. Я запер ее.

В голове у меня было пусто, перед глазами все плыло. Я подобрался к окну, глубоко вдохнул свежий утренний воздух, чувствуя ароматы моря. Мне сразу стало легче. Оглянувшись, я осмотрел комнату. Она была огромна, обшита старым деревом и увешана древними гобеленами – их цвета поблекли за прошедшие столетия. Кровать тоже казалась очень старой – с резными узорами, балдахином и колоннами. Такую комнату скорее ожидаешь увидеть в каком-то замке в Бретани, чем в доме в Америке. Слева стоял изысканно украшенный шкаф, такой же старинный, как и кровать. Я выдвинул один из ящиков. На стопке носовых платков лежал мой пистолет, «кольт», который я все же взял с собой. Я открыл его. Ни одного патрона.

Я потрясенно уставился на оружие. Я знал, что зарядил его, прежде чем собирать сумки. Отсутствие патронов объединилось в моем сознании со странной сонливостью, бесполезным фонариком, сломанным выключателем. Я сразу проснулся. Положив пистолет обратно в ящик, я лег на кровать. У меня не было ни малейших подозрений в том, что мою сонливость вызвали какие-то сверхъестественные причины. Возможно, я задремал на палубе, и Дахут погрузила меня в гипнотический транс. Или подмешала мне в еду какое-то снотворное. В сущности, не было никакой разницы. Моя сонливость не возникла сама по себе. Наркотик? Я вспомнил о веществе, которое применяют ламы Тибета, – они называют его «покоритель воли». Оно ослабляет устойчивость к гипнозу, снижает сопротивление командам и вызывает галлюцинации. И сразу же поведение людей на яхте и слуг в этом доме стало мне понятно. Что, если им всем давали такой наркотик – и потому они делали и думали только то, что им приказывали мадемуазель Дахут и ее отец? Что, если меня окружали люди-роботы, отражения воли де Кераделя?

И я сам подвергался риску оказаться в таком же рабстве? Убежденность в том, что так все и было, крепла во мне с каждой минутой. Я попытался вспомнить разговор с де Кераделем – и не смог. Но мне все еще казалось, что я выдержал это испытание с честью, и та, другая часть меня, которая взяла на себя эту задачу, не предала меня. Моя вера в это была крепка.

И вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд, и понял, что за мной наблюдают.

Я вдруг осознал, что лежу на кровати лицом к окну. Глубоко вздохнув, как бывает, когда крепко спишь, я перевернулся набок, прикрыв рукой лицо. Так я смог приоткрыть веки и посмотреть, что происходит в комнате.

Белоснежная рука отдернула гобелен, и Дахут вошла в комнату. Ее косы доходили ей до пояса. На девушке была тонкая шелковая ночная сорочка на бретельках – и в этом одеянии Дахут казалась бесподобной красавицей. Тихая как тень, она скользнула к изножью кровати и посмотрела на меня. Я заставлял себя дышать ровно, будто крепко спал. Но девушка была так красива, что мне было нелегко управлять своим телом. Она подошла к изголовью кровати, склонилась надо мной, и ее губы коснулись моей щеки. Легкий поцелуй, как касание мотылька.

И вдруг я понял, что ее уже нет в комнате.

Я открыл глаза. С запахом моря сливался какой-то другой аромат, приятный, бодрящий. Я ощутил, что следы летаргии развеялись.

Чувствуя себя настороже, я сел в кровати.

На прикроватном столике стояла плоская металлическая миска, в ней дымилась горка листьев, похожих на листья папоротника. Этот дым и был источником бодрящего запаха. Похоже, он представлял собой антидот к тому веществу, которым меня накачали. Очевидным казалось и то, что никто не подозревал, будто я просыпался ночью.

И возможно – только сейчас это пришло мне в голову, – наполненный тенями коридор и трупная муха, жужжавшая голосом Ральстона, были лишь побочным эффектом наркотика: мое бессознательное порождало эти образы под воздействием вещества, преобразовывая мысли в видения, как у спящего человека звуки мира яви вплетаются в канву мира сна.

Может быть, я проспал всю ночь.

Может быть, мне только снилось, что я вышел в этот наполненный тенями коридор, бежал оттуда, упал на край кровати… Мне только снилось это пение.

Но если они ничего не хотели скрыть от меня – то зачем вводить мне наркотик и погружать меня в сон?

Что ж, одно мне точно не приснилось: Дахут действительно вошла в эту комнату и оставила тут дымящиеся листья. А это означало, что я действовал не вполне так, как они ожидали, – иначе я не проснулся бы, не увидел бы ее здесь. Не знаю, почему так случилось. Наверное, стоит воспользоваться этими листьями позже, если мое состояние повторится.

Я подошел к гобелену и заглянул за него. Там не было ни следа проема – просто обшитая деревом стена. Конечно, тут имелся тайный ход, нужно было просто найти, как его открыть, но я решил заняться этим позже. Я отодвинул защелки на двери – они гарантировали уединение в той же степени, как одна стена в комнате, где трех других стен нет. Я погасил остаток листьев, собрал их в конверт и уложил в кобуру Макканна. Потом раскрошил табак из шести сигарет, добавил его в миску, сжег и смешал табачный пепел с пеплом, оставшимся от листьев. Разница была не особенно заметна, и пепла было приблизительно столько, сколько осталось бы от листьев. Может быть, никто и не станет проверять, но на всякий случай подстраховаться стоило.

К этому моменту было уже семь часов утра. Наверное, мне следовало встать и одеться. Как много времени должно пройти, прежде чем антидот начнет действовать? У меня не было никакого способа выяснить это и ни малейшего желания допустить хоть мельчайшую ошибку. Наверное, сделать вид, что я спал дольше, будет безопаснее, чем проснуться раньше. Я забрался в кровать – и действительно уснул. На этот раз мне ничего не снилось.

Когда я проснулся, слуга в моей комнате раскладывал одежду. Миска с пеплом исчезла. Была половина девятого. Сев в кровати, я зевнул. Слуга с удивительным благоговением сообщил мне, что ванная для владыки Карнака готова. Не знаю, что бы в такой ситуации подумал владыка Карнака, но меня подобное смешение раболепия древности и удобств современного мира насмешило. Но слуга не ответил мне улыбкой. Мужчина стоял, понурив голову, – заводная кукла, предназначенная для выполнения определенных действий. И улыбка в перечень этих действий не входила. Я взглянул в его равнодушное лицо, пустые глаза – он не видел ни меня, ни мира, в котором я жил. Он видел совсем другого человека в другом мире. И я догадывался, что это за мир.

Набросив на пижаму халат, я закрыл дверь ванной перед носом слуги, снял кобуру Макканна и спрятал ее, перед тем как выкупаться. Выйдя из ванной, я отпустил слугу. Он сказал мне, что завтрак будет готов в начале десятого, низко поклонился и вышел.

Подойдя к шкафу, я вытащил свой пистолет. Пули были на месте, более того, запасные обоймы лежали рядом с оружием. Может быть, мне приснилось, что патроны забрали? Меня охватило сомнение. Если я ошибался, то можно будет сказать, что все вышло случайно… Я направил пистолет на окно, прицелился в море и нажал на курок. Послышался щелчок. Мои патроны подменили на холостые – и положили в шкаф, пока я спал утром.

«Что ж, с таким предупреждением и трупных мух не надо», – подумал я, пряча бесполезный пистолет.

К завтраку я спустился, холодея от гнева. Я готов был на любую грубость.

Мадемуазель Дахут ждала меня, прозаично читая газету. Стол накрыли на двоих – вероятно, ее отец был занят. Взглянув на Дахут, я почувствовал, как к моему гневу и ненависти примешиваются восхищение и нежность. Я ведь уже писал о том, как она красива. Никогда она не была так красива, как этим утром: свежа, как заря, кожа – чудо, глаза ясные, скромные… Не убийца, не шлюха, не ведьма, пусть в глубине души я и знал, что она именно такова. Невинная, чистая девушка.

Опустив газету, она протянула мне руку. Я с ироничной улыбкой поцеловал ее пальцы.

– Надеюсь, ты хорошо спал, Алан.

Будто мы давно уже были женаты.

Это вызвало во мне еще большее раздражение. Я сел за стол, развернул салфетку на коленях.

– Отлично, Дахут. Только вот муха досаждала. Все шептала что-то, шептала.

Ее глаза сузились, я явственно увидел, как девушка вздрогнула.

Но затем она потупилась и улыбнулась.

– Ты шутишь, Алан.

– Вовсе нет. Огромная трупная муха, все жужжала и шептала, шептала и жужжала.

– И что же она шептала, Алан? – тихо спросила мадемуазель.

– Чтобы я остерегался тебя, Дахут.

– Ты спал? – столь же тихо осведомилась она.

Теперь ко мне вернулась былая осмотрительность.

– Неужели мухи могут шептать что-то наяву? Конечно, я спал, и мне это приснилось.

– Тот голос был тебе знаком? – Она вскинула на меня взгляд.

– Когда я услышал его во сне, он показался мне знакомым. Но теперь, проснувшись, я забыл.

Она помолчала. Слуги-манекены расставили перед нами еду.

– Спрячь меч в ножны, Алан, – устало сказала Дахут. – Сегодня он тебе не понадобится. Сегодня я безоружна. Клянусь тебе. Сегодня ты можешь доверять мне. Я хочу, чтобы ты воспринимал меня просто как девушку, которая очень любит тебя. Ты окажешь мне такую услугу, Алан?

Она произнесла эти слова так просто, так искренне, что мой гнев развеялся, мое недоверие улетучилось. Мне стало жаль ее.

– Я даже не стану просить тебя притворяться, будто ты любишь меня.

– Было бы нетрудно влюбиться в тебя, Дахут, – медленно произнес я.

– Как странно… – Ее глаза затуманились слезами.

– Я предложу тебе поступить так. Сделаем вид, будто мы впервые познакомились этим утром. Будто мне ничего не известно о тебе, Дахут. Сегодня ты будешь для меня лишь той, кем кажешься. И тогда, может быть, уже к вечеру я стану твоим рабом.

– Я же просила тебя, спрячь меч в ножны! – резко сказала она.

А я действительно произнес эти слова серьезно. Я ни на что не намекал. Но мне вспомнилось жужжание мухи: «Остерегайся… Остерегайся Дахут, Алан… остерегайся Дахут…» И мне вспомнились пустые глаза слуг, их равнодушные лица. Ее рабы. Или рабы ее отца.

Я не отброшу меч. Но спрячу его.

– Понятия не имею, о чем ты, Дахут, – настойчиво сказал я. – Правда. Я именно это и имел в виду.

Она, как мне показалось, поверила мне. И на таких условиях – довольно пикантных, учитывая, что происходило в Нью-Йорке и древнем Исе, – наш завтрак продолжился. В этом был даже своеобразный шарм. Несколько раз я ловил себя на мысли, что думаю о мадемуазель именно так, как она хочет, чтобы я о ней думал. Мы не спешили и закончили в одиннадцать. Она предложила мне проехаться по ранчо, и я с облегчением отправился переодеваться. Несколько раз мне приходилось касаться пистолета Макканна и листьев в кобуре, чтобы очистить разум от сомнений. Дахут умела очаровывать.

Когда я спустился, на ней были штаны для верховой езды, а ее волосы были убраны вверх и уложены вокруг головы, будто шлем – шлем, сотканный из кос. Мы пошли в конюшню, где стояло около дюжины первоклассных лошадей. Я осмотрелся в поисках черного жеребца. Его в конюшне не было, но одно стойло оставалось пустым. Я выбрал смирную чалую, а Дахут – длинноногого гнедого. В тот момент мне, конечно же, хотелось увидеть «сад камней» де Кераделя. Пока мне не довелось этого сделать. Мы ехали по ухоженной верховой тропе, которая иногда шла у самой воды, но на большей ее части скалы и деревья скрывали океан. Пейзаж был необычным и очень подходящим для одиноких прогулок. Наконец мы добрались до стены и двинулись вдоль нее. Наверху была натянута колючая проволока, и я подозревал, что сквозь нее пропущен ток. Видимо, когда Лиас перелезал через стену, ее здесь не было. Я подумал, что он не только получил урок, но и преподал его. То тут, то там мой взгляд натыкался на смуглых невысоких людей. Я видел, что они вооружены дубинками, но не заметил другого оружия. Когда мы проезжали мимо, эти люди падали на колени.

Наконец мы очутились у массивных ворот, охраняемых полудюжиной человек. Далее тянулись луга, поросшие низкими кустарниками, издалека похожими на притаившихся людей. Я подумал, что именно здесь бедняга Лиас повстречал псов, что не были псами. Сейчас, при свете солнца, на свежем воздухе во время скачки история растеряла все свое правдоподобие. Но все же было в этом месте что-то пугающее. Я будто ненароком упомянул об этом, и Дахут, скрывая удивление, ответила:

– Да, но тут хорошо охотиться.

Она поехала вперед, не уточнив, на кого она здесь охотилась. Я и не спрашивал, ибо этот ответ сразу же заставил меня поверить в историю Лиаса.

Мы подъехали к краю стены, и, как и говорил Макканн, она упиралась в скалу, заслонявшую океан.

– Я хотел бы взглянуть на море оттуда, – сказал я и, прежде чем она успела ответить, слез с лошади и забрался наверх.

С вершины скалы открывался вид на океан. В паре сотен ярдов от берега на воде покачивалась рыбацкая лодка с двумя людьми. Увидев меня, один из них забросил в воду сеть. Что ж, похоже, Макканн уже занимался делом.

Я спустился вниз и вернулся к Дахут.

– Как насчет того, чтобы выехать за ворота? – спросил я. – Хочу посмотреть окрестности.

Она поколебалась, затем кивнула. Мы вернулись и, миновав охранников на воротах, выехали на дорогу. Вскоре мы заметили старый дом, полускрытый высокими деревьями. От дороги его отделяла каменная стена, а у ворот околачивался Макканн, невозмутимо смотревший, как мы приближаемся. Дахут проехала мимо, не взглянув на него. Я чуть отстал и выронил записку, проезжая мимо Макканна. Вот что я ухитрился написать тайком, в надежде на эту встречу: «Что-то явно не так, но нет конкретных доказательств. Где-то тридцать человек, все, похоже, вооружены. С внутренней стороны стены проволока под напряжением».

Я догнал мадемуазель, и мы проскакали еще около мили.

– Насмотрелся? – спросила она.

Я кивнул, и мы двинулись в обратный путь, вновь проехав мимо Макканна, который так и стоял у ворот, будто и не пошевелился. Но записки на дороге уже не было.

Охранники увидели нас и открыли ворота. Тем же путем, которым уехали, мы вернулись в дом. Я так и не увидел камней.

Дахут повеселела и раскраснелась после прогулки.

– Я пойду купаться, – сказала она. – А затем устроим ланч на яхте и небольшой круиз.

– Хорошо, – сказал я. – Надеюсь, я не усну опять, как вчера.

Ее глаза сузились, но выражение моего лица было совершенно невинным.

– Не уснешь, – улыбнулась она. – Уверена, что ты уже акклиматизировался.

– Надеюсь, – ответил я угрюмо. – Вчера за ужином я, наверное, был плохим собеседником.

– Вовсе нет. – Она снова улыбнулась. – Моему отцу ты понравился.

Рассмеявшись, она пошла в дом.

Тот факт, что я понравился ее отцу, меня обрадовал.

Это было прекрасное морское путешествие в компании обворожительной девушки. Только когда один из членов ее команды упал на колени, в то время как я проходил мимо, я почувствовал, что здесь происходит нечто зловещее. И вот теперь я ужинал с де Кераделем и мадемуазель. Разговор с де Кераделем увлек меня, и я забыл, что являюсь пленником. Я сумел пообщаться с ним как ученый с ученым – у меня не было такой возможности в тот вечер, когда Билл уговорил меня вывести де Кераделя из себя. Пусть его манера разговора походила на манеру иерофанта, объясняющего неофиту элементарные мистические практики, пусть для него были фактами многие допущения, не принятые современной наукой, будто он на собственном опыте убедился в их истинности, – это не имело для меня значения. Этот человек был удивительно хорошо образован и отличался блестящим умом – меня изумляло, как можно было узнать столь многое за одну человеческую жизнь. Он рассказывал о ритуалах Осириса, о поклонении Тифону, которого египтяне также зовут Сетом Рыжеволосым, об элевсинских и дельфийских мистериях так, будто видел их воочию. Он описывал их в мельчайших подробностях – и не только их, а и другие, куда более древние и темные ритуалы, ныне похороненные во тьме веков. Ему были ведомы темные секреты шабашей, а как-то он заговорил о поклонении Коре, богине-дочери, которая была также известна под именем Персефоны, или Гекаты, или, в древние времена, – как жена Аида, королева теней, дочерьми которой были фурии.

Тогда я и рассказал ему о том, что мне довелось увидеть в пещере в Дельфах, где греческий священник с душой язычника призвал Кору… И я видел, как величественная – и пугающая – фигура проступает в дыму, курящемся над древним алтарем…

Он внимательно выслушал меня, не перебивая, будто моя история вовсе не показалась ему удивительной, а затем спросил:

– А являлась ли она ему раньше?

– Я не знаю, – ответил я.

– Но если и так, – теперь он обратился к мадемуазель, – то, что она явилась доктору Каранаку, весьма значимо. Это доказывает, что он…

Дахут перебила его, и мне показалось, она одарила отца предостерегающим взглядом.

– Что он подходит. Да, отец.

– Воистину это интересный опыт. В свете этого и других вещей, которые вы мне рассказали, удивительно, что в первую нашу встречу вы были настроены так… враждебно по отношению к подобным идеям.

– О! – ответил я. – Я был пьян и враждебно относился ко всему.

Он обнажил зубы в улыбке и рассмеялся.

– Вы не боитесь говорить правду.

– Ни пьяным, ни трезвым, – ответил на это я.

Какое-то время он молча изучал меня, а затем сказал скорее сам себе:

– Не знаю… возможно, она права… Если бы я мог ему доверять, это бы так много для нас значило… Он любознателен… Его не пугает темная мудрость… Но достаточно ли он храбр?

– Если бы не был – что бы я здесь делал? – ответил я, рассмеявшись.

– И правда, отец, – сказала, зловеще улыбаясь, Дахут.

Де Керадель хлопнул рукой по столу, будто пришел к какому-то решению.

– Каранак, я говорил вам об эксперименте, который меня очень интересует. Вместо того чтобы быть вольным или невольным наблюдателем… или не наблюдателем, это мне решать… – Он сделал многозначительную паузу, давая мне почувствовать скрытую в этих словах угрозу. – Я предлагаю вам поучаствовать в этом эксперименте. У меня есть причины считать, что в случае удачи награда будет неизмерима. Я делаю это не без умысла. Признаюсь, что пока мой эксперимент не увенчался полным успехом. Определенных результатов я достиг – но не тех, на которые надеялся. Но то, что вы рассказали мне о Коре, доказывает, что вы – не преграда для материализации этих существ… сил или сущностей, если вам так угодно, неведомых энергий, которые могут принимать форму и облекаться в материю, повинуясь неким законам. Законам, которые можно познать. И которые уже познаны. К тому же в вас течет кровь древнего Карнака, и в вас живет память этой древней культуры. Возможно, она подскажет мне что-то, что я упустил. Возможно, с вашей помощью сущность, которую я хочу призвать, проявится во всей своей силе – и дарует силу нам.

– Что это за сущность? – спросил я.

– Вы сами назвали ее, – ответил он. – Та, что пробуждалась в Алькаразе в древнем Карнаке. Сущность, которую призывал в свои храмы мой народ задолго до того, как были возведены стены Иса или камни Карнака… Собиратель в пирамиде… Тьма…

По моей коже пробежал мороз, но де Керадель этого не заметил. Я ожидал этих слов и был к ним готов.

Я посмотрел на Дахут и долго не отводил взгляда. Я надеялся, что хотя бы де Керадель поверит в эту мою уловку. Наконец я тоже хлопнул рукой по столу.

– Де Керадель, я с вами.

В конце концов, разве не для этого я сюда прибыл?

Глава 16

Mael bennique

– Выпьем же за это! – сказал де Керадель.

Он отпустил слуг, открыл шкафчик и достал оттуда графин, прочно закупоренный пробкой. Графин был наполовину полон какой-то зеленой жидкости. Де Керадель налил три рюмки и быстро закрыл графин. Я поднял рюмку.

– Подождите! – одернул он меня.

Со дна рюмки поднимались пузырьки – и, глядя на них, я представил себе крошечные бриллианты в бокале или кристаллы на дне моря у самого берега, кристаллы, преломляющие солнечный свет. Они всплывали все быстрее и быстрее, от зеленого напитка вдруг повалил пар, затем жидкость посветлела, стала прозрачной.

Де Керадель поднял рюмку.

– Каранак, добровольно ли вы присоединяетесь к нам?

– Добровольно ли ты присоединяешься к нам, Ален де Карнак? – вторила ему мадемуазель.

– Добровольно, – ответил я.

Мы чокнулись и выпили.

Это был странный напиток. Он проник в мой мозг и нервы и подарил мне невероятное ощущение свободы, сбросил с меня оковы ограничений, обратил мои старые представления о мире в прах и вытряхнул этот прах из моей головы. Я чувствовал себя змеей, сбросившей старую кожу. Воспоминания тускнели, таяли, изменялись. Неописуемое чувство свободы… Мне было дозволено все, ибо я был по ту сторону добра и зла, подобно богу. Я мог делать все, что хотел, ибо нет ни добра, ни зла, а лишь воля моя…

– Теперь вы с нами, – сказал де Керадель.

– Теперь ты с нами, Ален, – прошептала мадемуазель.

Ее глаза, казалось, были закрыты, но мне помнилось, будто я вижу в них пурпурное пламя. Де Керадель заслонил глаза ладонями, но мне почудилось, что между его пальцев льется свет.

– Каранак… – сказал он. – Ты не спросил меня, что это за Собиратель… Что это за сущность, которую я хочу призвать. Это оттого, что ты уже знаешь?

– Нет, – ответил я и хотел было сказать, что для меня это не имеет значения, но тут же понял, что это имело значение для меня, что мне было важно знать это.

– Один гениальный англичанин, – продолжал де Керадель, – однажды идеально сформулировал материалистическое кредо. Он сказал, что само существование человека – случайность, лишь миг в истории планеты. Он указал, что наука все еще ничего не знает о той цепочке причин и следствий, которая повлекла за собой превращение мертвой органики в предков человека. А если бы наука и знала, это было бы не важно. Голод, болезни, войны – сиделки человечества, именно они привели к постепенному развитию существ, наделенных сознанием. И эти существа были достаточно умны, чтобы понимать свою ничтожность. История прошедших времен состоит из крови и слез, молчаливого согласия, нелепых ошибок, слепых бунтов и пустых надежд. В конечном итоге энергия нашей Солнечной системы иссякнет, Солнце погаснет, наша планета будет опустошена. Человечество исчезнет, а все человеческие достижения будут забыты. Материя перестанет осознавать себя. Все вернется на круги своя. И весь человеческий труд, вся увлеченность, все сострадание, любовь или все муки человеческие этого не изменят.

– Это не так, – сказал я, чувствуя, как нарастает во мне ощущение божественной силы.

– Это так лишь отчасти, – ответил де Керадель. – Неправда то, что жизнь – это случайность. То, что мы зовем случайностью, является лишь проявлением неизвестных нам законов. Жизнь происходит из жизни. Не обязательно от жизни в нашем понимании, но от чего-то, чья сущность являлась – и является – жизнью. Правда то, что боль, страдания, скорбь и ненависть являются основой человечности. Правда, что наша раса была взращена голодом, болезнями и войной. Но также правда и то, что существуют мир, счастье, сострадание, чувство прекрасного, мудрость… Хотя возможно, что мир, счастье, сострадание, красота, мудрость – это лишь отражение чего-то иного, как в водной глади лесного пруда отражаются цветы на берегу. Но все эти вещи существуют… Мир, красота, счастье и мудрость. Существуют. А значит… – Де Керадель все еще закрывал глаза руками, но я чувствовал его взгляд на себе, будто он пытался заглянуть мне в душу. – То, что вдохнуло жизнь в первичный бульон, должно содержать все это в себе. Потому что создание не может обладать тем, чем не обладает создатель.

Конечно, я знал это. Зачем тратить силы, убеждая меня в таких банальностях?

– Это самоочевидно, – сказал я.

– И также должно быть самоочевидно, – продолжал де Керадель, – что, поскольку у этой сущности, создавшей нас, есть и темная, зловещая, жестокая сторона, наш путь к ней, наш единственный путь к ее иной стороне должен проходить сквозь боль, страдания, жестокость и зло. – Он прервался, а затем продолжил с напором: – Разве не об этом говорит любая религия? Человек может приблизиться к Создателю лишь посредством страданий и скорби. Жертвоприношения… Распятия!

– Это правда, – ответил я. – Крещение кровью. Очищение в боли. Перерождение в скорби.

– Струны, которых мы должны коснуться, прежде чем возникнет совершенная гармония, – прошептала мадемуазель.

Мне показалось, что в ее голосе прозвучала насмешка. Я обернулся. Дахут не открыла глаз, но уголки ее губ были приподняты в усмешке.

– Жертвы готовы, – сказал де Керадель.

– Так давайте же жертвовать! – откликнулся я.

Де Керадель отнял руки от лица. Зрачки его светились, и казалось, что его лицо, кроме пылающих глаз, скрывает тень. Мадемуазель подняла взгляд, и я увидел ее глаза – два озера фиолетового пламени.

Это не показалось мне странным – тогда.

С задней стороны буфета было зеркало. Я взглянул туда и увидел, что мои глаза тоже горели – в них полыхал дикий огонь золотистого цвета, и мое собственное лицо, казалось, утопало в тени.

И вновь это не показалось мне странным – тогда.

– Жертвы готовы, – повторил де Керадель.

– Воспользуемся же этим! – воскликнул я, вставая.

Мы вышли из столовой и поднялись по ступенькам. Моя странное состояние не проходило – наоборот, оно лишь усиливалось, и с ним во мне росла безжалостность. Я должен был отнять жизнь, но что такое одна жизнь или множество жизней, если из них будут построены ступени лестницы, по которой я выйду из пещеры на солнечный свет? Если я призову то, что жило до начала самой жизни… Смогу управлять им… Повелевать Создателем…

Де Керадель взял меня за руку, и я вошел в свою комнату. Он сказал, чтобы я разделся и вымылся, и вышел. Я разделся, и моя рука коснулась чего-то у левой подмышки. Кобура с пистолетом. Я забыл, откуда она у меня, кто дал ее мне, но этот кто-то говорил, что важно… очень важно, чтобы я не потерял и не отдал ее… жизненно необходимо. Я рассмеялся. Эта игрушка необходима для призыва Создателя Жизни? Я отбросил кобуру в угол комнаты…

Де Керадель был рядом, и я подумал: «Как я не заметил, что он вошел сюда?» Я вымылся и сейчас был обнажен. Де Керадель обернул повязку вокруг моих бедер. Он надел сандалии мне на ноги и продел руки в рукава хлопковой мантии. Затем он отошел, и я увидел, что и он облачился в такую же мантию, перехваченную поясом из металла или дерева.

Таким же поясом была перехвачена его грудь.

На них были какие-то серебристые символы… но разве серебро может меняться, перетекать из одной руны в другую? На голове у де Кераделя был венец из листьев дуба, а на поясе висели длинный черный нож, черная булава, черная овальная чаша и черный кувшин…

Дахут смотрела на меня, и я подумал: «Почему я не увидел, как она вошла сюда?» На ней тоже была хлопковая мантия, но пояс был золотым, а символы на нем – красными, и из красного золота была лента, что удерживала ее волосы, и браслеты на руках. В руке она держала острый как бритва золотой серп.

Они надели на меня черный пояс с серебряными символами и возложили на мою голову венок из листьев дуба. Де Керадель снял булаву с пояса и передал ее мне. Я вздрогнул и уронил ее. Он подобрал булаву, вложил ее мне в руку и сжал мои пальцы на рукояти. Я хотел разжать их и не мог, хотя прикосновение к этой булаве и было ненавистно мне. Я поднял ее к лицу и осмотрел. Она была тяжелая… почерневшая от возраста… как и пояс… как и венец. Она выглядела так, будто ее вырезали из цельного куска дуба, и заканчивалась тяжелым навершием.

Mael bennique! Дробящая Грудь! Разбивающая Сердце! Я понял, что почернела она не от времени, а от крови.

Мое чувство божественности ослабело. Что-то внутри меня будто пришло в сознание, принялось нашептывать мне… Что-то шептало мне: именно для того, чтобы остановить эту булаву, я давным-давно проделал весь путь из Карнака, убил Дахут… Что я ни в коем случае не должен использовать эту булаву… Но я обязан продолжать свой путь… Как и раньше, в древнем Исе, продолжать, окунуться в это древнее зло, чтобы… чтобы…

Де Керадель смотрел на меня, его глаза пылали адским пламенем.

– Ты один из нас, Носящий Булаву! – прорычал он.

Рука Дахут коснулась моей, ее щека коснулась моей. Меня вновь охватил восторг, затмив сомнения, – но будто эхо этого сомнения все еще оставалось во мне.

– Я с вами – но я не подниму булаву, – сказал я.

Моя рука вырвалась из руки Дахут, пальцы разжались, и я отбросил mael bennique прочь.

– Ты сделаешь так, как я велю, – мрачно заявил де Керадель. – Возьми булаву.

– Терпение, отец. – Голос Дахут был милым, нежным, но в нем слышалась угроза, как и в голосе ее отца. – Он понесет чашу и кувшин и поступит, как предписано. Он будет кормить пламя. Ничего не выйдет, если он не поднимет булаву по собственной воле. Имей терпение.

– Однажды ты уже предала отца ради любовника, – яростно ответил он.

– И я могу поступить так снова… – твердо заявила она. – И что ты можешь сделать с этим, отец?

Его лицо исказилось. Де Керадель поднял руку, будто собирался ударить дочь. Но затем в его глазах я увидел тот же ужас, что и тем вечером, когда мы встретились впервые. Тем вечером, когда он говорил о силах, коими можно повелевать. Тем вечером, когда Дахут добавила: «Или чтобы они властвовали над нами».

Его рука опустилась. Де Керадель поднял дубину, передал мне чашу и кувшин и тихо сказал:

– Идемте.

Мы вышли из комнаты, и де Керадель шел по одну сторону от меня, а Дахут – по другую. Мы спустились по ступеням. В коридоре нас ждало два десятка слуг. Все они были в белых мантиях и держали в руках незажженные факелы. Едва мы подошли, слуги опустились на колени. Де Керадель нажал на камень в стене, и часть ее отъехала в сторону, а за нею открылся проход, и широкие каменные ступени вели вниз, вниз, вниз. Держась за руки, Дахут, де Керадель и я проследовали вперед, а за нами шли слуги. Путь нам преградила каменная стена. Де Керадель вновь нажал на потайную панель, и часть стены поднялась, медленно и беззвучно, будто занавес. Она скрывала проход в комнату, вытесанную в камне. Из нее исходил едкий смрад, и впереди слышался гул множества голосов. Свет, что заливал комнату, был тускл, но кристально чист – будто сумерки в лесу. Сотня или более мужчин и женщин стояли в ней, лицом к нам, и глаза их были пусты, будто глядели в иной мир. Но они увидели нас. В стенах пещеры располагались ниши, и другие люди вышли из них, женщины, которые несли детей на руках, женщины, которые несли детей в подоле. Глаза детей тоже были широко распахнуты и пусты, будто те спали. Мужчины и женщины носили древние одеяния.

Де Керадель поднял булаву и закричал. Они закричали в ответ и ринулись вперед, они падали ниц перед нами, ползли к нам, целовали мне ноги, и ноги де Кераделя, и тонкие ножки Дахут, обутые в сандалии. Де Керадель принялся петь на древнем языке, его низкий голос вибрировал. Дахут присоединилась к нему, а затем и из моего собственного горла полились звуки языка, которого я не знал. Мужчины и женщины поднялись на колени и присоединились к песнопению. Затем они встали на ноги, покачиваясь в такт ритму. Я смотрел на них. Их лица были изможденными и старыми. Одеяние их походило на одежды, которые носили в древнем Карнаке, но это были не лица карнакцев. В их груди, у сердца, светился огонек, но у очень многих этот огонек был тускл, он мерцал, готовый угаснуть. Только у детей он пылал ярко и ровно.

– Тут слишком много старых духом, – произнес я. – В них тускла искра жизни. Эссенция жизни, питающая пламенеющий в них огонь, иссякла. Нам нужны молодые жертвы – те, в ком это пламя горит ярко.

– Но имеет ли это значение – ведь жизнь все равно пожирается? – спросил де Керадель.

– Это важно! – раздраженно ответил я. – Нам нужны молодые. А не те, чья кровь стара.

Он впервые обратил на меня свой взгляд с тех пор, как я отказался поднять булаву. В его светящихся глазах я увидел задумчивость, и удовлетворение, и одобрение. Он взглянул на Дахут, и та кивнула, пробормотав:

– Я права, отец. Он с нами, но… терпение.

– Молодые будут – позже. Столько, сколько потребуется. Но пока придется иметь дело с тем, что у нас есть.

Дахут дотронулась до моей руки и указала на проход в дальнем конце помещения. Там, над ступенями лестницы, была еще одна дверь.

– Время идет. Нужно иметь дело с тем, что у нас есть сейчас.

Де Керадель возобновил пение. Мы двинулись вперед среди этих поющих мужчин и женщин. Слуги с факелами следовали за нами, за ними же маршировали поющие жертвы. Мы поднялись по ступеням, дверь распахнулась, и мы вышли на свежий воздух.

Де Керадель пел все громче, словно бросая вызов кому-то. Небо затянули тучи, клубился туман. Мы прошли по широкой лужайке и ступили под сень высоких дубов. Листва шелестела, шептала, ветки подрагивали, листья словно впитывали эту песню, вбирали ее в себя. Де Керадель поднял булаву и отсалютовал им.

На мгновение прошлое и будущее, все времена вихрем закружили вокруг меня. Я прекратил петь.

– Карнак… – приглушенно прошептал я. – Но это невозможно! Карнак был тогда… а мы сейчас!

Дахут обняла меня за плечи, прижалась ко мне с поцелуем.

– Нет никакого «тогда» и нет «сейчас» для нас, возлюбленный мой. А ты – один из нас.

И все же я застыл на месте, не мог отвести взгляда, а песнь за моей спиной становилась все тише, все неуверенней.

Передо мной раскинулась плоская равнина, уставленная колоссальными монолитами, не разрушенными и покосившимися, как в современном Карнаке, а новыми. Проходы между каменными глыбами – как спицы в колесе, сходившиеся к центру, к пирамиде. К храму более величественному, чем тот, что возвышался в древнем Карнаке. И между глыбами клубился туман, накрывая пирамиду и монолиты. Вокруг камней плясали тени… тени людей.

Ладони Дахут закрыли мне глаза. И вдруг все это перестало казаться мне странным, я больше не сравнивал то, что видел сейчас, с моими воспоминаниями.

Де Керадель повернулся к жертвам: его песня звенит в воздухе, черная булава вскинута к небесам, символы на черном поясе и ремне на груди переливаются, как ртуть. Я поднял чашу и кувшин, выкрикивая слова песни.

Голоса вновь обрели силу, подхватили наше пение.

Дахут опять приникла ко мне с поцелуем.

– Возлюбленный, ты с нами.

Дубы склонили кроны, их ветви дрожали, листва вторила нашей песне.

Слуги зажгли факелы, глядя на жертв, точно сторожевые псы.

Мы вышли на поле с монолитами. Де Керадель шествовал передо мной. Его булава указывала на пирамиду, как жрец указывает на алтарь своего бога. Рядом со мной – Дахут, она поет… поет… Ее золотой серп тоже воздет к небесам.

Туман уплотнялся, он накрывал нас, точно перевернутый купол, и стены купола становились прочнее, а клубы тумана меж камнями обретали форму. Темнее стали тени, охранявшие каменные глыбы.

В рядах между монолитами рука об руку с сотканными из тумана существами плясали жертвы – и танец их был древним, как древний Карнак.

Слуги опустили факелы – над каменными глыбами пробежали разряды. Ведьмино пламя. Огонь мертвых. Вначале слабые, разряды становились все сильнее, огоньки плыли над монолитами, серые, круглые, фосфоресцирующие – гнилостное пламя, тухлое, могильное.

Я стою перед пирамидой, смотрю в крипту храма, пустую – пока еще пустую. Все громче пение, все быстрее танец жертв в рядах вокруг монолитов. Жертвы все ближе. Все ярче серые огни, освещающие путь Собирателя.

Пение затихло, сменилось молитвой, призывом… Жертвы сгрудились вокруг пирамиды, раскачивались из стороны в сторону, бормотали, не сводя глаз с крипты. Что они видели там?

Три каменных глыбы стояли ближе всего ко входу в крипту. Камень в центре – гранитная плита длиной в человеческий рост, с одной стороны на ней – округлый выступ, как подушка, как раз в том месте, где были бы плечи лежащего на плите человека. Плита была покрыта пятнами, и такие же пятна виднелись и в основании плиты. Слева от нее – другая каменная глыба, пониже, приземистая, чуть выдолбленная, с желобком, похожим на водосток. Справа – длинный камень, вогнутый, почерневший от пламени.

Во мне нарастало странное оцепенение, чувство отстранения, словно часть моего сознания, самая главная часть, наблюдала со стороны за происходящим на сцене, где другая часть меня играла чью-то роль. И эта другая часть меня в точности знала, что делать. Двое слуг в белых одеяниях вручили мне охапку хвороста, связку листьев и две черных чаши: одну с какими-то желтыми кристаллами, другую – с комковатым веществом, похожим на смолу. Я сложил из хвороста костер на почерневшем алтаре, как предписывал древний ритуал… ибо я хорошо помнил, как жрецы Иса разводили такой костер перед Алькаразом в Карнаке.

Я поджег хворост, и сухие ветки вспыхнули, когда я посыпал их листьями, и кристаллами, и комьями смолы. Над костром взвился дым, источающий странный запах, клубы дыма изогнулись и потянулись к пирамиде, будто их подхватил сильный ветер.

Ко мне подошла Дахут. За ней следовала женщина с ребенком на руках. Дахут забрала у нее дитя – та не сопротивлялась – и поднесла ребенка к низкому алтарю. Сквозь клубы дыма я разглядел блеск золотого серпа, и тогда де Керадель забрал у меня черную чашу и кувшин. Он поставил их в основании низкого камня, а потом передал мне – уже наполненными.

Я сунул пальцы в чашу и окропил порог пирамиды. Взял кувшин и вылил его содержимое перед входом. Затем я вернулся к огненному алтарю и подбросил ветки в огонь. Мои руки были красными, красными…

Де Керадель уже стоял у низкого алтаря. Он поднял над головой крошечное тельце и швырнул в крипту. Дахут стояла рядом с ним, недвижимая, золотой серп вздернут к небу – только он уже не казался золотым. Он был багровым. Как мои руки.

Дым священного огня кружил, кружил над нами.

Де Керадель что-то крикнул – и молитва оборвалась. Из рядов жертв вышел какой-то мужчина – глаза широко распахнуты, не мигают, лицо застыло.

Де Керадель схватил его за плечи, и тут же двое слуг набросились на жертву, сорвали с него одежду, уложили на гранитную плиту. Его голова запрокинулась – грудь лежала на возвышении. Де Керадель нажал на какие-то точки на его теле – на шее, над сердцем, на бедре. Тело жертвы обмякло… и де Керадель ударил черной булавой по обнаженной груди. Раз, другой, третий… Вначале он бил медленно, потом все быстрее и быстрее… следуя предписанному древним ритуалом ритму.

Мужчина на алтаре завопил в предсмертной муке. Словно подпитываясь его болью, гнилостные огоньки вспыхнули ярче, пульсируя. Крик оборвался – я знал, что де Керадель надавил мужчине на горло. Агония жертвы должна проходить в тишине, так она наиболее мучительна – и потому лучше всего подходит Собирателю.

Булава обрушилась на грудь жертвы в последнем ударе, дробя ребра и сминая сердце. Дым от костра тянулся в пирамиду. Де Керадель стащил тело с алтаря, поднял над головой, швырнул в крипту… А сразу вслед за этой жертвой в пирамиду полетело и другое тело. Его бросила Дахут! С ее рук стекала кровь – как и с моих.

В пирамиде поднялось жужжание, точно в крипте взлетела вверх сотня трупных мух. Туман над храмом почернел, бесформенная тень проступила в этом тумане, тень, которой не было места в пространстве. Она сделала туман еще чернее, нависла над пирамидой. И в то же время я знал, что эта тень – часть того Нечто, которое протянулось до края Галактики, Нечто, для которого наш мир – лишь песчинка, наше Солнце – лишь искра. До края Галактики – и дальше, дальше, по всей Вселенной, за грань самого пространства.

Оно раскинулось над пирамидой, но не вошло в нее.

И вновь золотой серп сверкнул в руке Дахут, и вновь де Керадель наполнил чашу и кувшин и передал их мне. И вновь я молча прошел в клубах дыма от костра на алтаре, сунул пальцы в чашу и окропил порог пирамиды, вылив алое содержимое кувшина перед входом.

Де Керадель вскинул черную булаву и опять издал тот же вопль. Из рядов жертв вышла женщина, старуха – морщинистая, дрожащая. Аколиты де Кераделя раздели ее и бросили на камень… Черная булава обрушилась на ее обвисшую грудь… снова… и снова…

Ее тело полетело в крипту пирамиды, а к де Кераделю уже подходили новые жертвы… Он убивал их черной булавой – покрытой алой кровью. Убивал – а тела сбрасывал в пирамиду.

Тени, объявшей храм, уже не было, она просочилась сквозь камни, но ее вкрапления еще виднелись в тумане, черной колонной протянувшемся к небесам прямо над пирамидой.

В крипте сгустилась тьма. Дым от костра на алтаре больше не скрывал Дахут, де Кераделя и меня, он сразу исчезал в крипте.

Жужжание оборвалось, воцарилась тишина – тишина пространств до рождения солнц. Движение прекратилось, даже сотканные из тумана призраки застыли. Но я чувствовал, что бесформенная тьма в пирамиде сознает мое присутствие, тысячи ее глаз взирают на меня. Я чувствовал ее сознание, исполненное жестокости более изощренной, чем даже человеческая. Оно тянулось ко мне сотнями крошечных щупалец… точно бабочки дотрагивались до меня усиками, ощупывая, познавая.

Но я не испытывал страха.

В пирамиде вновь началось жужжание, оно поднималось над храмом – все выше и выше, пока не превратилось в слабый далекий шепот.

Де Керадель стоял на коленях у порога крипты, слушая. Рядом с ним – Дахут, тоже слушает… ее серп в руке… уже не золотой, а багряный.

Дитя на алтаре захлебывается плачем. Еще не принесенная жертва.

И вдруг пирамида опустела… Туман очистился от тени… Собиратель ушел.

Я направился прочь по рядам между каменными глыбами, Дахут и де Керадель следовали за мной. Серые огни над монолитами исчезли, факелы горели в руках слуг.

За нами, напевая и раскачиваясь из стороны в сторону, шли выжившие. Мы миновали вековые дубы – их листья молчали. Странное оцепенение все не проходило. Я не испытывал ужаса от того, что увидел и сделал.

Впереди вздымалась темная громада дома, казалось, его очертания подрагивают, расплываются в тумане.

Я очутился в своей комнате. Оцепенение, приглушавшее все эмоциональные реакции при призыве Собирателя, постепенно отступало, сменяясь чем-то другим, еще неопределенным, но достаточно мощным. Сила, подаренная мне тем странным зеленым напитком, тоже развеялась, словно вытекла из моего тела. Меня объяло ощущение нереальности происходящего – я, нереальный, действовал в нереальном мире.

Что стало с моей белой мантией? Я помнил, что де Керадель снял ее с меня, но где и когда – я не помнил. И мои руки оказались чистыми – не обагренными кровью… кровью…

Дахут была со мной, босоногая, белая кожа просвечивала сквозь шелковую сорочку – ткань ничего не скрывала. Фиолетовые огоньки плясали в ее глазах. Девушка обвила руками мою шею, притянула меня к себе, впилась в губы поцелуем.

– Алан… – шептала она. – Я позабыла Алена де Карнака… Он заплатил за то, что сделал, он умирает… Тебя я люблю, Алан…

Я сжимал ее в объятиях, чувствуя, как во мне умирает владыка Карнака. Но я, Алан Каранак, еще не пришел в себя.

Я сжал ее еще крепче… Ее аромат – загадочный морской цветок… сладость ее поцелуев, приправленная новообретенным или давно позабытым злом…

Глава 17

Жертвенная чаша

Я проснулся – будто вскинулся от кошмара. Я не помнил, о чем был этот сон, знал только, что он был ужасен. День выдался ненастный, волны били о скалистый берег, завывал ветер, а свет, проникающий в окна, казался серым. Я поднял руку, чтобы взглянуть на часы, но их там не было. Не оказалось их и на прикроватном столике. Во рту пересохло, кожа тоже была сухой и горячей. У меня возникло такое ощущение, будто я пил, не просыхая, два дня. И больше всего я боялся, что со временем вспомню тот кошмарный сон.

Я сел в кровати. Пропали не только мои часы. Пистолета Макканна тоже не было. Я откинулся на подушку и попытался вспомнить, что же случилось. Я выпил какой-то зеленый напиток с пузырьками, поблескивавшими, точно алмазы. И все. Больше я ничего не помнил. Будто какой-то туман застил мне воспоминания о времени, прошедшем с того момента, как я выпил ту зеленую жидкость. Туман скрывал то, что я боялся вспомнить. И мой кошмарный сон полнился этим туманом. В том сне было что-то о пистолете Макканна. Когда я осушил рюмку с зеленым напитком, пистолет еще был при мне. Воспоминание вспыхнуло во мне – после того напитка пистолет показался мне ненужным, абсурдным, и я выбросил его в угол. Я вскочил из кровати, чтобы найти его.

Моя нога задела черную овальную чашу. Черную – но не полностью. Ее покрывали багровые пятна, а на дне была какая-то вязкая дрянь.

Чаша для жертвоприношения!

Туман развеялся, и я вспомнил свой кошмарный сон. Если это вообще был сон. Вспомнил его ясно и отчетливо, во всех ужаснейших подробностях. Я оцепенел, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Если то был не сон, моя участь незавидна. Я обречен. Пусть я и не убивал, но выступил соучастником убийства. Пусть я и не обрушивал удар булавы на грудь жертв, но ничего не сделал, чтобы спасти тех несчастных. И я подбрасывал хворост в пламя – пламя их погребального костра.

Как и Дахут и де Керадель, я призывал черную зловещую силу… а значит, я был убийцей, истязателем и мне был уготован ад.

Как я мог выяснить, был то сон или явь? Возможно, эти образы лишь привиделись мне в гипнотическом трансе, в который погрузили меня де Керадель и Дахут, когда моя воля ослабела под воздействием зеленого зелья? В потоке ужасных воспоминаний я отчаянно пытался найти хоть какие-то доказательства того, что все это был лишь сон. Глаза Дахут и де Кераделя испускали свет, в них полыхало адское пламя. Как и в моих. Это невозможно с точки зрения физиологии, и никакой напиток не сможет преобразовать клетки радужки таким образом, чтобы создавалось впечатление свечения. Нет у представителей Homo sapiens и видимых огоньков, горящих у них на груди, чуть выше сердца, – огоньков, ярких в юности и тускнеющих с возрастом. Но я видел эти огоньки на телах жертв! Только во сне можно услышать, как поют вековые дубы, будто их кроны обрели голос.

И все же – вот эта чаша, окропленная кровью! Могла ли она вывалиться в пространство яви из кошмарного сна? Нет. Но де Керадель или Дахут могли принести ее сюда, чтобы я поверил в реальность моего видения. Будь то сон или явь – я был осквернен их злом.

Встав, я нашел в углу комнаты пистолет – именно туда я его бросил во сне. Что ж, по крайней мере, это произошло наяву. Я закрепил кобуру под мышкой. «Моя голова – точно улей, мозг – соты, а мысли жужжат, как пчелы, разлетаются в разные стороны – не поймать» – подумалось мне. Но холодная безудержная ненависть к де Кераделю и его ведьме-дочери надолго впечаталась в мое потрясенное сознание.

В стекла бил дождь, за окнами завывал ветер – поднялась буря. Где-то раздался бой часов. Я так и не разобрал, пробило час или половину первого. И вдруг одну ясную мысль мне все же удалось поймать. Я достал из кобуры пучок листьев, сунул в рот и прожевал. Они были невероятно горькими, но я заставил себя проглотить их – и в голове мгновенно прояснилось.

Не было никакого смысла выслеживать де Кераделя и убивать его. Впоследствии я не смогу объяснить присяжным, зачем так поступил. Моим оправданием послужила бы груда тел в пирамиде – если я найду их в крипте. Но я не верил в то, что отыщу ту крипту и там будут тела. Если я убью де Кераделя, меня сочтут безумцем, и это еще в лучшем случае. Кроме того, если я пойду на убийство, останутся его слуги-манекены, с которыми мне придется иметь дело. И Дахут… Я сомневался, что смогу хладнокровно застрелить Дахут. Но пусть так – оставались слуги. Они убьют меня. А у меня не было ни малейшего желания умирать. Мне вспомнилась Хелена… и желание жить стало еще сильнее.

Кроме того, необходимо выяснить, было ли увиденное мной сном или явью. Сейчас это самое главное, и я это понимал.

Каким-то образом я должен связаться с Макканном. Будь то сон или явь, нужно продолжать игру, не позволять себе попасть в ловушку. В любом случае я должен делать вид, будто верю, что увиденное мною – реальность. Нужно убедить де Кераделя в том, что я верю в реальность произошедшего. Именно этого он – или Дахут – добивались, оставляя чашу у моей кровати.

Я оделся, взял чашу и спустился на первый этаж, заведя руку с чашей за спину. Де Керадель сидел за столом, мадемуазель отсутствовала. Взглянув на часы, я увидел, что уже начало второго.

Я сел за стол.

– Полагаю, вы хорошо выспались сегодня. – Де Керадель пристально посмотрел на меня. – Я приказал, чтобы вас не беспокоили. Погода сегодня ненастная, моя дочь еще спит.

– Неудивительно, – рассмеялся я. – После вчерашней ночки.

– Что вы имеете в виду?

– Нет смысла ходить вокруг да около, де Керадель. После вчерашнего.

– Что вы помните о вчерашней ночи? – осторожно осведомился он.

– Все, де Керадель. Все. Начиная с вашей весьма убедительной речи. Речи о зарождении жизни – и то зарождение было темным, распространении жизни – и распространение то было еще темнее, развитии жизни – и развитие то было самым темным. Доказательство моим словам – то, что мы призвали в пирамиде.

– Вам приснился сон.

– И это мне тоже приснилось? – Я выставил испачканную кровью чашу на стол.

Глаза де Кераделя широко распахнулись, он перевел взгляд с меня на чашу и обратно.

– Где вы это нашли?

– Рядом с моей кроватью. Когда проснулся.

Вены на его висках вздулись, я видел, как в них пульсирует кровь.

– Почему она так поступила… – прошептал он.

– Потому что она мудрее вас. Потому что она знает, что мне нужно говорить правду. Потому что она доверяет мне.

– Она уже доверилась вам когда-то – и этим навлекла гибель и на себя саму, и на своего отца.

– Тогда я был владыкой Карнака, – рассмеялся я. – Но владыка Карнака умер прошлой ночью. Так сказала мне Дахут.

– Как погиб владыка Карнака? – Де Керадель смерил меня долгим взглядом.

– В объятиях вашей дочери, – несколько грубовато ответил я. – И теперь она предпочитает ему – меня.

Он отодвинул стул, подошел к окну и всмотрелся в тугие струи ливня. Затем вернулся к столу.

– Каранак, что вам приснилось?

– Отвечать на этот вопрос – пустая трата времени. Если то был сон – его ткань сплетена вашим гипнозом, и потому его содержание вам известно. Если то была явь – вы были там.

– Тем не менее я прошу вас рассказать мне.

Я пристально посмотрел на него. Было что-то странное в этой просьбе – но, судя по всему, де Керадель говорил искренне. Его слова посеяли во мне сомнение, они подрывали стройные построения моих умозаключений.

Я решил выиграть время.

– Давайте поговорим об этом после завтрака.

Пока я ел, де Керадель не произнес ни слова. Он даже не взглянул в мою сторону. Мне показалось, что он погрузился в размышления – и мысли эти были не очень-то приятными. Я попытался разобраться, что же так смутило меня. Де Керадель удивился и разозлился, увидев чашу. Эти чувства показались мне искренними. Если так – то это не он принес чашу в мою комнату. Значит, это не он пытался пробудить мои воспоминания о вчерашней ночи – будь то явь или сон.

Что ж, это сделала Дахут. Но почему она захотела, чтобы я вспомнил жертвоприношение, если ее отец не желал этого? Единственный логичный ответ – их цели расходятся. Но могло быть тут и что-то другое, более важное. Я уважал де Кераделя за блестящий ум. Я не верил, что он попросил бы меня рассказать то, о чем уже сам знал. По крайней мере, без веской причины. Означает ли его вопрос, что он не принимал участия в призыве Собирателя? Что жертвоприношения не было? Что все это оказалось лишь мороком? И он непричастен к созданию этого наваждения?

Значит, все это – дело рук Дахут? Секундочку! Возможно, это означает, что зеленый напиток, изменивший меня, должен был вызвать во мне забвение. И по какой-то причине я оказался невосприимчив к его влиянию. Теперь де Керадель хочет выяснить, в какой степени напиток сработал. Хочет сравнить мои воспоминания с собственными. Но вот же чаша… и дважды я видел страх в его глазах, когда Дахут говорила с ним… Что стало причиной их раздора? И как я могу этим воспользоваться?

Мог ли кто-то, кроме Дахут, оставить у моей кровати чашу для жертвоприношений? Мне вспомнилось, как голос Ральстона сменился жужжанием мухи, вспомнилось, как Дик пытался пробиться ко мне: «Остерегайся Дахут, Алан… освободи меня… спаси меня… от Собирателя… от Тьмы…»

В комнате стало темнее, словно тучи, разродившиеся ливнем, вновь отяжелели. Или она наполнилась тенями.

– Отпустите слуг, де Керадель. Я расскажу вам.

И я все ему рассказал. Де Керадель не перебивал меня, его лицо оставалось невозмутимым. Он то всматривался в ливень за окном, то переводил взгляд на меня. Когда я закончил, де Керадель улыбнулся.

– И вы считаете, что то был сон? Или явь?

– Ну, есть вот это… – Я придвинул к нему окровавленную чашу.

Мужчина задумчиво осмотрел ее.

– Предположим, все это происходило на самом деле. В таком случае я чародей, колдун, жрец зла. И вы мне не нравитесь. Мало того, я еще не доверяю и вам. Меня не обманывает ваш переход на нашу сторону, ваше принятие наших целей и задач. Я знаю, что вы здесь только из страха перед тем, что может случиться с вашими друзьями, если вы ослушаетесь. Короче говоря, я полностью осознаю власть моей дочери над вами и причины того, что вы оказались в такой ситуации. Я мог бы избавиться от вас. Это не составило бы мне труда. Если бы не одно обстоятельство. Моя дочь любит вас. Пробудив воспоминания ее прародительницы, дочери короля Иса… превратив ее в древнюю Дахут… я не мог выбирать, какие воспоминания вернутся к ней. Для моих целей память древней Дахут должна была восстановиться полностью. Я обязан был возродить ту Дахут. К сожалению, в воспоминаниях древней Дахут присутствовал владыка Карнака. К сожалению, моя дочь повстречала вас – вас, чьим прародителем был тот самый владыка Карнака. Если я устраню вас, то все мои планы сразу пойдут прахом. Ваше исчезновение ввергнет Дахут в ярость. Она станет моим врагом. Поэтому вы… вы еще здесь. Это вам понятно?

– Безусловно.

– Тогда – все еще предполагаю, что я тот, кем вы меня считаете, – что же мне делать? Очевидно, нужно сделать вас particeps criminis, соучастником преступления. Вы не сможете выдать меня, не выдав и себя. Я даю вам определенное зелье, ослабляющее ваши предубеждения против некоторых действий. И вы становитесь соучастником преступления. Вы не сумеете выйти из игры – тогда вас постигнет та же участь, которую вы уготовили мне. Не сомневаюсь, такая мысль приходила вам в голову, – вежливо отметил он.

– Именно так. Однако же мне хотелось бы задать вам пару вопросов – вернее, вам в роли того самого ведьмака, колдуна, жреца зла, роли, которую мы сейчас условились воспринимать как истинную.

– Что ж, я отвечу вам, не выходя из этого образа.

– Ваши действия привели к смерти Ральстона?

– Нет. Это сделала моя дочь. Она управляет тенями.

– Тень, склонявшая Ральстона к самоубийству, реальна?

– Реальна в достаточной степени, чтобы он умер.

– Вы уходите от ответа. Я спросил вас, реальна ли она.

– Есть доказательства, что Ральстон считал именно так. – Де Керадель улыбнулся.

– А остальные три жертвы?

– Они тоже считали тени реальными. Мы решили навестить Лоуэлла, поскольку доктор Беннетт неожиданно для нас сумел связать эти четыре смерти. То было весьма неудачное решение, повторюсь, поскольку тем вечером моя дочь встретилась с вами. Вы, конечно, понимаете, Каранак, что я говорю это, не выходя из образа колдуна.

– Зачем – если бы вы были колдуном – вы стали бы убивать их?

– Нам нужны были деньги. Вы же знаете, как трудно получить золото в Европе. Мы убивали и раньше – в Англии, Франции, других странах. Дахут нужны развлечения – как и ее теням. И иногда… их нужно кормить.

Говорил ли он правду? Или играл со мной?

– Вы неплохо нажились на том, что ваша дочь – шлюха. – Этим оскорблением я надеялся поколебать его самообладание.

Но де Керадель только рассмеялся.

– Какое мне дело до ее забав, если я колдун, чародей, жрец зла?

– Те, кто вчера пришел к пирамиде, – если мы предположим, что ритуал жертвоприношения происходил на самом деле, – эти нищие…

– Нищие? – перебил меня де Керадель. – Почему вы их так назвали?

Теперь настала моя очередь смеяться.

– Но разве это не так?

– Не выходя из образа, отвечу вам: да, большинство из них. А теперь вы захотите узнать, как мне удалось… собрать их здесь. Это, дорогой мой Каранак, оказалось удивительно просто. Взятка паре чиновников, чтобы те подмешали нищим в приюте наркотик в ужин, нашептывание теней – и вот наши жертвы в сопровождении тех же теней уже поднимаются на борт моей яхты. И, уверяю вас, они были счастливы оказаться в моем доме. Все время, вплоть до самой смерти на алтаре, каждый из них был счастлив. Я сумел подтвердить ваши подозрения? – учтиво осведомился он. – Разве не так стали бы действовать колдун и его ведьма-дочь?

Я не ответил.

– Все еще не выходя из образа, дорогой мой Каранак, задам вам вопрос. Предположим, вы покинете мой особняк, расскажете эту историю кому-то еще, приведете сюда служителей закона. Что тогда случится? Полиция не обнаружит жертв – ни мертвых в пирамиде, ни живых в подвале. Они и подвала-то не найдут. Об этом я позаботился. Служители закона увидят здесь кабинетного ученого, занятого воссозданием Карнакских монолитов в миниатюре. Он покажет им каменные сооружения. Его очаровательная дочь проведет для них экскурсию. Вы – если вы явитесь сюда с ними – будете выглядеть в их глазах безумцем. А если и не явитесь, то что случится с вами дальше? Вы не умрете… но пожалеете, что остались живы… если ваше сознание еще сумеет сформулировать хоть какие-то желания. – Он улыбался, но глаза его оставались холодными как лед. – Безусловно, я произношу эти слова, не выходя из образа чародея.

– Но почему вы решили провести свой эксперимент здесь, де Керадель? Разве не лучше было заняться этим в Карнаке, у древней пирамиды, путь к которой знаком Собирателю?

– Все пути знакомы Собирателю. И как я мог бы проложить тот древний путь заново в землях, где еще живет память о тех событиях? Где я смог бы найти жертв для ритуала? Как смог бы призвать Собирателя, не привлекая внимания? Это было невозможно. Поэтому я приехал сюда. Тут никто не знает о Собирателе. Пока.

Я кивнул. Такое объяснение показалось мне удовлетворительным.

– Но зачем вам все это? Что вы надеетесь обрести? – прямо спросил я.

– Вы так наивны, Каранак, – рассмеялся де Керадель. – На этот вопрос я не отвечу.

Гнев и раскаяние пошатнули мою осторожность.

– Я больше никогда не помогу вам в ваших черных делах, де Керадель.

– Вот как… – протянул он. – Вот как… Так я и думал. Но вы мне больше не понадобитесь, Каранак. Вчерашний эксперимент прошел идеально. Настолько, что… теперь мне может и не понадобиться Дахут.

Он произнес эти слова задумчиво, будто размышляя вслух, а не говоря со мной. И вновь мне показалось, что между Дахут и ее отцом пролегла какая-то трещина… и страх перед Дахут толкал де Кераделя… на что?

Откинувшись на спинку стула, мужчина рассмеялся – и в смехе его не было злобы.

– Вот что получается, если мы рассмотрим ситуацию с позиции мистики, доктор Каранак. А теперь я попробую донести до вас другую точку зрения – с позиций здравого смысла. Я талантливый психиатр, не страшащийся риска. Я первооткрыватель, но моя стезя – не джунгли или пустыни этого мира. Я первопроходец, исследующий тропки сознаний человеческих, ибо тысячи неизведанных миров сокрыты в клетках нашего мозга. Во многом, признаю, человеческие сознания удручающе схожи между собой, но иногда можно обнаружить поразительные отличия, оправдывающие вложенный в их исследование труд. Предположим, я слышал о вас – собственно говоря, история вашей семьи, Каранак, вероятно, известна мне лучше, чем вам. Тем не менее я не искал встречи с вами, пока не прочитал ваше интервью о деле Ральстона. При этом сам я не был знаком с Ральстоном, но изложенные вами мысли вызвали мое любопытство, и я решил исследовать – вас. Что я мог сделать, чтобы не вызвать ваших подозрений? Как я мог выявить особенности вашего сознания, изучить заинтересовавший меня участок вашего мозга? Как сделать это так, чтобы вы не сопротивлялись и своим знанием о моем эксперименте не исказили результат самого эксперимента? Я выяснил, что вы дружите с доктором Беннеттом – человеком, выдвинувшим интереснейшую гипотезу касательно смерти того самого Ральстона и нескольких других людей. Также я узнал, что доктор Беннетт работает у доктора Лоуэлла, моего собрата-психиатра, человека, с которым я уже давно хотел познакомиться. Поэтому я договорился о встрече с доктором Лоуэллом – и, вполне естественно, тот пригласил на ужин не только меня, но и мою дочь. Как я и ожидал, тем вечером в гости к доктору Лоуэллу пришли и вы с доктором Беннеттом. Что ж, отлично. Вы изучали примитивные верования, разбираетесь в колдунах и ведовстве. Исходя из этого, я перевожу разговор на эту тему. В разговоре с журналистом вы упомянули магию теней, и я с восторгом обнаруживаю, что доктор Беннетт одержим той же идеей. Более того, он в какой-то степени верит в реальность колдовства. Вы двое настолько en rapport[34], что я получаю доступ не только к вашему сознанию, но и к его тоже.

Де Керадель помолчал, ожидая, что я что-то скажу по этому поводу. Но я не произнес ни слова. Его любезная улыбка померкла.

– Я назвал себя исследователем сознания, Каранак. Я могу пролагать свои тропки в джунглях сознания, как первооткрыватели прорубают свой путь в зарослях. Но мне легче, чем им, поскольку я могу контролировать… то, что мешает мне пройти.

И вновь он помолчал и, когда я не ответил, с некоторым раздражением осведомился:

– Вы понимаете, о чем я?

– Да, я вас прекрасно понимаю, – кивнул я.

Я не стал говорить, что не только слежу за ходом его рассуждений, но и несколько опередил его в движении мысли… мысли, уже сформировавшейся в моем сознании.

– А теперь представьте себе – и это я говорю от имени психиатра, Каранак, не от имени колдуна, – что целью моего эксперимента было пробуждение в вас генетической памяти, унаследованной от ваших предков. Предков, проводивших ритуалы жертвоприношения богу-демону. Те самые ритуалы, в одном из которых, как вам показалось, вы вчера принимали участие. То, что почудилось вам над пирамидой и в самой пирамиде, – образ бога-демона, созданный много столетий назад вашими предками. Вот и все. Представьте себе, что с момента нашего знакомства то, что казалось вам реальностью, было лишь потоком образов из мрачных глубин генетической памяти, образов, ткань которых сплел я. Нет никакого Собирателя. Никаких ползущих теней. Никаких тайных подвалов под этим домом. Моя дочь, разделяющая мое увлечение экспериментами, на самом деле та, кем кажется. Современная женщина, необычная, без сомнения, но не ведьма и не блудница. Она соотносится с прошлым не более, чем Хелена, которую вы назвали драгоценной древней монеткой. И наконец, вы только гость здесь. Не пленник. Ничто не удерживает вас здесь, кроме вашего воображения, взбудораженного, признаю, моей страстью к исследованиям. И страстью моей дочери, – с едва уловимыми нотками иронии добавил он.

Теперь уже я подошел к окну и повернулся к столу спиной. Я рассеянно отметил, что дождь прекратился и из-за туч выглянуло солнце. Де Керадель лгал – но в какой из его версий было меньше лжи? Ни один колдун не смог бы совместить башни Дахут в Нью-Йорке и Исе, не смог бы повлиять на случившееся со мной там – в реальности или пространстве воображения, не смог бы подстроить случившееся после вчерашнего жертвоприношения. На это способен не ведьмак, но ведьма. Однако и в другой его цепочке умозаключений было немало уязвимых звеньев. А главное – ее подрывал один важный факт: Макканн, пролетая над этим местом, тоже видел серое мертвенное свечение огоньков, видел черную бесформенную тень, нависшую над пирамидой, видел людей, стоявших меж каменных глыб, – прежде чем все затянуло туманом. Чего же хотел де Керадель? В какую историю я должен был поверить? Я обязан притвориться, что верю в одну из них, но в какую? Я знал, что де Керадель никогда не доверял мне. Сейчас я словно стал героем рассказа Фрэнка Стоктона[35], и мне предстояло выбрать, какую дверь отворить, не зная, ждет меня за ней невеста или свирепый тигр.

Мысль, формировавшаяся в моем сознании, наконец созрела. Я повернулся к своему собеседнику, надеясь, что он прочтет на моем лице смесь огорчения и восхищения.

– Скажу вам откровенно, де Керадель, даже не знаю, расстраиваться мне или испытывать облегчение. В конце концов, знаете ли, вы взяли меня с собой на весьма высокую гору и показали мне все царства мира и их славу… Какая-то часть меня радовалась происходящему и готова была примкнуть к вам. Пусть я чувствую облегчение оттого, что все случившееся было лишь мороком, но та часть меня опечалена, ибо она хотела, чтобы сон был явью. И я испытываю противоречивые чувства – возмущение тем, что вы сделали меня подопытным в своем эксперименте, и восхищение вашим мастерством. – Я сел за стол и нарочито беспечно произнес: – Полагаю, раз вы раскрыли мне карты, эксперимент завершен.

Его бледно-голубые глаза не мигали.

– Да, он завершен – насколько мне известно.

Я прекрасно знал, что это не так. Знал, что я пленник здесь.

– Тогда, насколько я понимаю, я могу уехать в любой момент? – Я закурил.

– Это излишний вопрос. – Де Керадель прищурился. – Если вы принимаете объяснение случившегося с вами – объяснение с позиций здравого смысла.

Я рассмеялся.

– Этот вопрос – лишь эхо моего служения вам. Сложно избавиться от марева иллюзии, созданного таким мастером, как вы, де Керадель. Кстати, мне хотелось бы послать телеграмму доктору Беннетту.

– Мне очень жаль, но из-за бури телефонный провод, идущий в деревню, оборвался.

– Не сомневаюсь. Я хотел написать доктору Беннетту, что мне здесь нравится и я намерен оставаться здесь до тех пор, пока хозяевам дома мой визит будет в радость. Что вопросы, так интересовавшие меня, обрели ответы, которые меня полностью удовлетворяют. Что ему не о чем беспокоиться и я все ему объясню позже в подробном письме. – Помолчав, я посмотрел ему в глаза. – Мы можем вместе составить это письмо – вы и я.

Он откинулся на спинку стула. Его лицо оставалось невозмутимым, но я заметил проблеск удивления в его глазах, когда я предложил ему поучаствовать в написании письма. Да, де Керадель учуял наживку, но еще не клюнул.

– Почему? – осведомился он.

– Из-за вас. – Встав, я подошел к нему. – Де Керадель, я хочу остаться здесь. С вами. Но не как носитель древних воспоминаний. Не как подопытный, чьим воображением управляете вы или ваша дочь. Не как объект гипнотического внушения или колдовства. Я хочу быть в полном сознании, оставаться собой. И с моим желанием никак не связано очарование вашей дочери. Женщины мало заботят меня, де Керадель, ибо мое сердце принадлежит лишь одной красавице, обнаженной прелестнице по имени Истина. Из-за вас, только из-за вас я хочу остаться здесь.

– Почему? – повторил он.

Но я знал, что он уже попался на крючок. Утратил былую бдительность. В каждой симфонии – свой мотив, в каждом аккорде – главная нота. Так же обстоят дела и с людьми. У любого мужчины и любой женщины есть потаенная струна. Сыграй на этой струне – и когда зазвучит главнейшая для него нота, этот человек ваш. Слабость де Кераделя – тщеславие. На этой струне я и сыграл.

– Думаю, никогда и никто из де Карнаков не называл де Кераделя учителем. Никогда не молил де Кераделя взять себя в ученики. История моего рода явственно свидетельствует об этом. Что ж, те времена прошли. Всю свою жизнь я мечтал сорвать вуаль, скрывающую лик Истины. И я думаю, что вы на это способны, де Керадель. Поэтому я хочу остаться.

– В какой же вариант событий вы поверили? – с любопытством спросил он.

– В оба. И ни в один из них. – Я рассмеялся. – Иначе разве мог бы я рассчитывать на то, чтобы стать вашим аколитом?

– Хотелось бы мне верить вам… Ален де Карнак! Вместе мы были бы способны на многое.

– Верите вы мне или нет, я не вижу, как мое пребывание здесь может навредить вам. Если я исчезну, например, или сойду с ума, или совершу самоубийство… Это, безусловно, может навредить вашей репутации.

Де Керадель рассеянно покачал головой.

– Я легко мог бы избавиться от вас, де Карнак, – равнодушно отозвался он. – И мне не пришлось бы никому ничего объяснять. Но хотел бы я доверять вам.

– Если вам все равно нечего терять – то почему бы и нет?

– И я доверюсь вам, – медленно произнес де Керадель.

Он взял в руку чашу для жертвоприношений, взвесил ее на ладони, потом отбросил на стол. Вытянув обе руки вперед, он сложил пальцы в особую фигуру. Зная, что в сердце своем я против него, я не смог бы ответить на этот жест – древний, священный. Ему обучил меня лама в Тибете, чью жизнь я спас. То, что этот жест использовал де Керадель, словно осквернило древнюю клятву… хотя она все еще накладывала обязательства… обязательства ценою жизни.

Меня спасла Дахут.

Яркие солнечные лучи залили комнату – и в этот миг порог переступила Дахут. Если что-то и могло заставить меня поверить в «здравую» версию де Кераделя, так это образ Дахут, чей путь озарил свет.

Она нарядилась в брюки и сапожки для верховой езды, рубашку цвета морской волны, оттенявшую ее чудные глаза, и того же цвета берет, изумительно смотревшийся с ее золотисто-русыми волосами.

И когда я увидел ее, осененную этим свечением, то позабыл о де Кераделе. Я позабыл обо всем.

– Привет, Алан. Гроза миновала. Давай прогуляемся.

И тут она увидела чашу для жертвоприношений. Ее зрачки сузились, радужка не касалась верхнего и нижнего века, в глазах заплясали дьявольские огоньки…

Лицо де Кераделя побелело… В его чертах проступило понимание… предупреждение Дахут. Мадемуазель потупилась, ее длинные ресницы коснулись кожи.

Все это заняло считанные мгновения.

– Отлично. Пойду переоденусь, – беззаботно, точно ничего не заметив, сказал я.

До того я был чертовски уверен, что это не де Керадель оставил чашу для жертвоприношений в моей комнате. Теперь же я был чертовски уверен, что этого не делала и Дахут.

Так кто же оставил ее?

Я вернулся к себе в комнату, и мне почудилось, будто я слышу мерное жужжание. «Алан, остерегайся Дахут…» Может быть, и в этот раз тени смилуются надо мной?

Глава 18

Псы Дахут

Какая бы тайна ни была связана с этой чашей, приглашение Дахут стало удачей, на которую я и не надеялся. Я быстро переоделся в костюм для верховой езды. Я предполагал, что ее разговор с отцом не пройдет в дружеской обстановке, и не хотел, чтобы она передумала. Может, до деревни у меня добраться и не выйдет, но я могу попробовать залезть на скалу, неподалеку от которой ждали терпеливые рыбаки.

Я написал Макканну записку: «Будь сегодня у скалы с одиннадцати до четырех. Если я не появлюсь, будь там завтра ночью в то же время. То же самое послезавтра. Если и тогда обо мне не будет вестей, скажи Рикори, пусть поступает по своему усмотрению».

Рикори к тому времени должен был уже прилететь. И если до послезавтра я не смогу передать весточку Макканну, значит, меня зажали в угол – если я вообще буду существовать. Я ставил на то, что в уме и безжалостности Рикори может соперничать с де Кераделем. Он будет действовать быстро. Я написал две записки – одну я запечатал в бутылку, вторую положил в карман.

Насвистывая, чтобы на меня обратили внимание, я спустился вниз. В комнату я вошел с таким видом, будто вообще ни о чем не подозревал. Не то чтобы это было совсем не так – я пребывал в приподнятом настроении, как боец, который проигрывал раунд за раундом из-за того, что стиль боя противника был ему совершенно не знаком, но начал понимать, как может победить.

Мадемуазель стояла у камина, хлопая по голенищу сапога плетью. Де Керадель все еще сидел во главе стола, чуть съежившись, куда более напряженный, чем был, когда я оставил его. Жертвенной чаши нигде не было видно. Мадемуазель походила на осу, де Керадель – на медведя, отбивавшегося от ос, как в известной сказке. Я рассмеялся этому сравнению.

– Какое у тебя хорошее настроение, – заметила Дахут.

– Да, это правда, – сказал я. – Лучше, чем у… – Я покосился на де Кераделя. – Чем у меня было все эти годы.

От нее не укрылся ни взгляд, ни ответная слабая улыбка де Кераделя.

– Поехали, – сказала Дахут. – Ты уверен, что не хочешь присоединиться к нам, отец?

Де Керадель покачал головой.

– У меня еще много дел.

Мы отправились в конюшню. Она взяла того же гнедого, а я чалую. Какое-то время Дахут ехала чуть впереди меня молча, а затем осадила коня.

– Ты так весел, будто едешь на свидание с любимой, – сказала она.

– Я надеюсь на это свидание, – ответил я. – Но не в этот раз, Дахут.

– Это Хелена? – прошептала она.

– Нет, Дахут, хотя во многом Хелена похожа на нее.

– Тогда кто она?

– Ты не знаешь ее, Дахут. Она не носит одежд, лишь вуаль. Ее имя – Истина. Твой отец пообещал мне приподнять эту вуаль.

Девушка подъехала ближе и схватила меня за запястье.

– Он обещал это… тебе?

– Да, – ответил я так, будто речь шла о чем-то само собой разумеющимся. – И он упомянул, что ты ему для этого не нужна.

– Почему ты говоришь мне это? – Ее пальцы сжались на моей руке.

– Потому, Дахут, что я жажду встречи с этой обнаженной леди без вуали. И чувствую, что, если отныне не стану отвечать на все вопросы честно, эта встреча может быть отложена.

– Не играй со мной, – с угрозой в голосе сказала она. – Почему ты говоришь мне это?

– Я вовсе не играю с тобой, Дахут. Я честен с тобой. Настолько честен, что поведаю тебе и вторую причину.

– Какую же?

– Разделяй и властвуй, – ответил я.

Она непонимающе уставилась на меня.

– У индусов есть история, – сказал я. – Одна из «джатак», басен. Царица Тигров и Царь Львов не могли прийти к согласию, и от этого страдали джунгли. Они придумали разрешить спор следующим образом – сесть на разные чаши весов над прудом с крокодилами. Тот, кто тяжелее, упадет в воду – к радости крокодилов. Царица Тигров и Царь Львов сели на весы, и оказалось, что они весят одинаково. Но по центру спрятался муравей, держащий в лапках песчинку. «Хо! – закричал он. – Кто из вас сможет уговорить меня? И что вы мне предложите?» Так сказал ничтожный муравей Царице Тигров и Царю Львов. И песчинка в его лапках значила жизнь или смерть для одного из них.

– И кто из них выжил? – спросила Дахут затаив дыхание.

– Об этом история умалчивает, – рассмеялся я.

Она поняла, о чем я говорю, и я увидел, как ее щеки залила краска, а глаза вспыхнули. Отпустив мою руку, Дахут сказала:

– Мой отец весьма доволен тобой, Алан.

– Мне кажется, ты уже говорила мне об этом, Дахут. Но это не принесло тебе радости.

– А я помню, что ты уже разговаривал так со мной раньше, – прошептала она. – И это мне радости не принесло. – Она вновь вцепилась в мое запястье. – Я недовольна, Алан.

– Прости, Дахут.

– Пусть мой отец и мудр, но простодушен. А я – нет, – заявила она.

– Хорошо, – искренне ответил я. – Как и я. Я презираю простодушие. Но в твоем отце я не заметил наивности.

Ее пальцы сжались на моей руке сильнее.

– Эта Хелена… Насколько она похожа на ту обнаженную леди, чье лицо скрыто вуалью?

Мое сердце забилось чаще, и она заметила это.

– Ты не знаешь? – сладко спросила она. – У тебя не было возможности, скажем… сравнить? – Ее смех был безжалостен, и вновь в нем послышался шум морских волн. – Веселись дальше, мой Алан. Возможно, когда-нибудь я предоставлю тебе эту возможность.

Девушка ударила лошадь кнутом и поехала вперед. Мое хорошее настроение испарилось. Зачем, черт возьми, я вовлек в это Хелену? Зачем упомянул ее? Я ехал за Дахут, но она не оборачивалась и не говорила со мной. Так мы проскакали милю или две. В какой-то момент мы выехали на заросшую кустами лужайку – недоброе это было место, зловещее, и казалось, что в кустах словно притаилось что-то, поджидая нас. Здесь настроение Дахут улучшилось. Она осадила коня:

– Разделяй и властвуй. Мудро сказано. Кем, Алан?

– Насколько я помню, каким-то римлянином, – ответил я. – Его цитировал Наполеон.

– Римляне были мудры, очень мудры. А если я передам отцу, что ты подсказал мне это?

– Почему нет? – безразлично отозвался я. – Но если он еще сам этого не понял, зачем вступать в противостояние?

– А ты удивительно уверен в себе сегодня, – задумчиво сказала Дахут.

– Если и так, – ответил я, – то лишь потому, что сейчас для меня имеет значение только Истина. И если с твоих прекрасных уст могут сорваться вопросы, ответы на которые не желают слышать твои прелестные ушки, придержи их.

Она склонила голову и поскакала по лугу. Мы подъехали к скале, на которую я взбирался в нашу первую поездку. Я спешился, вскарабкался на вершину и, обернувшись, увидел, что Дахут тоже спрыгнула с коня и удивленно смотрит на меня. Я помахал ей рукой и уселся на скале. Лодка покачивалась на волнах в нескольких сотнях ярдов отсюда. Я бросил в воду пару камешков, а затем уронил вниз бутылку с запиской для Макканна. Один из мужчин в лодке встал, потянулся и принялся поднимать сети.

– Поймали что-нибудь? – крикнул ему я.

Дахут поднялась ко мне. Луч заходящего солнца вспыхнул на горлышке бутылки. Она посмотрела на нее, затем на рыбаков и на меня.

– Что это? – спросил я. – Рыба? – и бросил камешек, метя в отблеск.

Она не ответила, молча разглядывая людей в лодке. Они принялись грести и вскоре исчезли из виду за скалой. Бутылка так и осталась качаться на волнах.

Дахут вытянула руку, и мне показалось, что по воде прошла рябь. Течение подхватило бутылку, увлекая ее в нашу сторону.

Я встал, обнял мадемуазель за плечи и поцеловал. Она прижалась ко мне, подрагивая. Я взял ее за руки – они были холодны как лед – и помог спуститься со скалы. У подножия я поднял ее на руки и отнес к лошадям. Ее пальцы обвили меня за шею, чуть придушив, она прижалась к моим губам поцелуем, от которого у меня перехватило дух. Затем Дахут взобралась на своего гнедого, безжалостно стегнула его кнутом, отправляя в галоп, и помчалась через луг, стремительная, будто тень.

Некоторое время я, остолбенев, смотрел ей вслед. Затем взобрался на лошадь…

В голову пришла мысль вернуться на скалу и посмотреть, вернулись ли люди Макканна за бутылкой. Но я решил не рисковать и принялся нагонять Дахут.

Она неслась впереди, не оглядываясь. У дверей дома она соскочила с лошади, шлепнула ее по крупу и вошла внутрь. Гнедой направился в конюшню. Я повернул лошадь и направился к дубовой роще, откуда, как я помнил, вела дорога к монолитам.

Добравшись до края рощи, я увидел камни, более двух сотен, установленные на равнине в десять акров, укрытой от взглядов с моря гранитным кряжем. Они сейчас не казались серыми, как в тумане. В лучах предзакатного солнца они отливали багровым. В центре возвышалась пирамида – мрачная, загадочная, зловещая.

Лошадь отказалась ступать на эту землю – она подняла голову, понюхала воздух, заржала и отпрянула в страхе, метнулась обратно к роще. Я не стал ей препятствовать.

По словам Дахут, ее отец уплыл куда-то на яхте, и этой ночью, как она сказала мне ранее, его возвращения можно было не ждать. Я подумал тогда – не вслух, конечно, – не отправился ли он за нищими для жертвоприношений.

Когда я вернулся с прогулки, его все еще не было. Как и Дахут. Я поднялся в свою комнату и переоделся. Прижав ухо к драпировке, я снова попытался нащупать скрытую пружину, но ничего не обнаружил. Слуга, упав на колени, сообщил, что готов ужин. Меня удивило, что в этот раз он не обратился ко мне как к владыке Карнака.

Дахут была в черном платье – впервые с тех пор, как я увидел ее в первый раз. Платье было бесстыдно коротким и выгодно подчеркивало ее формы. Дахут выглядела изнуренной, даже увядшей, как морской цветок, что распустился во всей красе во время прилива, а сейчас, когда наступил отлив, его время истекло. Мне даже стало ее жаль.

Она подняла на меня утомленные глаза и сказала:

– Алан, если не возражаешь, я хотела бы просто поболтать сегодня.

Мысленно я улыбнулся. Ситуация становилась более чем пикантной. Кроме светской болтовни оставалось слишком мало тем для разговора, которые не были бы взрывоопасными. Я согласился, решив, что сегодня обойдусь без взрывов. К тому же с мадемуазель явно было что-то не так, иначе она не стала бы себя вести подобным образом. Возможно, она боялась, что я снова подниму вопрос о чаше для жертвоприношений – или же ее расстроил мой разговор с де Кераделем. Он ей явно не понравился.

– Что ж, давай болтать, – ответил я. – Если бы мысли были искрами, мои сейчас не могли бы и спичку зажечь. Пожалуй, лучшее, что я потяну, – разговор о погоде.

– Ну и как тебе погода, Алан? – рассмеялась она.

– Перемены погоды нужно запретить специальной поправкой к Конституции.

– Отчего же погода меняется?

– Сейчас погоду для меня меняешь ты.

– Хотелось бы мне, чтобы это было правдой. – Девушка грустно взглянула на меня. – Но мы отошли от темы.

– Прости, Дахут, – сказал я. – Вернемся к болтовне.

Она вздохнула, а затем улыбнулась – и в этот момент так сложно было воспринимать ее как ту Дахут, которую я знал – или думал, что знал, – в башнях Иса и Нью-Йорка… с окровавленным золотым серпом в руке…

Мы вели светскую беседу, хотя несколько раз нам пришлось обходить скользкие темы. Идеальные слуги подали нам идеальный ужин. Был ли де Керадель опальным ученым или колдуном, но он знал толк в винах. Однако мадемуазель ела мало и едва что-то выпила, а ее слабость становилась все заметнее. Я отставил кофе и сказал:

– Похоже, сейчас отлив, Дахут.

Она выпрямилась и резко спросила:

– Почему ты это сказал?

– Не знаю. Просто ты все время напоминаешь мне море, Дахут. Я говорил тебе об этом тем вечером, когда встретил тебя. Мне кажется, твое настроение меняется подобно тому, как меняются приливы и отливы.

Она поднялась. Ее лицо было бледным.

– Спокойной ночи, Алан. Я очень устала. Спи без сновидений.

Она вышла из комнаты прежде, чем я успел ответить. Почему мое упоминание приливов вызвало в ней такую перемену, даже вынудило ее сбежать – ведь ее поспешный уход был именно бегством? Я не мог ответить на этот вопрос. Часы пробили девять. Я посидел за столом еще с четверть часа, и все это время слуги с пустыми остекленевшими глазами стояли неподвижно. Я встал и потянулся. Улыбнувшись дворецкому, я сказал ему по-бретонски:

– Нынче я отойду ко сну.

Он был среди факельщиков, сгонявших толпу жертв. Дворецкий низко поклонился, на его лице не отразилось никакого понимания того, что я имел в виду. Он придержал для меня занавески на входе в гостиную, и, поднимаясь по лестнице к своей комнате, я спиной чувствовал на себе его взгляд. Я остановился в коридоре и выглянул в окно. Небо затянули облака, наполовину закрыв луну на ущербе. Ночь была темной и тихой. В широком старинном коридоре – никаких шепчущихся и шевелящихся теней. Я вошел в свою комнату, разделся и лег в кровать. Было почти десять часов.

Прошло около часа, пока я пытался уснуть. Затем произошло то, чего я ожидал. Кто-то был в комнате, и по странному тонкому аромату я заключил, что это Дахут и что она стоит у самой моей кровати. Я слышал, как она наклонилась, прислушиваясь к моему дыханию, а затем ее пальцы легко, будто порхающие мотыльки, коснулись шеи и запястья, прощупывая пульс. Я вздохнул и повернулся на другой бок, притворившись, что сплю. Ее аромат развеялся, но я знал, что Дахут стоит, прислушиваясь, у драпировки. Она стояла там несколько долгих минут, а затем я услышал едва уловимый щелчок: она ушла.

Тем не менее я подождал, пока стрелки часов не укажут одиннадцать и лишь после этого выскользнул из кровати и натянул штаны, рубашку, темный свитер и туфли.

Дорога от дома вела прямо к охраняемым воротам в полутора милях отсюда. Я не думал, что дорогу патрулируют, поэтому собирался пройти по ней до тех пор, пока до ворот не останется около полумили, затем свернуть влево, достичь стены и вдоль нее добраться до скалы, где меня должен ждать Макканн. Конечно, хозяин гостиницы говорил, что на этот скалистый уступ не попасть с моря, но я не сомневался, что Макканн найдет способ. Я легко мог провернуть все за полчаса.

Я вышел в коридор, прокрался к ступенькам и посмотрел вниз. Там горел тусклый свет, но слуг не было видно. Я спустился по лестнице и очутился у входной двери. Она была не заперта. Закрыв ее за собой, я спрятался в тени рододендронов и осмотрелся.

Здесь дорога делала поворот, и спрятаться вокруг было негде. Облака расступились, луна светила ярко, но дальше я мог бы укрыться за деревьями, растущими по краям дороги. Я метнулся в тень. Здесь я остановился и подождал около пяти минут, следя за домом. Окна оставались темными, из дома не доносилось ни звука. Я продолжил путь вдоль дороги.

Я шел не так долго, прежде чем наткнулся на узкую аллею, вильнувшую влево. Насколько я мог разглядеть в лунном свете, она была прямой и вела примерно в направлении той самой скалы. Если так, то пройти по ней было бы не только быстрее, но и безопаснее. Я повернул. Через несколько дюжин ярдов деревья закончились. Аллея продолжалась дальше, но по краям ее росли кусты, слишком высокие, чтобы смотреть поверх них, и слишком густые, чтобы смотреть сквозь.

Я прошел еще около полумили, прежде чем у меня возникло отчетливое чувство, что за мной кто-то идет. Это чувство было очень тревожным – будто что-то злобное следовало за мной по пятам. Казалось, оно было уже за моей спиной – тянуло ко мне руки! Я развернулся и выхватил пистолет из кобуры.

Позади никого не было – лишь тянулась темная аллея.

Мое сердце колотилось, будто я только что пробежал кросс, ладони и лоб вспотели, я почувствовал головокружение. Справившись со своим состоянием, я продолжил путь, сжимая в руке пистолет. Пройдя дюжину шагов, я почувствовал, как оно приближается снова – ближе, ближе, ближе… быстрее и быстрее… как прыгает на меня.

Я поборол приступ паники и обернулся вновь – и снова за мной лишь стелилась пустая аллея.

Я прижался спиной к кустам и продолжил идти боком, оглядывая тропу. Теперь я почувствовал движение вдоль кустарника, будто что-то пробиралось сквозь кусты в такт моим шагам, следя за мной, пожирая меня глазами. Я слышал перешептывания, хруст и шипение, будто они обсуждали меня, пока я шел, – ноги дрожали, голова кружилась, приходилось тратить усилия на каждый шаг, преодолевая паническое желание отбросить пистолет, закрыть глаза руками, чтобы не видеть этих тварей, – и бежать, бежать.

Аллея закончилась. Шаг за шагом я отдалялся от нее, пока наконец шорохи и шипение не прекратились. Но в кустах все еще что-то шевелилось, и я знал, что эти твари следят за мной. Обернувшись, я увидел, что нахожусь на краю луга.

Он и днем выглядел зловеще, но по сравнению с тем, каким он виделся сейчас, ночью, в свете временами скрывающейся за облаками луны, раньше это была солнечная пасторальная лужайка. Кусты, похожие на притаившихся людей, сейчас напоминали души, прикованные к этой пустоши навечно, пребывающие в вечном отчаянии.

Если не действовать быстро, мне не пересечь этого луга. И вернуться к тем шипящим тварям я тоже не мог. И я побежал прямо через луг, к стене.

Я пересек его примерно на треть, когда услышал лай собак. Он доносился со стороны дома, и я невольно остановился, прислушиваясь. Это не походило ни на одну собачью стаю, которые мне доводилось слышать. То был жалобный, невыразимо скорбный вой той же сверхъестественной природы, что и шипение в кустах. Будто то был голос самой этой пустоши.

Я замер. В горле пересохло, волосы на голове встали дыбом. Я не мог заставить себя пошевелиться. А вой слышался все ближе и ближе. Вот на аллее появились силуэты. В лунном свете они казались черными, напоминая тени людей, но людей деформированных, изуродованных, превращенных в мастерских ада в гротескных чудовищ. Они были отвратительны.

Тени растянулись цепью от аллеи и мчались через луг, подпрыгивая, скрываясь в кустах и появляясь снова, и они издавали мяуканье, щелчки и шипение. Тело одной из теней было раздуто и походило на огромную лягушку, которая прыгала, проносясь над моей головой. Другая коснулась меня своими длинными руками, похожими на обезьяньи, – у нее были короткие ножки и голова размером с апельсин на тонкой вытянутой шее. Я почувствовал это прикосновение, неуловимое, как касание мотылька, как туман, но осязаемое. Нечисть, скверна, ужас.

Лай собак все приближался, а с ним приближался топот несущейся галопом лошади.

С аллеи выехал большой черный жеребец – он мчался, вытянув шею, и его грива трепетала. На его спине восседала Дахут. Ее золотистые волосы трепал ветер, глаза горели колдовским фиолетовым огнем. Она увидела меня, занесла кнут и закричала, подняв жеребца на дыбы. Она снова крикнула и указала на меня. Из-за спины жеребца выскочила стая огромных псов, около дюжины… псы Дикой Охоты.

Они черной волной ринулись ко мне… и я увидел, что они тоже тени, но их глаза горят красным огнем преисподней, как у Дахут. А за ними сама Дахут гарцевала на своем жеребце – она больше не кричала, но ее рот был искажен гримасой ярости. Лицо не женщины, но демона. Они почти добрались до меня, когда я наконец смог сбросить оцепенение. Вскинув пистолет, я выстрелил. И, прежде чем я смог нажать на курок второй раз, стая теней накинулась на меня.

Гончие-тени Дахут, как и та тварь, что коснулась меня, были туманны – но материальны. Я боролся – будто мое тело окутала черная паутина. Я видел луну, но словно сквозь черную вуаль. И Дахут, и луг сокрыла тьма. Я бросил пистолет и дрался голыми руками. Прикосновения теней были холодными, их призрачные клыки впивались мне в горло, горели их глаза, и холод глубже и глубже проникал в мои вены. Я слабел. Мне становилось все сложнее дышать. Холод пропитал мои кости, и теперь я едва мог сопротивляться этой черной паутине. Я упал на колени, отчаянно пытаясь сделать вдох…

Дахут спешилась, и псы отпустили меня. Уставившись на нее, я попытался подняться на ноги. С ее лица исчезла гримаса ярости, но глаза все еще горели беспощадным фиолетовым огнем.

Она ударила меня хлыстом по лицу.

– Метка за твое первое предательство!

И снова.

– Метка за второе!

И снова.

– И за этот раз!

У меня кружилась голова. Я подумал: «Почему я не чувствую ударов?»

Я вообще ничего не чувствовал. Мое тело онемело, скованное холодом. Холод уже подбирался к моему мозгу, сжимая его ледяными пальцами, замораживая мои мысли.

– Встань, – сказала она.

Медленно я поднялся. Дахут вскочила в седло и сказала:

– Подними левую руку.

Я поднял руку, и она обернула конец плети вокруг моего запястья, будто веревку.

– Смотри, – сказала она. – Мои псы едят.

Я посмотрел. Собаки-тени носились по лугу, а другие создания-тени бежали от них, перепрыгивая от куста к кусту, визжа и пища в ужасе. Псы настигали их, валили на землю, разрывали клыками.

– Тебя тоже надо накормить, – сказала Дахут.

Она подозвала свою стаю, и те, оставив добычу, подбежали к ней.

Жеребец поскакал к аллее. Я бежал рядом с седлом, удерживаемый плетью Дахут, как пойманный раб. Лишь раз я обернулся. По пятам за мной следовала свора теней, красные глаза полыхали на черных мордах. Но это уже не казалось важным.

Я чувствовал все бо́льшую слабость, но бежал и бежал.

А потом мир вокруг померк.

Глава 19

Тень, ползи!

Я не ощущал своего тела, но находился в сознании. Казалось, что тела у меня не было вовсе. Я подумал, что это из-за того холодного яда с клыков псов-теней. Но, по крайней мере, мой мозг был в порядке. Я мог видеть и слышать.

Но все, что я видел, – это зеленоватую мглу, будто лежал где-то на дне океана и смотрел вверх сквозь толщу кристально чистой воды. Я плыл в этих неподвижных водах и слышал, как высоко надо мной шепчут и поют волны.

Я начал подниматься, всплывая к этим шепчущим, поющим волнам. Их голоса стали слышны лучше. Они пели какую-то странную древнюю песнь, возникшую раньше самого человечества… Они пели ее под мерный перезвон маленьких колокольчиков, доносившийся из морских глубин… под бой барабанов из алых морских кораллов… под аккомпанемент арф – арф со струнами лиловыми, фиолетовыми и шафранно-желтыми.

Я поднимался и поднимался, пока песня и бой барабанов, перезвон и пение арф не слились в один голос… голос Дахут.

Она была близко, я слышал ее пение, но не видел ее. Я не видел ничего, кроме зеленой мглы, и она быстро темнела.

Ее голос был сладок, он не ведал жалости… в ее песне не было слов, но я понимал, о чем она поет…

«Ползи, тень! Жажди, тень! Алкай, тень! Ползи, тень, ползи!»

Я попытался что-то сказать и не смог, попытался шевельнуться – и не смог. А песнь все звучала и звучала…

«Ползи, тень! Алкай, тень, питайся лишь тогда и там, где я укажу! Жажди, тень, пей лишь тогда и там, где я укажу! Ползи, тень, ползи!»

Внезапно я почувствовал свое тело. Сперва покалывание, затем тяжесть, а потом мучительную боль. Но я пребывал вне собственного тела. Оно лежало на широкой кровати в комнате, чьи стены закрывали гобелены. В комнате, залитой розовым светом. Свет не достигал меня, свернувшегося у ног собственного тела. На лице у меня были три алых отметины от кнута, а в изголовье кровати стояла сама Дахут, обнаженная, и ее золотистые волосы, собранные в две косы, спускались меж ее грудей. Я знал, что мое тело не мертво, но Дахут не смотрела на него. Она смотрела на меня… чем бы я сейчас ни был… скрючившегося у собственных ног…

«Ползи, тень… ползи… ползи… Ползи, тень… ползи…»

Комната, мое тело, Дахут – все растаяло. Я полз, полз сквозь тьму – будто пребывал в тоннеле, ибо со всех сторон меня окружало нечто твердое, – и наконец темнота передо мной сменилась серым сумраком. Я выполз из тьмы и очутился на краю поляны камней, у подножия монолитов. Луна уже садилась, и камни чернели в предрассветных сумерках.

Подул ветер, и, будто лист, я полетел среди каменных глыб.

«Что же со мной случилось, почему я парю, как лист на ветру?» – подумал я.

Я почувствовал негодование, ярость.

«Ярость тени!» – мелькнула мысль.

И вот я оказался у одного из камней. Он был черен, но тень, что была еще чернее, выделялась на его фоне. Судя по этой тени, человека, – которого, впрочем, нигде не было, – закопали в землю по колени. Рядом стояли другие монолиты, рядом с каждым из них трепетали такие же тени… тени вкопанных в землю людей.

Тень, что была ближе всех ко мне, дрогнула, будто тень от огонька свечи, колышущегося на ветру. Она склонилась ко мне и прошептала:

– В тебе есть жизнь! Живи, тень, и спаси нас!

– Я тень… Лишь тень, как и вы… – прошептал я. – Как я могу вас спасти?

Тень, лежавшая у камня, изогнулась, вздрогнула.

– В тебе есть жизнь… убей… убей ее… убей его…

– Убей… сперва… ее… – прошептала тень за мной.

– Убей… убей… убей… – пронесся шепот среди монолитов.

Налетел еще один порыв ветра, и, увлекаемый им, я подлетел почти к самому порогу пирамиды. Шепот прикованных к монолитам теней зазвучал громче, он словно погасил ветер, что гнал меня к пирамиде… встал барьером между пирамидой и мной… отбросил меня назад, вышвырнул прочь с поляны камней….

Пирамида и монолиты исчезли. Исчезли луна и земля. Я был тенью… в краю теней… без звезд, без луны, без солнца. Лишь сумерки, окутывающие серый, блеклый мир. Я стоял посреди широкой равнины, где не было горизонта. Все виделось мне плоским, как на гигантском холсте художника. Но я знал, что в этом мире существуют пространство и расстояние, существуют формы. Я был тенью, смутной, бестелесной. Но в то же время мог видеть и слышать, чувствовать вкус и прикосновения, и я знал об этом, потому что хлопнул в ладоши и почувствовал это, а на языке и в горле у меня ощущался горьковатый привкус пепла.

Впереди виднелись силуэты гор, будто огромные куски черного нефрита, кажущиеся плоскими, отличающиеся друг от друга лишь оттенком черноты. Казалось, что можно коснуться их, лишь вытянув руку, но я знал, что они находятся очень и очень далеко. Мои глаза – мое зрение, как бы оно сейчас ни работало, стало острее. Я стоял по щиколотку в темной призрачной траве. Кое-где я заметил вкрапления цветов – я знал, что они должны быть нежно-голубыми, но мне виделись скорбно-серыми. А призрачные лилии – они казались мне не золотистыми, не алыми, но серыми – покачивались на ветру, дуновения которого я не ощущал.

В вышине послышались тонкие бархатистые трели. Стайка призрачных птиц пролетела надо мной, устремившись к далеким горам. Они скрылись во мгле, но их трель не умолкла, обратившись голосом Дахут.

«Ползи, тень! Алкай! Жажди!»

Мой путь лежал к горам – его указали мне призрачные птицы. На мгновение мое сознание взбунтовалось, и я подумал: не бывать тому. Это лишь иллюзия. Я останусь здесь…

Но затем вновь послышался безжалостный голос Дахут: «Ползи, тень! Узнай, морок ли это!»

И я пошел вперед к черным горам, ступая по темной траве.

Позади я услышал приглушенный стук копыт. Я обернулся. Там ехал всадник на огромном боевом коне, закованном в броню. Тень, восседавшая на нем, тоже была в доспехах, крупная и широкоплечая, без шлема, но с головы до пят облаченная в кольчугу. На поясе у нее висел боевой топор, а на спине – обоюдоострый меч. Скакун был близко, но стук его копыт оставался едва слышен, будто далекий гром. Я видел, что за этим призрачным всадником мчались другие, пригибаясь к шеям своих лошадей. Человек в доспехах остановил коня рядом со мной и взглянул на меня, опустив тусклые карие глаза.

– Незнакомец! Девой Марией клянусь, я не оставлю одинокого путника на растерзание волкам, что следуют за мной. Давай, тень… Забирайся!

Он схватил меня и затащил на лошадь, перекинув через ее круп позади себя.

– Держись крепче! – вскричал всадник и пришпорил серую лошадь.

Она помчала вперед, и вскоре плоские горы уже казались значительно ближе, и меж ними виднелось ущелье. У входа в ущелье всадник остановился, оглянулся и расхохотался.

– Теперь они нас не настигнут… – сказал он, а затем добавил: – Но я не понимаю, почему так устала лошадь. – Затем его призрачное лицо обратилось ко мне. – Не знаю… Похоже, в тебе осталось слишком много жизни, тень. Тот, что отбрасывает тебя, еще не мертв. Но тогда что ты здесь делаешь?

Он поднял меня и осторожно поставил на землю.

– Видишь! – Палец всадника указал на мою грудь.

Из нее выходила тонкая мерцающая серебристая нить. Она тянулась в ущелье, будто указывая мне путь… Казалось, она исходила из моего сердца. Серебристая нить, а мое сердце – клубок, и этот клубок разматывается, разматывается…

– Ты не мертв! – В голосе призрака слышалась жалость. – Значит, ты должен быть голоден… и испытывать жажду… Пока не утолишь их там, куда ведет тебя нить. Полутень, меня отправила сюда ведьма Беренис д’Азле из Лангедока. Но мое тело обратилось в прах, и я давно питаюсь пищей теней. Оно уже давно стало прахом, полагаю я… но в этом месте не существует времени. Это случилось в год Господень тысяча триста сорок шестой. Из какого года ты?

– Я родился почти шесть столетий спустя, – ответил я.

– Так долго… – прошептал он. – Так долго… Кто отправил тебя сюда?

– Дахут из Иса.

– Королева Теней! Она отправила сюда многих. Прости, полутень, но дальше я не повезу тебя.

Внезапно всадник хлопнул себя по бокам и рассмеялся.

– Шесть сотен лет прошло, а я все еще разжигаю страсть в сердцах прелестниц. Конечно, мои зазнобушки призрачны – но ведь и я теперь таков. И я все еще могу сражаться. Беренис – моя тебе благодарность. Святой Франциск, позаботься о том, чтобы Беренис было не так жарко в аду, где она, без сомнения, сейчас находится. – Он склонился ко мне и хлопнул по плечу. – Но свою ведьму ты убей, мой наполовину собрат. Если сможешь!

Он поскакал в ущелье. Я пошел следом. Вскоре всадник скрылся из виду. Я не мог сказать, как долго шел, – в этих краях воистину не существовало времени – но в итоге очутился с другой стороны ущелья.

По ту сторону черных нефритовых гор раскинулся сад, где росли бледные лилии. В его центре темнели воды пруда, и я увидел, что его дно и берега выложены черным янтарем. В пруду тоже плавали лилии – черные, ржаво-красные и серебристые.

В этот момент я почувствовал первый позыв ужасающего голода, первый приступ ужасающей жажды…

На широком янтарном берегу нежились семь обнаженных девушек, семь красивых… призрачных серебристых девушек. Одна лежала, уперев подбородок в ладони, в ее сапфировых глазах застыла печаль. Другая сидела, опустив стройные ножки в черную воду пруда, и ее волосы были темнее, чем вода в нем, они ниспадали ей на плечи, изумрудные глаза сулили усладу…

Они встали, все семеро, и подошли ко мне.

– В нем слишком много жизни, – сказала одна.

– Слишком много, – согласилась другая. – Но недостаточно.

– Он должен есть и пить, – добавила третья. – После – пусть вернется, и поглядим.

Девушка, чьи глаза были сапфировыми, спросила меня:

– Кто послал тебя сюда, тень?

– Дахут Белая, – ответил я. – Дахут из Иса.

Они отпрянули.

– Тебя прислала Дахут? Тень, ты не уготована для нас. Тень… уходи.

«Ползи, тень!»

– Я устал, – ответил я. – Позвольте мне отдохнуть здесь.

– В тебе слишком много жизни, – сказала зеленоглазая. – Если бы ее в тебе не оставалось, ты бы не устал. Только живым ведома усталость.

– Только жизнь и приносит усталость, – прошептала синеглазая.

– Все же я хочу отдохнуть. Я голоден и хочу пить.

– Тень, в которой слишком много жизни… Здесь нет ничего, чем ты мог бы утолить голод. Ничего, чем ты мог бы утолить жажду.

– Я выпью отсюда. – Я указал на пруд.

– Попробуй, тень, – рассмеялись девушки.

Я лег на живот и склонился к черной воде. Вода в пруду опустилась, ускользая от моих губ… Это была лишь тень воды… Я не мог ее пить…

«Жажди, тень… пей лишь там и тогда, когда я скажу…»

Голос Дахут!

– Позвольте мне отдохнуть, – сказал я девушкам.

– Отдыхай, – ответили они.

Я присел у черной стены. Серебристые девушки отпрянули от меня, сгрудились вместе, переплетя призрачные руки, и принялись перешептываться. Отдых шел мне на пользу, хотя в сон меня не клонило. Я сидел там, обхватив руками колени, склонив голову на грудь. Меня объяло одиночество, обрушилось на меня, довлело надо мною. Девушка, чьи глаза были голубыми, присела рядом. Она обвила рукой мои плечи, прижалась ко мне.

– Когда ты насытишься и утолишь жажду… возвращайся ко мне.

Я не знаю, сколько пролежал на янтарном берегу черного пруда, но, когда наконец поднялся, серебристых девушек там уже не было. Человек в доспехах сказал, что в этих краях не течет время. Ах, если бы его лошадь оказалась достаточно выносливой, чтобы отвезти меня туда, куда он направлялся! Мои голод и жажда усилились. Я вновь попытался сделать глоток из пруда, но тень воды не предназначалась для меня.

Что-то тянуло меня прочь – серебряная нить, сияющая, как луч живого света. Я покинул берег, следуя за ней.

Горы остались позади. Я пробирался сквозь обширное болото. По краям опасной тропы росли призрачные камыши, и тени, невидимые, но угрожающие, затаились в них. Они следили за мной, и я знал, что должен идти осторожнее, ибо они только и ждут одного моего неверного шага. Болото окутывал туман, мертвый серый туман, сгущавшийся там, где тени выглядывали из-за зарослей… или бежали вперед, чтобы подкараулить меня. Я чувствовал на себе их взгляды – холодные, мертвые, зловещие.

Впереди возвышался поросший призрачными папоротниками кряж, за которым притаились тени, толпясь и толкаясь, следя за мной, пока я пробирался сквозь камыши.

С каждым шагом все сильнее я ощущал одиночество, все сильнее мучили меня голод и жажда.

Я прошел сквозь болото и очутился на слабо освещенной тропе, которая быстро превратилась в широкую дорогу, что тянулась сквозь казавшуюся бесконечной степь. По дороге шли тени – тени мужчин и женщин, молодых и старых, тени детей и животных… Но гротескных искаженных теней здесь не было. Казалось, они состояли из тумана… из застывшего тумана. Они шли быстро и медленно, бежали или отставали, шли поодиночке, небольшими группами или толпами. И когда они проходили мимо или когда я обгонял их, я чувствовал на себе их взгляды. Тени, казалось, пришли со всех краев и из всех времен. Среди них был худой египетский жрец, на плече которого сидел кот, он беззвучно шипел на меня, выгибая спину… Были трое римских легионеров, на чьих круглых шлемах виднелись черные пятна. Они вскинули руки в древнем приветствии, проходя мимо… Были греческие воины, на чьих шлемах развевались плюмажи, и женщины в паланкинах, влекомых призрачными рабами… Мимо бесшумно проехали люди верхом на пони, в руках у воинов были луки. Всадники одарили меня свирепыми взглядами… Была тень ребенка, какое-то время шедшая со мной рядом, тянувшаяся руками к сверкающей нити, которая вела меня… влекла… куда?

Дорога все продолжалась. Людей на ней становилось все больше, и я заметил, что многие идут в ту же сторону, что и я. Затем справа от меня в степи возник тусклый фосфоресцирующий свет – как те серые гнилостные огни над верхушками монолитов… Свет источал нависший над равниной полумесяц, напоминавший колоссальную арку. По равнине протянулась тропа пепельно-серого света, и люди-тени устремились с широкой дороги на эту тропу – но не все. Один из них замешкался подле меня – высокий, широкоплечий, с плюмажем на остроконечной шляпе. Ветер трепал его плащ, словно пытался разорвать грузное бесплотное тело тени в клочья, – ветер, дуновения которого я не ощущал.

– Пожиратель Теней пирует, его стол ломится от яств, – прошептал незнакомец.

– Пожиратель Теней? – слабо переспросил я.

Он присмотрелся ко мне, и с его губ сорвался смех – похожий на шелест подгнивших листьев какого-то ядовитого растения.

– Хе-хе-хе… Ты новичок! Только пришел в этот восхитительный мир! Так тебе ничего не известно о Пожирателе Теней? Хе-хе-хе… Он для нас – единственная форма смерти в этом мире, и многие, кто устал от жизни здесь, устремляются к Нему. Ты еще не вполне осознаешь это, ибо Он не проявился. Глупцы… – злорадно прошептал он. – Им следует научиться находить пищу в том мире, откуда они пришли. Как научился я. Не пищу, сотканную из тени, нет-нет, славную пищу из плоти, крови и душ… душ, хе-хе-хе!

Призрачная рука потянулась к сверкающей нити и отдернулась, точно обжегшись. Грузная тень скорчилась от боли, вскрикнула. Шелестящий смех сменился омерзительным воем:

– Ты идешь на свадебный пир… возлечь на свадебном ложе… Твой стол уже ломится от яств… Тебе преподнесут плоть, и кровь, и душу… и жизнь. Возьми меня с собой, жених… Возьми меня с собой к твоей невесте. Я столь многому могу научить тебя! И взамен прошу лишь пару крошек с твоего стола… лишь мельчайшую часть от плоти, крови, души твоей невесты…

Что-то сгущалось под аркой луны на ущербе, что-то нависло над сияющим полумесяцем… Смутные черные тени слетались туда, образуя колоссальное лицо – лицо без черт. Но нет, там были черты – в ткани теней образовались две прорехи, и из них лился свет. Прорехи глаз. Зиял рот – и мертвый свет струился из него, обретая очертания извивающегося языка. Язык слизнул тени, затянул их в рот, и губы сомкнулись. Потом рот открылся вновь – и новые тени влетели туда.

– О, мой голод! Моя жажда, мой голод! Возьми меня с собой, жених, возьми меня к твоей невесте… Я столь многому могу научить тебя – а взамен прошу так мало…

Я оттолкнул молившую меня тень и бросился бежать от этого жуткого шепота. Я мчался, закрывая глаза руками, чтобы не видеть размытый лик на полумесяце.

«Ползи, тень! Алкай, тень, питайся лишь тогда и там, где я укажу! Жажди, тень, пей лишь тогда и там, где я укажу! Ползи, тень, ползи!»

И теперь я понял. Я понял, куда влечет меня серебряная нить, и схватился за нее призрачными руками. Но мне было не разорвать ее. Я попытался бежать назад, сопротивляться, но нить обвила мое тело, она неумолимо тянула меня вперед.

Я понял то, что тень мужчины в плюмаже знала уже давно… Я шел есть и пить… шел на свадебный пир… к моей невесте… Хелене!

Ее тело, ее кровь, ее жизнь утолят мой голод, утолят мою жажду. Тело, кровь, жизнь Хелены!

В землях теней стало светлее, все вокруг словно истончалось, становилось прозрачным… Тени же стали глубже, чернее. А потом все развеялось, исчезло.

Я находился в какой-то комнате. Там были Хелена, и Билл, и Макканн, и незнакомый мне мужчина – худощавый, смуглый, с узким лицом аскета и серебристо-белыми волосами. Постойте-ка… Это, должно быть, Рикори? Как долго я пробыл в землях теней?

Их голоса доносились до меня мерным гулом, я не мог разобрать слов. И мне было все равно, о чем они говорят. Все мое естество сосредоточилось на Хелене. Меня снедали голод и жажда. Я должен был вкусить ее плоти, испить ее крови…

И я подумал: «Если так… то она умрет!»

И я подумал: «Пусть она умрет… Мне нужно есть и пить…»

Хелена резко подняла голову. Я понял, что она ощутила мое присутствие. Девушка оглянулась и посмотрела прямо на меня. Ее лицо побелело… на нем проступила жалость. Янтарно-золотистые глаза потемнели от гнева. Она все поняла. Затем гнев сменился нежностью.

Ее лицо – лицо древней красавицы – окаменело, алые губы изогнулись в загадочной улыбке. Хелена встала и что-то сказала остальным. Я увидел, как они вскочили и принялись изумленно осматривать комнату. Все, кроме Рикори. Тот не сводил глаз с Хелены, его суровое лицо смягчилось.

Теперь я уже мог различать слова в мерном гуле.

– Я сражусь с Дахут, – говорила Хелена. – Дайте мне час. Я знаю, что делаю. – Ее щеки залила краска. – Поверьте мне, я знаю.

Рикори поклонился и поцеловал ей руку. Он поднял голову, и я увидел непоколебимую решимость в его взгляде.

– И я знаю, что вы победите, мадонна… А если проиграете – то будьте уверены, я отомщу за вас.

Хелена вышла из комнаты, и тень, бывшая мною, поползла за ней.

Девушка поднялась на второй этаж, вошла в другую комнату, включила свет, затем, помедлив, заперла дверь. Подошла к окну, задернула занавески.

Протянула руки ко мне.

– Ты слышишь меня, Алан? Я вижу тебя… Еще смутно, неясно, но четче, чем там, внизу. Ты слышишь меня? Тогда иди ко мне…

Меня трясло от вожделения… от жажды, от голода… Но голос Дахут еще звучал в моих ушах: «Алкай, тень, питайся лишь тогда и там, где я укажу! Жажди, тень, пей лишь тогда и там, где я укажу!»

Я знал, что голод и жажда усилятся, что мне не превозмочь волю Дахут. Только жизнь Хелены утолит этот голод, эту жажду. И этим я убью ее.

– Я слышу тебя, – прошептал я.

– И я слышу тебя, дорогой. Иди ко мне.

– Я не могу приблизиться к тебе. Пока не могу. Мои голод и жажда возрастут. Тогда я наброшусь на тебя. И ты умрешь.

Она приглушила свет, подняла руки и распустила волосы. Золотисто-рыжеватые локоны разметались по плечам, ниспадая до талии.

– Что удерживает тебя? Я ведь люблю тебя… И ты любишь меня…

– Дахут… ты это знаешь.

– Возлюбленный мой, то неведомо мне. Это не истина. Ничто не сможет удержать тебя от меня, если я истинно люблю тебя, а ты истинно любишь меня. А это так… И я говорю тебе, приди ко мне, возлюбленный мой… Возьми меня…

Я не ответил – не мог. Не мог я и приблизиться к ней. Но все громче кричал во мне хищной птицей голод, все сильнее сводила с ума жажда.

– Алан, думай только об этом. Думай о нашей любви. Ничто не сможет разлучить нас. Думай только об этом. Ты понимаешь меня?

– Да… – прошептал я.

И я сосредоточился на мысли о любви к ней… А мои голод и жажда, точно дикие псы, пытались сорваться с поводка.

– Дорогой, ты видишь меня? Ты отчетливо видишь меня?

– Да…

– Тогда смотри на меня… И иди ко мне…

Она вновь подняла руки и сбросила платье, стянула чулки… Шелковая комбинация медленно сползла на пол.

Хелена стояла передо мной обнаженная, такая красивая, такая соблазнительная, такая… человечная. Она отбросила за спину пряди, скрывавшие ее белые груди… Ее глаза – золотые озерца любви… В них нет стыда…

– Возьми меня, возлюбленный мой! Ешь меня, пей меня!

Я дернулся вперед, пытаясь оборвать удерживавшую меня нить. Я рвался к Хелене, как рвется душа, которую ведут от врат ада к вратам рая.

– Нет ее власти над тобой. Ничто не разлучит нас… Иди ко мне, возлюбленный мой…

И нить оборвалась… Я оказался в ее объятиях.

И пусть я был тенью, я чувствовал, как ее нежные руки ласкают меня, чувствовал тепло ее груди, чувствовал поцелуи ее губ.

Я возлег с нею, ел ее, пил ее… ее жизнь…

И я ощутил, как ее жизнь струится во мне, растапливая лед призрачных псов… Освобождая меня от пут теней… Освобождая меня от Дахут!

Я стоял рядом с постелью и смотрел на Хелену.

Она лежала там, бледная, безжизненная, и только рыжевато-золотистые волосы прикрывали ее наготу. Была ли она мертва? Дахут победила?

Я склонил голову к ее груди и прислушался, но не различал биения ее сердца.

Любовь и нежность охватили меня, пульсировали во мне сильнее, чем когда бы то ни было. Они животворящим пологом легли на Хелену, и я подумал: «Такая любовь превозмогает смерть… Она вернет Хелене жизнь, которую я отнял…»

И все же – я не слышал биения ее сердца.

Любовь сменилась отчаянием, а с ним пришла и ненависть – холоднее, чем ледяной яд призрачных псов.

Ненависть к Дахут.

Ненависть к колдуну, называвшему себя ее отцом.

Ненависть неумолимая, неустанная, беспощадная.

И эта ненависть нарастала. Она слилась с жизнью, украденной у Хелены. Подняла меня, понесла на своих крыльях… Закружила… Увлекла прочь… прочь от Хелены… сквозь земли теней…

И я проснулся. Я уже не был тенью.

Глава 20

Последняя жертва

Я лежал на низкой широкой кровати в комнате с гобеленами и старинной лампой, источавшей розовый свет. Это была комната Дахут, в которой она превратила меня в тень. Мои руки были сложены на груди, запястья чем-то связаны – я поднял их и увидел, что это нить из золотистых волос Дахут. Я разорвал ее. Мои лодыжки были связаны точно так же, и эти путы я тоже разорвал.

Я поднялся с кровати. На мне была белая хлопковая мантия, такая же, какую я носил на жертвоприношении. Я в ярости сорвал ее. В зеркале над туалетным столиком отражалось мое лицо, носящее три отметины от хлыста Дахут – уже не красные, а синевато-багровые.

Как долго я пробыл в краю теней? Достаточно долго, чтобы успел вернуться Рикори, – но насколько долго? И куда важнее – сколько времени прошло после моей встречи с Хеленой? Часы показывали почти одиннадцать. Но была ли это та же ночь? Может, и нет – время и пространство в землях теней вели себя иначе. Я преодолел огромное расстояние, но нашел Хелену прямо у ворот де Кераделя – ведь я был уверен, что та комната находилась в доме, который облюбовал Макканн.

А мое возвращение – по крайней мере, столь скорое – явно не входило в планы Дахут. Я мрачно подумал, что, похоже, все время опережаю задуманное – по крайней мере, с точки зрения Дахут и ее отца… Куда более мрачной была мысль о том, что это пока не очень мне помогло.

Как бы то ни было, судя по всему, у темной силы Дахут имелись пределы – ни один из ее шпионов-теней не сообщил ей о том, что я спасся… Она думала, что я все еще нахожусь под воздействием ее чар, все еще послушен ее воле, все еще подчиняюсь ее приказам, пока моя страсть к Хелене не станет столь сильна, что я буду готов на убийство. Означает ли это, что ее план провалился? Что я вернулся слишком быстро, не успев убить Хелену? Что Хелена еще жива?

Эта мысль подкосила меня, как глоток крепкого вина. Я подошел к двери и обнаружил, что она заперта изнутри на тяжелый засов. Как это можно было сделать – ведь в комнате, кроме меня, никого не было? Ну конечно! Я оставался пленником Дахут, и она не хотела, чтобы кто-то наткнулся на мое тело, когда ее не было рядом. Она заперла дверь и вышла через потайной ход. Очевидно, она полагала, что засов – достаточно надежная преграда, ведь я был беспомощен. Я осторожно отпер дверь. Она поддалась. Я медленно распахнул ее и выглянул в коридор, прислушиваясь.

В этот момент я впервые почувствовал тревогу, страх, обитающие в этом старом доме. Да, он полнился страхом. И гневом. Не только этот сокрытый тенями коридор, но весь дом. Внезапно мне показалось, что он знает о моем присутствии, что он смотрит на меня… пытается объяснить мне, почему он в таком страхе и таком гневе.

Это ощущение было столь острым, что я отпрянул в комнату, снова запер дверь на засов и прислонился к ней спиной. В комнате не было страха, не было теней, слабый розовый свет проникал в каждый ее угол…

Но дух дома просочился в комнату, продолжая объяснять мне, что его тревожило. Призраки, населявшие его, что жили, любили и умирали здесь, взбунтовались… Они пришли в ужас от того, что должно было произойти… что-то ужасное, гнусное… что-то злое взращивалось в этом доме, и призраки не могли его остановить… И теперь они просили об этом меня.

Дом содрогнулся. Дрожь зародилась внизу и прошла сквозь каждую доску и каждый камень. В то же мгновение та сила, что пыталась достучаться до меня, отпрянула, устремившись вниз, к источнику – по крайней мере, так мне показалось. Дом вздрогнул снова. Он вздрогнул на самом деле, ибо я ощутил, как затряслась дверь за моей спиной. Дрожь усилилась, заставляя трещать и стонать старые перекрытия. За ней последовали далекие ритмичные удары.

Затем удары прекратились. Дом вздрогнул еще раз и, казалось, затих – лишь еще раз простонали балки перекрытий. И после этого на меня снова налетели призраки старого дома, взывая ко мне, обрушивая на меня свой ужас, свой гнев, надеясь, что я услышу их… что пойму их.

Но я не мог понять их. Я подошел к окну и выглянул наружу, пригнувшись. Ночь стояла глухая, гнетущая. За горизонтом полыхали молнии, слышались далекие раскаты грома. Я быстро осмотрел комнату в поисках какого-нибудь оружия, но не нашел ничего. Я решил добраться до своей комнаты, одеться и затем выследить Дахут и де Кераделя. Что именно мне делать, когда найду их, я не знал – знал лишь, что их колдовство нужно прекратить. Меня уже не волновало, чары ли это или мастерски наведенные иллюзии: для меня они стали реальными, это было зло, источником которого служили темные знания. Никто не должен обладать этой зловещей силой – а они использовали ее, чтобы добиться чего-то ужасного, что должно быть предотвращено любой ценой.

Призраки старого дома затихли – я наконец понял, что они хотели сказать. Они затихли, но их страх не исчез, и они по-прежнему следили за мной. Я подошел к двери. Что-то заставило меня подобрать белую мантию и надеть ее. Я вышел в коридор. Он полнился тенями, но я не обращал на них внимания – с чего мне это делать, я и сам недавно был тенью. Тени сливались воедино и ползли за мной следом. Теперь я знал, что тени тоже напуганы, как и дом… Они тоже предчувствовали надвигающееся зло… Как и призраки, они хотели, чтобы я предотвратил это…

Я расслышал какие-то звуки, доносившиеся снизу. Де Керадель повысил голос в гневе, а следом я услышал смех Дахут – презрительный, угрожающий. Я прокрался к лестнице. Холл внизу был освещен слабо. Голоса слышались из гостиной – очевидно, что де Керадель и его дочь ссорились, но я не мог разобрать слов. Я осторожно спустился по ступенькам и притаился за одной из портьер у двери.

Теперь я мог разобрать слова де Кераделя, произнесенные сдержанным голосом:

– Говорю тебе, все кончено. Осталось лишь последнее жертвоприношение… Я совершу его сегодня. Ты, дочь моя, для этого не понадобишься. После этого ты больше вообще не понадобишься мне. И ты ничего не можешь сделать, чтобы помешать мне. Наконец я достиг цели, к которой стремился всю свою жизнь. Он… сказал мне. Теперь… Он… проявится в этом мире и займет свой трон. А я… – Вся самовлюбленность де Кераделя звучала сейчас в его словах. – Я займу место подле Него. Он обещал мне это. Темная сила, которую пытались обрести люди всех эпох, которую почти обрел народ Атлантиды, которую черпали из пирамиды люди Иса, сила, обладать которой стремились в Средневековье, – эта сила будет моей. Полностью. Неизмеримая мощь. Существует ритуал, о котором не знал никто, и… Он… обучил меня ему. О нет, ты больше не нужна мне, Дахут. Но мне жаль терять тебя. И… Он… благоволит тебе. Однако есть цена.

Последовала тишина, и затем Дахут холодно спросила:

– И что же за это цена, отец?

– Кровь твоего любовника.

Он ждал ее ответа, как и я, но ответа не последовало. Тогда де Керадель продолжил:

– Мне это не нужно. Я уничтожил нищих, у меня достаточно крови. Но его кровь усилит ритуал и будет приятна… Ему. Так… Он… сказал мне. Кровь усилит Его. И… Он… просил ее.

– Что, если я откажусь? – медленно просила Дахут.

– Его это не спасет, дочь моя.

И снова он подождал ответа, а затем продолжил со зловещим воодушевлением:

– Что, Дахут из Иса вновь колеблется между отцом и любовником? У этого человека перед нами долг, дочь моя. Древний долг, ведь это из-за него твоя прародительница предала своего отца. Или это сделала ты, Дахут? Мой же долг – исправить то, что произошло тогда. Не допустить, чтобы это повторилось.

– Если я откажусь, что будет со мной? – тихо спросила Дахут.

– Откуда мне знать? – рассмеялся де Керадель. – Сейчас во мне говорят отцовские чувства. Но когда я воссяду рядом с… Ним… Я не знаю, что ты будешь значить для меня тогда. Возможно, ничего.

– В какой форме Он воплотится?

– В любой. Нет формы, которую Он не мог бы принять. Будь уверена, это не будет облако Тьмы, каким представляли его примитивные умы тех, кто призывал его ритуалами пирамиды. Он может даже воплотиться в форме твоего любовника, Дахут. Почему нет? Он… благоволит тебе, дочь моя.

По моей коже пробежал холодок. Я почувствовал, как ненависть обжигает меня, будто прикосновение раскаленного железа к коже. Я приготовился рвануться вперед, сжать пальцы на его горле. Но тени удержали меня. Они шептали, и призраки старого дома шептали с ними: «Не сейчас! Не сейчас!»

– Будь же мудрой, дочь моя, – продолжал де Керадель. – Этот человек всегда предавал тебя. Что ты такое со своими тенями? Чем была мадам Мэндилип со своими куклами? Дети. Вы лишь дети, забавляющиеся с игрушками. С тенями и куклами! Пора перестать быть ребенком, дочь моя. Дай мне крови твоего любовника.

– Ребенком? – задумчиво переспросила Дахут. – Я и забыла, что когда-то была ребенком.

Де Керадель ничего не ответил. Она подождала немного, затем спокойно спросила:

– Значит, ты просишь крови моего любовника? Что ж – ты ее не получишь.

Раздался грохот, будто упало кресло. Я слегка отодвинул занавеску и выглянул наружу. Де Керадель стоял во главе стола, глядя на Дахут. Но он не походил на де Кераделя, которого я знал, ни лицом, ни телом. Его глаза не были бледно-голубыми… они были черными, и его седые волосы казались черными, а тело будто стало больше… Его длинные руки вытянулись, и пальцы, венчавшиеся когтями, вцепились в Дахут.

Она бросила что-то на стол между ними. Я не разглядел, что это было, но оно стремительной сверкающей волной ринулось к нему. Де Керадель отпрянул, замер, дрожа, и глаза его снова стали голубыми, хотя и налитыми кровью, и тело его съежилось.

– Осторожнее, отец! Ты еще не сидишь рядом с… Его… троном. А я все еще дочь моря, отец. Осторожнее!

Позади я услышал шаги. Ко мне подошел дворецкий с пустым взглядом. Он принялся опускаться на колени – но в этот момент его взгляд прояснился. Он ринулся ко мне, открывая рот, чтобы закричать. Прежде чем ему это удалось, мои руки вцепились в его горло, впиваясь большими пальцами в трахею, а мое колено ударило его в пах. С силой, которой я раньше никогда не обладал, я поднял его за шею над полом. Он обхватил меня ногами, а я упер свою голову ему в подбородок и толкнул. Раздался хруст, и тело дворецкого обмякло. Я отнес его в коридор и тихо положил на пол. Наша борьба была бесшумна. Его глаза, вновь пустые, смотрели на меня. Я обыскал тело. На его поясе я обнаружил ножны с длинным изогнутым ножом, острым как бритва.

Теперь я был вооружен. Я спрятал тело под диван, вернулся к гостиной и снова выглянул из-за занавески. Комната была пуста, Дахут и де Керадель ушли.

Я отступил за портьеру. Теперь мне было понятно, чего боялись призраки старого дома. Я понял, что это были за толчки, что за удары.

Пещера жертвоприношений была разрушена. Она послужила своей цели. Как там сказал де Керадель? Он «уничтожил нищих», и теперь у него было достаточно крови для последней жертвы. «Как Он мощною стопою гроздья гнева разметал»[36] – вспомнилось мне.

Не такой уж и неуместной показалась она мне теперь. Де Керадель соорудил винный пресс для кровавого пойла Собирателя. В нем должна была оказаться и моя кровь, но Дахут не позволила этого!

Я не чувствовал благодарности. Она была пауком, думающим, что муха увязла в ее паутине, и лишь противостояла попытке другого паука отобрать у нее добычу. Вот и все. Но муха уже высвободилась из паутины, и в том не было ее заслуги. Хотя моя ярость по отношению к де Кераделю росла, я не чувствовал, чтобы убывала ненависть к Дахут. Тем не менее то, что я услышал, меняло мои планы мести. Все прояснилось. Тени ошибались. Дахут не должна умереть раньше отца. У меня был план получше… План владыки Карнака, который, как думала Дахут, погиб от ее рук. Этот план стал советом мне – ибо именно он помог тому, другому мне давным-давно, в древнем Исе.

Я поднялся по ступенькам. Дверь в мою комнату была открыта. Я безрассудно включил свет. И увидел Дахут, стоявшую между мной и моей кроватью.

Она улыбалась – но в ее глазах не было улыбки. Она подошла ко мне. Я выхватил нож и направил острие в ее сторону. Дахут остановилась и рассмеялась – хотя в ее глазах не было веселья.

– Ты так неуловим, любимый, – сказала она. – У тебя просто талант к исчезновениям.

– Ты уже говорила это, Дахут. И… – Я коснулся своего лица. – Даже оставила мне напоминание.

Ее глаза увлажнились, и по щекам покатились слезы.

– Ты многое должен простить мне… Но и мне многое предстоит простить тебе, Алан.

Что ж, это было правдой.

«Берегись… Берегись Дахут…»

– Где ты взял нож, Алан?

Этот вопрос будто вернул мне рассудок.

– У одного из твоих людей, – ответил я. – Я убил его.

– И ты убьешь меня, если я подойду ближе?

– Почему бы и нет, Дахут? Ты отправила меня тенью в край теней. Я выучил урок.

– Что за урок, Алан?

– Я должен быть безжалостен.

– Но я не безжалостна, Алан, иначе тебя бы здесь не было.

– Я знаю, что ты лжешь, Дахут. Не ты освободила меня.

– Я не имела этого в виду… – сказала Дахут. – И я не лгу… И я… хочу испытать твою решимость, Алан.

Она медленно подходила ко мне. Я держал нож наготове.

– Убей меня, если хочешь, – сказала Дахут. – Я не особенно люблю жизнь. Я люблю лишь тебя. Если не любишь меня, убей меня.

Она подошла так близко, что острие ножа коснулось ее груди.

– Давай же – покончи с этим, – сказала она.

Моя рука опустилась.

– Я не могу убить тебя, Дахут!

Ее глаза, ее лицо осветились нежностью – но за этой нежностью я видел торжество. Дахут положила руки мне на плечи и коснулась губами отметин от кнута на моем лице.

– Этим поцелуем я прощаю… – говорила она. – И этим я прощаю… И этим я прощаю… А теперь поцелуй меня, Алан, и этим поцелуем покажи, что прощаешь меня.

Я поцеловал ее, но не сказал, что прощаю. Я не простил.

Я разжал пальцы, позволив ножу упасть. Дахут дрожала в моих руках. Она прижалась ко мне и прошептала:

– Скажи это… скажи это…

Я оттолкнул ее, рассмеявшись.

– Почему ты так жаждешь прощения, Дахут? Чего ты так боишься, что хочешь моего прощения, прежде чем твой отец убьет меня?

– Откуда ты знаешь, что он хочет убить тебя? – спросила она.

– Я слышал, как он сказал это, когда не так давно столь очаровательным образом требовал у тебя моей крови. Торговался с тобой за меня. Обещал тебе замену, которая будет куда более удовлетворительной… – Я вновь рассмеялся. – Неужели необходимо мое прощение, чтобы Собиратель воплотился в моем теле?

– Если ты слышал это… – сбивчиво ответила она, – то должен знать, что я не отдам тебя ему.

– Этого я не знаю, – солгал я. – Именно тогда твой слуга вынудил меня убить его. Когда я смог продолжить… На самом деле, когда я вернулся, чтобы перерезать твоему отцу горло, прежде чем он перережет мое… вас уже не было. Полагаю, сделка состоялась. Отец и дочь вновь объединились и отправились готовить пищу – меня, Дахут, – для свадебного пира. И пира погребального. Два в одном, Дахут!

Она вздрогнула, будто моя насмешка причинила ей боль.

– Я не заключала никаких сделок. – Ее голос прозвучал сдавленно. – Я не позволю ему забрать тебя.

– Почему же?

– Потому что я люблю тебя, – ответила Дахут.

– Тогда почему ты так жаждешь моего прощения?

– Потому что я люблю тебя. Потому что я хочу забыть прошлое. Я хочу начать заново, любимый…

На мгновение мне показалось, что моя память раздвоилась, что все это, вплоть до мельчайших деталей, уже происходило. Я понял, что видел это в древнем Исе в моем сне – если то было сном. И сейчас, так же, как тогда, она жалобно, отчаянно прошептала:

– Ты можешь не верить мне, любимый. Что мне сделать, чтобы ты поверил?

– Выбирай между мной и твоим отцом, – ответил я.

– Но я уже выбрала, любимый, – ответила она. – Я говорила тебе… – И снова прошептала: – Что мне сделать, чтобы ты поверил?

– Останови его… – ответил я. – Развей его чары.

– Я не боюсь его, – презрительно сказала Дахут. – И я больше не боюсь того, что он призывает.

– Я боюсь, – ответил я. – Развей его… чары.

В этот раз она поняла значение сделанной мною паузы. Ее глаза расширились, и несколько секунд она молчала, глядя на меня. Затем медленно сказала:

– Есть лишь один способ их развеять.

Я ничего не ответил.

Дахут подошла ближе, притянула меня к себе, заставив взглянуть ей в глаза.

– Если я это сделаю… Ты простишь меня? Ты полюбишь меня? Не оставишь меня, как в прошлый раз, давным-давно в Исе, если я снова выберу между тобой и отцом?

– Я прощу тебя, Дахут. Я не оставлю тебя, пока ты жива.

Это было правдой – я лишь старался не думать о том, что именно имею в виду. И вновь, как и в Исе, я обнял ее. Ее губы, ее тело манили меня, и я почувствовал, как моя решимость тает… Но жизнь во мне, что шла от Хелены, была неумолима и непреклонна. Хелена ненавидела Дахут, как любая влюбленная женщина ненавидит соперницу, – и эта ненависть перешла и ко мне.

Дахут высвободилась из моих объятий.

– Одевайся и жди меня здесь, – сказала она, выходя из комнаты.

Я оделся, но нож оставил при себе.

Гобелен, скрывавший потайную дверь, отдернулся, и Дахут вошла в комнату. На ней была архаичная зеленая мантия, зеленые сандалии, на ее поясе сверкали зеленые камни, одежда ниспадала мягкими складками, а волосы удерживал венок из зеленых водорослей. На ее запястье виднелся серебряный браслет с черным камнем, на котором алым был выгравирован трезубец – символ морского бога. Она сама походила на дитя морского бога…

Вновь я почувствовал, как поколебалась моя решимость, но это прошло, едва она подошла ближе. Она не улыбалась, ее лицо было жестоким, а в глазах плясали дьявольские искорки.

Дахут подняла руки и закрыла мне глаза. Прикосновение ее пальцев было подобно холодному морскому бризу.

– Идем! – сказала она.

– Иди с ней… – шептали призраки старого дома. – Но берегись… Берегись Дахут…

Мои пальцы сжались на рукояти ножа. Я пошел за ней.

Мы вышли из дома. Удивительно, сколь четко я сейчас все видел. Небо было затянуто тучами, воздух казался густым. Я понимал, что ночь темна, но каждый камень, каждый куст и каждое дерево я видел ясно, будто они были озарены собственным светом. Дахут шла в десяти шагах передо мной, и я не мог догнать ее, как ни старался. В движении она походила на морскую волну, а вокруг нее воздух лучился зеленым фосфоресцирующим светом, как вода в темноте. Вокруг нас вились тени, наползая друг на друга, перетекая друг в друга, как тени деревьев, качающихся на ветру. Тени следовали за нами, двигались по обе стороны от нас, клубились впереди – но они держались подальше от Дахут, и не было их между мной и ею. Впереди, из-за дубов, оттуда, где стояли камни, исходило свечение. Не бледный свет гнилостных огней – яркое пламя костров. Но пения я не слышал.

Дахут не пошла к дубам. Она направилась в сторону кряжа, что скрывал камни от взглядов со стороны моря. Вскоре мы по тропе поднялись к скалам, и передо мой раскинулся океан. Море было темным, и небольшие волны мерно бились о берег. Тропа завела нас на скалу, поднимавшуюся над уровнем моря на две сотни футов. И вот Дахут уже стоит на ее вершине, вытянув к морю руки. С ее губ сорвался зов, низкий, невероятно нежный – в нем были скорбь крика чайки, пение волн, завывание морского ветра. Голос моря, срывавшийся с уст девушки, но оттого не становившийся более человеческим.

И мне почудилось, будто волны осадили свой бег, прислушиваясь к этому крику. Она воззвала – снова и снова. А затем Дахут поднесла сложенные руки ко рту и произнесла одно слово… Имя.

И море ответило ревом. В ночной тьме проступила длинная полоса морской пены, будто развевающиеся гривы сотен белых лошадей. Волна помчалась к кряжу и разбилась о скалу, коснувшись взметнувшимися брызгами вытянутых рук Дахут. Мне показалось, будто море передало что-то ей, какой-то серебристый предмет с алым свечением. Я поднялся выше. Сейчас ни в ее глазах, ни в лице не было нежности. Только триумф… И глаза ее пылали фиолетовым огнем. Дахут прикрылась полой мантии, спрятав от моего взгляда свои глаза и лицо.

Браслет Иса исчез с ее руки!

Дахут поманила меня, и я последовал за ней. Мы спустились с кряжа. Тем временем алое свечение становилось все сильнее. Я видел, что море пробудилось, по нему двигались высокие волны, развевались пенные знамена, колыхались гривы пенных лошадей.

Тропа вела к подножию кряжа. У берега была еще одна скала, где Дахут остановилась, дожидаясь меня. Она стояла, отвернувшись и все еще пряча от меня лицо.

– Поднимись… – Она указала на скалу. – И смотри. – Снова ее холодные пальцы коснулись моих глаз. – И слушай.

А потом Дахут исчезла.

Я забрался на скалу. Вскарабкался на вершину. Чьи-то сильные руки подхватили меня, скрутили и опустили на колени. Я извернулся и увидел Макканна. Он склонился ко мне, будто не узнавая.

– Макканн! – вскрикнул я.

Макканн удивленно выругался и отпустил меня.

На скале был кто-то еще – худощавый смуглый человек с узким лицом аскета и седыми волосами. Он тоже склонился надо мной, будто ему было сложно меня разглядеть. Странно – ведь я ясно видел их обоих. Я знал его… Он был в той комнате, где я нашел Хелену. Рикори.

– Каранак! Господи, босс, это Каранак!

– Что с Хеленой? – спросил я, мысленно приготовившись к худшему.

– Она жива, – ответил мне Рикори.

От облегчения на меня навалилась слабость, и я едва не упал – к счастью, меня успели подхватить.

Но затем новая ужасная мысль заставила меня похолодеть.

– Но выживет ли она?

– С ней случилось… что-то странное, – ответил Рикори. – Когда я видел ее в последний раз, она была в сознании. Поправлялась. С ней ее брат. Но ей нужны вы. Мы пришли, чтобы забрать вас к ней.

– Нет, – ответил я. – Мне нужно…

Мою фразу прервал грохот – словно рука, прижатая к моему рту. На кряж обрушилась волна, сотрясая его. Я почувствовал на лице брызги – будто его снова коснулся кнут Дахут, будто ее холодные пальцы коснулись моих глаз… И вдруг Макканн и Рикори показались мне нереальными, призрачными. И я увидел размытый силуэт Дахут на тропе между кряжем и морем…. И я услышал в сердце своем голос – голос владыки Карнака и мой собственный. Как я смогу убить ее, каким бы злом она ни была?

Затем до меня донесся голос Рикори… как долго он уже говорит?

– …и когда прошлой ночью вы не появились, я, как вы и предположили, поступил по своему усмотрению. Мы отправились сразу же, как только удостоверились, что Хелена в безопасности. Убедили охрану у ворот позволить нам пройти. Больше они никакие ворота охранять не будут. Мы увидели огни и подумали, что вы, наверное, где-то рядом с ними. Мы разделились, и я и Макканн случайно набрели на этот тактически выгодный наблюдательный пункт. Мы не заметили ни вас, ни мадемуазель Дахут…

Дахут!.. Очередная волна обрушилась на скалу, сотрясая ее, а затем уползла обратно в море, крича: «Дахут!» Очередной порыв ветра налетел на кряж, ревя: «Дахут!»

– Они внизу, ждут нашего сигнала… – продолжал говорить Рикори.

Я тут же сфокусировался.

– Сигнала к чему?

– К тому, чтобы прекратить то, что тут творится, – ответил он.

Рикори указал вниз, и я увидел, что край скалы чернеет на фоне красноватых отблесков. Я подошел ближе и посмотрел вниз.

Прямо передо мной возвышалась пирамида. «Как странно, она кажется такой близкой! – подумал я. – Как высоко вздымаются монолиты!»

Пирамида словно находилась всего в нескольких ярдах от меня, а де Керадель – на расстоянии вытянутой руки. Я знал, что на самом деле нас разделяет множество камней и примерно тысяча футов, но мог не только видеть саму пирамиду – так отчетливо, будто стоял с ней рядом, – но и смотреть сквозь ее стены.

Странно было и то, что, хотя повсюду выл ветер столь сильный, что он едва не сдувал нас со скалы, пламя у пирамиды не колыхалось, подрагивая лишь тогда, когда ему подавали пищу из черных кувшинов. И хотя ветер дул со стороны моря, дым от огней тянулся к нам.

И странной была тишина у монолитов, когда рокот моря лишь нарастал. Вспышки молнии не затмевали огней, гром и рокот волн не проникали сквозь окутавшую поляну тишину. Люди, которые подпитывали пламя, носили не белое, а красное. И де Керадель был облачен в красную мантию вместо белой – для жертвоприношений. На нем был черный пояс, но с алыми символами, а не серебристыми.

Огней было десять, они располагались полукругом вокруг трех алтарей-монолитов у порога пирамиды. Каждый из костров взметался выше человеческого роста, пламя было ровным. Над кострами вился дым. Эти столбы дыма были толщиной с руку. Поднявшись в два раза выше костров, клубы дыма изгибались и устремлялись прямо к порогу пирамиды. Они походили на десяток черных артерий, пронизанных алыми нитями, а огни были сердцами.

Черный выдолбленный алтарь скрывался за большим костром, сиявшим не только красным, но и черным. И это пламя не казалось ровным – оно пульсировало в медленном ритме, будто и вправду было сердцем. Между ним и огромной гранитной плитой, на которой совершались жертвоприношения и дробились кости жертв, стоял де Керадель.

На жертвенном камне что-то лежало. Сперва я подумал, что это человек, настоящий гигант. Но затем я разглядел, что это был огромный сосуд странной формы.

Ванна.

Я мог заглянуть в нее. Она была наполовину наполнена густой красно-черной субстанцией, на поверхности которой плясали крошечные огоньки – не бледные, как огни Святого Эльма, но алые, полные жизни. Именно отсюда черпали кувшинами топливо для огней люди, которые следили за ними. И оттуда зачерпнул де Керадель, бросив пригоршню светящейся в руках жидкости в огонь. На пороге пирамиды стоял другой сосуд, огромная чаша, будто для крещения. Она была полна, и ее поверхность освещалась красными огоньками.

Дым от десяти огней – десяток пронизанных алым артерий – соединялся с дымом, который поднимался от пульсирующего огня, и затем этот единый столб устремлялся внутрь Пирамиды.

Тишину нарушил шепот, тихий скорбный вой, и у подножия монолитов принялись вздыбливаться тени. Они поднялись, утопая по колени в земле, как я впервые увидел их… а затем их оторвало от земли и повлекло в пирамиду – воющих, дрожащих, пытающихся спастись.

Внутри пирамиды их ждал Собиратель. Тьма.

Я сразу и не понял, что Оно было там. Но Оно уже не представляло собою нечто аморфное, туманное, не было частью чего-то неизмеримо большего, обитающего вне нашего пространства. Собиратель облекался формой. Сквозь него текло алое пламя, будто ток его зловещей крови. Оно постепенно становилось материальным.

Сосуд у порога пирамиды опустел.

Де Керадель наполнил его из ванны… и снова… и снова…

Собиратель пил из сосуда и питался тенями и дымом огней, чья жажда утолялась кровью. И постепенно обретал плоть.

Я отпрянул, прикрыв глаза.

– Что вы видите? – спросил Рикори. – Я вижу лишь людей в красном, далеко отсюда, которые подливают в огонь масло, – и еще одного, стоящего перед каменным домом. А вы, Каранак?

– Я вижу, как открываются врата ада… – прошептал я.

Я заставил себя продолжать смотреть на то, что рождалось в каменной утробе пирамиды… и застыл, не в силах более отвернуться. Я услышал голос – мой собственный голос – кричащий…

– Дахут… Дахут… Пока не слишком поздно!

Ответом мне был затихший рокот волн. Над кряжем слева от нас вспыхнуло зеленое свечение… Но со своим странным зрением, дарованным мне Дахут, я не мог сказать, близко или далеко оно было. Оно вытянулось, принимая овальную форму…

И превратилось в Дахут!

Дахут… Она была облачена в бледный зеленый огонь, ее глаза, подобные озерцам фиолетового света, были яркими, распахнутыми так широко, что радужка не касалась век. Ее лицо стало белым, как морская пена, жестоким, насмешливым, ее волосы вились золотистыми нитями. Где бы она ни находилась, для меня она казалась столь же близкой, как и де Керадель. Будто она стояла над пирамидой и могла коснуться де Кераделя, вытянув руку. В эту ночь, как и тогда, в краю теней, для меня не существовало расстояний.

Я схватил Рикори за запястье и прошептал, указывая:

– Дахут!

– И вижу лишь далекий светящийся силуэт, – ответил он. – Кажется, это женщина. Сейчас, когда вы меня коснулись, кажется, я могу разглядеть ее лучше. Что видите вы, Каранак?

– Я вижу Дахут, – ответил я. – Она смеется. Ее глаза – не глаза женщины… и ее лицо тоже. Она смеется. Разве вы не слышите ее, Рикори? Она зовет де Кераделя… Ее голос сладок и безжалостен… Как море! Она зовет его: «Отец мой, я здесь!» Он видит ее… Тварь в пирамиде чувствует ее… Де Керадель кричит: «Поздно, дочь моя!» Он смеется… Он уверен в победе… Но тварь в пирамиде – нет. Она почти облеклась плотью. Дахут снова взывает: «Рожден ли уже мой суженый? Дело сделано? Услышан ли твой зов? Воплотился ли мой жених?» Вы не слышите, Рикори? Я слышу ясно, будто она стоит рядом…

– Я ничего не слышу, – ответил он.

– Мне не нравится это шутовство, Рикори, – продолжил я. – Оно пугает. Твари в пирамиде оно не нравится… Хотя де Керадель смеется… Оно протягивает руку из пирамиды… хватает ванну на жертвенном камне… Оно пьет… Оно растет… Господи! Дахут… Дахут!

Сияющая фигура подняла руку, будто услышала меня… Она склонилась ко мне… Я почувствовал прикосновения ее пальцев к моим глазам и ушам… Почувствовал, как ее губы коснулись моих…

Она обернулась к морю и вытянула руки. Она мягко произнесла Имя – и вновь затихли морские ветры… Она произнесла его снова, как тот, что взывает по праву, – и затих рокот волн. Она позвала в третий раз, торжествующе.

Рокот волн, гром, вой ветра – море и воздух задрожали от грохота. Все звуки слились в один, в голос самого океана. И вдруг море покрылось белыми развевающимися гривами лошадей… Армии лошадей, белых лошадей Посейдона… Ряд за рядом они выходили из океана, устремляясь на берег.

За кряжем, между скалой, на которой стояла Дахут, и скалой, где находились мы с Рикори, поднялась гигантская волна. Она поднималась все выше и выше, стремительно, меняя форму… Набирая силу. Она все поднималась, на сотню футов вверх, на две сотни над краем скалы. Затем волна замерла, ее верхушка стала плоской, обратилась гигантским молотом… А за ним я мог разглядеть огромный силуэт, головой уходящий в небеса, и молнии вились вокруг нее венцом…

Молот обрушился вниз – на тварь в пирамиде, на де Кераделя и людей в красных мантиях с пустыми глазами. На монолиты.

Вода налетела на пирамиду и монолиты, выкорчевывая их из земли, переворачивая. Я видел, как еще мгновение огни испускали свечение в воде, а затем погасли.

Я слышал, как Тьма в каменной утробе пирамиды, пронизанная огненными венами, взвыла, как она сжалась под ударом молота вод.

Затем и она исчезла.

Вода ринулась назад, забурлив вокруг нас, достигая примерно наших колен. Затем она спа́ла, будто посмеиваясь.

Снова поднялась волна, снова опустился молот. Снова он обрушился на землю с другой стороны кряжа – на пирамиду и оставшиеся каменные глыбы. На этот раз от удара повалились вековые дубы. И опять воды отступили… и опять обрушились на землю… Теперь уже покончив со старым домом и всеми его призраками…

Призрачный силуэт Дахут оставался неподвижным. Я слышал ее безжалостный смех сквозь грохот обрушивающейся воды. Когда молот ударил в последний раз, Дахут протянула ко мне руки.

– Ален… иди ко мне, Ален!

Мне ясно была видна тропа, которая вела к ней. Она была так близко… Так близко.

Но я знал, что это не так. Что лишь из-за колдовского зрения мне так кажется.

– Удачи, Макканн, – сказал я. – Удачи, Рикори.

– Алан… Иди ко мне, Алан…

Моя рука сжала рукоять ножа.

– Иду, Дахут! – крикнул я.

Макканн схватил меня. Рикори ударил его по руке.

– Пусти его, – сказал он.

– Алан… Иди ко мне…

Вода уходила обратно в море, переливаясь через кряж. Она закружилась у талии Дахут, подняла ее… Выше и выше…

И в следующее мгновение со всех сторон на нее ринулись тени… вцепляясь в нее призрачными руками… бросаясь на нее, хватая ее, утаскивая ее вниз, в море.

Я видел, как неверие на ее лице сменяется яростью, ужасом – и отчаянием.

Волна отхлынула, унося Дахут с собой, все еще окруженную тенями…

Я слышал собственный голос, свой крик:

– Дахут… Дахут!

Я забрался на верхушку скалы. Во вспышке молнии я увидел Дахут. Она лежала лицом вверх на воде, ее волосы золотистой сетью вились вокруг, ее глаза были широко распахнуты и полны ужаса. Она умирала.

Тени вились вокруг, утаскивая ее ниже… ниже…

Колдовское зрение начало таять. Колдовской слух покинул мои уши. Но прежде я успел разглядеть де Кераделя, лежащего на пороге пирамиды, раздавленного одним из своих монолитов. Камень раздробил ему грудь, расплющил его сердце, как он сам обходился со своими жертвами. Невредимыми остались лишь его голова и руки. Он лежал лицом вверх, его мертвые глаза были широко распахнуты, в них застыла ненависть, руки подняты в проклятии и мольбе…

От пирамиды ничего не осталось, как не осталось ни одного неперевернутого камня…

Колдовское зрение и колдовской слух развеялись. Теперь все вокруг для меня стало темным, лишь молнии вспыхивали в небе. Море потемнело, и только гребни волн были белыми. Звук, который я слышал, теперь был просто плеском волн. Завывания ветра оставались не более чем завываниями ветра.

Дахут была мертва…

– Что вы видели? – спросил я Рикори.

– Три волны. Они разрушили все внизу. Убили моих людей!

– Я видел куда больше, Рикори. Дахут мертва. Все кончено, Рикори. Дахут мертва, ее чарам конец. Нужно подождать здесь до утра. Затем мы вернемся… К Хелене…

Дахут была мертва…

Убита, как и в давние времена древнего Иса. Убита ее собственной злобой, ее собственными тенями… морем… и мною.

Смог бы я заколоть ее ножом, если бы достиг ее раньше волны?

Все повторилось и закончилось так же, как и давным-давно, в древнем Исе.

Море очистило это место от колдовства, как давным-давно очистило от него Ис.

Ждала ли меня в Карнаке Хелена, когда я отправился в Ис, чтобы убить Дахут?

Избавила ли она меня от воспоминаний о Дахут, когда я вернулся домой?

И сможет ли Хелена избавить меня от них?

Корабль Иштар

Часть 1

Глава 1

Появление корабля

Странный аромат исходил от этого камня. Кентон ощущал на коже лица дуновение, похожее на прикосновение нежных пальцев.

Он чувствовал этот аромат – чужеродный, слегка тревожный, рождающий в голове неуловимые образы, столь мимолетные, что разум не успевал на них сосредоточиться, – с того самого момента, как впервые сорвал чехол с находки. Форсит, старый археолог, прислал ему этот камень из пустыни, простирающейся на месте давно канувшего в небытие Вавилона.

Кентон снова осмотрел камень – четыре фута в длину, немного больше в высоту и чуть меньшей толщины. Он был блеклого желтого цвета, и столетия, казалось, окутывали его своим покровом. На лицевой стороне была надпись – дюжина строк древней клинописи, – сделанная, если рассуждения Форсита верны, во времена Саргона Аккадского[37], шестьдесят столетий назад. Поверхность камня испещряли трещины и сколы, наполовину стершие клинописные символы.

Кентон склонился к надписи, и вокруг него заструился аромат, будто шевеля щупальцами, касаясь его маленькими пальчиками, томящимися, просящими, умоляющими…

Молящими об освобождении! Что за чушь лезет в голову? Кентон отпрянул. Молоток лежал рядом, он взял инструмент и нетерпеливо ударил по камню.

И камень ответил!

Раздался мерный гул, он нарастал, и в нем вдруг послышались едва уловимые отголоски колокольного перезвона. А потом гул утих, и остался только говор нефритовых колокольчиков: высокий, нежный, чистый, он звучал все яснее, приближаясь, плутая по бесконечным коридорам времени. По камню пробежала трещина, и он раскололся. Из трещины хлынул свет, похожий на сияние розового жемчуга, а вместе с ним воздух вновь наполнил аромат – но теперь он не просил, не томился, не молил.

Он ликовал! Он торжествовал!

Внутри камня что-то было! Что-то, спрятанное там во времена Саргона Аккадского, шесть тысяч лет назад!

Снова зазвенели колокольчики. Звон достиг пика, а затем, затихая, скрылся в бесконечных коридорах времени, из которых явился. Колокольчики смолкли, и, едва это произошло, камень распался, растворился, превратившись в облако медленно оседающей пыли, которая взметнулась сверкающим вихрем и исчезла, будто по мановению руки, отдернувшей этот занавес.

На месте камня стоял корабль!

Он качался на волнах, сработанных из лазурита с выполненными из кристаллов гребнями. Его корпус был сделан из слегка светящегося кремового хрусталя. Нос корабля по форме напоминал изогнутую тонкую саблю. На носу размещалась каюта, стены которой образовывали поднимающиеся к верху борта корабля, как у галеона. Там, где борта образовывали каюту, едва уловимое свечение согревало мутный хрусталь: сияние становилось ярче по мере подъема бортов, превращая каюту в поблескивающий розовым драгоценный камень.

В центре корабля располагалась яма гребцов, занимающая примерно треть всего пространства. Поверхность палубы от носа корабля до ее края была выполнена из слоновой кости. Палуба же на корме была черной. Там находилась другая каюта – побольше, чем та, что на носу, но более приземистая, и она была черной. Черная и белая палубы тянулись по обе стороны ямы и встречались в центре корабля, будто противоборствующие силы. Они не сливались – они сталкивались, край к краю, враждебные друг другу.

Из ямы поднималась мачта: сужающаяся к концу, она была зеленой, как чистый изумруд. На рее висел парус, сверкающий, как огненный опал. С мачты и реи к корпусу тянулись снасти из тусклого золота.

С каждого борта в лазурные волны погружались алые весла – по семь с каждой стороны.

И на этом драгоценном судне была команда! «Почему я сразу не заметил эти крошечные фигурки?» – спросил себя Кентон.

Будто они появились на палубе в это самое мгновение… Женщина вышла из двери розовой каюты, протягивая руку, чтобы закрыть дверь за собой… И другие женщины на палубе, три женщины, которые сидели… Они склонили головы, у двух в руках были арфы, у третьей – двойная флейта…

Маленькие фигурки, не больше двух дюймов в высоту…

Игрушки!

Странно, что он не мог различить ни лиц, ни деталей одежды. Их очертания были размыты, будто их скрывала какая-то завеса. Кентон решил, что виной тому его зрение, и на мгновение прикрыл глаза.

Когда он открыл их вновь, взглянув на черную каюту, он почувствовал, как растет его недоумение. Он готов был поклясться, что, когда впервые увидел корабль, черная палуба была пуста. Теперь же там стояли четыре фигурки – на самом краю ямы! И туман, окутывавший их, стал гуще. Конечно, проблема в его зрении – в чем же еще? Нужно прилечь ненадолго и дать глазам отдохнуть. Кентон неохотно повернулся, сделал несколько медленных шагов к двери и замер, снова обернувшись на таинственный сверкающий корабль.

Вся комната за кораблем была скрыта туманом! Кентон слышал вой тысяч штормов, рев мириад бурь, пронзительный хаос, будто на него обрушились подгоняемые могучими ветрами ливни. Комната разлетелась на сотни осколков и исчезла. Сквозь рокот послышался чистый звон колокола… раз… два… три…

Он узнал этот звон. Это его часы отбивали шесть. Третий удар оборвался на середине. Пол, на котором он стоял, ушел из-под ног. Кентон висел в пространстве, наполненном серебристым туманом. Затем туман растаял. На мгновение его взору предстала синяя волнующаяся поверхность огромного океана и палуба корабля в двадцати футах внизу. Затем он почувствовал удар в правый висок, ошеломивший его. Сверкнули ветвящиеся молнии, и море и корабль укрыла тьма.

Глава 2

Первое приключение

Кентон лежал, прислушиваясь к несмолкающему шепоту, напоминавшему рокот сонных волн. Вокруг был лишь тихий шелест, все более и более настойчивый. Сквозь сомкнутые веки начал пробиваться свет. Он почувствовал движение, мягкую качку. И открыл глаза. Он был на корабле – лежал на узкой палубе головой к фальшборту. Перед ним поднималась из ямы мачта. В яме сидели люди, прикованные к огромным веслам. Деревянная мачта была покрыта прозрачным изумрудным лаком. Она вызывала смутные воспоминания. Где он видел эту мачту раньше?

Кентон осмотрел ее. Широкий парус, сделанный из опалового шелка. Над ним светилось мягким серебристым светом небо, затянутое низко висящим туманом. Кентон сел, борясь с головокружением. Он услышал женский голос, глубокий, будто полный жидкого золота. Справа от него находилась каюта, расположенная под задранным кверху носом корабля, – она светилась розовым. Сверху у нее был балкон, на котором росли деревья, а меж ветвей хлопали белоснежными крыльями голуби с алыми лапами и клювами, будто смоченными в рубиновом вине.

У двери каюты стояла женщина – высокая, гибкая, словно ива. Ее взгляд был устремлен вдаль. У ее ног сидели три девушки. Две из них сжимали в руках арфы, третья поднесла к губам двойную флейту. И вновь воспоминания ожили, но тут же померкли, едва он взглянул на женщину.

Ее большие глаза были зелеными, как глубины лесных оврагов, наполненные мечущимися тенями. У нее была небольшая голова, изящные черты лица, рот, сулящий сладости любви. На шее виднелась ямочка – кубок, жаждущий вина поцелуев. Над бровями – серебряный полумесяц, тонкий, как новорожденная луна. Каждый рог полумесяца омывал водопад золотисто-рыжих волос, обрамлявших прекрасное лицо. Этот водопад струился по плечам и разделялся ее высокой грудью, причем локоны почти достигали ее обутых в сандалии ног.

Юная, как весна, она в то же время казалась мудрой, как осень; сошедшая с картины какого-то древнего Боттичелли, в то же время она была и Моной Лизой, девственной телом, но не душой.

Он проследил за ее взглядом на другую сторону ямы с гребцами. Там стояли четверо мужчин. Один из них – крепкий, на голову выше Кентона – смотрел на женщину. Светлые глаза не мигали – угрожающие, зловещие. Его безбородое лицо отличалось мертвенной бледностью. Огромная приплюснутая голова была гладко обрита, нос загибался крючком, с плеч ниспадали к ногам черные одежды. Слева от него стояли мужчины в таких же черных одеждах и с такими же бритыми головами, с жестокими, хищными лицами. Каждый из них держал в руках медный рог в форме раковины.

Пораженный, Кентон задержал взгляд на последнем члене группы. Тот сидел, опершись острым подбородком на высокий барабан, блестящий алым и черным, украшенный полированными чешуйками какой-то гигантской змеи. У него были сильные, но короткие ноги и гигантское тело – искривленное и узловатое, удивительно мощное. Обезьяньи руки обхватывали барабан, длинные пальцы, похожие на паучьи лапы, кончиками касались его поверхности.

Но Кентона поразило его лицо. Сардоническое, злое – но в нем не было той зловещей сосредоточенности, что виднелась на лицах других. Его широкий жабий рот кривился в улыбке, глубоко посаженные глаза горели. Он смотрел на женщину с полумесяцем с неприкрытым восхищением. С мочек его оттопыренных ушей свисали золотые диски.

Женщина спустилась вниз, быстро направляясь к Кентону. Она остановилась на расстоянии вытянутой руки от него, но, похоже, его не видела.

– Хо, Кланет! – крикнула она. – Я слышу глас Иштар[38]. Она идет на свой корабль. Готов ли ты выказать ей уважение, Нергалова[39] мразь?

На мгновение лицо крупного мужчины исказила адская гримаса ненависти.

– Это корабль Иштар, – ответил он. – Но Повелитель Ужаса тоже имеет на него право, Шарейн. Дом богини светел, но, скажи мне, разве не сгущается за моей спиной тень Нергала?

И снова, когда Кентон поглядел на черную полированную палубу, на которой стояли эти мужчины, в душе всколыхнулись воспоминания.

Внезапный порыв ветра качнул корабль, будто тряхнув в руке, и заставил накрениться. Голуби в ветвях деревьев у розовой каюты загалдели, белым облаком с вкраплениями алого они слетели вниз, запорхав вокруг женщины.

Барабанщик расцепил свои обезьяньи руки, его паучьи пальцы коснулись поверхности инструмента из змеиной кожи. Тьма окутала его, скрывая от взглядов, тьма, поглотившая корму корабля.

Кентон почувствовал, как пришли в движение неизвестные ему силы. Он скользнул вниз, прижавшись к фальшборту.

На палубе, где располагалась розовая каюта, затрубили золотые трубы, дерзкие, чуждые. Кентон повернул голову, чувствуя, как волосы становятся дыбом. Наверху розовой каюты появился шар, подобный полной луне, но не белый и холодный, как луна, а живой, пульсирующий розовым светом. Его лучи осветили корабль, и там, где только что стояла женщина, названная Шарейн, появилось нечто другое!

Окутанная лучами, испускаемыми шаром, она теперь казалась огромной. Ее веки были опущены, но свет ее сияющих глаз пробивался сквозь них! Кентон отчетливо видел ее глаза – будто сделанные из нефрита, они виднелись сквозь закрытые веки, словно те были сотканы из паутины! Тонкий полумесяц над ее бровями пылал живым пламенем, а над ним вились ее золотисто-рыжие волосы.

Стая голубей металась над кораблем, описывая круги, крича, хлопая белоснежными крыльями, раскрывая алые клювы. Во тьме, скрывавшей корму, послышался гром барабана.

Тьма расступилась. Полускрытое сумраком, показалось лицо, висящее в воздухе, – лицо человека по имени Кланет, но сейчас оно не принадлежало ему, равно как женщина, Шарейн, сейчас не была собой. Его тусклые глаза стали сплошными озерами адского пламени. Лишь миг это лицо висело в воздухе, поддерживаемое волнами тьмы. Затем тьма сомкнулась снова, скрывая его.

Теперь Кентон видел, что завеса тьмы протянулась точно посередине корабля и что он находится едва ли в десяти футах от того места, где та разрезала корабль надвое. Палуба, на которой он лежал, была белой, и снова попытавшееся пробудиться воспоминание отпрянуло прочь. Свет розового шара столкнулся с тьмой, обернувшись диском более широким, чем сам корабль, паутиной лучей расходящимся от розовой луны. Тьма давила на эту светящуюся паутину, пытаясь прорваться.

Грохот змеиного барабана стал громче, завизжали медные трубы-раковины. Барабанный бой и завывание труб слились воедино в биение сердца Абаддона[40], ритм логова проклятых. Три женщины со стороны Шарейн ответили арпеджио арф, обрушившимся на врага бурей крошечных стрел, и копьями взмыли в воздух переливы двойной флейты. Эти стрелы и копья пронизывали гром барабана и завывания труб, обескровливая, отгоняя их. Во тьме что-то зашевелилось. Она вскипела и выбросила наружу свое отродье. Черные тени рухнули на диск из света – безликие, похожие на ужасных личинок или слизней. Они вгрызались в паутину, стараясь прорвать ее.

И паутина поддалась!

Края ее оставались неподвижными, но центр медленно продавливался назад, пока диск не превратился в огромную полую полусферу. Внутри сплетались, копошились, бились отвратительные твари. С черной палубы триумфально загрохотал змеиный барабан и зазвучали медные трубы.

Вновь звук золотых труб ответил с палубы слоновой кости. Шар раскалился добела, светя невыносимо ярко. Края паутины двинулись вперед и сомкнулись вокруг черных порождений тьмы, заставляя их биться, подобно рыбе, пойманной в сеть. И, словно сеть, поднятая могучей рукой, паутина взмыла вверх, поднимаясь выше корабля, светясь так же ярко, как и шар. Пойманные черные твари издавали слабый отвратительный вой. Они уменьшались, растворялись и наконец исчезли.

Сеть развернулась, рассыпая небольшое облачко эбеновой пыли.

Паутина втянулась в шар, породивший ее.

А затем в мгновение ока шар исчез! Исчезла и тень, окутывавшая черную палубу. Высоко над кораблем кружили белоснежные голуби, торжествующе крича.

На плечо Кентону легла чья-то рука. Он поднял голову и взглянул в подернутые поволокой глаза женщины по имени Шарейн – не богини более, теперь обычной женщины. В этих глазах было удивление, неверие.

Кентон вскочил. Голова отозвалась вспышкой ослепительной боли. Палуба рванулась навстречу. Он попытался совладать с головокружением, но не смог. Корабль шатался под ногами, а вокруг вращалось бирюзовое море и серебряный горизонт.

Будто вихрь, водоворот, крутящийся все быстрее и быстрее, сливаясь в бесформенное пятно… Снова он услышал бурю, свист космических ветров.

Ветра затихли. Раздались три удара колокола…

Кентон стоял в своей комнате!

Это его часы отбивали шесть. Шесть? Но ведь последним звуком, который он услышал, прежде чем его затянуло мистическое море, был третий удар этих часов, оборвавшийся на середине.

Господи! Ну и сон! И лишь на протяжении половины удара часов!

Кентон поднял руку, коснувшись синяка на правом виске, вздрогнул – по крайней мере, этот удар не был сном – и подошел к драгоценному кораблю, уставившись на него с недоверием.

Фигурки на палубе передвинулись – и появились новые!

На черной палубе было уже не четыре человечка.

Теперь их оказалось два. Один стоял, указывая на платформу рядом с мачтой у правого борта, вторая его рука лежала на плече рыжебородого солдатика с агатовыми глазами, одетого в блестящую кольчугу.

И женщины, которая находилась у двери розовой каюты, когда Кентон освободил корабль из камня, там тоже уже не было. На пороге каюты он увидел пять стройных девушек с копьями в руках.

Женщина стояла у правого борта, перегнувшись через него!

И весла корабля больше не погружались в лазуритовые волны.

Они были подняты, готовые вновь опуститься вниз!

Глава 3

Корабль возвращается

Одну за другой Кентон попытался взять каждую фигурку. Их нельзя было сдвинуть – казалось, они являлись частью палубы, никакая сила на свете не могла переместить их.

Но что-то же изменило их положение. И куда делись отсутствующие? Откуда взялись новые?

Фигурки больше не казались размытыми, их можно было разглядеть в деталях. У той, которая указывала пальцем на платформу, были короткие кривые ноги, огромное тело, бритая голова, а в ушах блестели большие золотые диски. Кентон узнал его – тот, что бил в барабан из змеиной кожи.

На голове фигурки согнувшейся женщины он разглядел крошечный серебряный полумесяц, с его краев ниспадал водопад золотисто-рыжих волос. Это Шарейн!

А то место, куда она смотрела, – разве не там он лежал на том, другом корабле, в своем сне?

Другом корабле? Он вспомнил палубы, черную и белую, розовую каюту и изумрудную мачту. Это ведь тот же самый корабль! Был ли это сон?

Но что сдвинуло фигурки?

Удивление Кентона росло. А с ним росло и беспокойство, но еще сильнее было любопытство. Он не мог думать ни о чем, кроме этого корабля, – казалось, тот поглощал все его внимание, притягивал его, заставляя замереть в напряженном ожидании. Кентон снял со стены занавеску и набросил ее на сверкающую тайну, затем вышел из комнаты, на каждом шагу подавляя желание обернуться. Когда он подошел к двери, чьи-то незримые руки словно норовили вцепиться в его щиколотки, чтобы остановить беглеца. Стараясь не оглядываться, Кентон налег плечом на дверь. Закрыл ее. Запер.

В ванной он осмотрел синяк на виске. Больно, но ничего серьезного. После холодного компресса через полчаса от кровоподтека и следа не останется. Кентон сказал себе, что, наверное, упал на пол, потеряв сознание из-за странного запаха, хотя и знал, что это было не так.

Кентон обедал в одиночестве, раздумывая над тем, что произошло, и не обращая внимания на еду. Что за история связана с камнем из Вавилона? Кто поместил внутрь него корабль и зачем? В письме Форсита говорилось, что он нашел камень на холме под названием Амран, к югу от Ксера, разрушенного дворца Набопаласара[41]. Кентон знал о существовании доказательств того, что на Амране находилась Эсагила[42], зиккурат или храм, бывший в древнем Вавилоне Домом Богов. Форсит предположил, что к камню относились с особым почтением, потому как он был спасен из города, разрушенного Синаххерибом[43], и впоследствии возвращен в заново отстроенный храм.

Но почему он был столь ценен? Почему такое чудо, как этот корабль, спрятали в камне? Надпись могла бы дать ответ на этот вопрос, не будь она такой поврежденной. В письме Форсит упоминал, что имя Иштар, вавилонской Богини-Матери (а также богини возмездия и разрушения), повторялось в ней снова и снова, и также часты были упоминания Нергала, бога вавилонской преисподней, Повелителя Мертвых, и что символ Набу[44], бога мудрости, тоже встречался неоднократно. Только эти три имени и можно было разобрать – время безжалостно стерло все остальное.

Кентон мог читать клинопись так же легко, как родной английский. Он вспомнил, что в надписи упоминался гневный аспект Иштар, а не более милосердный, с символами же Набу обычно связывали предупреждение об опасности.

Форсит, видимо, этого не заметил или же не посчитал достойным упоминания. Также он, по всей видимости, не знал о таившемся в камне аромате.

Как бы то ни было, думать о надписи не было смысла. Ее больше нет, как и пыли, в которую она обратилась.

Кентон нетерпеливо откинулся на спинку стула. Он понимал, что провел последний час в сомнениях, разрываясь между желанием вернуться в комнату с кораблем и ужасом оттого, что все его приключение окажется иллюзией, сном, что маленькие фигурки на самом деле не двигались и остались там же, где и были, когда он посмотрел на корабль впервые, что это была лишь игрушка с игрушечным экипажем и ничего более. Но теперь он колебаться не станет.

– Не беспокойте меня сегодня вечером, Джевинс, – сказал он дворецкому. – У меня важные дела. Если будут звонить, скажите, что меня нет. Я запрусь в кабинете и не хочу, чтобы меня беспокоили, если только не вострубит архангел Гавриил.

Старый слуга, доставшийся Кентону в наследство от отца, улыбнулся.

– Как скажете, мистер Джон, – ответил он. – Я никому не позволю беспокоить вас.

Путь Кентона в кабинет, где остался корабль, лежал через другую комнату, в которой он хранил редчайшие экспонаты, привезенные им из самых отдаленных уголков мира. Проходя через нее, краем глаза он заметил голубоватый отсвет и остановился, будто чья-то рука придержала его. Это был отблеск рукояти меча, удивительного оружия, купленного им у одного кочевника в Аравийской пустыне.

Меч висел поверх древней накидки, в которую был завернут, когда хитрый араб принес его в палатку Кентона. Ее лазурь поблекла под напором бесчисленных веков, а ткань украшали серебристые змеи, переплетенные в каббалистическом танце.

Кентон снял меч со стены. Серебристые змеи, такие же, как вышитые на накидке, вились по рукояти. Она представляла собой бронзовый жезл восьми дюймов в длину и трех дюймов в ширину, гладкий, как посох. На конце он уплощался, образуя листообразное лезвие длиной в два фута и шириной шесть дюймов. На рукояти был большой мутный синий камень.

Но камень больше не казался мутным. Он стал прозрачным и сиял, как огромный сапфир!

Повинуясь не оформившейся полностью мысли о том, что новая загадка как-то связана с перемещающимися по кораблю игрушками, Кентон взял накидку и набросил ее на плечи. Держа меч в руке, он открыл дальнюю дверь, затем запер ее за собой и, подойдя к покрову, накинутому на корабль, отбросил его в сторону.

И тут же отпрянул, чувствуя, как заколотилось сердце.

Теперь на палубе остались всего две фигурки – барабанщик, упавший на черную половину, сжимающий голову руками, и девушка на белой половине, перегнувшаяся через борт и смотрящая на гребцов!

Кентон выключил свет и замер в ожидании.

Проходили минуты. С улицы сквозь занавески на окнах проникал свет, бросая отблески на корпус корабля. Слышались приглушенные звуки автомобильного движения, подчеркиваемые гудением клаксонов и кашлем автомобильных глушителей, – знакомый голос Нью-Йорка.

Что это за свечение окутало корабль? И куда делись звуки машин?

Комната наполнялась тишиной, как вода наполняет сосуд. И вот тишину нарушил звук – шум волн, мерный, мягкий. Звук лег на его веки, наполняя их сном, смежая их. Кентон с усилием приоткрыл глаза.

Перед ним простирался густой туман. Внутри этого тумана находился корабль: весла неподвижны, парус наполовину наполнен ветром. Острый нос рассекает бирюзовые волны с барашками гребней.

Приближающееся море поглотило половину комнаты. Та ее часть, в которой он стоял, была на много футов выше волн. Палуба корабля оказалась на уровне его ног.

Корабль подплывал ближе. Кентон удивился, что не слышит ни завываний ветра, ни грохота бури. Ни звука, кроме мерного рокота волн.

Отступая, он почувствовал, как уперся спиной в противоположную стену. Перед ним был скрытый туманом мир, и корабль находился в его центре.

Кентон прыгнул прямо на палубу.

И тогда на него обрушились ветры, визжа и воя, и вновь он слышал их, но не чувствовал. И вдруг грохот прекратился.

Ноги Кентона коснулись твердой поверхности.

Он стоял на палубе из слоновой кости лицом к розовой каюте, где на ветвях небольших деревьев сидели воркующие голуби с алыми клювами и лапами цвета киновари. Между ним и дверью каюты стояла девушка, и в ее ясных карих глазах светилось удивление и такое же неверие, которое он заметил в глазах Шарейн, когда она впервые увидела его у подножия изумрудной мачты.

– Вы господин Набу, что явился из ниоткуда в плаще мудрости, на коем вьются его змеи? – прошептала она. – Нет, не может того быть, ибо Набу очень стар, вы же молоды. Вы его вестник?

Она опустилась на колени, сложив руки на лбу ладонями наружу, затем вскочила и подбежала к двери каюты.

– Кадишту! – Она толкнула дверь обеими руками. – Святая! Вестник от Набу!

Дверь каюты тут же открылась. На пороге стояла женщина, названная Шарейн. Ее взгляд скользнул по нему и метнулся к черной палубе. Кентон обернулся в том направлении. Там лежал барабанщик – казалось, он спал.

– Осторожнее, Саталу! – прошептала Шарейн девушке. Взяв Кентона за руку, она потянула его за собой в дверной проем. Внутри находились две девушки, они тут же уставились на него. Она вытолкнула их из каюты.

– Вон! – прошептала Шарейн. – Наружу, и наблюдайте вместе с Саталу.

Они выскользнули прочь. Шарейн подошла к двери, заперла ее на засов и повернулась, прислонившись к ней спиной, затем медленно приблизилась к Кентону. Протянув к нему тонкие пальцы, она коснулась его глаз, его губ, его сердца – будто хотела убедиться, что он настоящий. Она взяла его ладони в свои, наклонилась и прижалась лбом к его запястьям, оплетя их своими волосами. Ее прикосновение разбудило в Кентоне страсть – яркую, пламенную. Ее волосы были сетью, в которую устремилось его сердце, желающее быть пойманным.

Успокоив себя, он отнял руки, сопротивляясь этой тяге.

Она подняла голову, окинув его внимательным взглядом.

– Что хочет сообщить мне Владыка Набу? – Ее голос, сладкий, дразнящий, потряс Кентона. – Каковы его слова, предназначенные мне, посланник? Бесспорно, послушаю я вас, ибо в прозрении своем Властитель Мудрости разве не направил к нам того, чьи речи слушать не… тягостно?

В ее голосе звучало кокетство, а глаза ее, обращенные на него, задорно блеснули.

Чувствуя себя в ее присутствии растерянным, Кентон пытался подобрать слова для ответа. Чтобы выиграть время, он окинул каюту взглядом. В дальнем углу комнаты стоял алтарь. Он был усыпан сверкающими камнями: жемчужинами, бледными лунными камнями и мутным хрусталем. Из семи хрустальных чаш, стоявших перед ним, поднималось серебристое пламя. За алтарем была ниша, но языки пламени не позволяли увидеть, что находится внутри. Возникало чувство, что в глубине этой скрытой огнями ниши есть что-то живое.

С противоположной стороны стоял низкий широкий диван из слоновой кости, украшенный хрусталем и золотыми арабесками. На стенах висели шелковые гобелены, красочные, с вышитыми на них цветами. На полу лежал мягкий шелковый ковер и множество подушек. Сзади и слева были распахнуты два широких низких окна, через них в каюту проникал серебристый свет.

В одно из окон влетела птица и уселась на подоконник – белоснежная птица с алым клювом и лапами. Она посмотрела на Кентона, почистила перышки, курлыкнула и улетела.

Он почувствовал прикосновение мягких рук. Лицо Шарейн было рядом с его лицом, в ее взгляде сквозило сомнение.

– Ведь ты явился от Набу? – спросила она, но он все еще не знал, как ей ответить. – Вестником ты должен быть, иначе… Как смог ты подняться на борт корабля Иштар? И ты носишь накидку Набу… И его меч… Много их видела я у его алтаря в Уруке[45]… И я так устала от этого корабля, – прошептала она. – Я хочу вновь попасть в Вавилон! О боги, я так скучаю по Вавилону!

И тут Кентон понял, что нужно сказать.

– Шарейн, – решительно начал он. – Я действительно принес тебе весть. Это истина, а наш господин Набу – Владыка Истины, потому это послание от него. Но прежде чем я передам его, ответь, что это за корабль?

Она окинула его взглядом – долгим, изучающим.

– Странны пути богов, – наконец вздохнула женщина. – Их сложно понять. Тем не менее я подчиняюсь.

Часть 2

Глава 4

Грех Царпанит

Она опустилась на диван, пригласив его сесть рядом, и положила ладонь Кентону на сердце. Оно рванулось из груди навстречу ее прикосновению – женщина заметила это и слегка отстранилась, улыбаясь, глядя на него сквозь опущенные ресницы. Она поджала обутые в сандалии ноги и стиснула коленями руки со сплетенными пальцами. Когда она заговорила, ее голос был приглушенным, ровным.

– Грех Царпанит; история о ее прегрешении против Иштар, великой богини Иштар, матери богов и людей, владычицы небес и земли, любившей ее! Высшей жрицей Иштар в ее великом доме в Уруке была Царпанит. Кадишту, наисвятейшей, звалась она. И я, Шарейн, происходящая из Вавилона, была ее приближенной, любимой ею так же, как она была любима Иштар. Через Царпанит богиня советовала и предостерегала, награждала и карала царей и людей. В тело Царпанит богиня входила как в алтарь, видя ее глазами, молвя ее устами. Храм, в котором мы жили, звался Домом Семи Святилищ. В нем были святилища Сина[46], Бога Богов, что живет на Луне; Шамаша[47], его сына, чей дом – Солнце; Набу, Владыки Мудрости; Нергала, Черного Безрогого, Владыки Мертвых; и Бел-Меродаха[48], Могучего Повелителя. Но прежде всего это был дом Иштар, жившей там. Из города на севере, из храма, в котором царил Нергал, как Иштар царила в Уруке, пришел жрец, чтобы воссесть в обители Нергала в Доме Семи Святилищ. Его имя было Алузар, и как Царпанит была близка к Иштар, так он был близок к Владыке Мертвых. Нергал являлся через Алузара, говорил через него и пребывал в нем, как Иштар пребывала в своей жрице Царпанит. Алузара сопровождала свита, с которой явилось и это отродье Нергаловой мрази – Кланет. И Кланет был близок к Алузару, как я к Царпанит.

Она подняла голову, поглядев на Кентона из-под полуопущенных век.

– Теперь я узнала тебя! – вскричала она. – Не так давно ты лежал на палубе и взирал на мою схватку с Кланетом! Теперь я узнала тебя, хотя тогда у тебя не было ни плаща, ни меча и ты исчез, едва только я взглянула на тебя!

Кентон улыбнулся в ответ.

– Ты был напуган, когда лежал там, – сказала она. – Смотрел на меня полными страха глазами – а потом сбежал!

Она стала подниматься; он чувствовал, как ее снова охватывает подозрение, и презрение в ее голосе вызвало в нем вспышку обжигающей ярости. Он схватил девушку и усадил рядом.

– Я был тем человеком, – сказал Кентон. – Но не моя вина в том, что тогда я ушел, и разве я не вернулся сразу же, едва смог? Но твои глаза солгали тебе. Не смей думать, что мой взгляд скрывает страх! Посмотри! – приказал он.

Она смотрела долго. Вздохнув, отстранилась, затем снова вздохнула и устало наклонилась к нему. Он заключил ее в объятия.

– Хватит! – Жрица оттолкнула Кентона. – Я не возьмусь толковать твой взгляд. Но я беру свои слова назад – ты не был напуган. Ты не бежал! И когда ты заговоришь, я, без сомнения, пойму. Отпусти меня! Иштар и Нергал, – продолжила она свою прерванную историю, – всегда были вовлечены в бесконечную вражду и ненависть. Ибо Иштар есть Дающая Жизнь, а Нергал есть Забирающий Жизнь, она есть добро, он же есть зло. И как могут сойтись небеса и преисподняя, или жизнь и смерть, или добро и зло? Но она, Царпанит, Кадишту, наисвятейшая Иштар, ее любимица, соединила эти вещи. Ибо, когда она должна была отворачиваться, она взирала со страстью, и, когда должна была ненавидеть, она любила! Да, жрица Владычицы Жизни любила Алузара, жреца Владыки Смерти! Ее любовь была пламенем, в котором она могла видеть его, и только его. Будь Царпанит Иштар, она пошла бы за ним в Обитель Потерянных, как сама богиня спускалась туда за своим любимым Таммузом[49], – чтобы освободить его или чтобы остаться с ним. Да, даже остаться с ним в холоде и мраке там, где обитают мертвые, взывая слабыми птичьими голосами. В холоде царства Нергала, в пустошах Нергалова дома, во мраке его города, где самые темные цвета земного царства кажутся ослепительным светом, Царпанит была бы счастлива – рядом с Алузаром. Так велика была ее любовь! Я помогла ей, – прошептала жрица. – Из любви к ней. Но Кланет всегда стоял за спиной Алузара, мечтая предать его и занять его место. И все же Алузар верил ему. И вот настала ночь… – Она запнулась, а на лице ее отразились ужасные воспоминания. – И вот настала ночь, когда Алузар возлег с Царпанит… в ее покоях. Он заключил ее в объятия… Она обвила руками его шею… Их губы соприкоснулись… И в ту ночь с небес спустилась Иштар и вошла в ее тело! И в то же мгновение из своего темного города пришел Нергал, войдя в Алузара… И в объятиях друг друга, охваченные пламенем смертной любви, пребывали Иштар и Нергал… небеса и преисподняя… сущность жизни и сущность смерти!

Она вздрагивала и всхлипывала, и прошли долгие минуты, прежде чем она заговорила снова.

– В тот же миг те, что держали друг друга в объятиях, оказались отторгнуты друг от друга. Мы были подхвачены ураганом, ослеплены молниями, покараны и отброшены к стенам. И когда мы пришли в себя, всем жрецам и жрицам Семи Святилищ был ведом наш грех! Да, даже несмотря на то, что Иштар и Нергал не успели слиться воедино, той ночью грех Царпанит и Алузара стал известен. Ибо Кланет, который стоял на страже, предал их и натравил на них эту свору. Будь Кланет проклят! – Шарейн воздела руки вверх. Ее ненависть была подобна пламенеющему молоту. – Ползти ему, ослепленному, но не умирающему, по холоду и тьме Нергалова царства! Но богиня Иштар! Гневная Иштар! Отдай его сперва мне, и я отправлю его туда!

Глава 5

Как судят боги

– Какое-то время, – продолжала она, – мы лежали во тьме, Царпанит и я, вместе, и не знали, что случилось с Алузаром. Велик оказался грех, к коему я была причастна. Не сразу нашлось для нас подходящее наказание. Я утешала ее, как могла, я любила ее и не заботилась о себе, ибо ее сердце было разбито, пока она томилась в неведении о судьбе того, кого она любила. Наступила следующая ночь, и жрецы пришли за нами. Они вывели нас из кельи и в тишине проводили нас ко входу в Ду-аззага, Сверкающую Комнату, где советовались боги. Там ждали нас другие жрецы и Алузар. Они открыли дверь, трепеща, и втолкнули нас троих внутрь. По правде говоря, мой дух дрогнул, я испугалась и чувствовала, как трепещет душа Царпанит. Ибо Ду-аззага была наполнена светом, а на местах богов располагались не их изображения, но сами боги! Скрытые искрящими облаками, боги смотрели на нас. На месте Нергала царила пламенеющая тьма. Из сияющего лазурного тумана перед алтарем Набу послышался голос Владыки Мудрости. «Столь велик твой грех, женщина, – сказал он, – и твой, жрец, что потревожил он самих богов! Что хотите вы сказать перед тем, как мы вынесем приговор?»

Голос Набу был холоден и бесстрастен, как свет далеких звезд, но в нем слышалось понимание. И вдруг в своей любви к Царпанит обрела я силу, и чувствовала я рядом с собой ее непокорную душу – ее любовь, будто щит, защищала ее. Она не ответила, лишь протянула руки к Алузару. Защищенный своей любовью, он тоже не выказывал страха, обнимая ее. Их губы встретились, и боги, что выносили приговор, оказались забыты. Затем Набу заговорил вновь: «В этих двоих горит пламя, загасить которое не под силу никому, кроме Иштар, а может, и ей самой!»

На это Царпанит, высвободившись из объятий своего любимого и подойдя к сиянию, скрывавшему Иштар, ответила с почтением: «Да, о Мать, разве не ты матерь того пламени, что мы зовем любовью? Разве не ты создала его и зажгла над бездною Хаоса? И, создав его, не знала ли ты, сколь могущественно оно? Любовь, матерью которой ты, о великая Иштар, являешься, вошла, непрошенная, в мое тело, которое принадлежало тебе и все еще принадлежит, хотя ты и оставила его. Моя вина в том, что любовь оказалась столь сильна, что прорвалась в двери твоего храма, или же она в том, что ее свет ослепил меня и могла я видеть лишь того, для кого она сияет? Ты сотворила любовь, о Иштар, и если ты не хотела, чтобы она поглощала все, то зачем ты создала ее столь могущественной? Или же, если любовь сильнее даже тебя, можно ли винить нас – смертных мужчину и женщину – за то, что не смогли противиться ей? И если любовь не сильнее тебя, она все же сильнее смертного человека. Так карай же любовь, о Иштар, не нас!»

И Владыка Набу нарушил тишину молчания богов: «Истинно то, что говорит она. Пламя, которое они несут в себе, известно тебе, о Иштар, лучше, чем нам. Потому тебе и отвечать ей».

Сквозь вуаль сияния стал слышен голос богини, мягкий, но с нотками горького гнева: «Истинно то, что ты говоришь, Царпанит, та, кого я некогда звала дочерью. И из-за того, что это истина, я умерю свой гнев. Ты спросила, сильнее ли любовь, чем я, ее создательница. Мы узнаем это! Ты и твой возлюбленный будете жить в месте, открытом вам. Вечно вы будете пребывать рядом. Вы сможете видеть друг друга, касаться друг друга взглядом – но никогда губами или руками! Вы сможете говорить друг с другом – но никогда о пламени, что зовется любовью! Ибо едва оно сведет вас вместе, я, Иштар, войду в тебя, Царпанит, и сражу его! И я не буду той Иштар, что ты знала. Нет, мое иное воплощение, которое смертные зовут Гневной, Разрушительницей, овладеет тобою. И так будет до тех пор, пока пламя в тебе не одолеет ее или же не угаснет».

Голос Иштар умолк. Боги сидели в тишине, и вдруг из пламенеющей черноты алтаря Нергала послышался голос Владыки Смерти!

«Таково твое слово, Иштар! Теперь же я, Нергал, скажу следующее: я не оставлю этого мужчину, своего жреца! Хотя я и разгневан на него, ибо через него я взглянул в твои глаза, о Матерь Жизни. – В его голосе прозвучала насмешка. – Я пребуду с ним, и я встречу тебя, Иштар-Разрушительница! Да, с искусностью под стать твоей и с силой, сравнимой с твоею, я, а не ты, погашу это пламя. Ибо в моем царстве нет этого пламени – и я погашу его в них, чтобы мою тьму ничто не потревожило, когда они наконец явятся ко мне!»

И вновь покров тьмы заколыхался от смеха, когда сияние, скрывавшее богиню, затряслось от гнева. Но мы трое слушали это, исполнившись отчаяния, ибо, хотя и была горька судьба наша, горше было видеть, как Черный смеется над Матерью Небес. Раздался голос Иштар: «Быть посему, о Нергал!»

Повисла тишина, и я подумала, что боги, скрытые своими покровами, вопросительно переглядываются. Наконец послышался бесстрастный голос Набу: «Что с другой женщиной?»

И голос Иштар нетерпеливо ответил ему: «Да будет ее судьба связана с судьбой Царпанит. Она отправится вместе с Царпанит в то место, куда суждено направиться ей».

И вновь голос Набу: «Жрец Кланет может быть свободен?»

«Что? Разве мой Алузар не сможет взять с собой свиту? – насмешливо спросил Нергал. – Нет, пусть Кланет и остальные отправляются с ним».

Вновь показалось мне, что боги вопросительно переглядываются, и затем Набу спросил: «Будет ли так, о Иштар?»

И Иштар ответила: «Быть посему!»

И Ду-аззага растворилась, оставляя меня одну во тьме. Когда мы пришли в себя, мы были на этом корабле в этом странном море, в этом странном мире, и все, о чем боги договорились в Ду-аззага, сбылось. С Царпанит оказалась я и половина храмовых девушек, коих она любила. А с Алузаром – Кланет и его черные аколиты. Они дали нам гребцов, крепких храмовых рабов, по двое на весло. Они сделали этот корабль прекрасным и позаботились о том, чтобы мы ни в чем не нуждались. – Пламя гнева на мгновение полыхнуло в ее глазах. – Да, милостивые боги сделали все, чтобы нам было удобно; они пустили этот корабль по водам этого странного моря, ставшим полем боя между любовью и ненавистью, ареной сражений Гневной Иштар и Темного Нергала, пыточной для их жрицы и жреца. В этой каюте проснулась Царпанит с именем Алузара на устах. Затем выбежала она в дверь, а из черной каюты явился Алузар, зовя ее. Я видела, как она добежала до границы, где черная палуба встречается с нашей, и была отброшена, будто чьи-то руки оттолкнули ее. Ибо там находится барьер, посланник, – барьер, поставленный богами, пройти сквозь который не может никто на корабле, – но тогда мы не знали о том. И Алузар тоже был отброшен. Затем, когда они поднялись, взывая друг к другу, протягивая руки, стремясь коснуться друг друга пальцами, Царпанит овладело гневное воплощение Иштар-Разрушительницы, а вокруг Алузара сгустились черные тени и поглотили его. Когда же они расступились, лицо Алузара стало лицом Нергала, Владыки Мертвых! Все было так, как повелели боги. И бессмертные, заключенные в телах смертных, которые любили друг друга, сражались, используя свою ненависть как оружие, пока рабы, прикованные к веслам, прятались или падали без чувств от ужасов, что творились над их головами. И девушки из храма бросались ничком на палубу или с криками прятались в каюте. Только я не бежала и не кричала, ибо, увидев самих богов в Ду-аззага, не могу более испытывать страха. Так и продолжалось – как долго, неведомо мне, ибо в этом месте, кажется, не существует времени, ибо здесь нет ни света, ни дня, таких как в Вавилоне. Но все время Царпанит и Алузар пытались встретиться, и все время Гневная Иштар и Темный Нергал разлучали их. Многие хитрости ведомы Повелителю Теней, и многим оружием владеет он. Многими искусствами владеет Иштар, и разве не всегда полон ее колчан? Посланник, я не знаю, как долго они выносили это. Но все время они пытались разрушить барьер, ведомые своей любовью. И все время в них горело пламя, – прошептала она. – Ни Нергал, ни Иштар не могли погасить его. Их любовь лишь крепла. Затем настал день… Это случилось посреди битвы. Иштар овладела телом Царпанит и стояла там, где палуба нависает над ямой гребцов. Нергал вошел в тело Алузара и бросал свое отродье через яму на молнии богини. А я, присев, смотрела из-за двери этой каюты. Я видела, как сияние, окутывавшее Иштар, начало угасать. Я видела, как черты лица Иштар расплылись и лицо Царпанит проступило сквозь них. Тьма, скрывавшая Владыку Мертвых, принялась рассеиваться, будто яркое пламя горело в ее сердце. Затем Иштар сделала шаг – и еще один, и еще – к барьеру между черной палубой и этой. Но я поняла, что не ее воля ведет ее. Нет! Она шла неуверенно, неохотно, будто ее заставляло двигаться что-то более могущественное. И когда она шагнула вперед, так же сделал и Нергал из своей тени! Все ближе и ближе сходились они. И сияние Иштар все меркло. И тени Нергала все таяли. И медленно, неохотно, но неумолимо они сближались. Я видела лицо Алузара, жреца, проступающее сквозь Нергалову маску. Медленно, медленно белоснежные ноги Царпанит влекли Иштар к барьеру, и медленно, медленно, будто ее отражение, шел ей навстречу Алузар. И они встретились! Соприкоснулись их руки, их губы, и бог и богиня отступили. Они целовались, слившись в объятиях. И пали на палубу – мертвые, погибшие в объятиях друг друга. Ни Иштар, ни Нергалу не удалось восторжествовать! Нет! Любовь мужчины и женщины – вот что восторжествовало. Пламя, одержавшее победу над богом и богиней, было свободно! Жрец упал на эту сторону барьера. Мы не разжимали их рук. Мы швырнули их тела за борт, лицом к лицу. Затем я бросилась вперед, чтобы сразить Кланета. Но я забыла, что ни Иштар, ни Нергал не восторжествовали. И моим телом овладела богиня, а в Кланета вернулся Нергал! Издревле враждовали эти две силы. И вновь, как издавна, стал силен незримый барьер, разделявший белую палубу и черную. Но я была счастлива, ибо знала, что Царпанит и Алузар были забыты богами. И открылось мне, что удалось им спастись из этого вечного сражения. Для Гневной Иштар и для Нергала не имело значения, что их жрица и жрец мертвы, ведь посредством моего тела и тела Кланета могли они продолжать битву за владение кораблем… Так мы плывем и сражаемся, плывем и сражаемся… Как долго, я не знаю. Прошли многие и многие годы с тех пор, как в Уруке мы стояли перед богами, но узри: я все так же молода, как тогда, и так же прекрасна! По крайней мере, об этом говорит мне зеркало. – Она вздохнула.

Глава 6

Разве я не женщина?

Кентон сидел молча, не в силах найти слов для ответа. Воистину она была молода и прекрасна – а Урук и Вавилон уже поглотили пески времени!

– Скажи мне, Владыка. – Ее голос привел его в чувство. – Скажи мне, возвышается ли храм в Уруке надо всеми племенами? И гордо ли царит Вавилон над всеми землями?

Он не ответил. Осознание того, что он попал в какую-то чуждую реальность, боролось со здравым смыслом. И Шарейн, подняв глаза, видела его растущее сомнение. Она встала, дрожа от гнева, как покинувший ножны клинок.

– Принес ли ты мне послание? – выкрикнула она. – Говори, и быстро!

Была ли она женщиной из царства сна или женщиной из царства древнего чародейства, лишь один ответ имелся у него для нее – правда.

И Кентон поведал ей правду, начав с появления камня из Вавилона в его доме, не вдаваясь в детали, чтобы ей было понятно. Она слушала, впиваясь в него взглядом, жадно ловя его слова, со смесью удивления и недоверия, которые после сменились ужасом и отчаянием.

– Даже то место, где стоял древний Урук, потеряно, – закончил он. – Дом Семи Святилищ теперь лишь холм в пустыне. А Вавилон, могучий Вавилон, сравняли с землей тысячелетия!

Она вскочила на ноги и набросилась на него, сверкая глазами.

– Лжец! – выкрикнула она. – Лжец! Теперь я узнала тебя, ты тень Нергала!

В ее руке сверкнул кинжал. Он перехватил ее запястье и, борясь с нею, опрокинул на диван. Она обмякла в его руках.

– Урук – лишь пыль! – всхлипнула она. – Дом Иштар – лишь пыль! Вавилон – пустыня! А Саргон Аккадский умер шесть тысяч лет назад, говоришь ты, шесть тысяч лет назад! – Она вздрогнула, вырываясь из его рук. – Но если это так, то что же я такое? – прошептала она побелевшими губами. – Что я такое? Шесть тысяч лет и более прошли с тех пор, как я была рождена, но я все еще жива! Тогда что я такое?

Шарейн овладела паника. Ее глаза потухли, она опустилась на подушки. Он склонился к ней, и она обвила его руками.

– Я жива? – вскричала она. – Я человек? Я женщина?

Ее мягкие губы приникли к его губам, ее ароматные волосы окутали его. Она держалась за него, прижимаясь к нему в отчаянии. Он чувствовал сквозь биение своего сердца ритм ее пульса. И между поцелуями она шептала:

– Разве я не женщина? И разве я не жива? Скажи мне – разве я не жива?

Страсть наполнила его, он целовал ее в ответ, но понимание, что не любовь и не влечение толкнули ее к нему в объятия, приглушило пламя. За ее ласками стоял страх. Она была напугана бездной в шесть тысяч лет, разверзшейся между его жизнью и той, которую она знала. Прижимаясь к нему, она обретала уверенность, прибегая к последнему козырю женщины – первородному притязанию на саму суть женственности, непреложность этой сути и сокрытый в ней неодолимый соблазн. Она делала это не для того, чтобы убедить его, будто ее поцелуй способен обжечь его губы, а чтобы убедить себя.

Но для него это не имело значения. Она была в его объятиях. И он отвечал поцелуями на поцелуи.

Шарейн отстранилась, поднявшись.

– Я женщина, верно? – торжествуя, выкрикнула она. – Я женщина, и я жива?

– Женщина! – быстро ответил он, потянувшись к ней всем телом.

– Жива! Боже, да!

Она прикрыла глаза, облегченно выдохнув.

– И это правда, – всхлипнула Шарейн. – И это единственная правда, которую ты сказал. Нет, молчи! – предостерегла она его. – Если я женщина и жива, значит, все прочее, что ты сказал, – ложь, поскольку я не могу быть прахом Вавилона и не могло пройти шесть тысяч лет с тех пор, как я впервые увидела корабль. Ты лживый пес! – воскликнула она и ударила Кентона по губам украшенной кольцами ладонью.

Кольца глубоко рассекли кожу. Когда он упал, оглушенный как ударом, так и внезапным поворотом судьбы, она открыла внутреннюю дверь.

– Луарда! Атнал! Все! – гневно призвала она. – Быстрее! Свяжите этого пса! Свяжите, но не убивайте!

Из каюты вышли семь дев-воительниц, обнаженных по пояс, сжимавших легкие копья в руках. Шарейн вырвала меч Набу из его руки.

Затем на него набросились юные свежие тела, сокрушая его. Синяя накидка оказалась у него на голове, обернутая вокруг шеи. Кентон стряхнул с себя оцепенение, взорвавшись яростью. Он вырвался, сбросив плащ, и метнулся к Шарейн. Но воительницы оказались проворнее, закрыв ее своими телами. Они выставили вперед копья, отгоняя его, как матадоры отгоняют быка, все дальше и дальше назад, разрывая одежду и оставляя кровоточащие раны. Сквозь эту пытку он слышал ее смех.

– Лжец! – издевалась она. – Лжец, трус и глупец! Орудие Нергала, присланное ко мне, чтобы пошатнуть мою отвагу! Убирайся к Нергалу со своими сказками!

Воительницы отшвырнули копья и слаженно набросились на него. Они прижимались к нему, обвивая его руками и ногами, пытаясь свалить на землю. Ругаясь, Кентон отбивался кулаками, пиная их, не заботясь более о том, что это женщины. Охваченный яростью берсерка, он вскочил, но зацепился за перемычку на полу розовой каюты. Кентон рухнул на землю, увлекая за собой воительниц, вцепившихся в него стаей диких кошек. Они упали на дверь, та распахнулась, и они покатились по палубе слоновой кости.

Позади раздался окрик, предостережение Шарейн – какой-то приказ, ибо хватка рук и ног девушек разжалась, выпуская его.

Рыча от ярости, Кентон встал. Он видел, что очутился почти на границе белой и черной палуб. Он понял, почему Шарейн отозвала своих фурий, – они оказались слишком близко от опасностей этого места. Вновь ее смех обжег его, будто кнутом. Она стояла на балконе среди цветущих деревьев, а вокруг кружились голуби. В ее руке был меч Набу, она насмешливо воздела его над головой.

– Хо, лживый посланник! – издеваясь, воскликнула Шарейн. – Хо, пес, побитый женщинами! Приди, забери свой меч!

– Я приду, чтоб тебя черти взяли! – прокричал он, прыгнув вперед.

Корабль накренился. Потеряв равновесие, Кентон упал, покатившись к месту, где встречались черная и белая палубы. И пересек его – невредимый!

Неосознанно он отметил этот факт как нечто, обладающее чрезвычайной важностью. Какой бы силой ни обладал барьер, на Кентона она не действовала. Он вскочил и приготовился прыгнуть обратно на белую палубу.

– Остановите его! – послышался голос Кланета.

Не успел он оттолкнуться, как длинные цепкие пальцы вцепились в его плечо, разворачивая. Он оказался лицом к лицу с человеком, бившим в змеиный барабан. Рука барабанщика подняла Кентона и отбросила прочь, будто щенка. И, тяжело дыша, как злой щенок, Кентон вскочил на ноги. Вокруг него смыкалось кольцо людей в черных робах, протягивающих к нему руки. За их спинами стоял воин в кольчуге, с рыжей бородой и тусклыми агатовыми глазами, а рядом с ним – черный жрец.

Но Кентону было наплевать на них. Он метнулся вперед. Люди в черных робах накинулись на него, прижав к палубе.

Снова корабль накренился, на этот раз сильнее. Сбитый с ног, Кентон соскользнул к борту, и перехлестнувшая на палубу волна обрушилась на него, отбросив прочь вцепившиеся в него руки. Другая волна подхватила его тело, подняла и увлекла за борт.

Он погрузился в воду и, вынырнув, огляделся в поисках корабля. Поднялся яростный ветер. Корабль, подгоняемый им, стремительно несся вперед – в сотне ярдов от Кентона. Он закричал и принялся плыть. Опустился парус, опустились в воду весла, стремясь удержать корабль под ударами ветра. Судно мчалось все быстрее и быстрее.

А затем пропало в серебристом тумане.

Кентон прекратил бороться – качающийся на воде, покинутый в неведомом мире.

На него обрушилась еще одна волна. Он вынырнул, отплевываясь, содрогаясь под ударами ветра. Затем он услышал рокот прибоя, шорох камней, омываемых волнами. Пойманный очередной волной, сражаясь с нею, он увидел прямо перед собой скалу желтого камня, поднимающуюся из скопления огромных валунов, меж которыми кипела морская пена.

Чудовищная волна подняла его и бросила прямо на гигантскую колонну.

Сила удара оказалась не больше, чем от столкновения с паутиной. Казалось, он летел бесконечно сквозь непроглядную тьму, слыша по пути рокот бури. Наконец движение прекратилось и буря утихла.

Он лежал ничком, хватаясь пальцами за какую-то грубую ткань, смявшуюся в его руках. Он перекатился на спину, раскинул руки, и одна из них коснулась холодного полированного дерева. Кентон сел – он вернулся в свою комнату!

Мужчина поднялся, шатаясь, сражаясь с головокружением.

Что это за пятно у его ног? Вода? Вода, которая лилась с него, странного алого цвета.

Он понял, что промок насквозь. На губах ощущалась морская соль. Одежда была порвана, и с нее стекала соленая вода.

И кровь из его ран смешивалась с водой!

Спотыкаясь, он подошел к драгоценному кораблю. На черной палубе он увидел небольшую группу кукол, перегнувшихся через борт. На балконе розовой каюты стояла одна крошечная фигурка – Шарейн!

Он коснулся ее. Твердая холодная игрушка!

Но все же – Шарейн!

Словно волна, его накрыла вернувшаяся ярость берсерка. В ушах эхом зазвучал ее смех. Кентон, ругаясь, поискал что-нибудь, чем можно разбить сверкающий корабль. Никогда больше Шарейн не сможет смеяться над ним!

Подняв за ножки тяжелый стул, он размахнулся посильнее, замерев перед ударом…

И внезапно почувствовал во рту, кроме соли, медовый вкус ее поцелуев – поцелуев Шарейн!

Стул выпал из рук.

– Иштар! Набу! – прошептал он, пав на колени. – Пустите меня на корабль снова! Иштар! Поступай со мной так, как тебе угодно, лишь пусти меня снова на твой корабль!

Глава 7

Раб корабля

Ответ пришел сразу. Кентон услышал рокот бесчисленных волн, обрушивавшихся на скалистый берег. Он становился все громче.

В грохоте вод внешняя стена его комнаты исчезла.

Там, где она была, возник гребень огромной волны. Волна обрушилась на Кентона, подняла его, приняла в себя и наконец вытолкнула наверх, выше и выше, задыхающегося.

Но он снова был на поверхности бирюзового моря.

Корабль находился рядом. Рядом! Его изогнутый нос проплывал мимо головы Кентона. С него свисала золотая цепь, почти касаясь гребней волн. Кентон рванулся к ней – и промахнулся.

Он опять рухнул в воду. Мимо двигался сияющий борт корабля. Кентон снова рванулся вверх. Еще одна цепь, черная, свисала с кормы, качаясь над волнами.

Ему удалось схватить ее. Море вцепилось в его бедра, ноги, ступни. Он держался, медленно и осторожно подтягиваясь, перебирая руками. Теперь он был прямо под фальшбортом. Медленно Кентон выглянул из-за него.

Длинные руки протянулись к нему, длинные пальцы вцепились в плечи, подняли, швырнули на палубу и прижали к ней. Вокруг лодыжек обернулся ремень, руки оказались прижаты к бокам.

Он увидел лицо барабанщика с лягушачьим ртом. А из-за его невероятно широкого плеча показалось белое лицо Кланета. Кентон услышал его голос:

– Неси его внутрь, Гиги.

Кентон почувствовал, как барабанщик поднял его – легко, будто ребенка, – и, держа в своих могучих руках, занес внутрь черной каюты.

Барабанщик поставил Кентона на ноги, рассматривая его. Во взгляде читалось любопытство, даже, скорее, изумление. С тем же любопытством глядели на него агатовые глаза рыжебородого воина и тусклые глаза Кланета.

Кентон рассмотрел всех троих. Черный жрец был массивен, крепко сложен, его кожа казалась бледной, мертвой, точно вены укрылись глубоко в плоти, чтобы не выдать неестественно медленного течения крови. Лицо Нерона[50], вылепленное из глины онемевшими руками.

Затем Гиги – барабанщик. С лицом лягушки, с оттопыренными ушами, с кривыми ногами. Тело Гиги выше бедер было гигантским, его венчали широкие плечи, с которых свисали длинные обезьяньи руки, – их силу Кентон почувствовал на себе. Уголки безобразной прорези рта изгибались в злобной улыбке. В нем было что-то от старых земных богов, что-то от Пана[51].

Рыжебородый – перс из тех времен, когда персидские орды проходили там, где позже пройдут римские легионы. По крайней мере, так показалось Кентону, судившему по легкой кольчуге, по ногам в шелковых шароварах, высоким сандалиям, изогнутым кинжалам и симитару[52] на украшенном драгоценностями поясе.

Он был человеком, как и сам Кентон. На нем не лежала печать смерти, как на Кланете, в нем не ощущалось гротескности Гиги. Полные чувственные губы под ухоженной бородой казались живыми, тело было крепким и мускулистым, а лицо – белее, чем у Кентона. Но это лицо имело выражение отчаянной скуки, которую не могло развеять даже любопытство при виде Кентона.

Напротив него лежала широкая плита из гелиотропа. Шестеро жрецов склонялись перед ней на коленях, вознося молитвы чему-то, что находилось в нише над плитой.

Кентон не мог сказать, что это, – лишь то, что оттуда чувствовалось дыхание зла. Высотой чуть больше человеческого роста, фигура в нише была черной и бесформенной, будто сотканная из теней. Она дрожала, пульсировала – словно тени, из которых она состояла, непрерывно шевелились, проходя сквозь нее и сменяясь другими тенями.

В каюте было темно, стены казались сделанными из тусклого черного мрамора. Другие тени жались к темным стенам и ютились в углах; тени, которые словно только ждали команды, чтобы сгуститься во тьму.

Нечестивые тени – как те, что скрывали фигуру в нише.

За этой комнатой, как и в каюте Шарейн, была другая, у двери которой толпилась дюжина или больше бледноликих жрецов в черных одеяниях.

– Идите по своим местам, – обернулся к ним Кланет, нарушив тишину.

Они ушли. Черный жрец закрыл за ними дверь и коснулся ногой ближайшего из коленопреклоненных жрецов.

– Наш повелитель Нергал получил достаточно, – сказал он. – Видишь, он вкусил ваших молитв!

Кентон посмотрел на фигуру в нише. Она более не выглядела зыбкой, расплывчатой. Ее очертания стали четкими. У нее было тело человека и лицо, являющее собой тот невероятный образ зла, который он видел во время своего первого появления на корабле. То лицо, в которое превратился черный жрец.

Лицо Нергала – Владыки Мертвых!

Что же за тени окружали статую? Он почувствовал на себе взгляд Нергала, исподволь изучающий его. Это трюк! Фокус, призванный напугать его. Он встретил взгляд жреца и улыбнулся.

Перс рассмеялся.

– Хай, Кланет, – сказал он. – Сей выпад пропал втуне. Может, чужак уже видел такие вещи. Может, он и сам колдун и способен на большее. Смени музыку, Кланет.

Он зевнул и уселся на низкую скамью. Лицо черного жреца помрачнело.

– Лучше помолчи, Зубран, – сказал он. – Иначе может случиться, что Нергал сменит музыку так, чтобы навсегда изгнать твое неверие.

– Неверие? – эхом отозвался перс. – О, Нергал вполне реален. Не неверие докучает мне. А вечная монотонность. Неужели ты не можешь сделать что-то новое, Кланет? Неужели Нергал не может сделать что-то новое? Сменить для меня музыку, э? Клянусь Ариманом[53] – если он может, этого я от него и хотел бы.

Он снова нарочито зевнул. Черный жрец издал рык и обернулся к шестерым молящимся.

– Идите, – приказал он. – И пришлите ко мне Захела.

Они вышли через внешнюю дверь. Черный жрец присел на другую скамью, изучающе глядя на Кентона. Барабанщик опустился на корточки, также уставившись на него. Перс ворчал себе под нос, играя с рукоятями своих кинжалов. Дверь распахнулась, и в каюту вошел жрец, держащий длинный кнут с металлическим наконечником, обернутый много раз вокруг его руки. Он поклонился Кланету.

Кентон узнал его. Когда он лежал на палубе, он видел этого человека сидящим на платформе у подножия мачты.

Захел был надсмотрщиком за галерными рабами, и его длинный хлыст доставал до самой дальней скамьи, если там начинали мешкать.

– Это тот, кого ты видел на палубе несколько ночей назад? – спросил Кланет. – Тот, кто лежал там и, как утверждаешь ты, пропал бесследно, едва та иштарская шлюха склонилась, чтобы коснуться его?

– Тот самый, хозяин, – ответил надсмотрщик, подходя ближе к Кентону и разглядывая его.

– Куда же он тогда исчез? – спросил Кланет скорее себя, чем других. – В каюту Шарейн? Но если так, почему она выгнала его, а ее кошки исцарапали его? И откуда он взял тот меч, коим она махала, призывая попробовать забрать его? Мне знаком этот меч…

– В тот раз он не попал в ее каюту, хозяин, – прервал его Захел. – Я видел, как она разыскивала его. Она вернулась к себе одна. Он исчез.

– И он поспевает за нами, – удивленно сказал Кланет. – Это было две ночи назад. И корабль с тех пор уплыл далеко. Мы видели, как он сражается с волнами далеко позади нас. Но вот он вновь на корабле – и его раны свежи, кровоточат, будто он всего мгновение назад покинул нас. И как он прошел сквозь барьер? Да – как он прошел сквозь барьер?

– Ах, наконец-то ты задал правильный вопрос! – вскричал перс. – Пусть он скажет мне это, и, клянусь девятью преисподними, недолго тебе терпеть меня в качестве спутника, Кланет.

Кентон видел, как барабанщик предостерегающе махнул Зубрану, видел, как сузились глаза жреца.

– Хо! Хо! – рассмеялся Гиги. – Зубран шутит. Неужто он и вправду находит жизнь здесь столь утомительной, как пытается показать? Ты шутишь, верно, Зубран?

Снова он махнул персу. И, похоже, тот понял.

– Да, полагаю, так, – скорбно ответил он. – Да и как бы то ни было, не поклялся ли я в верности Нергалу? И тем не менее, – пробормотал он, – боги даровали женщинам одно искусство, которое не надоедает с тех пор, как мир был создан.

– В Нергаловой обители они теряют это искусство, – мрачно произнес черный жрец. – Лучше помни об этом и прикуси язык, если не хочешь оказаться в месте похуже, чем это, – здесь у тебя хотя бы есть тело.

– Могу ли я говорить, хозяин? – спросил Захел, и Кентон почувствовал угрозу во взгляде, который бросил на него надсмотрщик.

Черный жрец кивнул.

– Я думаю, он прошел барьер, потому что не знает нашего Владыку, – сказал Захел. – Может, он враг нашего Владыки. Ибо иначе как он смог стряхнуть руки твоих жрецов, исчезнуть в море… и вернуться?

– Враг Нергала, – пробормотал Кланет.

– Но это не значит, что он друг Иштар, – вставил барабанщик. – Правда, что если бы он был верен Темному, то не смог бы пересечь барьер. Но истинно и то, что, будь он верен Иштар, это также было бы невозможно.

– Верно! – Лицо Кланета прояснилось. – И мне знаком этот меч – меч самого Набу.

На мгновение он замолчал, задумавшись. Когда же он заговорил, его голос звучал вежливо.

– Чужак, – сказал он, – если с тобой обращались дурно, прости нас. Гости на этом судне редки. Ты, позволь заметить, заставил нас забыть о манерах. Захел, освободи его.

Надсмотрщик поклонился и с угрюмым видом освободил Кентона от ремней.

– Если, как я думаю, ты прибыл от Набу, – продолжил черный жрец, – я говорю тебе, что нет вражды между мною и Мудрым и его людьми, равно как и мой хозяин, Владыка Смерти, никогда не враждовал с Владыкой Мудрости. Да и как он может, коль один владеет ключами к знаниям этой жизни, а другой – ключом, который открывает абсолютное знание? Нет, здесь нет ссоры. Ты посланник Набу? Он ли отправил тебя на корабль? И почему?

Кентон молчал, отчаянно размышляя над ответом черному жрецу. Медлить и тянуть время, как с Шарейн, он не мог. И не мог сказать ему правду, как сказал ей, после чего его стали преследовать, будто крысу. Здесь было опасно, куда опаснее, чем в розовой каюте. Голос Кланета нарушил тишину:

– Но даже если Набу и благоволит тебе, похоже, это не спасло тебя ни от потери его меча, ни от копий жриц Иштар. И если это так – спасет ли он тебя от моего хлыста и моих цепей?

И пока Кентон стоял молча, мертвые глаза черного жреца зажглись хищным светом. Он вскочил, крикнув:

– Отвечай!

– Отвечай Кланету! – взревел Гиги. – Или страх перед ним лишил тебя языка?

В злобном голосе барабанщика Кентон различил предостережение и даже дружелюбие.

– Если благоволение Набу и могло спасти меня, то этого не произошло, – ответил Кентон мрачно.

Черный жрец снова опустился на скамью, усмехнувшись.

– Как не спасет, если я приговорю тебя к смерти, – ответил он.

– Смерть – если он решит так, – прокаркал Гиги.

– Кем бы ты ни был, – продолжил черный жрец, – откуда бы ты ни явился, одно истинно. У тебя есть сила, чтобы разрушить цепь, которая докучает мне. Нет, Захел, останься, – сказал он надсмотрщику, который собрался уйти. – Твой совет тоже полезен. Останься!

– За веслами умер раб, – сказал надсмотрщик. – Я разомкну цепи и выброшу его за борт.

– Умер. – В голосе Кланета прозвучал интерес. – Который? Как он умер?

– Кто знает. – Захел пожал плечами. – От истощения, наверное. Он был одним из тех, которые отправились с нами в путь. Он сидел рядом с тем желтоволосым человеком с Севера, которого мы купили в Эмактиле.

– Что ж, он долго служил нам, – ответил черный жрец. – Теперь он принадлежит Нергалу. Пусть его тело побудет в цепях еще немного. Останься со мной. – Он снова обратился к Кентону, на этот раз со взвешенными словами: – Я предлагаю тебе свободу. Я подарю тебе славу и богатство в Эмактиле, куда мы поплывем, едва ты выполнишь мое требование. Там ты получишь храм и пост жреца, если желаешь их. Золото, женщины и титул – если сделаешь то, что я хочу.

– Что я должен сделать, чтобы получить все это? – спросил Кентон.

Черный жрец поднялся и склонил голову так, что его глаза глядели прямо в глаза Кентона.

– Убей Шарейн! – сказал он.

– Не выйдет, Кланет, – насмешливо произнес перс. – Разве ты не видел, как его побили девки? Все равно что отправлять против львицы человека, которого перед этим одолели ее львята.

– Нет, – сказал Кланет. – Я не имел в виду, что он пройдет по палубе, где его заметят ее наблюдатели. Он может пробраться по корпусу корабля – с цепи по борту. В задней стене каюты, где она спит, есть окно. Он заберется в него.

– Пусть он принесет клятву Нергалу перед тем, как идти, хозяин, – прервал его Захел. – Иначе мы никогда больше его не увидим.

– Глупец! – заговорил Гиги. – Если он принесет клятву Нергалу, возможно, он и вовсе не сумеет пройти. Как мы можем знать, что барьер не станет непроницаемым для него, как и для нас, верных Темному, как и для тех, кто принес клятвы Иштар?

– Верно, – кивнул черный жрец. – Мы не можем рисковать этим. Хорошо сказано, Гиги.

– Почему Шарейн нужно убить? – спросил Кентон. – Позволь мне сделать ее своей рабыней, и я смогу отплатить ей за насмешки и удары. Отдай ее мне – и можешь оставить себе славу и богатство, о которых говорил.

– Нет! – Черный жрец наклонился ближе, внимательнее глядя в глаза Кентону. – Ее нужно убить. Пока она жива, у богини есть сосуд, в который она входит. Когда Шарейн будет мертва, она больше не сможет действовать на этом корабле. Это мне, Кланету, ведомо. Когда Шарейн окажется мертва, Нергал будет править – через меня! Нергал победит – через меня!

В голове Кентона оформился план. Он пообещает сделать это – убить Шарейн. Пробравшись в ее каюту, он расскажет ей о кознях черного жреца. Так или иначе, он заставит ее верить ему. Слишком поздно он понял по лицу черного жреца, что тот разгадал его мысли! Слишком поздно вспомнил острый взгляд надсмотрщика, который изучал выражение его лица, анализируя.

– Смотри, хозяин! – зарычал Захел. – Смотри! Неужто ты не читаешь его мысли, как я? Ему нельзя верить. Ты оставил меня здесь для совета и нашел мой совет хорошим, так позволь сказать, что у меня на уме. Я думал, что этот человек исчез за мачтой, как я говорил. Но так ли это? Боги приходят и уходят с этого корабля, когда хотят. Но люди – нет. Мы думали, что видели, как он сражается с волнами далеко позади корабля. Но так ли это? Колдовством он мог свершить все это, а сам прятался в каюте Шарейн. Мы видели, как из ее каюты вышел он…

– Но его вытолкнули женщины, Захел, – прервал его барабанщик. – Выгнали. Избитого. Помни это. Не было там дружбы, Кланет. Они вцепились ему в горло, как собаки, загоняющие оленя.

– Спектакль! – вскричал Захел. – Спектакль, разыгранный, чтобы обмануть тебя, хозяин! Они могли убить его. Почему же не убили? Его раны – лишь булавочные уколы. Они выгнали его, да, но куда? К нам! Шарейн знала, что он может пересечь барьер. Стала бы она дарить нам эту силу, если бы у нее не было умысла? И что же это за умысел, хозяин? Только один. Подослать его, чтобы он убил тебя. Так же, как ты сейчас планируешь отправить его убить Шарейн! Он сильный мужчина, но дал девочкам побить себя! У него был меч, острый священный клинок, но он позволил женщине забрать его! Хо! Хо! – рассмеялся Захел. – Веришь ли ты в это, хозяин? Я – не верю.

– Во имя Нергала! – в гневе прошептал Кланет. – Во имя Нергала…

Он схватил Кентона за плечи и вытолкнул его через дверь каюты на палубу, сам выйдя следом.

– Шарейн! – взвыл он. – Шарейн!

Кентон поднял голову, преодолевая головокружение, и увидел ее стоящей у двери каюты, обнимающей двух своих девушек за талию.

– Нергал и Иштар сейчас заняты, – насмешливо сказал черный жрец. – Жизнь на корабле стала скучна. У моих ног лежит раб. Раб-лжец. Ты знаешь его, Шарейн?

Склонившись, он поднял Кентона, как мужчина поднимает ребенка. Выражение ее лица – холодное, презрительное – не изменилось.

– Он ничто для меня… червь, – ответила она.

– Ничто для тебя, да? – проревел Кланет. – Но он пришел ко мне по твоей воле. Что ж… его язык лжив, Шарейн. По старому закону для рабов его нужно покарать за это. Я выставлю четырех своих человек против него. Если он одолеет их, я оставлю его в живых – для нашего увеселения. Но если они одолеют его, тогда его лживый язык будет вырван. И я отдам его тебе как знак моей любви, о священный сосуд Иштар! Хо! Хо! – рассмеялся черный жрец, глядя на то, как бледнеет Шарейн. – Проверка твоих чар, Шарейн. Заставь этот язык говорить! Заставь! – Его голос мурлыкал от удовольствия. – Заставь его нашептывать тебе слова любви. Говорить тебе, как ты прекрасна, Шарейн. Как чудесна, ах, милая Шарейн! Пусть он бранит тебя тоже – за то, что ты отослала его ко мне и я вырвал у него язык! Хо! Хо! – хохотал Кланет, выплевывая слова. – Храмовая шлюха! – Он бросил легкий хлыст в руки Кентона. – Теперь сражайся, раб! – проревел он. – Сражайся за свой лживый язык!

Четверо жрецов вышли вперед, вынимая из-под одеяний кнуты с металлическими наконечниками. Они напали прежде, чем Кентон смог собраться с силами. Они кружили вокруг, как четверка голодных волков, атакуя его своими хлыстами. Удары падали на его голову, на обнаженные плечи. Он неуклюже пытался парировать. Металлические наконечники оставляли глубокие порезы. С плеч, груди, спины капала кровь.

Один из ударов пришелся по лицу, наполовину ослепив его.

Он услышал донесшийся издалека золотой голос Шарейн, полный презрения:

– Раб, неужто ты и драться не умеешь?

Выругавшись, он отбросил бесполезный кнут. Ухмыляющееся лицо жреца, ударившего его, находилось совсем близко. Прежде чем он успел поднять хлыст снова, кулак Кентона ударил его прямо в перекошенный рот. Кентон ощутил, как крошатся кости носа, как шатаются зубы. Жрец отлетел назад, покатившись к фальшборту.

Мгновение спустя остальные трое были уже рядом, пытаясь вцепиться в его горло скрюченными пальцами, уронить на землю. Он вырвался. На секунду трое противников отпрянули, а затем снова набросились на него. Один из них был чуть впереди остальных.

Кентон перехватил его руку, вывернул ее и броском через бедро швырнул противника в воздух в направлении двух других, приготовившихся к атаке. Тело рухнуло на палубу, жрец ударился головой. Раздался хруст, будто сломался прут. На какой-то миг он замер, касаясь палубы плечами, скорчив ноги в судороге. А затем обмяк.

– Отличный бросок! – выкрикнул перс.

Длинные пальцы ухватили его за щиколотки, он почувствовал, как теряет равновесие. Падая, он краем глаза увидел лицо первого жреца, которого он сразил, – лицо было сплошным кровавым месивом.

В падении Кентон вытянул руки. В его горло вцепились пальцы. Ужасное решение пришло в голову Кентону – однажды он видел такое в другом неравном бою во Франции. Вытянув два пальца правой руки, он нащупал глазницы противника и безжалостно, неумолимо надавил. Он услышал, как тот взвыл в агонии, его руки оросили кровавые слезы, а пальцы на его горле разжались. Там, где были глаза жреца, сейчас зияли две окровавленные дыры.

Кентон вскочил. Он обрушил пятку на израненное лицо раз, другой, третий – и хватка на его лодыжках разжалась.

Краем глаза он заметил Шарейн, бледную, смотрящую на него широко распахнутыми глазами, и понял, что смех черного жреца прекратился.

На него бросился четвертый аколит, сжимая в руке нож с широким лезвием. Кентон склонил голову и ринулся ему навстречу. Он перехватил руку с ножом, вывернул ее и услышал, как хрустнула кость. Четвертый аколит содрогнулся и упал.

Кентон видел, как Кланет смотрит на него с раскрытым ртом. Он прыгнул, вскинув кулак правой руки, метя ему в челюсть. Но черный жрец выбросил руки вперед, поймал его в прыжке, вздернул над головой и вознамерился обрушить его тело на палубу. Кентон закрыл глаза – значит, это конец.

Он услышал голос перса, в котором звучало нетерпение:

– Хай, Кланет! Хай! Не убивай его! Во имя Владыки Пустой Преисподней – не убивай. Кланет! Оставь ему жизнь, чтобы он мог сражаться снова!

Ему вторил голос Гиги:

– Нет, Кланет! Нет! – Кентон чувствовал, как руки Гиги подхватили его, сжав в захвате. – Нет, Кланет! Он сражался честно и достойно. Для нас он ценное приобретение. Может статься, мы заставим его думать иначе… под надзором. Помни, Кланет, он в состоянии пройти через барьер.

Огромная фигура жреца дрогнула. Он медленно начал опускать Кентона на землю.

– Под надзором? Ха! – Это был рычащий голос надсмотрщика. – Отдай его мне, хозяин, вместо раба, умершего за веслом. Я покажу ему, что такое надзор.

Черный жрец уронил Кентона на палубу и какое-то мгновение просто стоял, возвышаясь над ним. Затем он кивнул, развернулся и удалился в каюту. Кентон, обессиленный, свернулся клубком, обхватив руками колени.

– Отопри цепи мертвого раба и брось его за борт, Захел, – услышал он слова Гиги. – Я присмотрю за этим человеком, пока ты не вернешься.

Кентон слышал, как надсмотрщик уходит. Барабанщик склонился над ним.

– Славная битва, волчонок, – прошептал он. – Славная битва. Теперь в цепи. Подчинись. Тебе представится возможность. Делай, что я говорю, волчонок, а я сделаю, что могу.

И он отодвинулся от Кентона. Тот поднял голову, оглядываясь. Он видел, как барабанщик наклонился, поднял тело жреца со сломанной шеей и одним движением длинной руки бросил его через борт. Наклонившись снова, следом он отправил тело того, чье лицо Кентон растоптал.

Барабанщик остановился перед воющим ослепленным жрецом, который катался по палубе, пытаясь встать. Затем, добродушно улыбаясь, он поднял его за ноги и швырнул за борт.

– О троих можно не беспокоиться, – пробормотал Гиги.

Тело Кентона сотрясала дрожь, зубы стучали друг о друга. Он всхлипнул. Барабанщик посмотрел на него с изумлением.

– Ты хорошо сражался, волчонок, – сказал он. – Почему же ты дрожишь, как побитая собака, у которой отобрали кость?

Он положил руки на окровавленные плечи Кентона. Тот замер от этого прикосновения. Будто из рук Гиги исходила какая-то сила, которой сейчас питалась его душа. Будто он коснулся какого-то древнего источника, сосуда, содержащего безразличие как к жизни, так и к смерти, и это безразличие наполнило его.

– Хорошо, – сказал Гиги, поднимаясь. – А вот и Захел пришел за тобой.

Надсмотрщик стоял рядом с Кентоном. Он коснулся его плеча, указал на короткую лестницу и повел его с палубы в яму.

В сопровождении Захела Кентон спускался в полумрак ямы. Спотыкаясь, он прошел по узкому проходу и остановился возле огромного весла, за которым виднелась голова с золотистыми, светлыми, как у женщины, волосами, склоненная к могучим плечам. Златовласый гребец спал. Его талию опоясывало толстое бронзовое кольцо. К этому кольцу была прикреплена цепь, вторым концом присоединенная к скобе позади скамьи, на которой он сидел. Запястья были прикованы к веслу, на котором покоилась его голова. Слева от спящего находилась еще одна цепь, а с весла свисали другие кандалы.

Захел толкнул Кентона на скамью рядом со спящим гребцом, обхватил его талию бронзовым кольцом, которое замкнул. Кентон не оказывал сопротивления, когда его руки просунули в кандалы, свисающие с весла, и заперли их. И вдруг Кентон почувствовал на себе тепло чужого взгляда. Обернувшись, он увидел лицо Шарейн, глядящей в яму. В ее взгляде была жалость и еще что-то, что заставило его сердце биться чаще.

– Уж не бойся, я за тобой присмотрю, – сказал Захел.

Кентон снова обернулся.

Шарейн уже не было.

Он склонился к веслу, к которому был прикован.

Раб корабля!

Глава 8

История Сигурда

Кентон проснулся от пронзительного звука свистка. Что-то обожгло плечо, будто раскаленным железом. Он вскинул голову, покоившуюся на руках, и озадаченно уставился на свои скованные запястья. И вновь удар, впивавшийся в плоть, обжег плечо.

– Проснись, раб! – Он услышал знакомый рычащий голос и попытался сбросить со своего разума оцепенение сна. – Встать! Встать у весла!

Затем другой голос, совсем рядом, прошептал хрипло, но дружелюбно:

– Поднимись на ноги, пока его хлыст не разрисовал тебе спину кровавыми рунами.

Шатаясь, Кентон поднялся, непроизвольно положив руки в потертые углубления на поверхности весла, к которому был прикован. Встав, он оглядел спокойный бирюзовый океан, который был словно накрыт куполом серебряного тумана. Напротив него находились четыре человека: двое сидели, двое стояли у опор огромных весел, которые, как и то, за которое он держался, выдавались за борт корабля. За ним простиралась черная палуба…

На Кентона обрушились воспоминания, прогнав остатки сна. Первый голос принадлежал Захелу, а обжигали Кентона удары его бича. Он обернулся. Другие люди, с черной и просто смуглой кожей, сидели и стояли у весел, нагибались и поднимались, заставляя корабль Иштар двигаться по голубой водной глади. А на платформе у подножия мачты стоял Захел, насмешливо ухмыляясь. Снова рванулся вперед хлыст, обжигая Кентона.

– Не оборачиваться! Грести! – проревел Захел.

– Я буду грести, – прошептал второй голос. – Стой и двигайся вместе с веслом, пока твои силы не вернутся.

Кентон обернулся, поглядев на человека со светлыми волосами, длинными, как у женщины. Но лицо его – мужчина поднял голову на мгновение – не казалось женственным. Его глаза были холодными, как лед, и голубыми, как лед, хотя в них и читалась некая суровая доброжелательность. Кожа его была иссечена штормами и закалена бурями. Точно так же и тело его, покрытое мышцами на плечах, спине и руках, бугрящимися, когда он двигал огромное весло, не походило на женское, хотя он ворочал веслом с той же легкостью, с которой женщина орудует шваброй.

Он был северянином с головы до ног; викинг, будто оживший персонаж древней саги и, как и Кентон, раб корабля; великан, спавший у весла, когда на Кентона надели его собственные цепи.

– Сигурд, сын Тригга, – вот мое имя, – пробормотал северянин. – Что за норна[54] неудачи забросила тебя на этот корабль колдунов? Говори тихо, склонись к веслу. У дьявола с бичом острый слух.

Кентон нагибался и выпрямлялся, следуя за веслом. Оцепенение, в которое впал его разум, наконец прошло, едва движения весла разогнали кровь по венам. Человек, сидевший рядом, одобрительно хмыкнул.

– Не слаб ты, – прошептал он. – Весло изматывает, но по нему течет сила моря. Однако пей эту силу медленно. Становись сильнее – медленно. Тогда, быть может, мы с тобой вместе… – Он замолк, покосившись на Кентона. – Судя по твоему виду, ты родом с Эирнна, с Южных островов. Не держу я на них зла. Они всегда встречали нас меч к мечу и грудь к груди. Многими ударами осыпали мы друг друга, и валькирии над полем битвы никогда не возвращались в Вальгаллу с пустыми руками, когда мы встречались с людьми с Эирнна. Храбрые мужи, сильные, что умирали с боевым кличем, целуя лезвие меча и наконечник копья нежно, будто невесту. Из них ли ты?

Мысли Кентона быстро заметались в голове. Он должен был найти верный ответ, чтобы принять предлагаемую дружбу, не слишком правдивый, но и не расплывчатый, чтобы не вызвать подозрений.

– Кентон – вот мое имя, – ответил он тихо. – Мои предки были с Эирнна. Они хорошо знали и викингов, и их корабли – и они не завещали мне вражды с ними. Я буду другом тебе, Сигурд, сын Тригга, ибо никому из нас не ведомо, как долго доведется мне трудиться бок о бок с тобою. И поскольку тебе и мне вместе… – Он многозначительно умолк, как и викинг. Северянин кивнул и вновь окинул его своим внимательным взглядом.

– Как досталась тебе такая участь? – прошептал он. – С тех пор как меня взяли на борт этого корабля на острове чародеев, мы не входили в бухту. И тебя не было здесь, когда меня приковали к веслу.

– Сигурд, клянусь тебе именем Óдина Всеотца[55], я не знаю! – Рука северянина дрогнула при упоминании его бога. – Незримая рука схватила меня на моей земле и бросила сюда. Тот сын Хель[56], что правит черной палубой, предлагал мне свободу в обмен на позор. Я не согласился. Я сразился с этими людьми. Троих я поверг. И потом они приковали меня к этому веслу.

– Ты поверг троих! – Викинг взглянул на Кентона горящими глазами, обнажив зубы в хищной улыбке. – Ты поверг троих! Skoal![57] Товарищ! Skoal! – вскричал он.

Что-то подобное летающему змею, шипя, пронеслось мимо Кентона, обрушившись на спину северянина. На месте укуса осталась кровь. За первым ударом последовали еще и еще.

Свисту бича вторил рык Захела:

– Пес! Свинья! Ты обезумел? Мне спустить с тебя шкуру?

Тело Сигурда, сына Тригга, содрогалось под ударами бича. Он смотрел на Кентона, и на губах его была кровавая пена. И Кентон понял, что это не от боли – но от стыда и от ярости, что эта ярость сжимает его сердце, грозя разорвать его.

И Кентон, нагнувшись, подставил свою обнаженную спину под плеть, закрывая плечи викинга, принимая предназначенный ему удар.

– Ха! – вскричал Захел. – Ты тоже хочешь, да? Жаждешь поцелуев моего бича? Что ж – получи свою порцию!

Бич безжалостно свистел и жалил, свистел и жалил. Кентон стоически переносил его укусы, не сдвинувшись с места, закрывая собой северянина, изгоняя боль от каждого удара мыслями о том, что он сделает, когда придет время расплаты…

Когда он овладеет этим кораблем!

– Остановись! – Сквозь застилавшую глаза боль Кентон разглядел барабанщика, перегнувшегося через край ямы. – Хочешь убить этого раба, Захел? Во имя Нергала, если ты это сделаешь, я попрошу Кланета приковать тебя к этому веслу в качестве дара мне!

После чего удрученный Захел сказал:

– Греби, раб!

Тихо, едва не теряя сознание, Кентон перегнулся через весло. Северянин взял его за руку, крепко сжав ее своей железной хваткой.

– Сигурд, сын Тригга, – имя мое. Внук ярла. Капитан драккаров! – Его голос был низок, но в нем слышались отзвуки стальных клинков; он говорил с закрытыми глазами, словно стоял у алтаря. – Кровные узы братства отныне меж нами, Кентон из Эирнна. Кровные братья мы с тобой. Алыми рунами, что были написаны на твоей спине, когда ты подставил ее под удар бича, предназначавшийся мне, клянусь: я стану твоим щитом, как ты был моим. Наши мечи будут как один меч. Твой друг станет моим другом, и твой враг – моим врагом. И я отдам свою жизнь за твою, если возникнет нужда! В том клянусь Одином Всеотцом и всеми асами я, Сигурд, сын Тригга! И если нарушу я эту клятву, то лежать мне под ядом змей Хель, пока Иггдрасиль, Древо Жизни, не увянет и не разразится Рагнарек[58], Ночь Богов!

На сердце у Кентона потеплело, и оно забилось чаще. Хватка северянина стала сильнее. Затем он убрал руку и снова припал к веслу. Больше он ничего не сказал, но Кентон знал, что эта клятва нерушима.

Щелкнул бич надсмотрщика, просвистел свисток. Четверо гребцов впереди подняли весло, убирая его. Подобным же образом поступил и викинг.

– Сядь, – сказал он. – Теперь они помоют нас и покормят.

На Кентона обрушился поток воды, а затем еще один. Соленая вода заставила раны гореть огнем, слезы выступили в глазах.

– Тише! – предостерег Сигурд. – Скоро боль пройдет.

Затем поток воды обрушился и на него. Мимо прошли двое мужчин с коричневой кожей и иссеченными шрамами спинами. В каждой руке они держали ведра, из которых окатывали людей на веслах. Они повернулись и пошли назад по узкому проходу между скамьями.

Их тела были могучими. Лицами они напоминали людей, живших во времена Древней Ассирии, с полными губами и крючковатыми носами. Но в этих лицах словно не было разума. Глаза были неподвижны, пусты.

Двое мужчин вернулись с ведрами, из которых они окатили палубу ямы, смывая с нее грязь. А после этого два других раба поставили на скамью между Кентоном и северянином грубую тарелку и чашку. На тарелке лежала дюжина лепешек и груда хлебцев, напоминавших хлеб из кассавы[59], который в тропиках выпекают на солнце. Чашка была наполнена темной густой жидкостью красного цвета.

Он попробовал лепешки. Они оказались волокнистыми, с любопытным мясным привкусом. Хлебцы на вкус напоминали то же, что и на вид, – хлеб из кассавы. Жидкость была острой и наваристой. В пище и питье заключалась сила. Северянин улыбнулся Кентону.

– Плеть отдыхает, так что мы говорим не слишком громко, – сказал он. – Таково правило. Пока мы едим и пьем, спрашивай, что хочешь, и не бойся, кровный брат.

– Две вещи из многих хочу я сперва узнать, – сказал Кентон. – Как ты оказался на этом корабле, Сигурд? И как сюда попадает еда?

– Оттуда и отсюда еда попадает, – ответил викинг. – Это корабль колдунов, он проклят. Не может он надолго останавливаться в одном месте, и ни в одном месте ему не рады, даже в Эмактиле, в которой полно колдунов. В портах к этому кораблю быстро приносят еду и снаряжение – страх движет ими. Они делают это быстро, чтобы корабль поскорее уплыл, пока демоны, что владеют им, не разозлились и не принялись крушить все вокруг. Они обладают могучей магией – бледный сын Хель и женщина с белой палубы. Иногда я думаю, что она дочь Локи[60], коего Один заковал в цепи за его злонравие. А иногда мне мнится, что она дочь Фрейи, Матери Богов. Но кем бы она ни была, ее душа чиста. Я не испытываю к ней ненависти. – Он поднял чашку к губам. – Что же до того, как я попал сюда, – продолжил северянин, – это довольно короткий рассказ. На юг отправился я с флотом Кагнора Алое Копье. Двенадцать больших драккаров было у нас, когда мы отплыли. На юг мы шли через множество морей, по пути совершая набеги. Затем, много времени спустя, когда у нас осталось лишь шесть драккаров, мы приблизидись к городу в земле египтян. Это был великий город, и в нем находились храмы всех богов мира – кроме наших богов. Нас разозлило то, что среди всех этих храмов у Одина Всеотца не оказалось ни одного. Да, это разозлило нас, и злость эта росла. И в одну ночь, когда мы выпили чересчур много египетского вина, шестеро из нас отправились в храм, чтобы прогнать его бога и подарить его дом Одину. Мы явились к храму и вошли внутрь. В храме царила тьма, и все в нем были в черных одеяниях, как на этом корабле. Когда мы сказали, что хотим сделать, они зажужжали, как пчелы, и бросились на нас, как волки. Многих из них мы убили, выкрикивая наш боевой клич. И мы отбили бы этот храм во имя Одина, мы, шестеро, сражаясь спина к спине, но затрубил рог!

– Призвав слишком многих? – спросил Кентон.

– Вовсе нет, кровный брат, – ответил Сигурд. – Это был рог колдуна. Рог сна. Он наполнил нас сном, как штормовой ветер наполняет парус. Он обратил наши кости в воду, и алые мечи выпали из наших рук, которые не могли больше держать рукояти. И мы рухнули, поверженные сном, среди тел погибших врагов. Когда мы очнулись, мы были в храме. Мы думали, это тот же самый храм, ибо в нем было темно и те же жрецы в черных одеяниях обитали в нем. Заковав в цепи, они высекли нас кнутами и обратили в рабство. Затем мы узнали, что мы больше не в земле египтян, а в городе, зовущемся Эмактила, на острове колдунов в море, которое, я думаю, находится в мире колдунов. Долго мы были рабами у людей в черных одеяниях, я и мои товарищи, пока они не затащили меня на этот корабль, который бросил якорь в порту Эмактилы. И с тех пор я здесь, прикованный к веслу, взираю на их чародейства и сражаюсь за то, чтобы сохранить свою душу в теле.

– Рог, что навевает сон! – озадаченно повторил Кентон. – Я не понимаю этого, Сигурд.

– Ты поймешь, товарищ, – мрачно ответил Сигурд. – Довольно скоро ты поймешь. Захел хорошо на нем играет. Слушай – началось.

За их спинами послышался глубокий протяжный звук рога. Гул все длился, заползая в уши, и, казалось, касался каждого нерва, успокаивая их самой сущностью сна. Звук тянулся одной нотой, излучая сон.

Глаза викинга горели, пока он пытался совладать со сном. Но медленно, медленно его веки опускались.

Его руки расслабились, пальцы разжались, тело покачнулось, голова упала на грудь. Он осел на скамью.

Рог продолжал гудеть.

Кентон сопротивлялся, как мог, но был не в силах освободиться из мягких объятий сна, смыкавшихся вокруг него. Его тело оцепенело. «Спи, спи», – сонмы осколков сна проникали в него, попадая в кровь, разносясь по венам, по нервам, туманя его сознание.

Ниже и ниже опускались его веки.

И наконец он уже не мог больше сопротивляться. Гремя цепями, он повалился на Сигурда…

Что-то внутри шепотом велело Кентону проснуться, что-то дотянулось до него сквозь пелену волшебного сна и пробудило его сознание. Медленно стали подниматься тяжелые веки, а затем остановились, повинуясь какому-то предостережению. Едва приоткрыв глаза, он осмотрелся. Цепи, приковывавшие к веслу его запястья, были длинными. Во сне он передвинулся и сейчас лежал на скамье, положив голову на вытянутую руку. Он обернулся на палубу из слоновой кости.

Там, стоя на краю, смотрела на него сверху Шарейн. Бледно-голубые вуали, сотканные руками давно уже мертвых ассирийских дев, обвивали ее тонкую талию, ниспадая к стройным ногам, обутым в сандалии. Ее черноволосая служанка Саталу стояла рядом, пока хозяйка, склонившись над ямой, изучающе смотрела на Кентона.

– Госпожа, – сказала Саталу, – он не может быть слугой Нергала, ибо слуги Нергала приковали его здесь.

– Нет, – задумчиво ответила Шарейн. – Нет, в этом я ошиблась. Будь он слугой Нергала, он не смог бы перейти барьер. И Кланет не насмехался бы надо мной… таким образом…

– Он очень красив и молод, – вздохнула Саталу. – И силен. И он сражался со жрецами, как лев.

– Даже крыса, загнанная в угол, будет сопротивляться, – презрительно ответила Шарейн. – Он позволил заковать себя в цепи, как побитый пес. И он лгал мне! Он пришел ко мне в чужом оперении, неся меч, которым не может пользоваться! О! – вскричала Шарейн, и этот крик походил на плач. – О, Саталу, я пристыжена! Лжец, трус и раб – и все же в моем сердце что-то шевелится, как никогда раньше не шевелилось. О, я пристыжена, мне стыдно, Саталу!

– Не горюйте, госпожа Шарейн! – Саталу взяла ее руки в свои. – Возможно, он вовсе не таков. Откуда вы знаете? Возможно, он говорил правду. Откуда нам знать, что произошло в мире, который так давно потерян для нас? И он очень красив… и молод!

– Но все же, – произнесла Шарейн, и горечь была в ее голосе, – он раб.

– Шшш! – предупредила Саталу. – Захел идет.

Они развернулись и пошли к каюте Шарейн, исчезнув из поля зрения Кентона.

Раздался свист. Рабы зашевелились, и Кентон зевнул, поднялся, протер глаза и взялся за весло.

Его сердце ликовало. Нельзя было иначе понять слова Шарейн. Он ей нравился. Возможно, нить этой приязни была тонка, но все же он ей нравился. И если бы он не был рабом – когда он перестанет быть рабом – что тогда?

Тогда это будет уже не нить. Кентон рассмеялся, но тихо, чтобы Захел не услышал. Сигурд удивленно взглянул на него.

– Рог сна, должно быть, даровал тебе радостный сон, – пробормотал он.

– Поистине радостный, – ответил он. – Такой сон, который истончит наши цепи, чтобы мы смогли разорвать их.

– Побольше бы таких снов присылал Один, – прорычал северянин.

Глава 9

Сделка Шарейн

Когда Захел вновь подул в рог, Кентон мог уснуть и без него. Острый глаз надсмотрщика разглядел уловку Сигурда, и теперь он непрерывно наблюдал за Кентоном, хлеща его кнутом всякий раз, когда тот не налегал на весло всем телом, позволяя северянину грести. Руки Кентона покрылись волдырями, болела каждая кость и каждая мышца, а разум, теплящийся в измотанном теле, был затуманен.

И так продолжалось последующие пять ночей.

Однажды он стряхнул оцепенение и задал Сигурду вопрос, не дававший ему покоя. Половина гребцов в яме находилась за чертой, отделявшей черную палубу от палубы слоновой кости, за чертой, которую не могли пересечь ни Кланет со своей командой, ни Шарейн со своими женщинами. Но Захел свободно перемещался с одного края ямы к другому, да и другие жрецы тоже, Кентон видел это. И хотя он никогда не замечал здесь Кланета, Гиги или перса, он не сомневался, что они могут поступать так же, когда захотят. Почему же тогда черные жрецы не переходят на другую сторону и не врываются в розовую каюту? Почему Шарейн и ее женщины не возьмут черную каюту в осаду? Почему они не обрушат свои стрелы, свои копья в яму на головы черных жрецов?

– Это корабль колдунов, – ответил Сигурд, – и заклятье, что лежит на нем, не из простых.

Умерший раб сказал ему, что находится на корабле с тех пор, как боги пустили его в плавание, и что таинственный незримый барьер, разделяющий палубы, закрывает и яму гребцов. Ни копье, ни стрела, ни иное метательное оружие не могут пробить его, если не выпущены рукой бога или богини. Люди же обоих противоборствующих лагерей беспомощны друг перед другом. Есть и иные законы, как сказал Сигурду раб. Ни Шарейн, ни Кланет не могут покинуть корабль, когда он бросает якорь в порту. Это могут делать женщины Шарейн, как и люди черного жреца, но ненадолго. Они должны возвращаться как можно скорее. Корабль притягивает их. Что случится, если они не вернутся, раб не знал, но сказал, что это невозможно, корабль вернет их назад.

Кентон слушал рассказ, пока толкал и тянул весло, страдая от болей в спине. «Определенно, те божества, что прокляли корабль, были весьма практичными, они не упустили ни одной детали», – думал он с удивлением.

Что ж, они изобрели эту игру, и, уж конечно, они и устанавливали правила. Он размышлял о том, сможет ли Шарейн свободно ходить от носа к корме, когда он захватит корабль. Задумавшись, он услышал, как начал гудеть рог Захела, и довольно скоро провалился в бездну сна, которую тот распахивал.

После своего шестого сна Кентон очнулся с кристально ясным рассудком, чувствуя себя великолепно отдохнувшим; его тело вновь стало крепким и сильным. Он с легкостью орудовал своим веслом.

– Сила течет в тебя из моря, как я и предупреждал, – прорычал Сигурд.

Кентон рассеянно кивнул – сейчас его острый ум искал ответ на вопрос, как освободиться от цепей.

Что происходит в яме и на корабле, пока гребцы спят?

Можно ли освободиться самому и освободить викинга, если остаться бодрствовать?

Если он сможет остаться бодрствовать!

Но как закрыть уши от звука этого рога, который навевал сон подобно тому, как сирены навевали одержимость на моряков своими песнями?

Сирены! Он вспомнил историю хитреца Одиссея, сталкивавшегося с девами моря. Этот путешественник пожелал услышать песнь сирен, но не хотел, чтобы они заманили его к себе. Он поплыл в их царство, запечатал уши своих гребцов воском, повелел им привязать себя к мачте, не закрыв себе уши, а затем, ругаясь и пытаясь вырваться из пут, одержимый желанием устремиться в объятия белых рук, услышал волшебное пение сирен – и уплыл прочь.

Поднялся ветер, сильный ветер, который наполнил парус и помчал корабль по волнам. Дали команду сушить весла. Кентон ссутулился на скамье. Сигурд был молчалив, его лицо казалось мрачным, а взгляд блуждал где-то вдали, наполненный воспоминаниями о тех днях, когда его драккары бороздили Северное море. Кентон опустил руки на лохмотья, закрывавшие его ноги; пальцы, будто лениво, принялись перебирать их, расплетать нити и сворачивать их в маленькие шелковые шарики. Викинг не обращал внимания на его труд. Наконец два шарика были готовы. Прижав один из них к ладони, Кентон поднес ее к щеке, которую принялся потирать, залепляя шелком ухо. Он подождал какое-то время и затем запечатал второе ухо. Рев ветра наверху превратился в громкий шепот.

Осторожно, не торопясь, он вынул затычки, намотал на них еще несколько нитей и снова вернул на место. Теперь шум ветра казался лишь далеким тихим шорохом. Удовлетворенный, он спрятал шелковые шарики за свой порванный пояс.

Корабль несся вперед. И вскоре рабы опустошили ведра, вылив воду на него и викинга, принесли им еду и питье.

Перед тем как прозвучал рог сна, Кентон улегся на скамью, положив руки на локти и сжимая в пальцах шелковые пробки. Он осторожно поместил их в уши, а затем позволил мышцам расслабиться.

Гул рога превратился в тихое, едва различимое гудение. Но даже сейчас его охватила слабость. Он боролся с ней и прогнал ее. Наконец гудение прекратилось. Он видел сквозь приоткрытые веки, как надсмотрщик прошел мимо него, а затем поднялся по ступеням и направился к каюте Кланета.

Черная палуба была пуста. Будто во сне, Кентон перевернулся, перебросил руку через скамью, положил на нее голову и посмотрел на ту часть корабля, которая была у него за спиной.

Он услышал смех, золотой, звонкий. К краю своей палубы в сопровождении черноволосой Саталу подошла Шарейн. Она присела, распустила волосы, разметав их пламенеющее золото по плечам и позволив прядям упасть на лицо, укрывшись ими, как сладко пахнущей шелковой накидкой. Саталу принялась расчесывать блестящие пряди гребнем.

Кентон чувствовал взгляд Шарейн.

Непроизвольно он поднял веки, посмотрев в глаза жрицы, которые были скрыты ниспадающими на ее лицо волосами. Та вздохнула и приподнялась, удивленно уставившись на него.

– Он не спит! – прошептала она.

– Шарейн, – выдохнул он.

Кентон видел, как ее глаза наполнил стыд, а лицо превратилось в холодную маску. Она втянула носом воздух.

– Саталу, – сказала жрица, – не пахнет ли из ямы сильнее? – Она снова повела носом. – Да, я уверена, что это так. Как на старом невольничьем рынке в Уруке, когда доставляли новых рабов.

– Я… Я не заметила, госпожа, – запнулась Саталу. – Но да… конечно.

Голос Шарейн был безжалостен.

– Видишь, вон он сидит. Новый раб, странный раб, который спит с открытыми глазами.

– Но он… он не похож на раба, – снова запнулась служанка.

– Да нет же, – проговорила Шарейн мягко. – Что случилось с твоей памятью, девочка? Каковы признаки раба?

Черноволосая девушка не ответила, склонившись над головой своей госпожи.

– Цепь и отметины от кнута, – насмешливо произнесла Шарейн. – Это признаки раба. А у нового раба и того и другого в достатке.

И все же Кентон сносил насмешки молча, не шевелясь и на самом деле даже почти не слыша ее, лишь любуясь жадными глазами ее красотой.

– Ах, но мне снилось, что он пришел ко мне со сладкими словами, давая мне обещания, поселив надежду в моем сердце, – вздохнула Шарейн. – Я открыла свое сердце ему, Саталу, в том сне. Открыла его, не таясь! А он отплатил мне ложью… И его обещания ничего не значили… И он оказался слабаком… И мои девочки побили его. Теперь мне кажется, что этот слабак и лжец из моих снов сидит там, нося отметины от кнута на своей спине, и его слабые руки закованы в кандалы. Раб!

– Госпожа! О госпожа… – прошептала Саталу. Но Кентон хранил молчание, хотя теперь ее насмешки били в цель.

И вдруг она поднялась, проведя руками по своим блестящим локонам.

– Саталу, – проворковала она, – не кажется ли тебе, что мой вид разбудит даже раба? Что любой раб, особенно молодой и сильный, разорвет свои цепи ради меня?

Она повела бедрами и повернулась так, что ее тонкие одежды не скрывали линии груди и бедер. Она распустила сети волос и поглядела сквозь них алчущими глазами, прихорошилась, выставила вперед изящную ножку, обнажив ямочку на колене.

Кентон безрассудно вскинул голову, его кровь вскипела.

– Цепи порвутся, Шарейн! – вскричал он. – Я сломаю их, не бойся! И тогда…

– И тогда, – эхом откликнулась она, – я и мои девочки снова побьем тебя, как раньше! – Она рассмеялась и пошла прочь.

Кентон смотрел, как жрица уходит, и кровь стучала в его висках. Он видел, как она остановилась и прошептала что-то Саталу. Черноволосая девушка обернулась, сделав предостерегающий жест. Он закрыл глаза, уронил голову на руку и вскоре услышал шаги Захела, спускавшегося по ступенькам к нему. Раздался свисток.

Почему она предостерегла его, если в ее насмешке была правда?

Шарейн снова посмотрела на него со своей палубы.

С тех пор как она насмехалась над ним, стоя наверху, прошло время. Прошло время, но как измерить его по законам собственного, потерянного для него мира, Кентон не знал, попав в паутину безвременья, которая опутывала корабль.

Ночь за ночью он лежал на скамье, ожидая ее. Она оставалась в каюте, а если и нет, то держалась вне поля его зрения.

Кентон не сказал викингу, что разрушил заклятие рога сна. Он доверял Сигурду всецело, но не был уверен, сможет ли северянин сохранить секрет, не был уверен, что он сумеет притворяться очарованным и спящим, как Кентон. Он не мог рисковать.

И вот Шарейн вновь подошла и посмотрела вниз с платформы близ изумрудной мачты. Рабы спали. На черной палубе никого не было. И сейчас на лице Шарейн не читалась насмешка. А когда она заговорила, то сразу перешла к делу.

– Кто бы ты ни был, кем бы ты ни оказался, – прошептала она, – ты способен на две вещи. Пересечь барьер. Остаться бодрствовать, когда иные рабы спят. Ты сказал мне, что можешь разорвать свои цепи. Если две вещи ты можешь делать, есть во мне вера, что и о третьей ты тоже говоришь правдиво. Если…

Она замолчала, но Кентон понял ее мысль.

– Если я не солгал тебе об этом так же, как лгал раньше, – сказал он спокойно. – Что ж, это не было ложью.

– Если ты разорвешь цепи, ты убьешь Кланета? – спросила она.

Кентон притворился, что обдумывает ее слова.

– Почему я должен убить Кланета? – поинтересовался он наконец.

– Почему? Почему? – В ее голосе зазвенело презрение. – Разве не заковал он тебя в цепи? Не высек тебя кнутом? Не сделал тебя рабом?

– Разве Шарейн не прогнала меня своими копьями? – спросил он. – Разве Шарейн не сыпала на мои раны соль своих насмешек?

– Но… ты солгал мне! – закричала она.

Снова он притворился, что раздумывает.

– Что сей лжец, слабак и раб получит, если убьет для тебя черного жреца? – прямо спросил он.

– Получит? – непонимающе переспросила она.

– Чем ты мне заплатишь за это?

– Заплатить тебе? Заплатить тебе! О! – Презрение в ее глазах обожгло его. – Тебе заплатят. Ты получишь свободу… и несколько моих драгоценностей… Забирай все…

– Свободу я получу, когда убью Кланета, – ответил он. – И что мне проку от твоих драгоценностей на этом проклятом корабле?

– Ты не понимаешь, – ответила она. – Когда черный жрец будет убит, я смогу высадить тебя на любой земле в этом мире, на какой пожелаешь. Драгоценности пригодятся в каждой из них. – Она помолчала и добавила: – Неужели они ничего не стоят в земле, из которой ты явился и в которую, свободный, ты, похоже, возвращаешься, когда тебе угрожает опасность?

Ее голос сочился ядом. Но Кентон лишь рассмеялся.

– Ты хочешь большего? – спросила она. – Если тебе недостаточно, чего ты хочешь еще?

– Тебя! – сказал он.

– Меня! – Жрица задохнулась от возмущения, не веря своим ушам. – Чтобы я отдалась мужчине в уплату! Чтобы я отдалась тебе! Паршивому псу! – взорвалась она. – Никогда!

До этого момента Кентон действовал расчетливо, но теперь же он заговорил с яростью, столь же сильной, как и у нее.

– Нет! – вскричал Кентон. – Нет! Ты не отдашься мне! Ибо, клянусь Богом, Шарейн, я возьму тебя сам! – Он протянул в ее сторону закованную руку. – Я стану хозяином этого корабля и без твоей помощи – без той, что звала меня лжецом и рабом и теперь хочет швырнуть мне плату, как мяснику! Нет! Я овладею кораблем своей собственной рукой. И той же рукой я овладею тобою!

– Ты угрожаешь мне! – Ее лицо исказила ярость. – Ты!

Она выхватила тонкий нож и бросила его в Кентона. Но нож отскочил, словно налетев на невидимую адамантитовую[61] стену, и упал к ее ногам, сломанный у рукояти. Шарейн побледнела.

– Ненавидь меня! – глумился над нею Кентон. – Ненавидь меня, Шарейн, ибо что есть ненависть, как не пламя, которое очищает кубок для вина любви!

Жрица скрылась внутри каюты, громыхнув дверью. А Кентон, мрачно хохоча, опустил голову на весло и вскоре спал, как и северянин рядом с ним.

Глава 10

Корабль плывет

Он проснулся от шума и гула, которые пронизывали корабль. На белой палубе и на черной палубе стояли люди, указывая куда-то, обсуждая что-то, жестикулируя. Стайка птиц – первых, которых он увидел в этом странном мире, – кружила над ним. Их крылья были подобны крыльям гигантских бабочек. Их перья сияли, будто покрытые ярким вермилионом[62] и бледным золотом. Из раскрытых клювов вырывалось пение, подобное перезвону маленьких колокольчиков.

– Земля! – воскликнул викинг. – Мы вошли в порт. Должно быть, еда и вода на исходе.

Дул свежий ветер, и гребцы сушили весла. Наплевав на хлыст Захела, Кентон вскочил со скамьи, оглядываясь. Надсмотрщик не обратил на это внимания, он и сам смотрел на лежащую впереди землю.

Это был остров цвета солнца, покрытый разноцветными кратерами, будто в них гнездились радуги. За исключением этих пестрых вкраплений, берег острова отливал синевой: воды лазоревого моря голубым молоком плескались у кромки земли, где раскидистые деревья тянулись ветвями к траве, словно огромные перья диковинных золотисто-медвяных птиц. Над янтарно-желтой поверхностью острова вспыхивали и угасали радужные переливы, и казалось, что над ним парят лучащиеся цветы.

Корабль подплыл ближе. На носу столпились девушки Шарейн, смеясь и болтая. Сама же Шарейн стояла на балконе, взирая на остров тоскующим взглядом. Теперь он и правда был близко. Спустили роскошный парус. Корабль все медленнее и медленнее на веслах приближался к берегу; лишь когда резной нос почти коснулся земли, рулевой развернул его и тот поплыл вдоль берега. Пока они плыли, ветви странных деревьев спускались к самой палубе, гладя ее вытянутыми листьями. Темно-желтые и янтарные листья покрывали ажурные узоры, похожие на завитки изморози на оконном стекле, сами же ветви поблескивали, будто высеченные из шафранового хризолита. Тяжелые гроздья пламенно-алых цветов, похожих на лилии, свисали с них.

Все медленнее и медленнее плыл корабль, двигаясь по широкому заливу, врезавшемуся в плоть острова. Берега пестрели яркими цветами, и Кентон понял, что эти кратеры были полянами цветов, которые росли кругами, напоминающими амфитеатр. Вспышки в воздухе оказались стайками птиц всех размеров, от маленьких до огромных, чей размах крыльев мог сравниться с размахом крыльев андского кондора. У всех птиц, маленьких и больших, были блестящие крылья бабочек.

Остров источал благоухание. Зелени на нем почти не было, не считая порхающих изумрудных птиц.

Долина осталась позади. Ветви деревьев с похожими на перья листьями касались палубы все медленнее. Корабль подошел к озеру, наполняемому низвергавшимся водопадом. Послышался лязг цепи – спустили якорь. Нос корабля, прорезая листву, уткнулся в берег.

Женщины Шарейн перебрались через борт, неся на головах большие корзины. Шарейн взирала на них со своего балкона с горечью в глазах. Наконец они исчезли в цветастой роще, их голоса все отдалялись, пока наконец не перестали слышаться вовсе. Шарейн, опустив подбородок на белые руки, жадно смотрела на землю. Ее глаза были широко распахнуты. Над ее золотыми волосами вокруг серебряного полумесяца порхала птица – изумрудно-голубая, пение ее походило на перезвон волшебных колокольчиков. Кентон видел, как по щекам жрицы текут слезы.

Заметив, что он смотрит на нее, Шарейн отвернулась. Она собралась было уйти, но затем горестно опустилась на пол за одним из цветущих на ее балконе деревьев, где никто не мог видеть ее слез.

Ее женщины вернулись, и их корзины были полны: фрукты, пурпурные и белые тыквы и множество тех лепешек, которые он попробовал, когда попал на корабль. Время от времени они снова уходили и возвращались. Наконец вместо плетеных корзин они спустили на берег бурдюки, чтобы наполнить их водой из пруда у подножия водопада. Раз за разом они поднимали их на борт на плечах, уже полные.

Снова они сошли на берег, теперь без ноши, радостно соскочили с борта, сбросили свои и без того скудные одеяния и прыгнули в пруд. Подобно нимфам, они плавали и играли, и вода омывала их тело, их кожу – белоснежную, розовую, оливковую. Они выходили из пруда, плели цветочные венки и с букетами ароматных цветов в руках неохотно возвращались на корабль, в розовую каюту.

Теперь через борт перебрались люди Кланета. Они шныряли взад-вперед, поднимая на корабль грузы, наполняя бурдюки.

Снова корабль охватила суета. Лязгнула цепь, поднялся якорь. Воду вспенили весла, толкая судно прочь от берега. Поднялся парус. Корабль развернулся, поймал ветер и медленно поплыл мимо аметистовых отмелей. Золотой остров отдалялся до тех пор, пока не стал лишь шафрановой тенью в тумане. А затем исчез.

Корабль поплыл дальше. Он плыл и плыл – Кентон не знал, по каким признакам он ориентировался и к какому порту шел. Проходила ночь за ночью. Покров тумана, чьим краем был горизонт, расширялся или сжимался в зависимости от того, густел ли туман. Они попадали в бури, ревущие бури, когда серебро тумана сменялось медью, янтарем, тьмой чернее ночи. Бури, вспарывающие небо молниями, чуждыми, но прекрасными. Молниями, которые были похожи на осколки драгоценных призм, будто разбившаяся на куски радуга. Бури, что гремели поступью грома, металлического, подобного звону колоколов, – грохот цимбал, следующий за россыпью разноцветных драгоценностей.

Сила моря постепенно проникала в Кентона через его весло, как и говорил Сигурд, укрепляя его, делая его другим человеком, превращая его тело в машину, прочную и гибкую, как рапира.

Между периодами сна Сигурд рассказывал ему легенды викингов – неизвестные саги, потерянный эпос Севера.

Дважды черный жрец посылал за ним – допрашивал, угрожал, льстил – все зря. И каждый раз все более и более мрачным становилось его лицо, когда он отсылал Кентона обратно к веслам.

Сражений между богом и богиней больше не происходило. И Шарейн оставалась в своей каюте во время сна рабов. Когда же Кентон бодрствовал, то не мог повернуть голову, чтобы не получить удар бича Захела. Так что часто он позволял рогу сна делать свое дело – что толку бодрствовать, если Шарейн прячется?

Однажды, притворяясь спящим, Кентон услышал шаги на ступенях. Он повернулся, лежа на скамье, будто в беспокойном сне. Шаги затихли возле него.

– Зубран, – послышался голос Гиги, – этот человек превратился в молодого льва.

– Довольно силен, – прорычал перс. – Жаль, что его сила впустую пропадает здесь, двигая корабль из одного тоскливого места в другое, столь же безрадостное.

– Я думаю так же, – ответил Гиги. – Силы ему теперь не занимать. И отваги тоже. Помнишь, как он перебил жрецов?

– Помню! – Сейчас в голосе Зубрана не было скуки. – Как я могу забыть? Клянусь сердцем Рустама, могу ли я забыть? Это было похоже на свежий ветер, впервые за столетия. За это я ему должен.

– К тому же, – продолжил Гиги, – он верен тому, к чему лежит его сердце. Я рассказывал тебе, как он защитил своей спиной человека, который спит рядом с ним. Поэтому он мне нравится, Зубран.

– Это был прекрасный жест, – ответил перс. – Несколько напыщенный, но все же прекрасный.

– Сила, верность, отвага, – огласил барабанщик, после чего тихо, с весельем в голосе добавил: – И хитрость. Необычайная хитрость, Зубран, ибо он придумал затыкать уши, чтобы спастись от рога сна, и лежит сейчас, бодрствуя.

Сердце Кентона замерло, а затем яростно заколотилось. Как барабанщик узнал об этом? Да и знал ли он? Или же это просто догадка? Он в отчаянии попытался успокоить нервы, стараясь хранить неподвижность.

– Что? – недоверчиво воскликнул перс. – Он не спит? Гиги, да ты бредишь!

– Нет, – тихо ответил Гиги. – Я наблюдал за ним, когда он меня не видел. Он не спит, Зубран.

Внезапно Кентон почувствовал руку барабанщика на своей груди, прижавшуюся к сердцу. Тот хмыкнул и убрал ладонь.

– Еще он осторожен, – одобрительно произнес Гиги. – Он немного верит мне, но не слишком. А с тобой он не знаком, Зубран, оттого не доверяет вовсе. Поэтому он тихо лежит и думает: «Гиги не может знать точно. Он не может быть уверен, пока я не открою глаза». Да, он осторожен. Но видишь, Зубран, он не в силах удержать кровь у своего лица, как и замедлить свое сердце до спокойного ритма сна. – Барабанщик снова зловеще усмехнулся. – И вот еще одно доказательство его осторожности – он не сказал своему товарищу о том, что рог не имеет над ним власти. Слышишь, как храпит длинноволосый? Нет сомнений – он спит. Мне это тоже нравится: он знает, что секрет, который известен двоим, может перестать быть таковым.

– Как по мне, он вполне себе спит.

Кентон почувствовал, как перс склонился к нему в сомнении.

Его веки дернулись, и лишь усилием воли он удержал их, равномерно дыша и лежа без движения. Как долго они собираются стоять здесь, глядя на него?

Наконец Гиги нарушил молчание.

– Зубран, – сказал он тихо, – как и ты, я устал от черного жреца и бесконечной вражды между Иштар и Нергалом. Но мы, связанные многими клятвами, не можем ни выступить против Кланета, ни навредить его людям. Не важно, что эти клятвы были вырваны у нас хитростью. Мы их дали, и они нас сковывают. До тех пор пока жрец Нергала правит черной палубой, мы не можем дать ему бой. Но что, если Кланет не будет больше править, если чья-то рука препроводит его к темному господину?

– Могучая же рука должна быть! Где в этих морях мы найдем такую руку? И, если найдем, как убедим ее обрушиться на Кланета? – насмешливо спросил перс.

– Думаю, вот она. – Кентон снова почувствовал касание барабанщика. – Отвага, верность и сила, сообразительность и осторожность – все это у него есть. К тому же он умеет проходить сквозь барьер!

– Клянусь Ариманом! Так и есть! – прошептал перс.

– Сейчас я дам еще одну клятву, – сказал Гиги. – И ты можешь поддержать меня. Если бы цепи этого человека были… разбиты, тогда он мог бы легко попасть в каюту Шарейн и вернуть свой меч.

– И что же потом? – спросил Зубран. – Ему все еще противостояли бы Кланет и его стая. И мы не можем помочь ему.

– Нет, – ответил барабанщик. – Но мы не будем ему мешать. Наши клятвы не обязывают нас сражаться за черного жреца, Зубран. Если бы я был этим человеком, и если бы мои цепи были разбиты, и если бы я вернул свой меч, я нашел бы способ освободить своего товарища. Тот смог бы сдержать стаю, пока этот волчонок, который уже не волчонок, но Волк, ибо он вырос, сразился бы с Кланетом.

– Что ж… – с сомнением в голосе начал перс, но затем его тон изменился на довольный. – Я смог бы освободить его, Гиги. Хоть это развеет проклятую скуку. Но ты говорил о клятве.

– Клятва за клятву, – ответил Гиги. – Если будут разбиты его цепи, если он вернет меч, если он встретится с Кланетом (и мы не выступим против него на стороне Кланета) и если он убьет Кланета, поклянется ли он в дружбе тебе и мне, Зубран? Как думаешь?

– Почему он должен дать нам такую клятву? – спросил Зубран. – Разве что мы ослабим его цепи.

– Именно, – прошептал Гиги. – Ибо, если он даст такую клятву, я ослаблю их!

Надежда вспыхнула в душе Кентона. Но следом за ней пришел холод сомнения. Что, если это ловушка? Трюк, чтобы помучить его? Стоит ли так рисковать… но… Свобода!

Гиги снова наклонился к нему.

– Поверь мне, Волк, – тихо сказал он. – Клятва за клятву. Если ты принимаешь ее – посмотри на меня.

Настала очередь Кентона бросать кости. Даже если они были шулерскими, следовало попытаться. Кентон открыл глаза и на мгновение уставился в янтарные бусины, находившиеся сейчас так близко. А затем снова закрыл их, снова задышал ровно, изображая глубокий сон.

Гиги, смеясь, поднялся. Кентон слышал, как он и его собеседник уходят прочь, поднимаясь по ступенькам.

Вновь свободен! Может ли такое случиться? И когда Гиги, если это правда и не ловушка, когда Гиги сломает цепи? Долго колебался Кентон между ободряющей надеждой и холодным сомнением. Правда ли это? Свобода! И…

Шарейн!

Глава 11

Гиги ломает цепи

Ждать Кентону пришлось недолго. Едва следующий звук рога сна затих, он почувствовал прикосновение к плечу. Длинные пальцы дернули его за уши, подняли его веки. Он смотрел в лицо Гиги.

Кентон вынул шелковые шарики, которые оберегали его от навеваемого рогом сна.

– Так вот как ты это делаешь. – Гиги с интересом осмотрел их и присел рядом с Кентоном. – Волк, – сказал он, – я пришел поговорить с тобой, чтобы ты узнал меня получше. Я посидел бы тут, рядом с тобой, но эти проклятые жрецы могут шнырять поблизости. Поэтому я сяду на стул Захела. Когда я это сделаю, повернись ко мне. – Он поднялся со скамьи. – Зубран сейчас с Кланетом, они спорят о богах. Зубран, хотя и поклялся в верности Нергалу, думает, что тот лишь жалкое подобие Аримана, персидского бога тьмы. Он также убежден, что вся эта война между Иштар и Нергалом на корабле не только вторична и лишена выдумки, но еще и безвкусна – его собственные боги и богини не сделали бы такого или сделали бы куда лучше. Это злит Кланета, что, в свою очередь, весьма радует Зубрана. – Он снова поднялся и огляделся. – Однако, – продолжил Гиги, – сейчас он вступил в спор для того, чтобы держать Кланета и в особенности Захела подальше, пока мы разговариваем, поскольку в этих спорах Кланет полагается на Захела. Я сказал им, что не выношу их разговоров и что посижу на месте Захела, пока они не закончат. А не закончат они, пока я не вернусь, ибо Зубран умен, о, он очень умен, и он надеется, что наш с тобой разговор наконец развеет его скуку… – Он бросил осторожный взгляд на белую палубу. – Так что не бойся, Волк. – Гиги поднялся на свои коротенькие ножки. – Когда я пойду, отодвинься в сторону и не упускай меня из виду. Я подам тебе знак, если понадобится предостережение.

Он отошел и уселся на место надсмотрщика. Кентон, повинуясь, перевернулся, будто во сне, положил руку на скамью, а голову на руку.

– Волк, – сказал внезапно Гиги, – есть ли куст, зовущийся чилкор, в том месте, откуда ты родом?

Кентон уставился на него, обескураженный этим вопросом. Но у Гиги, видимо, была причина задать его. Слышал ли он о таком? Кентон порылся в памяти.

– Его листья примерно такого размера. – Гиги расставил пальцы дюйма на три. – Он растет только на краю пустыни, и он очень редок – к сожалению. Подумай – быть может, тебе он известен под другим названием. Возможно, вот что просветит тебя: ты собираешь бутоны как раз перед тем, как они должны раскрыться. Затем ты смешиваешь их с сезамовым маслом, медом и добавляешь немного жженой слоновой кости, а потом размазываешь эту смесь по голове. И потом ты трешь, и трешь, и трешь… Вот так и вот так… – показал он на своей сияющей лысине. – И после этого начинают расти волосы, как зерно под весенними дождями, они растут, и вскоре твоя нагота прикрыта. И уже свет не отскакивает в ужасе от твоей макушки, а играет в твоих новых волосах. И человек, что был лыс, вновь прекрасен в глазах женщины. Во имя Танниты[63], дарующей блага! – кричал Гиги восторженно. – Эта мазь заставляет волосы расти! И как! Она вырастит их даже на дыне! Да, даже на этих пустошах волосы будут расти, точно трава. Уверен ли ты, что не слыхал о нем?

Ошарашенный, Кентон покачал головой.

– Что ж, – сказал Гиги с печалью в голосе. – Бутоны чилкора способны на это. И вот почему я ищу их. – Он тяжело вздохнул. – Желая вновь быть прекрасным в глазах женщин.

Он вздохнул снова. Затем рукоятью хлыста ткнул в спину каждого спящего раба, включая Сигурда.

– Да, – пробормотал он. – Да, они спят. – Его черные глаза моргнули, а лягушачий рот расплылся в ухмылке. – Ты думаешь, – сказал Гиги, – отчего я толкую о таких глупых вещах, как кусты и лысины, пока ты лежишь в оковах? Что ж, Волк, эти вещи совсем не глупы. Они и привели меня сюда. И если бы я не был здесь, осталась бы у тебя надежда на свободу, как думаешь? Ах, нет, – продолжал Гиги. – Жизнь – это серьезно. Значит, все в ней должно быть серьезным. И, значит, никакая часть ее не может быть глупой. Давай отдохнем немного, Волк, пока ты осмысляешь эту великую истину.

И снова он ткнул в спины спящих рабов одного за другим.

– Что ж, Волк, – продолжил Гиги, – теперь я скажу тебе, как я попал на этот корабль из-за чилкора, его свойств и из-за моей лысины. И ты поймешь, как причудливы повороты судьбы. Волк, когда я был ребенком в Ниневии, девы находили меня необычайно красивым. «Гиги! – кричали они, стоило мне пройти мимо них. – Гиги, милый малыш, дорогой малыш! Поцелуй меня, Гиги!»

Голос Гиги был до абсурда сентиментален, что Кентон рассмеялся.

– Ты смеешься, Волк, – заметил барабанщик. – Что ж… Это позволит нам понимать друг друга лучше. – В его глазах блеснула веселая злость. – Да, – сказал он, а затем продолжил: – «Поцелуй меня», – кричали они. И я целовал бы их, потому как я тоже находил каждую из них необычайно красивой. И это влечение росло вместе с тем, как рос я. Ты, несомненно, заметил, – самодовольно произнес Гиги, – что для мужчины моя фигура необычна. Но когда я вырос из отрочества, моей самой большой гордостью стали волосы. Они были длинными, и черными, и кудрявыми, и ниспадали мне на плечи. Я поливал их благовониями и заботился о них, и эти нежные маленькие сосуды наслаждений, которые любили меня, перебирали их пальцами, когда моя голова лежала на их коленях. И находили в том радость, как и я. Но затем я слег с лихорадкой. Когда же я выздоровел, моих прекрасных волос больше не было! – Гиги замолчал и вздохнул. – Жила одна женщина в Ниневии, которая пожалела меня. Именно она намазала мою голову чилкоровой мазью, научила ее делать, показала мне тот куст. После многих лет… ах, взаимного влечения… я снова слег. И снова мои волосы погибли. Тогда я был в Тире, Волк, и со всех ног я бросился в Ниневию. Когда я вернулся, то узнал, что та добрая женщина мертва, а место, где росли кусты чилкора, засыпано песчаной бурей!

Он преувеличенно громко вздохнул. Кентон, пораженный и завороженный его историей, невольно удивился столь внезапной вспышке меланхолии. Она казалась наигранной.

– Но прежде чем я смог продолжить поиски, – торопливо продолжил Гиги, – до меня донеслась весть, что та, которая любила меня – принцесса, – направляется в Ниневию на встречу со мной. Стыд овладел мною и тоска! Я не мог встретиться с нею с лысой головой. Ибо никто не полюбит лысого человека!

– Никто не полюбит толстяка, – ухмыльнулся Кентон. Он, казалось, поизнес это на своем языке, поскольку барабанщик его не понял.

– Что ты сказал?

– Я сказал, – рассудительно ответил Кентон, – что для человека со столь выдающимися качествами потеря волос стала бы помехой не большей, чем для птицы потеря одного пера.

– Замечателен твой язык, – невозмутимо заметил Гиги, – если, говоря на нем, можно высказать столь многое столь малым количеством звуков. Что ж, – продолжил он, – несомненно, я был в бедственном положении. Я мог спрятаться, но я боялся, что моя воля не столь сильна, чтобы сделать это. Она была прекрасной принцессой, Волк. К тому же я знал: если ей станет известно, что я в Ниневии – а это, несомненно, произойдет, – она найдет меня. Она была славной женщиной. А разница между славной женщиной и скверной в том, что последняя будет ждать, когда ты придешь к ней, а первая будет искать тебя. И я не мог спрятаться ни в каком другом городе, ибо в каждом из них были женщины, которые восхищались мною. Что же мне было делать?

– Почему ты не раздобыл парик? – спросил Кентон, который столь увлекся историей Гиги, что позабыл о цепях.

– Я говорил тебе, Волк, что они любили перебирать мои волосы пальцами, – строго ответил Гиги. – Может ли парик остаться на месте при таком обращении? Уж не в том случае, когда мы говорим о женщинах, которые любили меня, нет! Нет! Я скажу тебе, что я сделал. И сейчас ты поймешь, как мои утерянные волосы связаны с тобой. Высший жрец Нергала в Ниневии был моим другом. Я пошел к нему и сперва попросил о заклинании, которое могло бы вырастить мне волосы. Он был возмущен и сказал, что не осквернит искусства магии подобным. И тогда, Волк, я начал сомневаться в силе этих чародеев. Я видел, как этот жрец творил великую магию. Он создавал фантомы, от которых волосы на моей голове становились дыбом – когда они еще были у меня. Насколько проще было бы ему встопорщить их без всяких фантомов? Я спросил у него об этом. Он разъярился еще больше и сказал, что имеет дело с богами, а не с брадобреями! Но теперь я все знал. Он не мог этого сделать! Я, однако, умолчал об этом и попросил его спрятать меня там, где принцесса не нашла бы меня, и там, откуда я, слабовольный, не бросился бы искать ее. Он улыбнулся и сказал, что знает такое место. Он посвятил меня в аколиты Нергала и дал мне знак, который, как он сказал, обеспечит мне благоволение того, кого он назвал Кланетом. Также он заставил меня принести клятвы, кои нельзя было нарушить. Я легко принес их, думая, что они временны и что его друг Кланет – это высший жрец некоего сокрытого храма, где я буду в безопасности. Той ночью я спал беспечно, счастливый, словно ребенок. А проснулся я, Волк, здесь! Это была жалкая шутка, – злобно пробормотал Гиги. – И жалкую шутку сыграл бы я с тем ниневийским жрецом, если бы знал, как вернуться к нему! Но с тех пор я здесь, – добавил он. – И мое посвящение Нергалу не позволяет мне пересечь барьер, где маленький сосуд наслаждений, зовущийся Саталу, ждет, чтобы я заключил ее в объятия. И иные клятвы препятствуют мне покинуть этот корабль, когда я иду за едой или снастями, ибо это и есть то прибежище, о котором я просил, которое не могу покинуть и куда моя принцесса не может прийти ко мне. Клянусь Тиамат[64] из бездны, я получил прибежище, о котором просил! – воскликнул он горько. – И клянусь Белом, повергшим Тиамат, я так же сыт этим кораблем по горло, как и Зубран. Но если бы не было меня здесь, – продолжал он, будто эта мысль лишь сейчас пришла ему в голову, – кто освободил бы тебя от цепей? Куст, отсутствие волос, влюбленная принцесса и мое тщеславие – вот что привело меня на корабль, чтобы я мог освободить тебя. Из каких нитей порой боги ткут наши судьбы…

Гиги наклонился вперед, и его глаза более не сверкали зловеще, а лягушачий рот скривился в доброжелательной улыбке.

– Ты мне нравишься, Волк, – просто сказал он.

– И ты мне нравишься, Гиги, – сдался Кентон. – Очень нравишься ты мне. Я полностью доверяю тебе. Но Зубрану…

– Не сомневайся в Зубране, – отрывисто произнес Гиги. – Его тоже обманом заманили сюда, и еще сильнее, чем я, желает он свободы. Когда-нибудь он расскажет тебе свою историю, как я рассказал тебе свою. Хо! Хо! – рассмеялся барабанщик. – Всегда жаждет нового, всегда томится от скуки в обыденности – таков Зубран. И такова его судьба – оказаться в новом мире и обнаружить, что он хуже старого. Нет, Волк, не бойся Зубрана. Со щитом и мечом станет он с тобой бок о бок – пока ему не наскучишь даже ты. Но и тогда он останется верен, – торжественно сказал он, глядя на Кентона немигающим взглядом, будто стремясь заглянуть ему в душу. – Хорошенько подумай, Волк, – прошептал он. – Твои шансы невелики. Мы вдвоем не сможем помочь тебе, пока Кланет правит своей палубой. Не исключено, что ты не сумеешь освободить длинноволосого, который лежит рядом с тобой. Тебе придется сразиться с Кланетом, двадцатью его людьми и, вероятно, самим Нергалом! И если ты падешь, тебя ждет смерть, и не сразу, а после долгой, долгой пытки. Здесь, прикованный к веслу, ты все же жив. Подумай хорошенько!

Кентон вытянул вперед свои скованные запястья.

– Когда ты сломаешь мои цепи, Гиги? – лишь спросил он.

Лицо Гиги посветлело, его черные глаза сверкнули, он поднялся, отчего затряслись золотые кольца в его ушах.

– Сейчас! – сказал он. – Клянусь Сином, Отцом Богов, и Белом-Разрушителем – сейчас!

Он ухватился руками за кольцо, сковывающее талию Кентона, разорвал его, будто оно было сделано из бумаги, и сломал замки на кандалах запястий.

– Беги, Волк! – прошептал он. – Беги на свободу!

Не оборачиваясь, он направился к ступеням, ведущим из ямы, и принялся подниматься наверх.

Кентон медленно встал. Его цепи упали на пол. Он посмотрел на спящего викинга. Как освободить его от оков? И как, если ему это и удастся, разбудить его, прежде чем вернется Захел, чтобы поднять на ноги остальных рабов?

Кентон вновь огляделся. У подножия высокого стула надсмотрщика сверкал тонкий нож. Похоже, его уронил Гиги – специально для него? Кентон не знал этого. Но он знал, что с его помощью сможет открыть замки на оковах викинга. Он шагнул к нему…

Второй шаг занял куда больше времени.

А затем глаза его застлал туман.

Сквозь этот туман он видел зыбкие силуэты спящих гребцов, походившие на фантомы. А ножа он более не мог разглядеть.

Кентон протер глаза и посмотрел на Сигурда. Тот был призраком!

Он перевел взгляд на борта корабля. Они таяли на глазах, сквозь них он видел бирюзовую гладь моря. А затем оно превратилось в пар. И исчезло!

Его больше не было!

Кентон какое-то мгновение парил среди густого тумана, а затем его бросило к серебристому свету. После чего свет погас. Его несло сквозь непроглядную черноту, наполненную завываниями яростных ветров.

Но вот и тьма исчезла! Сквозь его зажмуренные веки пробивался свет. И падение прекратилось. Шатаясь, Кентон встал и открыл глаза. Он снова был в своей комнате!

Снаружи раздавался гул автомобилей, подчеркиваемый гудками клаксонов. Кентон ринулся к драгоценному кораблю. Не считая рабов, сейчас на палубе была лишь одна фигурка, одна игрушка. Человечек стоял на ступенях, ведущих в яму, раскрыв рот, опустив к ногам хлыст. Его поза, все его тело выражало изумление.

Захел, надсмотрщик!

Кентон посмотрел в яму рабов. Все рабы спали, суша весла…

И вдруг он краем глаза увидел собственное отражение в большом зеркале! И, ошеломленный, остановился перед ним.

Ибо человек, отражавшийся в нем, не был тем Кентоном, которого бросило из его комнаты в таинственное бушующее море. Черты его лица загрубели, глаза смотрели ясно, бесстрашно. Мышцы на его расширившейся груди не вздувались, но были упругими и твердыми, как сталь, они придавали его телу грациозный вид.

Кентон напряг руки, и мышцы заиграли на них. Он обернулся и посмотрел в зеркало на свою спину.

Ее покрывали шрамы, отметины от кнута. От бича Захела. Захела-игрушки?

Ни одна игрушка не могла бы оставить такие шрамы!

Игрушечные весла не развили бы такой мускулатуры!

И вдруг разум Кентона стряхнул оцепенение. И сразу же стыд, обжигающая страсть и отчаяние наполнили его.

Что подумает Сигурд, когда проснется и увидит, что его нет, – Сигурд, который стал его кровным братом? Что подумает Гиги – Гиги, который обменялся с ним клятвами и, поверив ему, освободил от цепей?

Ярость сотрясала его тело. Он должен вернуться назад! Вернуться прежде, чем Сигурд и Гиги обнаружат, что его нет на корабле.

Как долго его не было? Словно в ответ на этот вопрос, начали бить часы. Кентон насчитал девять ударов.

В этом мире за все время, что он был на корабле, прошло три часа. Всего лишь три часа? И за эти три часа случилось столько всего? И его тело превратилось в… это?

Но за две минуты, которые он провел в этой комнате, что успело случиться на корабле?

Он должен вернуться! Должен…

Кентон подумал о сражении, которое предстояло ему. Сможет ли он взять с собой пистолет, когда отправится назад, – если он сумеет отправиться назад? С ним он будет в силах противостоять любым чарам черного жреца. Но оружие находилось в другой комнате, в другой части дома. Снова Кентон посмотрел на свое отражение в зеркале. Если слуги увидят его таким, они не будут знать, что и думать. Как он это объяснит?

Кто ему поверит?

Они могут забрать его прочь – прочь из этой комнаты, где стоит корабль.

Комнаты, в которой был единственный проход в мир Шарейн!

Кентон не хотел рисковать, покидая эту комнату.

Он бросился на пол, схватил золотые цепочки, которые свисали с носа корабля, – они были такими тонкими, такими маленькими на этом игрушечном корабле!

Он бросил на корабль всю свою волю! Он призывал его! Приказывал ему!

В его пальцах золотые цепочки задрожали. Закачались. Кентон почувствовал рывок, едва не заставивший его разжать пальцы. Цепи становились все толще. Они поднимали его. Снова рывок, отозвавшийся в каждой мышце, каждом нерве и кости.

Его ноги оторвались от пола.

Вокруг завыли яростные ветры – лишь на мгновение. Затем они затихли. Вместо их воя Кентон услышал шум гонимых ветром волн, ощущая ногами их брызги.

Под ним стремительно несло свои воды лазурное море. Над ним возвышался нос корабля Иштар. Но не драгоценного корабля-игрушки. Нет! Корабля, символом которого служила игрушка, настоящего корабля, где удары были реальны, по палубам которого ходила смерть – смерть, что, возможно, прямо сейчас готовится нанести удар!

Цепь, за которую он держался, уходила в швартовый шлюз, раскрашенный в виде глаза, между стеной каюты и изогнутым носом. За его спиной поднимались и опускались огромные весла. Гребцы сидели спиной к нему, отверстия для весел были прикрыты кожей – она должна была защищать гребцов от волн, которые перехлестывали через эти отверстия. Свисая с цепи, сейчас он не был виден и с черной палубы.

Медленно, тихо, ярд за ярдом, как можно ближе прижимаясь к борту, Кентон принялся подниматься по цепи. К каюте Шарейн. К маленькому оконцу, которое вело в ее каюту с закрытого участка палубы под изогнутым ятаганом носом.

Медленно карабкался он, останавливаясь и прислушиваясь после преодоления каждых нескольких звеньев цепи. Наконец Кентон достиг швартового шлюза, перекинул ногу через фальшборт и перекатился на палубу. Подобравшись к окну, он прижался к стене каюты, спрятавшись от взоров кого бы то ни было на корабле, даже от Шарейн, если бы она выглянула в окно.

Кентон затаился, выжидая.

Глава 12

Хозяин корабля

Кентон осторожно приподнял голову. Цепь проходила сквозь швартовочный шлюз и наматывалась на брашпиль, а на ее конце был тонкий двойной крюк, больше походивший на кошку, чем на якорь. Похоже, хотя мачта, яма гребцов и рулевое весло находились в руках черного жреца, якорем управляли женщины Шарейн. С некоторой тревогой он приметил дверь, ведущую на дальнюю сторону каюты, – ту, где размещались воительницы.

«Маловероятно, – подумал Кентон, – чтобы кто-то выходил на палубу, когда парус и весла двигали корабль вперед». В любом случае приходилось рисковать.

Затем до него донесся презрительный голос Шарейн:

– Он разорвал свои цепи, воистину, как и обещал, но затем сбежал!

– Но, госпожа, – это была Саталу, – куда он мог пойти? Он не приходил сюда. Откуда мы знаем, что Кланет не забрал его?

– Не притворна ярость Кланета, – ответила Шарейн. – Не притворством была порка, на которую он обрек Захела. Все это произошло взаправду, Саталу.

Значит, черный жрец наказал Захела. Что ж, это были хорошие новости.

– Нет, Саталу, – сказала Шарейн, – к чему споры? Он стал сильнее. Он разорвал цепи. Он сбежал. И тем доказал, что он трус, как я и называла его, сама в то не веря – до теперешнего момента!

В каюте повисла тишина. Затем Шарейн заговорила снова:

– Я устала. Луарда, встань на страже снаружи. Вы, остальные, идите в свою каюту и ложитесь спать – или делайте, что хотите. Саталу, расчеши мои волосы, а затем оставь меня.

Снова повисла тишина, на этот раз более долгая. Прервал ее голос Саталу:

– Госпожа, вы уже почти спите. Я пойду.

Кентон ждал, но не слишком долго. Подоконник располагался примерно на высоте его подбородка. Он осторожно поднялся и заглянул внутрь. Его взгляд сразу же наткнулся на алтарь со светящимися драгоценностями, жемчугом и лунным камнем, с молочными кристаллами. Кентон почувствовал, что сейчас алтарь пуст, лишен его обитателя. В семи хрустальных плошках не горели огни.

Он опустил взгляд. Изголовье широкого дивана из слоновой кости с золотыми арабесками находилось прямо под ним. На диване лежала Шарейн, лицом вниз, одетая лишь в тонкую шелковую накидку и плащ из своих волос красного золота. Она плакала. Плакала, как женщина с разбитым сердцем.

Неужели она плакала из-за него?

Его глаза заметили сверкание сапфиров, блеск стали. Это был его меч – меч Набу. Меч, который он, как и поклялся, не возьмет из ее рук, а добудет сам, без чьей-либо помощи. Меч висел на стене прямо над ее головой – так близко, что достаточно было протянуть руку, чтобы взять его.

Кентон отстранился, ожидая, когда прекратится плач жрицы. Любовь – или же страсть – переполняла его, но в сердце не было для нее жалости.

Вскоре ее всхлипы утихли и прекратились. И, подождав немного, Кентон снова просунул голову в окно. Шарейн спала, повернувшись лицом к двери каюты, а на ее длинных ресницах все еще блестели слезы. Ее грудь мягко вздымалась и опадала в такт мерному дыханию сна.

Кентон схватился за раму и подтянулся, просунувшись в окно по грудь, затем лег на подоконник. Теперь его руки касались ковра на полу. Он соскользнул вниз, медленно протянув через окно ноги, и замер, лежа на полу у изголовья кровати Шарейн.

Снова он выжидал. Ее мерное дыхание не изменилось. Кентон поднялся и шагнул к двери, которая вела из этой каюты в комнату воительниц. Из-за двери слышалось приглушенное бормотание нескольких голосов. Кентон увидел засов, который можно было опустить в пазы и зафиксировать, что он бесшумно и проделал. «Эти кошки теперь заперты в клетке», – с ухмылкой подумал он.

Затем Кентон оглядел каюту. У низкого табурета лежал небольшой кусок шелка, похожий на шарф. Он подобрал его и скрутил в жгут, вполне способный служить кляпом. Проверив его, он убедился в том, что тот вполне крепок. «То, что нужно, – подумал Кентон, – но этого не достаточно». Прижавшись к стене, он сдернул с нее драпировку.

Затем на цыпочках Кентон подкрался к кровати Шарейн. Та беспокойно заметалась во сне, будто почувствовала на себе его взгляд, будто просыпалась.

Прежде чем ее веки успели подняться, Кентон открыл ей рот и вставил в него конец шелкового шарфа. Затем, прижав ее к дивану, удерживая своим весом, он приподнял ее голову и замотал сверху рот шарфом. Так же быстро он обмотал вокруг ее туловища другой конец шарфа, привязывая руки к бокам. В глазах Шарейн, наряду с узнаванием, вспыхнула ярость, она попыталась вырваться, пиная Кентона коленями. Он переместил вес на ее бедра и связал ее колени и лодыжки драпировкой, которую сорвал со стены.

Теперь она лежала неподвижно, сверля его взглядом. Кентон насмешливо послал жрице воздушный поцелуй.

Шарейн попыталась скатиться на пол. Все еще двигаясь бесшумно, он сорвал другие драпировки и продолжил обматывать ее ими. Наконец он пропустил пару крепких веревок под кроватью, привязывая девушку к ней.

Более не обращая на Шарейн внимания, Кентон подошел к внешней двери. Нужно было заманить служанку, названную Луардой, в каюту и позаботиться о том, чтобы она стала столь же тихой и беспомощной, как и ее госпожа. Он чуть приоткрыл дверь, выглянув в щель. Луарда сидела у двери спиной к нему, глядя на черную палубу.

Вернувшись в каюту, Кентон нашел еще один кусок шелка и снял еще одну драпировку со стены. Шелковый платок он скрутил в новый кляп. Затем опять приоткрыл дверь и позвал девушку голосом высоким и мягким, пытаясь изобразить женщину:

– Луарда! Госпожа зовет тебя! Быстрее!

Служанка вскочила. Кентон спрятался, прижавшись к стене у дверного косяка. Ни о чем не подозревая, Луарда открыла дверь, вошла внутрь и на мгновение замерла, раскрыв рот при виде Шарейн, связанной и беспомощной.

Этого мгновения Кентон и ждал. Он схватил ее за шею, придушив. Свободной рукой он засунул ей в рот кляп и в тот же миг ногой закрыл дверь.

Девушка извивалась в его руках, как змея. Ему удалось зажать ей рот, пока он не обвязал кляп вокруг головы. Ее пальцы впились в него, царапая, а ногами она пыталась обвить его ноги. Он сильнее затянул шелковый платок на шее служанки. Наконец ее сопротивление начало ослабевать, и тогда Кентон связал ей руки. Положив девушку на пол, он связал ее лодыжки и колени, как у Шарейн.

Теперь она лежала на полу беспомощная, как и ее госпожа. Кентон поднял девушку, поднес ее к дивану и положил под него. Только теперь он снял со стены свой меч. Сейчас он стоял над Шарейн.

В ее горящих глазах, взирающих на него, не отражался страх. Ярости в них было более чем достаточно – но страха не было.

И Кентон рассмеялся, наклонился к ней и прижал свои губы к ее перевязанным губам. Затем поцеловал каждый из гневно глядящих глаз.

– А теперь, Шарейн, – рассмеялся он, – я захвачу корабль – без твоей помощи! И когда я захвачу его, то вернусь и возьму тебя!

Кентон подошел к двери, осторожно приоткрыл ее и оглядел корабль.

На черной палубе на корточках сидел Гиги, положив голову на край змеиного барабана и обхватив его руками. В позе барабанщика сквозила такая безысходность, что Кентону захотелось окликнуть его. Лишь увидев голову Захела, он одернул себя. Только макушка его виднелась в яме гребцов из каюты Шарейн. Кентон пригнулся, чтобы голова скрылась из виду, – он понимал, что из этого положения и Захел не сможет его заметить. Меч он прицепил к поясу. Перемещаясь на четвереньках, он выполз из двери каюты. В той каюте, где спали девушки Шарейн, не было выхода наружу. Видимо, чтобы попасть на палубу, они проходили через ее каюту. Если они заподозрят, что с их госпожой что-то не так, обнаружат, что дверь забаррикадирована, несомненно, они вылезут через окно. Что ж, это был риск, оставалось лишь рассчитывать, что он успеет вернуться до того, как они забеспокоятся. А если он сможет застать Кланета врасплох, ударить тихо и быстро, тогда они с викингом живо расправятся с остальными, и пусть женщины делают, что хотят. Они не смогут ни помочь, ни помешать. Будет слишком поздно.

Распластавшись на палубе, Кентон прислушался.

Сейчас уже не было слышно голосов. Медленно поднявшись, Кентон увидел, что с этой стороны его от надсмотрщика закрывает мачта. Приглядывая за несчастным Гиги, он заглянул во вторую каюту. Там спали восемь девушек, головы некоторых из них лежали на груди подруг, а других – на шелковых подушках. Он тихо закрыл окно.

Снова распластавшись на палубе, Кентон пополз к правому фальшборту, затем перегнулся через него на другую сторону. Повисев так секунду, держась за край пальцами, он ногами нащупал цепь, которая тянулась внизу. Оттолкнувшись от нее, он перекинул свое тело через фальшборт.

Теперь мачта находилась точно напротив, он достиг того места, откуда собирался начинать атаку. Подтянувшись, Кентон переполз через борт, как змея, и прильнул к фальшборту, чтобы восстановить дыхание.

Сейчас он был прямо на виду у Гиги. Пока он лежал там, голова Гиги приподнялась, оторвавшись от барабана, и глаза его уставились прямо в глаза Кентона.

На уродливом лице в один момент отразились тысячи оттенков удивления, но в следующий миг оно стало безразличным, неподвижным. Гиги зевнул, поднялся, а затем, приставив ладонь козырьком ко лбу, посмотрел через левый борт, будто заметил что-то далеко в море.

– Клянусь Нергалом, Кланет должен услышать об этом! – сказал он и направился в черную каюту.

Кентон подполз к краю ямы. Он увидел Захела, вставшего на свой стул, оглядывающегося в поисках того, что же привлекло внимание барабанщика.

Кентон спрыгнул в яму. Одним прыжком он оказался за мачтой.

Надсмотрщик резко обернулся. Он открыл рот, чтобы закричать, и потянулся рукой к поясу, где находился его кинжал.

Меч Кентона свистнул в воздухе, впившись в шею надсмотрщика.

Голова Захела покатилась с плеч – рот так и остался широко раскрытым, глаза пылали. Три удара сердца простояло тело Захела ровно – кровь хлестала из перерубленных артерий, рука все еще пыталась нащупать кинжал на поясе.

Затем тело Захела рухнуло на колени.

Рог сна упал с его пояса. Кентон дернулся, чтобы подобрать его, но колени Захела обрушились на рог и раздавили его. Со скамей гребцов не донеслось ни звука, ни вскрика – они сидели, разинув рты, выжидая.

Кентон пошарил рукой по поясу Захела в поисках ключей надсмотрщика, которые могли бы освободить Сигурда. Он нашел их, снял с пояса, вырвал кинжал из коченеющих пальцев Захела и помчался по узкому проходу к викингу.

– Брат мой! Я думал, ты исчез, забыв Сигурда… – пробормотал северянин. – Клянусь Одином, что за удар! Голова этого пса слетела с плеч, будто Тор[65] обрушил на нее свой молот!

– Тише, Сигурд! Тише! – Кентон с отчаянной быстротой перебирал ключи в поисках того, который отопрет оковы викинга. – Мы должны сражаться за этот корабль… встать плечом к плечу, ты и я… Дьявол, будь прокляты эти ключи… Который из них? Если мы сможем добраться до логова Кланета прежде, чем поднимется тревога, огради меня от его жрецов. Предоставь Кланета мне. Не трогай ни Гиги, ни Зубрана Рыжебородого. Они не могут помочь нам, но дали клятву не выступать против нас… Помни, Сигурд…

Кандалы на запястьях Сигурда со щелчком разомкнулись. Тот освободил руки от цепей, потянулся, сорвал кольцо с поясницы и встал, тряхнув на ветру гривой своих волос.

– Свободен! – прорычал он. – Свободен!

– Замолчи! – Кентон закрыл ему рот рукой. – Хочешь, чтобы свора Кланета напала до того, как у нас появится шанс? – Он вложил кинжал Захела в руку викинга. – Вот, используй это, – сказал Кентон, – пока не добудешь в бою оружие получше.

– Это? Хо-хо! – рассмеялся Сигурд. – Бабская игрушка! Нет, Кентон, Сигурд достоин лучшего!

Отбросив кинжал, он взялся за огромное весло и вынул его из уключины. Резко нагнувшись вперед, он упер его в бок гнезда. Послышался треск дерева. Сигурд подался назад, уперев весло в противоположный бок. Снова раздался треск, и весло сломалось ровно посередине, оставив в руках Сигурда гигантскую дубину десяти футов длиной с обрывками цепи. Он схватил ее за конец и завертел над головой, будто кистень.

– Идем же! – рявкнул Кентон, подбирая кинжал.

Теперь в яме поднялся шум – рабы гремели цепями и призывали освободить их.

А с палубы Шарейн звучали пронзительные возгласы женщин. Из окна выбирались ее воительницы.

Теперь возможности застать черного жреца врасплох не оставалось. Не было выбора, кроме как драться – клыками и когтями. Его меч и дубина Сигурда против Кланета и его своры.

– Быстрее, Сигурд! – закричал он. – На палубу!

– Я первый, – прорычал Сигурд. – Буду щитом тебе!

Он оттолкнул Кентона и ринулся вперед мимо него. Прежде чем он успел добраться до начала лестницы, наверху уже кишели жрецы: белоликие, рычащие, вооруженные мечами и короткими копьями. Кентон споткнулся обо что-то, выкатившееся из-под лестницы, и упал на колени. Опустив голову, он увидел ухмыляющееся лицо Захела. Он споткнулся о его отрубленную голову. Подняв ее за волосы, Кентон размахнулся и бросил ее прямо в первого жреца, стоящего наверху лестницы. Вскользь коснувшись жреца, голова упала в толпу и покатилась прочь, подпрыгивая.

Жрецы невольно отпрянули. Прежде чем они восстановили строй, викинг уже достиг вершины лестницы и атаковал их, орудуя своей дубиной из весла, будто цепом. А по пятам за ним следовал Кентон, стремясь к двери черной каюты.

Жрецов в черных одеяниях было восемь. Весло северянина обрушилось вниз, раздробив череп одному из них, будто яичную скорлупу. Прежде чем он успел поднять свою дубину, на него налетели два жреца, коля его своими выставленными вперед копьями. Кентон взмахнул мечом, лезвие вошло в кость руки, метящей в грудь Сигурда. Быстрым движением он вспорол жреца от живота до подбородка. Викинг перехватил весло одной рукой, поймал второе копье, вырвал его из рук жреца и вогнал ему в сердце.

Клинок Кентона снова обрушился вниз. Из каждого прохода, каждого угла черной палубы спешили новые жрецы, вооруженные мечами и копьями и закрытые щитами. Они бежали на подмогу своим, крича. А из черной каюты вышел Кланет, рыча, держа в руках двуручный меч. За ним следовали Гиги и перс. Черный жрец ринулся вперед, словно бык, прямо сквозь полукольцо своих слуг. Но Гиги и перс остановились у змеиного барабана, лишь наблюдая за схваткой.

Через мгновение черный жрец возвышался над Кентоном. Затем он обрушил на него удар сверху – молниеносный удар, который должен был раскроить Кентона от плеча до бедер.

Но Кентона на том месте уже не было. Оказавшись быстрее, чем меч Кланета, он отпрыгнул в сторону, выбрасывая вперед руку с собственным клинком…

И почувствовал, как лезвие глубоко вошло черному жрецу в бок! Тот взвыл и отпрянул. В мгновение ока аколиты закрыли его, становясь между своим господином и парой нападающих, окружая их.

– Спина к спине! – прокричал викинг.

Кентон слышал, как свистнула огромная дубина, видел, как двое жрецов были отброшены ею. Взмахами меча и выпадами он расчищал себе путь сквозь толпу атакующих жрецов.

Битва приближалась к барабану. Кентон видел перса, стоящего с обнаженным ятаганом. Он рычал, ругался и дрожал, будто собака, которую держат за поводок, не давая наброситься на добычу.

Гиги стоял, вытянув длинные руки с дрожащими от той же жажды ладонями. Его лицо было искажено, а в уголках рта образовалась пена.

Кентон понял, что они жаждут вступить в бой, присоединиться к нему и Сигурду, но обоих сдерживали нерушимые клятвы.

Гиги указал вперед. Кентон взглядом проследил за его рукой и увидел жреца, который, сжимая меч в руке, почти подполз к ногам викинга. Один взмах меча по ногам Сигурда, и тот охромеет. Забыв о защите, Кентон прыгнул вперед, обрушив клинок вниз. Голова ползущего жреца слетела с плеч и откатилась прочь.

Но, выпрямившись, Кентон снова увидел Кланета, заносящего свой меч.

«Это конец!» – подумал Кентон. Он упал на землю, откатился в сторону, уходя от удара.

Он не рассчитывал на викинга. Но Сигурд увидел опасность и взмахнул веслом горизонтально, попав Кланету в грудь.

И лишь за этим последовал удар меча. Черный жрец отшатнулся, едва не падая, несмотря на всю свою силу и массивность.

– Гиги! Зубран! Ко мне! – взвыл он.

Кентон не успел подняться, как двое жрецов оказались рядом, пытаясь проткнуть его. Он отпустил меч, потянувшись к кинжалу Захела. Ударив вверх, Кентон почувствовал, как обмякает тело над ним, оседая, будто воздушный шарик, из которого выпустили воздух, но одновременно острие меча пронзило его плечо. Он ударил снова, вслепую, и на него хлынул поток крови. Он услышал хрип и почувствовал, что вес противника его больше не стесняет.

Кентон схватил меч и вскочил. Из всей своры Кланета сейчас на ногах оставалось всего человек шесть, держащихся вне досягаемости дубины викинга. Сигурд тяжело дышал. Черный жрец тоже был не в лучшей форме – он схватился рукой за то место на груди, куда пришелся удар весла Сигурда. У его ног образовалась небольшая лужица крови из раны, нанесенной мечом Набу.

– Гиги! Зубран! – выдохнул он. – Убейте этих псов!

Барабанщик злобно покосился на него.

– Нет, Кланет, – ответил он. – Я не давал клятвы помогать тебе.

Гиги нагнулся над барабаном и, поведя могучими плечами, выбросил его за борт.

По толпе жрецов пронесся рев. Кланет застыл, ошеломленный.

Вдруг снизу, из-за борта, где бились о борт корабля волны, раздался звук – глубокий, угрожающий.

Гром барабана, грозный, зловещий… призывающий!

Брр-ум-ррр-умм-умм!

Змеиный барабан за бортом корабля! Подхваченный волнами, он бился о борт!

Призыватель Нергала!

Корабль вздрогнул. На море пала тень. Вокруг Кланета принялась сгущаться тьма.

Волны били в барабан со все большим остервенением. Туман вокруг черного жреца становился все гуще, он дрожал, трансформируя жреца Нергала в воплощение самого Повелителя Мертвых.

– Бей! – взвыл Гиги. – Быстрее! Бей сильнее!

Он подбежал к борту и перегнулся через него.

Кентон рванулся прямо к окутанной мглой фигуре черного жреца. Его меч пронзил тьму. До Кентона донесся пронзительный вопль – крик неверия, крик агонии.

И, ударив, он осознал, что грохот прекратился, что барабан умолк. Он услышал рев Гиги:

– Кусай снова, Волк! Кусай сильнее!

Черный туман, скрывавший Кланета, расступился. Тот стоял на палубе, закрыв глаза, ладонью зажимая рану на руке. Сквозь пальцы сочилась темная кровь.

Но едва Кентон занес свой меч, чтобы ударить снова, черный жрец плеснул ему в глаза кровью из зажимавшей рану ладони. Ослепленный, Кентон застыл, не доведя удар до конца. И тут черный жрец бросился на него. Инстинктивно, едва способный видеть, Кентон выставил меч, чтобы встретить атаку; он заметил Сигурда, прорвавшегося сквозь оставшихся жрецов, слышал хруст костей, на которые обрушилось покрытое кровью весло.

Его меч столкнулся с мечом Кланета, но не смог сдержать его.

Нога Кентона поскользнулась в луже крови. Он упал. Черный жрец прыгнул на него сверху, стиснув руками, и два тела покатились по палубе. Кентон видел Сигурда, который хотел ударить, но колебался…

Внезапно Кланет обмяк, ослабив хватку, и Кентон, перекатившись, оказался сверху. Черный жрец лежал неподвижно.

Кентон склонился к нему, посмотрел на северянина.

– Не твой, – выдохнул он. – Мой!

Кентон принялся нашаривать кинжал на поясе. Но в этот момент тело черного жреца напряглось. Будто отпущенная пружина, он вскочил, отбрасывая Кентона.

Прежде чем викинг успел занести дубину, Кланет достиг борта и прыгнул вниз!

В сотне футов от корабля качался на волнах змеиный барабан, вспоротый сверху ножом Гиги. Голова Кланета показалась на поверхности моря рядом с ним, руки жреца обхватили его.

Огромный цилиндр словно преклонился перед ним. Из его недр вырвался тягостный звук, будто плач.

В серебристом тумане шевельнулась тень. Она сгустилась вокруг жреца и барабана. Тень окутала их, а затем расступилась. И там, где она находилась, больше не было ни черного жреца, ни Призывателя! Как человек, так и барабан исчезли бесследно!

Глава 13

Хозяин Шарейн

Кентон огляделся, все еще чувствуя, как по его венам струится ярость битвы. Черная палуба была покрыта телами людей Кланета: изломанными, сокрушенными дубиной Сигурда; теми, которых лишил жизни его собственный меч; телами, сваленными в кучу, и теми – но таковых было немного, – которые еще стонали и шевелились. Он обернулся, взглянув на палубу Шарейн. Ее женщины, побледневшие, столпились у двери каюты.

А на самом краю барьера, разделявшего две палубы, стояла сама Шарейн. Она смотрела на него гордо, но глаза ее были влажными, а на длинных ресницах все еще дрожали слезинки. На ней больше не было диадемы в виде сияющего полумесяца, как не чувствовалось в ней более ауры богини, которая окружала ее – живой алтарь Иштар – в то время, когда богини не было рядом.

Она была лишь женщиной. Нет – лишь девушкой. Человеческой девушкой, хрупкой и изящной…

В этот момент Гиги и перс подняли Кентона на руки.

– Слава! – воскликнул Гиги. – Слава! Хозяин корабля!

– Хозяин корабля! – воскликнул и перс.

Хозяин корабля!

– Поставьте меня, – приказал Кентон.

И едва они повиновались, он перешагнул с палубы Кланета на палубу Шарейн и остановился, возвышаясь над девушкой.

– Хозяин корабля! – рассмеялся Кентон. – И твой хозяин! Шарейн! – Он схватил девушку за тонкие запястья и привлек к себе.

Послышался крик Гиги, эхом повторенный персом. Лицо Шарейн побледнело…

На пороге черной каюты появился Сигурд, а в руках у него была та статуя, фигура из клубящегося зла, которая стояла на алтаре Кланета.

– Стой! – воскликнул Гиги, рванувшись к нему. Но прежде чем ниневиец достиг цели, Сигурд размахнулся и бросил идола в море.

– Конец последнему дьяволу! – воскликнул он.

Корабль содрогнулся – содрогнулся так, будто под килем протянулась гигантская рука, схватив его и принявшись трясти. Затем судно остановилось.

Воды вокруг потемнели. В глубине этих темнеющих вод возникло алое свечение. Это светящееся облако двигалось, разрасталось, как грозовая туча. Кружась, туча превратилась в алое облако с прожилками черноты. Оно начало подниматься, не прекращая расти, продолжая наливаться угрожающим багряным светом и зловещей чернотой.

Облако кружилось, испуская в стороны горизонтальные лучи, будто раскрылся какой-то исполинский веер. И из этого свечения, вращающегося, как гигантское колесо в бездне, стали появляться огромные пузыри, черные и алые. Они поднимались, стремительно увеличиваясь в диаметре по мере того, как приближались к поверхности.

Внутри Кентон разглядел силуэты, туманные фигуры, тела сидящих людей в агатовой и алой броне.

Люди внутри пузырей! Люди в доспехах! Свернувшиеся, с головой, прижатой к коленям, одетые в блестящую чешую. Воины, в чьих руках были мечи, сотканные из тумана, луки, сотканные из тумана, копья, сотканные из тумана.

Мириады пузырей, несущих в себе воинов, устремлялись вверх. Вот они уже у поверхности. И вот они всплыли.

И пузыри лопнули!

Из них хлынули воины. Все в двуцветной броне, с мертвенными лицами, с глазами без зрачков, прикрытыми, как у трупов, они выскочили на водную поверхность. Они прыгали с гребня на гребень, бежали по морю, словно по полю увядших фиалок. Молчаливой лавиной неслись они к кораблю.

– Слуги Нергала! – простонала Шарейн. – Воины Черного! Иштар! Иштар, спаси нас!

– Фантомы! – крикнул Кентон, высоко подняв свой окровавленный меч. – Морок!

Но в глубине души он знал: чем бы эти существа ни были – это не морок.

Первый ряд расположился на гребне вздымавшейся волны, будто она была вытянутым холмом. Они подняли луки, которые больше не казались сотканными из тумана.

Они натянули тетивы, наложив на них длинные стрелы.

Послышались хлопки, и казалось, по бортам корабля забил град. Дюжина стрел вонзилась в дерево у мачты, одна упала у ног Кентона – черно-алая, будто сделанная из змеиной чешуи, она впилась глубоко в палубу.

– Иштар! Мать Иштар! Избавь нас от Нергала! – взывала Шарейн.

И в ответ на ее мольбы корабль взмыл в воздух, словно подброшенный чьей-то рукой.

Крик раздался со стороны воинства, все еще продолжающего вылупляться из пузырей. Они ринулись за летящим кораблем. На палубу обрушился дождь стрел.

– Иштар! Мать Иштар! – всхлипывала Шарейн.

Что-то пробило брешь в окружающей тьме. Через мгновение сквозь нее прорвался огромный шар, окруженный гирляндами маленьких лун. Они исторгали серебряное пламя – живое, пульсирующее, торжествующее.

Пульсирующий поток устремился в море и растаял над ним. Тени сомкнулись. Шар исчез.

Капли пламени, исторгнутые лунами, продолжали падать вниз. Навстречу им поднялись другие пузыри – розовые, жемчужные и серебряные, сверкающие и отливающие нежнейшим перламутром.

В каждом из них Кентон видел тело – поразительно нежное и прекрасное; женское тело, чья красота заставляла лучиться оболочку пузырьков.

Женщины внутри пузырей! Сияющие сферы понеслись вверх, всплывая на серую поверхность моря. Они открылись.

Во всех сферах были женщины. Обнаженные, они вышли из сверкающих сосудов, вынесших их на поверхность; лишь волосы – черные, как полночь, серебряные, как луна, золотые, как рожь, и багровые, как мак, – окутывали их тела.

Они подняли руки – белые и коричневые, розовые и цвета бледного янтаря, подзывая порожденных морем вооруженных мужчин. Их глаза сияли подобно драгоценностям – голубые сапфиры, черные и бледные сапфиры, янтарь, были и глаза серые, как лезвие меча в свете зимней луны.

Стройные и крутобедрые, пышногрудые и девственные, они устремились по волнам, маня и призывая воинов Нергала.

И их зов – нежный, как воркование голубей, печальный, как крики чаек, жаждущий, как клекот ястреба, сладкий и пронзительный – заставил ряды воинов в чешуе замешкаться, замереть. Натянутые луки были отброшены в сторону, мечи со всплеском ушли под воду, копья поглотили морские глубины.

Воины закричали. Они ринулись… к женщинам…

Волны, по которым бежали закованные в броню мужчины, слились с теми, на которых ждали женщины. На мгновение волосы каштановые и черные, серебряные, как луна, и золотые, как рожь, скрыли черную и алую броню.

Затем воины и женщины слились воедино позади несущегося вперед корабля.

– Иштар! Возлюбленная Матерь! – вознесла молитву Шарейн. – Хвала Иштар!

– Хвала Иштар! – эхом откликнулся Кентон и встал на одно колено.

Поднявшись, он привлек жрицу к себе.

– Шарейн! – выдохнул Кентон.

Ее мягкие руки обвились вокруг его шеи.

– Мой господин… я прошу у тебя прощения, – вздохнула она. – Но как я могла знать, если в первый раз, когда я увидела тебя, ты лежал на палубе, напуганный, а затем сбежал? Я любила тебя! Но как я могла знать, насколько ты могущественен?

Кентон ощутил ее аромат, от ее близости у него перехватило дыхание.

– Шарейн! – пробормотал он. – Шарейн!

Его губы нашли ее, пьянящее вино жизни разлилось по его венам, и все, кроме этого момента, сгорело, сожженное жаром ее тела.

– Я… отдаю… себя… тебе! – выдохнула она.

Кентон вспомнил…

– Ты ничего не можешь отдать, Шарейн, – ответил он. – Я беру сам! – Он поднял жрицу на руки, вошел в дверь розовой каюты, захлопнул ее за собой ногой и опустил засов.

Сигурд, сын Тригга, сел на пороге каюты. Он точил меч черного жреца, напевая какую-то древнюю венчальную песнь.

На черной палубе Гиги и Зубран швыряли тела павших жрецов в море, добивая тех, кто еще не был мертв, и бросая их за борт вслед за остальными.

Голубь слетел с балкона, где цвели деревца, а за ним и второй. Викинг смотрел на них, все еще напевая. А за первыми птицами последовали остальные. Они ворковали и с любопытством вертели головами, окружив дверь в каюту полукольцом. Белогрудые голуби с красными клювами и алыми лапками – они наложили снежно-белую печать на Кентона и Шарейн.

Голуби Иштар повенчали их!

Часть 3

Глава 14

Черный жрец наносит удар

– Дорогой господин мой Кентон, – прошептала Шарейн. – Я думаю, что даже ты не знаешь, как сильно я люблю тебя!

Они сидели в розовой каюте, ее голова лежала на его груди. Кентон, который сейчас смотрел в ее лицо, обращенное к нему, был совсем другим человеком. Он растерял все признаки цивилизованности. Будто стал выше ростом, а лицо его и грудь, приоткрытая распахнутой туникой, были бронзовыми от загара. Его голубые глаза стали ясными и бесстрашными, они были полны легкомысленного безрассудства, но чуть-чуть тронуты безжалостностью.

Над локтем его левой руки был надет широкий и тонкий золотой браслет, покрытый символами, которые выгравировала на нем Шарейн. На его ногах были сандалии, на которые Шарейн нанесла вавилонские заклинания, чтобы его ноги ступали стезей любви, ведущей к ней, лишь к ней одной. «Сколько времени прошло со дня битвы с черным жрецом?» – подумал он, прижимая Шарейн к себе. Казалось, миновала целая вечность, но в тоже время все случилось будто вчера! Так сколько же?

Кентон не знал – в этом мире безвременья вечность казалась одним днем.

И либо миг, либо вечность назад это стало ему неинтересно!

Они плыли и плыли. И, пока корабль скользил по водам лазурного моря, память о прежней жизни начала стираться, ушла за горизонт сознания, как земля уходит из поля зрения впередсмотрящего на отплывающем судне. Если Кентон и думал о ней, то лишь со страхом, что однажды его выбросит обратно – в его старую жизнь.

Прочь от корабля! Прочь от Шарейн – без возможности вернуться!

Они плыли и плыли. В черной каюте, очищенной от зла, теперь жили Гиги и перс. Сигурд или Гиги правили рулевыми веслами – установленные на корме, они задавали направление кораблю.

Иногда, в ясную погоду, служанки Шарейн занимали их место у руля. Викинг отыскал наковальню в кладовой под черной каютой, смастерил горн и ковал на ней мечи. Один меч он сделал для Гиги – коротконогий гигант управлялся с девятифутовым клинком, как с тросточкой. Однако куда больше Гиги нравилась булава, которую для него выковал Сигурд, – такой же длины, как и меч, она венчалась тяжелым бронзовым шаром с гвоздями. Зубран предпочитал свой ятаган. Но викинг работал в кузнице, выковывая более легкие клинки для воительниц Шарейн. Он изготовил для них щиты и обучил использовать меч вместе со щитом, как делали это на драккарах викинги. Тренировки с Сигурдом, борьба с Гиги, фехтование против ятагана Зубрана принесли свои плоды и Кентону.

Вдохновил всех на это Гиги.

– Никто не в безопасности, пока жив Кланет! – кричал он. – Корабль должен быть силен!

– Мы покончили с Кланетом! – сказал Кентон хвастливо.

– Вовсе нет, – ответил Гиги. – Он вернется и приведет с собой людей. Рано или поздно черный жрец придет.

И недавно слова Гиги подтвердились. Вскоре после битвы Кентон взял одного из рабов с черной палубы, нубийца, и поставил его на место Захела. Но из-за этого у них теперь не хватало раба на веслах. Они повстречали корабль, поприветствовали его и потребовали гребца. Капитан в страхе отдал им его и поспешил уплыть.

– Он не знал, что Кланета здесь больше нет, – хихикнул Гиги.

Но вскоре после этого они встретили другой корабль. Его капитан не остановился, когда они его поприветствовали, и они были вынуждены преследовать его и вступить в бой. Это было маленькое судно, которое они легко взяли на абордаж и захватили. И его капитан сказал им, что Кланет находится в Эмактиле, занимает пост высшего жреца в храме Нергала и одного из советников в Доме Нергала в храме Семи Святилищ. К тому же черный жрец был в милости у того, кого зовут Владыкой Двух Смертей, – правителя Эмактилы, как они решили.

«Кланет, – сказал капитан, – разослал весть, что можно более не бояться корабля Иштар, ибо ни Нергал, ни Иштар не живут более на нем – лишь мужчины и женщины». Его следовало потопить при встрече, но мужчин и женщин взять живыми. За них он предлагал награду.

– И будь моя лодка больше, будь у меня больше людей, я получил бы эту награду, – прямо заявил капитан.

Они взяли, что было нужно, и отпустили капитана следовать своей дорогой. Но когда корабль отплыл, капитан крикнул им, чтобы они наслаждались радостями жизни, пока это возможно, ибо Кланет на огромном корабле с множеством людей ищет их и время их плавания скоро подойдет к концу.

– Хо-хо! – прорычал Гиги. – Хо-хо! Кланет разыскивает нас, да? Что ж, я предупреждал тебя, Волк. Что теперь?

– Подплыть к одному из островов, окопаться там и ждать его, – ответил Кентон. – Мы построим форт, соорудим укрепления. Так у нас будет больше шансов, чем на корабле, если правда то, что у него огромное судно и множество солдат.

Было решено, что идея Кентона разумна, и сейчас корабль направлялся к такому острову. Сигурд стоял у руля, Гиги, перс и женщины Шарейн несли вахту.

– Да, дорогой мой господин, даже ты не знаешь, сколь сильно я люблю тебя, – снова прошептала Шарейн, глядя на Кентона.

Ее глаза были полны обожания. Девушка обвила руками его шею. Их губы соприкоснулись. И, невзирая на охватившее его пламя страсти, вспыхнувшее от ее ласк, Кентон, на мгновение позабыв о похоти, невольно залюбовался Шарейн, новой, еще неведомой ему Шарейн, измененной любовью. Да, что-то переменилось в ней в тот миг, когда он подхватил ее на руки и отнес в будуар, когда отказался от предложенного ему дара и взял ее по праву сильного. Он погрузился в сладостные воспоминания о Шарейн, которую он завоевал, о неземном дивном пламени, вспыхнувшем над алтарем. Пламени, которое искусными огненными перстами соткало воедино его душу и ее душу, сплетя нить жгучего блаженства.

– Скажи мне, мой господин, о том, как ты любишь меня, – томно промурлыкала Шарейн.

Но тут раздался крик Сигурда:

– Будите рабов! Весла в воду! Приближается шторм!

В каюте стало темнее. Кентон услышал свисток надсмотрщика, крики и топот ног. Он разжал объятия Шарейн, поцеловал ее, дав ей ответ куда лучший, чем слова, и вышел на палубу.

Небо стремительно темнело. Сверкнула вспышка разноцветной молнии, ударил в литавры гром. Завывал усиливавшийся ветер. Спустили парус. Корабль плыл вперед, удерживаемый на курсе мастерством Сигурда.

Затем с небес хлынул дождь. Корабль несся по волнам в непроглядной тьме, и лишь временами эту тьму пронзали многоцветные молнии, мириады сполохов, змеящихся с небес в море.

Необоримый порыв ветра покачнул корабль, заставив его накрениться, и ворвался в каюту Шарейн, распахнув дверь. Кентон, шатаясь, подошел к Гиги и велел женщинам оставить пост и идти внутрь.

– Зубран и я встанем на вахте, – прокричал он в ухо Гиги, пока женщины спешили в каюту. – Иди и помоги Сигурду у руля.

Но Гиги не успел пройти и ярда, как ветер утих так же внезапно, как и налетел.

– Направо! – услышал Кентон окрик Сигурда. – Посмотрите направо!

Они втроем подбежали к правому борту. Во тьме виднелся широкий светящийся диск, как далекий луч прожектора в тумане. Его диаметр внезапно уменьшился, и, пока менялся размер, свет становился все ярче.

Диск вырвался из тумана, обернулся сияющим лучом, который протянулся над волнами и осветил корабль. Кентон разглядел огромное судно с двумя рядами весел, приближающееся с высокой скоростью. То была бирема[66]. Под лучом света из носа корабля выходил таран, выдававшийся вперед, как рог атакующего носорога.

– Кланет! – взревел Гиги и побежал к черной каюте. За ним по пятам следовал Зубран.

– Шарейн! – закричал Кентон, помчавшись к ее двери.

Корабль резко сменил курс, накренившись так, что волны перехлестнули через борт. Палуба ушла из-под ног Кентона, он покатился к фальшборту и, налетев на него, остался там лежать оглушенный.

Маневр Сигурда не мог спасти корабль. Бирема также изменила курс, пройдя параллельно, чтобы смести весла по правому борту. Викинг пытался вывести судно из-под удара, но у врага было слишком много весел, его скорость намного превосходила скорость корабля лишь с семью их парами. Весла биремы опускались в воду, разгоняя корабль, и она ударила корабль Иштар борт в борт, сокрушая его весла, будто спички!

Кентон вскочил. Он видел, как к нему бежит Гиги, сжимая в руках булаву, а за ним с ятаганом в руках спешит Зубран. Бросив бесполезный руль, к ним мчался и викинг Сигурд, неся щиты, воздев к небу двуручный меч.

Вскоре они были рядом с Кентоном. Его головокружение наконец прошло. Викинг бросил ему щит, и Кентон обнажил собственный меч.

– К Шарейн! – выдохнул он.

Они помчались вперед. Прежде чем они успели достичь двери каюты и защитить ее, с борта биремы на палубу посыпались солдаты в кольчугах, вооруженные короткими мечами, отрезая им путь. На палубе биремы виднелись и другие воины.

Взмахнул своей огромной булавой Гиги, разбрасывая противников. Синий меч Набу, ятаган Зубрана, меч Сигурда поднимались и опускались, били и кололи. В мгновение ока они окрасились кровью!

Но ни на шаг не удалось Кентону продвинуться! Место каждого убитого солдата занимал другой. А с биремы продолжали прыгать люди. Свистнула стрела и вонзилась, дрожа, в щит Кентона. Следующая попала в плечо Зубрана.

Послышался приказ Кланета:

– Никаких стрел! Черноволосого пса и беловолосого взять живыми! Остальных убейте, если придется, но мечами!

Бойцы с биремы окружили их. Спина к спине сражалась четверка, и все больше и больше людей в кольчугах падало на палубу.

Они продолжали биться, и все росла вокруг них груда мертвых тел. На волосатой груди Гиги алела рана от меча, из нее сочилась кровь. Сигурд истекал кровью из сотни порезов. Но Зубран оставался невредим, не считая раны от стрелы. Он дрался молча. Сигурд пел и завывал с каждым ударом, а Гиги смеялся всякий раз, когда его гигантская булава сокрушала кости и плоть.

Но все равно меж ними и Шарейн стояла стена из людей Кланета!

Что с Шарейн? Сердце Кентона сжалось. Он бросил быстрый взгляд на балкон. Она стояла там вместе с тремя своими воительницами с обнаженными мечами. Они отбивались от солдат, которые по двое спускались по узкому трапу, перекинутому с палубы биремы.

Но отвлекаться было неблагоразумно. Меч впился в незащищенный бок Кентона, парализовав его. Он упал бы, но его подхватила рука викинга.

– Держись, кровный брат! – сказал он. – Мой щит перед тобою. Переведи дух.

С корабля Кланета послышались торжествующие возгласы. С палубы протянулись два длинных шеста. Напряглись веревки, и с шестов вниз упала сеть – прямо на Шарейн и ее женщин!

Они бились в ней, пытаясь разрезать путы, но те обвились вокруг них, спеленали. Женщины трепыхались, как бабочки, пойманные в сачок. Внезапно сеть затянулась. Шесты начали подниматься, втаскивая сеть на палубу вражеского корабля!

– Хо! Шарейн! – насмешливо вскричал Кланет. – Хо! Сосуд Иштар! Добро пожаловать на мой корабль!

– Господи Иисусе! – прорычал Кентон. Ярость и отчаяние восстановили его силы, и он рванулся вперед. Воины отпрянули в стороны перед этим натиском.

Что-то свистнуло в воздухе, ударило его в висок. Кентон упал. Люди Кланета накинулись на него, вцепившись в руки и ноги и прижимая к земле.

Но затем их разметало в стороны. В поле его зрения возникли короткие ножки Гиги, булава свистела в воздухе, и от каждого ее взмаха падали люди. В глазах Кентона все плыло, он с трудом поднял голову и увидел, как Сигурд прикрывает его справа, а Зубран слева и с тыла.

Он взглянул вверх. Сеть, в которой бились женщины, втягивали на палубу биремы.

Снова услышал он рев Кланета:

– Добро пожаловать, милая Шарейн! Добро пожаловать!

Кентон, шатаясь, поднялся, вырвался из рук викинга, пошел вперед – к ней.

– Схватить его! – выл черный жрец. – Я отсыплю золота по его весу тому, кто приведет его ко мне живым!

Враги сомкнулись вокруг Кентона кольцом. Между ним и троицей его товарищей выросла стена людей; они разлетались от ударов дубины, меча и ятагана, но их место сразу занимали другие. Расстояние между Кентоном и его друзьями все увеличивалось.

Он прекратил борьбу. На самом деле ведь этого он и хотел! Так будет лучше. Пусть они поймают его – так он окажется рядом с Шарейн!

– Хватайте его! – ревел Кланет. – Пусть иштарская шлюха видит это!

Его подняли руки врагов. Он слышал, как взвыла Шарейн…

И вдруг у него закружилась голова! Словно он попал в водоворот, который засасывал его, унося прочь… прочь!

Он видел, как Сигурд, перс и Гиги уставились на него, их лица невозможно было разглядеть из-за заливавшей их крови. Они прекратили сражаться. Были и другие, дюжины их, которые смотрели на него с неверием, но теперь оно, казалось, мешалось с ужасом.

Они смотрели на него, будто стоя у края исполинской воронки, в которую он начал падать!

Руки, которые держали его, растаяли! Лица врагов исчезли.

– Гиги! – взывал он. – Сигурд! Зубран! Помогите мне!

Кентон услышал завывание ветров!

Они сменились трубным звуком рога. Но вскоре вместо этого звука послышался более знакомый – звук из другой жизни, прожитой века и века назад. Что это? Все громче он звучал, пронзительно, повелительно…

Гудок автомобильного клаксона!

Задрожав, Кентон открыл глаза.

И увидел свою комнату!

На полу лежал сияющий драгоценный корабль – игрушечный корабль!

А в дверь стучали, нервно, яростно, и слышались испуганные голоса.

Затем раздался голос Джевинса, запинающийся, полный паники:

– Мистер Джон! Мистер Джон!

Глава 15

Спуск по веревке из звука

Кентон пересилил слабость и дрожащей рукой включил свет.

– Мистер Джон! Мистер Джон!

В голосе старого слуги звучал ужас. Он дергал дверную ручку, колотил в дверь.

Кентон оперся на стол и произнес:

– Что… Джевинс… – Он старался, чтобы слова, которые он с трудом выдавливал из себя, звучали естественнее. – Что стряслось?

С той стороны двери вздохнули с облегчением. Затем опять послышалось перешептывание слуг, и наконец Джевинс заговорил вновь:

– Я проходил мимо и слышал, как вы кричали, сэр. Ужасный крик! Вы не больны?

Кентон отчаянно сражался со слабостью. Он смог выдавить из себя смешок:

– Что ты, нет… Я заснул. У меня был кошмар. Не волнуйся! Иди спать.

– О… так вот что это было? – В голосе Джевинса звучало облегчение, но его сомнения не развеялись. Он не ушел, оставшись под дверью.

Глаза Кентона застилал туман, тонкая багровая пелена. Его колени подкосились, он едва не упал. Шатаясь, он добрался до дивана и опустился на него. Кентон почувствовал внезапный панический импульс, требовавший позвать Джевинса, сказать ему, чтобы он привел помощь, выломал дверь. Но вслед за этим он одернул себя – этого нельзя было делать. В этой битве он должен был победить один – если хотел вернуться на палубу корабля.

– Иди, Джевинс! – строго выкрикнул он. – Черт возьми, разве я не говорил, что не хочу, чтобы меня беспокоили сегодня? Убирайся!

Слишком поздно Кентон понял, что никогда до этого не раговаривал со старым слугой подобным тоном. Джевинс любил его, знал его, заботился о нем, как о сыне. Не выдал ли он себя? Не подтвердил ли подозрения дворецкого, что в комнате что-то не так? Испугавшись, он поспешно добавил:

– Я в порядке! – Кентон заставил себя рассмеяться. – Конечно, со мной все хорошо!

Будь проклята эта пелена перед глазами! Что это? Кентон провел по лицу ладонью и увидел на ней следы крови. Он тупо уставился на свою руку.

– О, хорошо, мистер Джон. – В голосе слуги больше не было сомнений, лишь волнение. – Но когда я услышал, как вы кричите…

Боже, неужели он никогда не уйдет? Кентон перевел взгляд с ладони на руку. Она была алой от крови до самого плеча. Кровь капала с пальцев.

– Это был лишь кошмар, – тихо прервал он слугу. – Я не усну, пока не закончу, а потом лягу в кровать – так что иди.

– В таком случае спокойной ночи, мистер Джон.

– Спокойной ночи, – ответил Кентон.

Покачиваясь, он сидел на диване, пока шаги Джевинса и других слуг не затихли в отдалении. Затем он попытался подняться, но был слишком слаб. Он соскользнул с дивана на колени, подполз к низкой тумбочке, стоящей у двери, и достал бутылку бренди. Подняв ее к губам, Кентон сделал большой глоток. Обжигающий напиток разлился по телу, придав сил. Кентон встал.

Острая боль пронзила бок. Он прижал к нему руку и почувствовал, как сквозь пальцы течет теплая жидкость!

Кентон вспомнил – сюда ударил меч. Меч одного из людей Кланета!

Перед его мысленным взором пронеслись, сменяя друг друга, картины: стрела, вонзившаяся в щит викинга, булава Гиги, воины, уставившиеся на него, сеть, упавшая на Шарейн и ее женщин, озадаченные лица…

И потом – это!

Кентон снова поднял бутылку. Его рука замерла, не донеся ее до рта, он напрягся, нервы зазвенели. Напротив него был силуэт – человек, с головы до ног покрытый красными пятнами! Кентон видел его сильное, жесткое лицо с глазами, горящими убийственной яростью, его длинные, спутанные волосы, опускающиеся на измазанные красным плечи. Лоб пересекала сочащаяся кровью рана. Мужчина был обнажен по пояс, и от соска левой груди к животу тянулся порез, сквозь который виднелись ребра!

Кровавый, угрожающий, ужасный, призрак с мертвого пиратского корабля смотрел на него.

Стоп! Что-то знакомое было в этом лице… в глазах! Взгляд Кентона привлек блеск золота на правой руке выше локтя. Это был браслет. И он узнал этот браслет – свадебный подарок Шарейн!

Кто этот человек? Кентон не мог ясно мыслить – как можно здраво рассуждать в таком состоянии, с туманом в голове и кровавой пеленой перед глазами, с этой слабостью, которая сковывала его мышцы?

Внезапная ярость охватила Кентона. Он размахнулся, чтобы запустить бутылкой прямо в лицо дикаря.

Левая рука фигуры поднялась, сжимая похожую бутылку…

Это был он, Джон Кентон, его отражение в зеркале на стене. Окровавленный силуэт с ужасными ранами на теле – это был он!

Часы пробили десять.

Словно очищающая молитва, мерный бой часов подействовал на Кентона благотворно. Его разум прояснился, его воля окрепла, он вспомнил о своей цели. Сделав еще один хороший глоток бренди, не глядя больше в зеркало, не глядя на драгоценный корабль, он подошел к двери.

Взявшись за ключ, Кентон остановился в задумчивости. Нет, так не получится. Нельзя рисковать и выходить в коридор. Джевинс, возможно, все еще рядом, или другие слуги могут его заметить.

Какова будет их реакция, когда они увидят его?

Он не мог добраться до воды, чтобы промыть раны и смыть кровь. Придется обойтись тем, что есть в комнате.

Меч Набу лежал на полу, более не отливая голубым, он был измазан кровью от острия до рукояти.

Кентон оставил его лежать там. Из другого ящика он вынул свой набор первой помощи. Там были бинты, вата и йод. Сжав зубы от боли, он вылил йод на рану в боку и помазал им рану на лбу. Затем сделал ватный компресс и перебинтовал себе голову и грудь. Кровотечение прекратилось. Жжение, вызванное йодом, утихло.

Подойдя к зеркалу, Кентон осмотрел себя.

Пробили часы.

Половина одиннадцатого! Который был час, когда он держался за золотые цепочки корабля, когда призвал корабль и за эти цепочки был выдернут из комнаты в тот волшебный мир, где корабль плыл?

Всего девять!

Это случилось каких-то полтора часа назад! Но за это время в другом мире, где не двигалось время, он успел побыть рабом и завоевателем, сражался в великих битвах и заполучил и корабль, и женщину, которая насмехалась над ним; за это время он стал тем, кем был теперь!

Менее чем за два часа!

Кентон подошел к кораблю, подобрав по пути меч. Он отер рукоять от крови, не тронув лезвие. Перед тем как опустить глаза, он опустошил бутылку.

Сперва Кентон посмотрел на каюту Шарейн. У цветущих деревьев были обломаны ветви. Выбитая дверь валялась на палубе. Створки окна были разбиты. На крыше рядком сидели голуби, понурив головы, скорбя.

Из отверстий для весел вместо семи торчали четыре пары. А в яме сидело уже не двадцать восемь гребцов. Осталось лишь шестнадцать, по двое на каждом весле.

На правом борту виделись вмятины и отметины – следы столкновения с биремой. Корабль Иштар плыл теперь где-то по неведомым морям в мире, откуда его унесло.

А у румпеля стояла фигурка – игрушка, правящая игрушечным кораблем. Человечек с длинными светлыми волосами. У его ног сидели еще две игрушки – одна с блестящей безволосой головой и обезьяньими руками, другая – рыжебородая, с агатовыми глазами и сверкающим ятаганом на коленях. Тоска охватила его, тоска по дому, будто он оказался где-то на чужой звезде на задворках космоса.

– Гиги! – закричал он. – Сигурд! Зубран! Приведите меня обратно!

Он наклонился над тремя фигурками, осторожно касаясь их пальцами, будто пытаясь передать им свою жизненную силу. Долго он стоял над Гиги, инстинктивно догадываясь, что в нем наиболее сильна магия корабля. Сигурд был силен, перс был скрытен, но в коротконогом гиганте жила сила богов Земли в дни ее юности, древняя, неведомая ныне людям сила.

– Гиги! – шептал он, склонившись над фигуркой. – Гиги! Услышь меня! Гиги!

Неужели фигурка двинулась?

Его сосредоточенность нарушил уличный шум. Разносчики газет выкрикивали какие-то глупости, важные для этого нелепого мира, куда его зашвырнуло! Эти крики разорвали нити, нарушили ту связь, которая начала формироваться между ним и фигуркой.

Ругаясь, Кентон выпрямился.

В глазах потемнело, и он упал. Сказалось напряжение – вернулась предательская слабость. Кентон доковылял до тумбочки, достал вторую бутылку и наполовину опустошил, влив в горло ее содержимое.

Кровь застучала в ушах, в мышцы вернулась сила. Он выключил свет в комнате. Сквозь плотные занавески пробивался луч света с улицы, освещая три игрушечные фигурки. Еще раз Кентон собрал волю в кулак.

– Гиги! Это я! Я призываю тебя! Гиги! Ответь мне!

Фигурка пошевелилась, ее тело вздрогнуло, голова поднялась! Издалека, едва слышный, холодный, будто изморозь на стекле, призрачный, нереальный, преодолевая невообразимые расстояния, донесся до него голос Гиги:

– Волк, я слышу тебя! Волк! Где ты?

Его разум ухватился за этот звук, как за нить, протянутую над бездной.

– Волк, приди к нам! – Голос стал сильнее.

– Гиги! Гиги! Помоги мне найти вас!

Два голоса – далекий, холодный и его собственный – встретились, столкнулись и переплелись. Они протянулись над бездной, которая отделяла Кентона от неведомого измерения, где плыл корабль.

Теперь уже фигурка не сидела! Она стояла прямо! Еще громче зазвучал голос Гиги:

– Волк! Иди к нам! Мы слышим тебя! Иди к нам! – И затем, будто читая заклинание: – Шарейн! Шарейн! Шарейн!

Подстегнутая именем любимой, его воля окрепла.

– Гиги! Гиги! Продолжай звать меня!

Кентон больше не видел свою комнату. Он видел корабль – далеко, далеко внизу. Будто точка в пространстве, он висел над ним, крича и призывая, зовя Гиги, чтобы тот помог ему. Звуковая нить, что связывала их, колебалась и дрожала, как паутина. Но она держалась и продолжала тянуть его вниз.

И корабль начал расти. Он был зыбким, туманным – но он продолжал расти, и Кентон спускался по веревке из звука навстречу ему.

И вот уже другие звуки стали вплетаться в нить, усиливая ее, – пение Сигурда, призывы Зубрана, прикосновения пальцев ветра к струнам арфы корабельных снастей, мерная литания волн, катающих пенные бусины.

Корабль становился все реальнее. Сквозь его очертания проступил образ его комнаты. Словно она пыталась оспорить реальность корабля, закрыть его. Но корабль прогнал ее прочь, взывая к нему голосами товарищей и пением ветра и моря, звучащими в унисон.

– Волк! Мы знаем, что ты рядом! Приди к нам! Шарейн! Шарейн! Шарейн!

Призрачные очертания обрели твердость, сомкнулись вокруг него.

Руки Гиги дотянулись до него, обхватили, выдернули из пространства меж мирами!

И в тот миг, когда они обхватили его, Кентон услышал гул, рев, будто другой мир уходил из-под ног, отгоняемый могучими ветрами.

Он прижимался к волосатой груди Гиги. На его плечах лежали руки Сигурда. Зубран хлопал Кентона по рукам, вцепившимся Гиги в спину, нараспев изрыгая свои странные персидские ругательства.

– Волк! – взревел Гиги, и слезы потекли по его морщинистому лицу. – Куда ты ушел? Во имя всех богов – где ты был?

– Не важно! – всхлипнул Кентон. – Не важно, где я был, Гиги! Я вернулся! О, слава богу, я вернулся!

Глава 16

Как набрали команду

Слабость одолела Кентона. Раны и напряжение воли обессилили его полностью. Вновь придя в сознание, он обнаружил себя лежащим на диване в разоренной каюте Шарейн. Ему сменили повязки и перевязали раны. Трое мужчин и четыре служанки Шарейн склонились к нему. В их взглядах не было упрека, лишь любопытство и некоторый трепет.

– Странным должно быть то место, в которое ты уходишь, Волк, – наконец сказал Гиги. – Ибо узри! Рана на моей груди исцелилась, раны Сигурда тоже, однако твои раны свежи, будто их нанесли мгновение назад.

Кентон посмотрел на Гиги и увидел, что так и есть: от раны на его груди остался лишь багровый шрам.

– Да и странным путем ты покинул нас, кровный брат, – пробормотал викинг.

– Клянусь пламенем Ормузда![67] – вставил перс. – То был славный путь! Добром обернулось для нас то, что ты ушел так. Царь Кир[68] учил нас, что хорош тот генерал, который знает, когда отступить, чтобы сберечь своих солдат. А ты отступил мастерски, товарищ. Если б не так, мы не могли бы сейчас приветствовать тебя.

– Я не отступил! Я не мог ничего сделать! – прошептал Кентон.

– Что ж… – Перс с сомнением покачал головой. – Что бы ты ни сделал, это спасло нас. В мгновение ока тебя вырвало из лап прихвостней черного жреца. В следующий миг ты стал тенью. А затем – слушай! – исчезла и тень! Те псы, которые держали тебя, бежали, перетрусив! – рассмеялся Зубран. – И псы, которые кусали нас, побежали тоже – обратно в свои будки на биреме побежали они, и проклятья Кланета не могли остановить их. Славно напугал ты их, товарищ, и на миг и меня тоже. Затем опустились их весла, прочь помчался корабль, и проклятья Кланета носились в воздухе еще долго после того, как скрылись они с наших глаз.

– Шарейн! – вскричал Кентон. – Что они сделали с ней? Куда они ее забрали?

– На Эмактилу, остров чародеев, полагаю, – ответил Гиги. – Не бойся за нее, Волк. Черному жрецу нужны вы оба. Пытать ее, когда на то не смотрят твои глаза, или убить тебя, когда она не видит твоих мук, – это не сладостная месть для Кланета. Нет, пока он не заполучил тебя, Шарейн в безопасности.

– Там не будет роскоши, и она не будет счастлива, но она в безопасности, – подтвердил перс.

– Трех ее служанок они поймали в сети, – сказал Сигурд. – Трех сразили. Остались только эти четыре.

– Они забрали Саталу, мой маленький сосуд наслаждения, – сокрушенно сказал Гиги. – И за это Кланет тоже заплатит, когда придет час воздаяния.

– Половина рабов погибла, когда бирема врезалась в нас, – продолжал викинг. – Весла ломали ребра и спины. Иные умерли позже. Чернокожий, которого мы поставили на место Захела, оказался настоящим мужчиной! Дрался с теми, которые спустились в яму, и убил многих. Лишь восемь весел теперь у нас, а не дважды по семь. Чернокожий сидит за одним из них, не прикованный. Когда мы возьмем новых рабов, он снова станет надсмотрщиком, и мы будем почитать его.

– И я вспоминаю сейчас, – Гиги вернулся к прежней мысли, – когда я тащил тебя вниз от каюты Кланета в день, когда ты дрался с его жрецами, укусы девочек Шарейн еще кровоточили. Но здесь прошло много времени, они успели бы зажить. И вот ты опять тут, и твои раны свежи. Воистину странное то место, в которое ты уходишь, Волк. Неужели там нет времени?

– Это ваш мир, – ответил он. – Мир, из которого пришли вы все.

И пока они стояли, уставившись на него, он вскочил с дивана.

– Плывем в Эмактилу! Немедленно! Найдем Шарейн! Освободим ее! Гиги? Когда?

Кентон почувствовал, как открылась рана в боку, и снова упал – сила его духа иссякла.

– Не раньше, чем исцелятся твои раны, – ответил Гиги и принялся разматывать краснеющие от крови повязки. – И следует снова сделать корабль сильным, прежде чем думать об этом путешествии. Нам нужны новые рабы на весла. Теперь лежи тихо, пока не исцелишься. Кланет не навредит Шарейн, если надеется схватить тебя. Я, Гиги, говорю тебе это. Так что пусть твое сердце пребудет в мире.

И вот для Кентона потянулось время нетерпеливого ожидания. Лежать здесь, когда раны удерживают его, будто цепи! В то время как черный жрец может, несмотря на уверения Гиги, истязать Шарейн, верша свою месть! Это было невыносимо.

У Кентона начался жар. Его раны оказались серьезнее, чем он думал. Гиги ухаживал за ним.

Лихорадка прошла, и, когда Кентон окреп, он поведал спутникам о мире, потерянном для них, – о том, что изменилось за века, которые они провели на корабле вне времени, о механизмах и войнах, о новых законах и обычаях.

– И нет больше викингов! – удивился Сигурд. – Ясно вижу я теперь, что нет мне там места. Лучше будет, если Сигурд, сын Тригга, закончит свои дни там, где он сейчас есть.

Перс кивнул.

– И мне там места нет, – эхом отозвался он. – По моему вкусу, этот мир не годится для жизни. Мне не нравится, как вы ведете войны. И не может это понравиться мне, солдату очень, очень старой закалки.

Даже Гиги одолевали сомнения.

– Не думаю, что и мне понравится, – сказал он. – Обычаи так изменились. И я заметил, Волк, что ты готов рисковать свободой и жизнью, чтобы вырваться из того мира, и не теряешь времени, возвращаясь в этот.

– Новые боги так глупы, – посетовал Зубран. – Они ничего не творят. Во имя девяти преисподних, боги этого мира довольно глупы – но они хотя бы что-то делают. Хотя, может быть, лучше ничего не делать, чем одни и те же глупости снова и снова, – задумчиво подвел он итог.

– Я построю дом на одном из островов, – продолжал Сигурд, – после того как мы вернем женщину Кентона и повергнем черного жреца. Я возьму себе в жены сильную женщину и заведу много детей. Я научу их строить корабли. И тогда мы будем ходить в набеги, как я в былые времена. Слава! Слава драккарам с алыми воронами на парусах и черными, кружащими над ними! Скажи, кровный брат, – обратился он к Кентону, – когда ты вернешь свою женщину, поставишь ли ты дом рядом с моим? Когда Зубран возьмет себе жену и у него, и у Гиги (если тот не будет уже слишком стар для этого) появятся дети, когда иные присоединятся к нам, клянусь Одином, мы станем славными ярлами в этом мире.

– Не по нутру мне это, – прямо сказал перс. – Слишком долго растить сильных сыновей, чтобы они сражались за нас. Нет, едва мы покончим с Кланетом, я вернусь в Эмактилу, где уже ждут люди. Странно будет, если я не найду там недовольных, людей, которые готовы поднять восстание. Если же их окажется недостаточно – то недовольство взрастить очень просто, куда проще, чем сыновей, Сигурд. К тому же я хороший солдат. Сам царь Кир так сказал мне. С моей армией недовольных я разрушу гнездовье жрецов и сам буду править Эмактилой! А после того – поглядим, как ты будешь грабить мои корабли, Сигурд!

Так они переговаривались, рассказывали Кентону о своей жизни, и эти повествования казались ему столь же странными, как и его истории звучали странно для них.

Его раны заживали быстро, вскоре от них остались лишь багровые рубцы, и сила снова струилась по венам Кентона. Пока он отлеживался, много ночей они прятались в бухте одного из золотистых островов. Вход в бухту, окруженный скалами, был достаточно широк для того, чтобы в него мог войти их корабль. Это место казалось надежно укрытым от посторонних глаз. Тем не менее они встали у самого берега, где было достаточно глубоко. Весла втащили внутрь. Ветви деревьев, подобные перьям, надежно укрыли корабль.

Пришло наконец время, когда Кентон, проснувшись, почувствовал себя здоровым. Он пошел к рулю, где Сигурд, Гиги и перс разлеглись, разговаривая. В сотый раз Кентон остановился у странного компаса, который служил ориентиром рулевому в этом странном мире, где не было ни солнца, ни луны, ни звезд, ни востока и запада, ни севера и юга. На деревянной подставке стояла серебряная чаша, накрытая пластиной из чистого хрусталя. По краям чаши располагались шестнадцать алых клинописных символов. Из чаши поднимался вверх штырь, к которому крепились две синие изогнутые стрелки. Та, что длиннее, как было известно Кентону, всегда указывала на Эмактилу – землю, куда, если Гиги был прав, черный жрец увез Шарейн.

Маленькая стрелка указывала в направлении ближайшей земли.

Как всегда, Кентон задумался о том, какие таинственные токи двигают стрелки в этом мире без полюсов, какие магнитные поля с рассеянных по морю островков притягивают маленькую стрелку, что за сила на Эмактиле удерживает большую в неподвижности?

В большей неподвижности, чем стрелка земного компаса, указывающего на север.

Ему почудилось, будто маленькая синяя стрелка повернулась и указала в том же направлении, что и большая, – на остров чародеев!

– Знак! – вскричал он. – Смотрите! Сигурд! Гиги! Зубран! Смотрите!

Они наклонились над компасом, но за этот миг стрелка снова сдвинулась и указала на остров, у которого они стояли.

– Знак? – озадаченно спросили они. – Какой знак?

– Обе стрелки указали на Эмактилу! – сказал Кентон. – К Шарейн! Это был знак! Зов! Мы должны плыть! Быстрее, Гиги, Сигурд, поднимайте якорь! Мы отплываем в Эмактилу!

Все с сомнением посмотрели на него, затем еще раз на компас и переглянулись.

– Говорю вам, я видел! – повторил Кентон. – Это не было наваждением! Я здоров! Шарейн в беде! Мы должны плыть!

– Шшш! – Гиги предостерегающе вытянул руку, прислушался, затем выглянул наружу сквозь покров листьев. – Корабль, – прошептал он, нырнув обратно. – Пусть женщины готовят стрелы и копья. Вооружайтесь все. Тихо и быстро!

Теперь все могли слышать плеск весел, голоса, низкий гул барабана, отбивающего ритм для гребцов. Воительницы Шарейн встали у борта возле носа, держа наготове луки, оснастив колчаны стрелами и положив рядом копья и мечи. Щиты прикрывали их ноги.

Четверо мужчин, пригнувшись, выглянули из-за листьев. Что же приближается?

Неужто корабль, посланный Кланетом, вынюхивает здесь что-то? Или же то охотники, польстившиеся на обещание награды от черного жреца?

В узкое горлышко бухты вплыла галера. В два раза длиннее корабля Иштар, она была однопалубной, с пятнадцатью веслами с каждой стороны и двумя гребцами у каждого весла. На носу стояло около дюжины людей или больше, а сколько их еще было на борту, оставалось неясным. Галера подплывала ближе и теперь двигалась вдоль берега. Когда от спрятавшихся наблюдателей ее отделяло менее двухсот футов, с галеры спустили на воду лодку.

– Здесь есть вода и все, что нам нужно, – услышал Кентон.

Гиги обнял трех товарищей, привлекая их к себе.

– Волк, – прошептал он. – Теперь я верю в твое знамение. Ибо узри, что привело оно с собой. Воистину это зов. Рабы, которых можно усадить за свободные весла! И золото, я уверен, тоже – оно нам понадобится, когда мы достигнем Эмактилы.

– Рабы и золото, да, – пробормотал Кентон, но тон его стал саркастическим, когда еще шесть человек присоединились к группе на носу галеры. – Осталось лишь придумать, как заполучить их, Гиги.

– Нет, это будет просто, – прошептал Зубран. – Они ничего не подозревают, а человек, застигнутый врасплох, уже наполовину побежден. Мы вчетвером поползем вдоль берега, пока не окажемся у носа их корабля. Когда Зала, – упомянул он одну из воительниц, – досчитает до двухсот, женщины начнут стрелять как можно быстрее, стараясь ранить как можно больше людей. Мы залезем на корабль и атакуем тех, что останутся. И когда женщины услышат наш клич, они должны прекратить стрелять, чтобы не задеть нас. После чего они не позволят другим присоединиться к тем, что на носу. Хорош план? Уверен, мы захватим их корабль быстрее, чем я рассказал его.

Кентона одолевали сомнения.

– Клянусь богами! – услышал он голос, видимо, капитана галеры. – Вот если бы этот проклятый корабль Иштар был здесь! Будь он тут, никому из нас не пришлось бы более уплывать из Эмактилы. Боги! Если бы мы наткнулись на него тут и получили награду Кланета!

Сомнения Кентона вмиг исчезли. Это были охотники, и они попали прямо в руки своей добыче.

– Верно, Зубран, – твердо прошептал он. – Позови Залу и сообщи ей план.

И когда это было сделано, Кентон повел товарищей на другой борт корабля, где была лестница. Кентон жадно всматривался в очертания судна, захватив которое он бы приблизился к Шарейн, и ему казалось, что стрелы женщин никогда не полетят. Но наконец они взмыли в воздух роем пчел и обрушились на группу людей на чужом корабле. У женщин была твердая рука – почти половина людей осталась лежать на палубе, когда враги бросились врассыпную, крича и пытаясь найти укрытие. Кентон издал клич и прыгнул на палубу, разя противников мечом, а рядом опускалась на врагов булава Гиги, а меч Сигурда и ятаган Зубрана пожинали свою жатву. Не успев даже вскинуть оружие, враги были разбиты, и оставшиеся в живых пали на колени и просили пощады. Люди, устремившиеся им на помощь с кормы, были встречены градом стрел и, бросив оружие, подняли руки, сдаваясь.

Пленников согнали вместе, обезоружили и заперли в носовой каюте, сперва убедившись, что в ней нет оружия и путь к бегству закрыт.

Затем Кентон и его друзья взяли ключи от цепей гребцов. Викинг спустился в яму, выбрал девятнадцать самых крепких рабов и по двое провел их на свой корабль, где приковал к пустым веслам.

Они нашли немало золота и других вещей, которые пригодятся в Эмактиле: одежду моряков, которую носят там, длинные накидки, чтобы не бросаться в глаза. Затем встал вопрос о том, что же делать с кораблем и людьми на нем. Гиги предлагал предать их мечу. Перс считал, что лучше вернуть рабов, оставить свой корабль и, убив всех на галере, плыть в Эмактилу на ней. Этот план имел много преимуществ. Корабль Иштар был приметным судном. Его сложно спутать с каким-то иным. А вот другой корабль не вызовет подозрений ни у кого, кто увидит его в море. Высадившись же в Эмактиле и сделав, что должно, они могли вернуться и снова сесть на собственный корабль. Но Кентон не соглашался. В итоге, когда капитана привели на допрос, ему пообещали, что сохранят жизнь ему и его людям, если он правдиво ответит на вопросы.

Капитан смог сообщить немного, но этого было достаточно для того, чтобы сердце Кентона забилось сильнее в ужасе. Да, Кланет, жрец Нергала, привез в Эмактилу женщину. Кланет говорил, что добыл ее в бою, в морском сражении, в котором погибло множество людей. Он не сказал, где и с кем произошла эта битва, и его солдатам приказали молчать о том. Но разнесся слух, что эта женщина – с корабля Иштар. Жрицы Иштар потребовали отпустить ее, но Кланет, облеченный большой властью, воспротивился, и в качестве компромисса совет жрецов сделал женщину жрицей Бела, поселив в Обиталище Бела на вершине Дома Семи Святилищ.

– Я знаю этот храм и Обиталище Бела, – кивнул Сигурд, – и знаю, почему его жрицы должны жить там, – прошептал он, внимательно глядя на Кентона.

– Женщина, укрытая вуалями, появлялась иногда на службах в честь Бела, – продолжал капитан. – Но казалось, будто она пребывает во сне. Говорят, у нее отняли память.

Кроме этого, капитан ничего не знал, лишь то, что Кланет удвоил награду за Гиги, Зубрана и викинга и утроил за Кентона.

Покончив с допросом, Кентон и его товарищи отпустили на остров оставшихся рабов, вызвали корабль, и нубиец привел его к галере. С борта корабля Иштар они смотрели, как капитан и его люди сходят на берег и исчезают среди деревьев.

– Тут много еды и воды, – ворчал Гиги. – Мы обошлись с ними куда лучше, чем они обошлись бы с нами.

Захваченную галеру они привязали к кораблю и отбуксировали в море через скалистую пасть выхода из бухты. После того как они проплыли около мили, Сигурд спустился на чужое судно, помахал внутри топором и вернулся, отрубив канат. Галера быстро набрала воды и затонула.

– Пора! – вскричал Кентон и взял рулевое весло, ведя корабль прямо туда, куда указывала большая голубая стрелка.

На Эмактилу. К Шарейн.

Шарейн!

Глава 17

Поиски острова чародеев

Кентону сопутствовала удача. Серебристый туман плотно окружал корабль, оставляя видимым пространство, едва ли в два раза превышающее его длину, и скрывая судно от посторонних. Кентон почти не смыкал глаз сам и доводил рабов на веслах до изнеможения.

– Приближается крупный шторм, – предупредил Сигурд.

– Моли Одина, чтобы он подождал, пока мы достигнем Эмактилы, – ответил Кентон.

– Если бы у нас была лошадь, я бы принес ее в жертву Всеотцу, – сказал Сигурд. – И он бы задержал этот шторм для нас.

– Будь осторожен в желаниях своих, не то скакуны, обитающие в глубинах моря, услышат тебя и в ярости своей сокрушат нас, – предупредил Кентон.

Он расспросил викинга о его реакции на слова капитана захваченной галеры о том, что пленница стала жрицей в Обители Бела.

– Она будет там в безопасности, даже от Кланета, до тех пор, пока не возьмет себе в любовники человека вместо бога, – сказал Сигурд.

– Вместо бога! – прорычал Кентон, схватив меч и уставившись на Сигурда. – У нее не будет других любовников, кроме меня, ни богов, ни людей, Сигурд! Что ты имеешь в виду?

– Убери руку от меча, Волк, – ответил Сигурд. – Я не хотел оскорбить тебя. Но боги есть боги! И капитан говорил что-то о том, что твоя женщина ходит как во сне и что у нее забрали память, не так ли? Если так, кровный брат, то это память о тебе она потеряла!

Кентон вздрогнул.

– Нергал однажды пытался разделить мужчину и женщину, любивших друг друга, – сказал он. – Так же сильно, как Шарейн и я. Он не смог. Я не думаю, что жрец Нергала сможет победить там, где потерпел неудачу его господин.

– Неразумно, Волк. – К ним тихо подошел Зубран. – Боги сильны. Потому им нет резона быть осторожными или хитрыми. Они обрушивают на тебя свою мощь – и все. Признаю, это лишено изящества, но ты не можешь нанести удар в ответ. А человек, лишенный силы богов, должен полагаться на хитрость и осторожность. Вот почему люди делают более ужасные вещи, чем боги. Они вынуждены – из слабости. Не следует винить богов – разве лишь за то, что создали человека слабее себя. И потому Кланета нужно опасаться больше, чем Нергала, его господина.

– Он не может изгнать меня из сердца Шарейн! – вскричал Кентон.

Викинг наклонился над компасом.

– Может, ты прав, – пробормотал он. – А может, Зубран прав. Что я могу сказать, так это то, что, пока твоя женщина верна Белу, ни один человек не навредит ей.

Хотя в этом вопросе викинг выражался туманно, в других он был прям. Северянин зорко наблюдал за всем, пока был рабом у жрецов Нергала. Он хорошо знал город и Дом Семи Святилищ. Полезнее всего оказалось то, что он знал, как войти в Эмактилу иным путем, не через бухту.

Это было важно: вполне вероятно, что в бухту им не удастся попасть незамеченными, к тому же там их могли сразу же узнать.

– Смотрите, друзья мои. – Сигурд острием меча нацарапал на досках палубы грубое подобие карты. – Вот здесь город. Он расположен в конце фьорда. С каждой стороны возвышаются горы, которые спускаются двумя косами в море. Но здесь, – он указал на место на берегу, близкое к левой косе, – есть залив с узким выходом в море. Жрецы Нергала используют его для своих тайных жертвоприношений. Между заливом и городом есть тайная тропа через холмы. Она ведет прямо к главному храму. Я ходил по этой тропе и стоял на берегу этого залива. Я был там с другими рабами, несущими жрецов в паланкинах и вещи для жертвоприношения. Хотя кораблю потребуется две ночи, чтобы достичь этого места, от Эмактилы по скрытой тропе идти вполовину меньше, чем в моей земле мужчина может пройти за время от рассвета до полудня в зимний день. Там много мест, где можно спрятать корабль… Редко мимо проходят галеры, и рядом никто не живет – потому-то жрецы Нергала и выбрали этот залив. К тому же я хорошо знаю храм Семи Святилищ, ибо долго был он моим домом, – продолжал Сигурд. – Высотой он в три десятка раз превосходит мачту корабля.

Кентон быстро подсчитал. Выходило, что высота храма составляла шесть сотен футов – весьма впечатляюще.

– В центре его, – продолжал викинг, – находятся святилища богини Иштар и прочих богов, расположенные друг над другом. Вокруг центра раскинулись жилища жрецов и жриц и малые святилища. Этих тайных святилищ семь, и последнее из них – Дом Бела. Лестница ведет из Дома Бела в его Обитель. У подножия храма есть большой двор с алтарями, куда люди приходят возносить молитвы богам. Выходы надежно охраняются. Даже мы вчетвером не сможем там пройти. Но вокруг храма, который выглядит так, – он начертил на палубе конус, – идет большая каменная лестница, вот так. – Он нацарапал спираль от подножия к вершине конуса. – На лестнице стоят часовые. Внизу расположен гарнизон. Все понятно?

– Что мне понятно, – прорычал Гиги, – это то, что нам понадобится армия, чтобы пробраться туда.

– Вовсе нет, – ответил викинг. – Помнишь, как мы захватили галеру, хотя они и превосходили нас числом? Мы войдем на корабле в тайную бухту. Если там есть жрецы, поступим, как придется – убьем их или сбежим. Но если норны повелят так, что жрецов там не окажется, мы спрячем корабль и оставим рабов на попечение чернокожего. Затем мы вчетвером, переодевшись моряками и в накидках, которые нашли на галере, по тайной тропе войдем в город. Что же до лестницы – у меня есть другой план. Она окружена стеной высотой по грудь мужчине. Если мы сможем миновать стражу у подножия, то проползем вдоль этой стены, убивая часовых, пока не достигнем Обители Бела и не заберем Шарейн. Но мы не сможем сделать это в ясную погоду, – закончил Сигурд. – Должна быть тьма или буря, чтобы нас не увидели с улиц. И потому я молю Одина, чтобы надвигающаяся буря не разразилась, пока мы не достигнем города и не взойдем на ту лестницу. Ибо в бурю, которая близится, мы наверняка сможем сделать, как я говорю, причем быстро.

– Но я не вижу возможности сразить Кланета, – рыкнул Зубран. – Мы ползем в город, мы ползем вверх, мы ползем наружу с Шарейн – если можем. И все. Клянусь Ормуздом, мои колени слишком нежны для всего этого ползанья! Да и мой ятаган дрожит от желания приласкать шкуру черного жреца.

– Не быть нам в безопасности, покуда жив Кланет! – хрипло сказал Гиги, снова заводя старую песню.

– Сейчас я не думаю о Кланете! – гаркнул викинг. – Сперва женщина Кентона. Затем уже настанет черед черного жреца.

– Ты пристыдил меня, – сказал Зубран. – Мне следовало помнить об этом. Но, по правде говоря, я бы чувствовал себя лучше, если бы мы могли убить Кланета на пути к Шарейн. Ибо я согласен с Гиги – пока он жив, не будет покоя ни твоему кровному брату, ни кому-либо из нас. Однако, несомненно, в первую очередь – Шарейн.

Викинг поглядывал на компас. Он посмотрел на него еще раз, внимательнее, и выпрямился, указывая на него. Обе синие змейки в алой чаше указывали в одном направлении.

– Мы плывем прямо к Эмактиле, – сказал Сигурд. – Но вошли ли мы уже во фьорд или еще нет? Где бы мы ни были, мы уже близко.

Он повернул рулевое весло. Корабль тряхнуло. Большая игла отклонилась примерно на четверть расстояния между красными символами на краю чаши. Маленькая не шевельнулась.

– Это ничего не доказывает, – буркнул викинг. – Кроме того, что теперь мы не движемся прямо к городу. Но мы все еще можем быть в заливе. Проверь гребцов.

Корабль шел все медленнее и медленнее, прокладывая себе путь сквозь туман. И вдруг впереди начал проявляться темный силуэт. Что-то постепенно проступало из мглы. Можно было разглядеть берег, круто поднимающийся из воды и растворяющийся дальше в тенях. Волны плавно накатывали на него, лаская скалы.

Сигурд вознес хвалу богам.

– Мы на другой стороне от косы, – сказал он. – Тайная бухта, о которой я говорил, где-то близко. Скажите надсмотрщику, чтобы продолжали грести.

Сигурд резко повернул руль вправо. Корабль накренился и медленно двинулся вдоль берега. Вскоре перед ними вырос большой скалистый утес.

Они обошли его вокруг и, тихо гребя веслами, наконец приблизились к узкому входу в бухту, куда викинг и направил корабль.

– Место, чтобы укрыться, – сказал он. – Спрячем корабль в тех деревьях. Там вода, деревья растут из нее. Судно не увидят ни с берега, ни с моря.

Они вошли в рощу. Длинные ветви с густой листвой укрыли корабль.

– Теперь привяжем корабль к стволам, – прошептал Сигурд. – Тише. Рядом могут быть жрецы. Посмотрим позже, когда отправимся. Оставим женщин во главе корабля. И чернокожего с ними. Пусть затаятся, пока мы не вернемся…

– У тебя будет больше шансов вернуться, если ты острижешь свои длинные волосы и сбреешь бороду, Сигурд, – сказал перс и добавил: – И для нас больше шансов тоже.

– Что?! – в ярости вскричал викинг. – Остричь мои волосы?! Даже когда я был рабом, их не тронули!

– Посуди сам! – сказал Кентон. – Зубран, это также касается твоей бороды и рыжих волос. Тебе и нам будет лучше, если ты сбреешь их… или перекрасишь.

– Во имя Ормузда, нет! – воскликнул перс не менее яростно, чем Сигурд.

– Птицелов расставил сети и угодил в них вместе с птицей! – рассмеялся викинг. – Однако это хороший совет. Лучше волосы с лица и макушки, нежели голову с плеч!

Женщины принесли бритвы. Смеясь, они укоротили гриву Сигурда по плечи и коротко постригли ему бороду. Удивительно, как изменился Сигурд, сын Тригга, после этого.

– Этого мужа Кланет не узнает, если увидит, – хмыкнул Гиги.

Затем в руки женщин отдал себя перс.

Они обернули его голову и бороду тканью, смоченной в чаше с какой-то черной жидкостью. Рыжий цвет его волос поблек и затем превратился в коричневый. Не так велика была разница между ним и старым Зубраном, как между новым и старым Сигурдом, но Кентон и Гиги одобрительно кивнули – по крайней мере, рыжий цвет, который делал его столь же приметным, как северянина его длинные волосы, более не бросался в глаза.

Оставались Кентон и Гиги. С каждым из них мало что можно было сделать. Нельзя ведь изменить лягушачий рот Гиги, его глаза-бусинки, его лысину, его невероятно широкие плечи.

– Сними серьги, Гиги, – попросил Кентон.

– Сними браслет с руки, – ответил Гиги.

– Дар Шарейн? Никогда! – воскликнул Кентон столь же яростно, как и северянин с персом до этого.

– Мои серьги надела на меня та, которая любила меня не меньше, чем тебя любит твоя женщина! – В первый раз за все время, что Кентон знал Гиги, он услышал в его голосе гнев.

Перс тихо рассмеялся. Это сняло напряжение. Кентон виновато улыбнулся барабанщику. Гиги улыбнулся в ответ.

– Что ж, – сказал он, – похоже, всем нам надо чем-то жертвовать… – Он начал снимать серьги.

– Нет, Гиги! – Кентон не мог заставить себя расстаться с золотым браслетом, на который Шарейн нанесла символы своей любви. – Оставь. И серьги, и браслет можно спрятать.

– Не знаю. – В голосе Гиги звучало сомнение. – Мне кажется, так лучше. Мне нравится мысль о жертве.

– Мало смысла в том, что ты говоришь, – упрямо возразил Кентон.

– Разве? – удивился Гиги. – Однако многие видели этот твой браслет, когда ты сражался с людьми черного жреца и потерял Шарейн. Кланет видел его. Что-то мне подсказывает, что он больше запомнился, нежели серьги в моих ушах.

– Ну а мне ничто ничего не подсказывает, – отрезал Кентон.

Он прошел в каюту, ранее бывшую каютой Кланета, и принялся переодеваться в одежду моряка, которую они забрали с захваченной галеры. Он облачился в свободную рубаху из тонкой кожи, рукава которой опускались до запястий.

– Видишь, – сказал он Гиги. – Браслет спрятан.

Затем он натянул свободные штаны из того же материала, удерживаемые поясом на талии. Обул высокие сандалии на шнуровке. Поверх рубашки он надел кольчугу без рукавов. На голову Кентон возложил конический металлический шлем, с боков которого на плечи ниспадали складки промасленной шелковой ткани.

Остальные последовали его примеру. Только перс не стал снимать свою кольчугу. Он заявил, что уверен в ее силе, а остальные ему незнакомы. «Она – как старый друг, много раз выручавший меня, всегда верный, – сказал перс, – и я не собираюсь менять его на нового, чья верность под вопросом». Но сверху он надел рубаху и тунику. А Гиги, водрузив на голову шлем, поправил шелковую ткань так, что она скрыла его серьги и другие украшения. Еще один кусок шелковой ткани он обмотал вокруг шеи, закрывая рот.

Облачившись в накидки, товарищи посмотрели друг на друга с облегчением. Викинга и перса поистине было не узнать. О них беспокоиться не стоило. Кентон тоже, как показалось всем, был достаточно неузнаваем в новой одежде. Накидка скрывала короткие ножки Гиги, а ткань на лице и конический шлем меняли черты лица.

– Хорошо, – пробормотал викинг.

– Очень хорошо, – эхом отозвался Кентон.

Они застегнули пояса и прикрепили к ним как собственные мечи, так и короткие мечи, которые сковал Сигурд. Только Гиги не взял ни девятифутовый меч, сделанный для него северянином, ни булаву. Последняя слишком бросалась в глаза, а меч слишком громоздок для их путешествия, и, как и булаву, его невозможно было спрятать. Гиги прихватил два меча обычной длины. Затем он нашел длинный кусок тонкой веревки и привязал к нему абордажный крюк. Веревку Гиги обвязал вокруг пояса, оставив крюк болтаться на нем.

– Веди, Сигурд, – сказал Кентон.

Один за другим они перепрыгнули через борт корабля, прошли по мелководью и очутились на берегу, где остановились, пока Сигурд осматривался, определяя направление. Туман все сгущался. Золотые листья, алые и шафрановые лепестки проступали в дымке, напоминая узор на расписной китайской ширме. Сигурд скользнул в туман, перемещаясь, словно тень. Вскоре викинг вернулся.

– Идемте. Я нашел тропу.

В тишине они пошли за ним сквозь туман, двигаясь меж серебристых силуэтов деревьев.

Часть 4

Глава 18

В городе чародеев

Здесь и правда была потаенная тропа. Кентон не мог понять, как Сигурд находит ее в тумане, по каким знакам ориентируется. Но викинг уверенно шел вперед.

Узкая тропинка вилась между скал, покрытых золотистыми папоротниками; вела сквозь чащу, где замерший воздух тяжелел от тысяч странных запахов; шла сквозь заросли похожих на бамбук тонких стеблей – алых, блестящих; сквозь рощи, где деревья росли рядами, будто в парке, отбрасывая густые серебристые тени. Звук их шагов поглощал мягкий мох. Шум моря уже давно затих позади. Вокруг не раздавалось никаких звуков.

На окраине одной из аккуратно высаженных рощиц викинг остановился.

– Место жертвоприношений, – прошептал он. – Я пойду осмотрюсь, нет ли поблизости нергальских псов. Подождите меня здесь.

Сигурд исчез в тумане. Остальные ждали его, притихнув. Каждый чувствовал, что среди этих деревьев дремлет зло, что одним неосторожным словом или движением они разбудят его, привлекут его внимание. А вокруг, будто дыхание спящего зла, висел одуряющий сладкий трупный запах, как в каюте Кланета.

Сигурд вернулся так же тихо, как ушел.

– Черных здесь нет, – сказал он. – Но… Часть их темного божества всегда обитает в этой роще. Хотел бы я покинуть это место. Идемте, быстро и осторожно.

Они двинулись дальше. Наконец Сигурд остановился, выдохнув с заметным облегчением.

– Прошли, – сказал он.

Спутники прибавили шагу. Теперь тропа круто пошла вверх. Они миновали длинную глубокую лощину, в которую лишь кое-как проникал тусклый рассеянный свет – его едва хватало, чтобы находить путь по каменистой тропе. Они прошли между двух огромных монолитов – и остановились. Тишина, окружавшая их, была нарушена. Перед ними стояла стена тумана, но из-за этой стены – откуда-то издалека внизу – доносился шум, гул большого города, скрип мачт, скрежет такелажа, плеск весел, отрывистые окрики, взмывающие над общим гомоном, словно воздушные змеи.

– Порт, – сказал Сигурд, указав куда-то вниз и вправо. – Перед нами Эмактила, и близко. А вон там, – указал он немного левее, – Дом Семи Святилищ.

Кентон посмотрел в указанном направлении. Сквозь туман проступали очертания огромного конуса с плоским верхом. Его сердце забилось чаще.

Группа принялась спускаться, все ниже и ниже вела их тропа. Все громче и громче становился шум города. Громада храма вырисовывалась все четче, вздымаясь выше и выше к небесам. Но город все еще был скрыт туманом.

Они подошли к высокой каменной стене. Здесь Сигурд повернул и повел их в густую тенистую рощу. Отряд пробирался между деревьями, следуя за викингом, который теперь ступал с величайшей осторожностью.

Наконец он выглянул из-за огромного ствола дерева и подозвал остальных.

За деревьями пролегала широкая разъезженная дорога.

– Дорога в город, – сказал Сигурд. – Пустая дорога, по которой можно идти свободно.

Они спустились с крутого холма и пошли по дороге, теперь ступая плечом к плечу. Вскоре деревья уступили место обработанным полям, где колыхались на ветру местные растения: с листьями, похожими на листья кукурузы, но шафранно-желтыми, а не зелеными, и с гроздьями белых зерен вместо початков; ряды кустов, на ветвях которых поблескивали изумрудно-зеленые ягоды; свитые втрое лозы, на которых росли тыквы в форме звезд.

Они видели двухэтажные дома с пристройками в форме кубов, как на детских рисунках. Но удивляли эти строения не так формой, как отделкой фасадов, – в глаза бросались яркие краски и неожиданные узоры: вертикальные голубые полосы в ярд шириной проступали на желтом фоне; за темно-синими вкраплениями проглядывали алые зигзаги, напоминавшие стилизованные молнии; встречались и дома в клетку – зеленую и малиновую.

Дорога сузилась, превратившись в улицу, по сторонам которой возвышались дома. Построек стало больше. Мимо Кентона и его товарищей проходили мужчины и женщины с кожей черной и коричневой, одетые похожим образом – в белые рубахи до колен, без рукавов. На правом запястье каждого виднелся бронзовый браслет, с которого свисала цепь с полудюжиной звеньев. Они несли кувшины, корзины с фруктами, тыквами, красновато-коричневым хлебом, лепешками диаметром в фут. Проходя мимо, местные жители с интересом разглядывали четверку.

– Рабы, – сказал Сигурд.

Теперь ярко окрашенные дома стояли плотно, примыкая друг к другу. На балконах этих зданий росли деревья и цветы, как на выступе розовой каюты корабля. На некоторых балконах виднелись женщины – перевешиваясь через поручни, они окликали прохожих.

С этой улицы они свернули на другую, кишащую людьми. И Кентон замер, пораженный.

Улица упиралась в громаду храма. Вдоль его стен тянулись магазины, в дверях лавок расхваливали свой товар торговцы. У дверей висели флаги, на которых шелковой клинописью были вышиты названия изделий.

Мимо магазинов ходили ассирийцы, люди из Ниневии и Вавилона с кудрявыми головами и завитыми колечками бородами; горбоносые финикийцы с безжалостными взглядами; разодетые в муслиновые набедренные повязки египтяне с колючими глазами; эфиопы с огромными золотыми дисками в ушах; улыбающиеся желтокожие люди с раскосыми глазами. Шагали здесь и солдаты в кольчугах, лучники с колчанами за спиной и луками в руках, жрецы в одеяниях черных, алых и синих. Перед Кентоном на мгновение остановился мускулистый воин с красноватой кожей, несший на плече топор с двумя лезвиями – оружие древнего Крита. Рядом с ним, обнимая критянина за плечо, шла белокожая женщина в сандалиях и удивительно современно выглядящей плиссированной юбке. Ее талию перехватывал пояс из змеиной кожи. Высокая белая грудь виднелась в вырезе ее блузки – по крою та тоже скорее принадлежала двадцатому веку. Этот человек был минойцем, возможно, из тех, что смотрели, как юноши и девушки, которых Афины присылали в жертву Минотавру, проходят в двери лабиринта, где их поджидает чудовищный человекобык.

А вот и римлянин в кирасе, держащийся за рукоять меча, который, возможно, выручал его в первом походе Цезаря. За ним следовал огромный галл с заплетенными в косы волосами и глазами такими же льдисто-голубыми, как у Сигурда.

Взад-вперед по центру улицы проезжали мужчины и женщины в паланкинах, которые несли на своих плечах рабы. Кентон проводил взглядом гречанку, длинноногую и гибкую, с волосами желтыми, как спелая пшеница, и карфагенянку с обжигающим взором, достойную быть невестой Ваала. Девушка улыбнулась ему, выглянув из паланкина.

– Я голоден и хочу пить, – прорычал Сигурд. – Почему мы стоим здесь? Идемте же.

И Кентон понял, что эта смесь прошедших веков не кажется странной его товарищам, которые сами происходили из прошлого. Он кивнул.

Смешавшись с толпой, они добрались до харчевни.

– Лучше, если мы будем входить по двое, – сказал Гиги. – Кланет ищет четверых, а мы – четверо чужеземцев. Волк и Сигурд, идите первыми. Мы с Зубраном войдем за вами, но не обращайте на нас внимания, когда мы появимся.

Трактирщик поставил перед ними миски с едой и кубки с красным вином. Он был словоохотлив и тут же поинтересовался, как давно они прибыли в порт и было ли их путешествие удачным.

– Хорошо, что вы не в море, – болтал он. – Надвигается буря, и большая. Молюсь Владыке Вод, чтобы она не началась до конца службы Бела. Скоро я закрою харчевню, чтобы пойти посмотреть на новую жрицу, о которой столько говорят.

Кентон сидел, пригнувшись и спрятав лицо под шлемом, но при этих словах он выпрямился и вперил взгляд в лицо трактирщика. Тот побледнел, запнулся и уставился на Кентона в ответ.

Неужели его узнали? Рука Кентона под столом сжала рукоять меча.

– Простите! – выдохнул трактирщик. – Я не знал, что… – Затем он присмотрелся, выпрямился и рассмеялся. – Во имя Бела! Я подумал, что вы… О боги!

Трактирщик поспешил прочь. Кентон смотрел ему вслед. Возможно, он притворился, что ему пора идти? Узнал ли он в Кентоне человека, которого разыскивает Кланет? Не может быть – его испуг был слишком реальным, его облечение – явно искренним. За кого же он принял Кентона, почему это вызвало такой страх?

Они быстро закончили трапезу, расплатились золотом с галеры и вышли на улицу. Почти сразу же за ними последовали Гиги и перс.

Они шагали по улице по двое, не спеша, будто люди, только сошедшие на берег после долгого путешествия. Но пока они шли, Кентон с возрастающим удивлением и тревогой замечал направленные на него взгляды. Люди останавливались, изумленно всматривались, а затем быстро уходили прочь, пряча глаза. Остальные тоже это заметили.

– Закройте лица, – сказал Гиги с беспокойством. – Не нравится мне, как они на нас пялятся.

Кентон кратко поведал ему о трактирщике.

– Это плохо, – покачал головой Гиги. – Но на кого ты можешь быть похож, столь внушающего страх всем, кто на тебя смотрит? Что ж, лучше всего прятать лицо.

Так Кентон и сделал, наклоняя голову как можно ниже при ходьбе. Но даже невзирая на такие меры предосторожности, люди на него озирались.

По улице они добрались до большого парка. Люди прогуливались по дерну, сидели на каменных скамьях и гигантских корнях деревьев, чьи стволы были толщиной со ствол секвойи, а кроны терялись в густом тумане. Вскоре Сигурд свернул с дороги.

– Волк, – сказал он, – Гиги прав. Они слишком на тебя таращатся. Мнится мне, что для всех нас будет лучше, если ты дальше не пойдешь. Сядь на скамью. Свесь голову, будто пьян или спишь. Народу здесь немного и будет меньше, когда все пойдут во двор храма. Туман скроет тебя от глаз тех, кто ходит по улице. Мы втроем отправимся к храму и осмотримся на лестнице. Затем вернемся и все обдумаем.

Кентон знал, что викинг прав. Его собственное беспокойство все нарастало. И все же было сложно бросить всех, не посмотреть на место, где удерживали Шарейн, предоставить поиск пути к ней остальным.

– Мужайся, брат, – сказал Сигурд, когда они его оставили. – Óдин задержал бурю для нас. Óдин поможет нам спасти твою женщину.

Долго, очень долго, как ему показалось, Кентон сидел на скамье, прикрыв лицо руками. Все сильнее и сильнее становилось желание увидеть темницу Шарейн самому, изучить ее слабые места. Наконец, для его товарищей это было не так важно, как для него, так как их взор не делала острее любовь. Он может преуспеть там, где они потерпят неудачу, его глаза заметят то, что они упустили. И вскоре он не мог больше сдерживать это желание. Сделав несколько шагов прочь, Кентон развернулся и побежал сквозь парк параллельно улице.

В скором времени он достиг края парка и выглянул, наполовину скрытый деревьями.

Прямо перед ним, не более чем в пятидесяти ярдах, возвышалась громада Дома Семи Святилищ.

Циклопический конус занимал все пространство. Вокруг него змеей вилась огромная лестница. Начиная от подножия и на сотню футов вверх храм сиял, как полированное серебро. На этой высоте храм опоясывала терраса. Над нею еще на сотню футов вверх стена была покрыта каким-то металлом красновато-золотистого или оранжевого цвета. Затем еще одна терраса, и над ней – стена гагатово-черного, мертвого цвета. И снова терраса. Туман скрывал стены, уходящие ввысь, но Кентон подумал, что дальше должна быть алая стена, а над нею – голубая тень.

Его взгляд проследовал вдоль лестницы. Кентон вышел из укрытия, чтобы разглядеть все лучше. Широкие ступени вели от подножия к платформе, на которой стояло много мужчин в броне. Это, как понял Кентон, и был гарнизон, который следовало либо перехитрить, либо перебить. Сердце у него сжалось, когда он пересчитал солдат.

Затем он посмотрел дальше. От платформы ступени постепенно поднимались вверх. Парк тянулся до самой стены храма. Кое-где вершины деревьев почти касались лестницы.

Веревка и крюк Гиги! Ах, ниневиец был мудр, предусмотрев подобное. Кентон был самым легким из всех четверых – он мог влезть на дерево, перебраться на лестницу или же забросить на стену крюк и подняться по веревке! Затем он мог бы спустить веревку вниз, чтобы остальные трое последовали за ним. Это можно сделать! А в бурю, как Сигурд и предсказывал, гарнизон внизу их не заметит.

Вдруг у Кентона появилось чувство, что за ним следят. Он понял, что между местом, где он стоит, и храмом нет людей, понял, что офицер гарнизона у подножия лестницы смотрит на него. Кентон обернулся и быстро зашагал по улице, пока не вернулся к своей скамье. Он сел на нее, как и раньше, нагнувшись, спрятав лицо в ладонях.

И когда он сел, кто-то еще опустился на скамью рядом с ним.

– Что случилось, моряк? – спросил голос, звучащий дружелюбно. – Если ты болен, почему не идешь домой?

Кентон ответил хрипло, не отрывая рук от лица.

– Слишком много эмактильского вина. Оставь меня. Пройдет.

– Хо! – рассмеялся второй и взял Кентона под локоть. – Вставай. Лучше иди домой, пока буря не началась.

– Нет, нет, – ответил Кентон. – Плевать на бурю. Вода мне поможет.

Рука на локте разжалась. Какое-то время тот, кто сидел рядом, молчал. А затем поднялся.

– Ладно, моряк, – ответил он тепло. – Оставайся тут. Ложись на лавку и поспи немного. Да пребудут с тобой боги!

– И с тобой, – пробормотал Кентон.

Он слышал, как его собеседник уходит. Кентон осторожно повернул голову и осмотрелся. Среди деревьев двигалось несколько фигур. Одной из них был старик в длинном сером плаще, другой – офицер, одетый как один из гарнизона у лестницы, а еще там были моряк и горожанин, торопящиеся куда-то. Кто же из них с ним говорил?

Человек, который сел рядом с ним, взял его за руку там, где он носил браслет Шарейн! И этот офицер – из гарнизона! Это был он? За ним следили? Кентон выпрямился, ощупал рукав кожаной рубахи. Его рука коснулась браслета! Кто-то разрезал его рукав ножом!

Кентон вскочил, собираясь бежать. Но не успел сделать и шагу, как услышал топот ног сзади. На голову набросили тяжелую ткань, похожую на мешок. Кто-то вцепился ему в горло. Другой человек наматывал слой за слоем веревки, привязывая его руки к бокам.

– Снимите это с его лица, но держите за горло, – послышался холодный мертвый голос.

Голову Кентона освободили. Перед ним были тусклые глаза Кланета!

Затем из двойного кольца солдат, окружавшего его, послышались изумленные возгласы, началось испуганное движение. Офицер выступил вперед, уставившись на Кентона с недоверием.

– Матерь Богов! – вскричал он и упал на колени к ногам Кентона. – Владыка… я не знал… – Он вскочил и поднес нож к путам.

– Стой! – сказал Кланет. – Это раб! Посмотри лучше!

Дрожащий офицер взглянул в лицо Кентона, приподнял ткань на шлеме.

– Боги! – воскликнул он. – Но я думал, он…

– Это не он, – вкрадчиво проговорил Кланет. Он пожирал Кентона глазами. Затем простер руку и вынул из ножен меч Набу.

– Подержи это! – Он протянул офицеру оружие, и тот взял меч. – Этот человек – мой пленник, пока я не доставлю его царю. До того момента я оставлю себе его меч. – В глазах черного жреца вспыхнули хищные огоньки. – Он отправляется в Дом Нергала, – прорычал Кланет. – Поберегись, капитан, не стой на моем пути.

– Стоять или не стоять – не я выбираю, – ответил офицер. – Я слуга царя. Я повинуюсь его приказам. И ты, как и я, знаешь, что он повелел сперва приводить пленников к нему, что бы ни говорили даже высшие жрецы. К тому же, – тихо добавил он, – вопрос в награде. Лучше, чтобы о его поимке стало известно. Царь справедлив.

Черный жрец стоял неподвижно, кусая ноготь.

Офицер рассмеялся.

– Марш! – скомандовал он. – В храм. Если этот человек сбежит – ответите своими жизнями!

Окруженный тройным кольцом солдат, Кентон двинулся вперед. С одной стороны от него шли офицеры, с другой – черный жрец, не сводивший с него полного злорадства взгляда. Кланет, жестоко усмехаясь, облизнул губы. Так они прошли через парк, выбрались на улицу и, миновав арку, очутились в храме.

Глава 19

Владыка Двух Смертей

Царь Эмактилы, Владыка Двух Смертей, сидел, поджав ноги, на высоком диване. Он был похож на короля Коля Старого[69] из детского стишка – у него были такие же круглые румяные щеки. В водянистых голубых глазах плясали веселые огоньки. Одет он был в свободную алую накидку. Длинная белая борода, покрытая пятнами красного, фиолетового и желтого вина, тряслась из стороны в сторону.

Зал судилища занимал площадь в сотню квадратных футов. Диван эмактильского царя был расположен на длинной платформе в пять футов высотой, похожей на сцену. Спереди с нее спускались широкие низкие ступени, оканчивающиеся примерно в пяти футах от царского дивана.

Двенадцать лучников в серебристо-алых плащах выстроились на нижней ступени – луки и стрелы в руках, плечом к плечу, готовые в мгновение ока натянуть тетивы и выстрелить. Еще двадцать четыре лучника стояли у их ног на одном колене. Тридцать шесть стрел были направлены на Кентона, черного жреца и капитана.

С каждой стороны ступеней вдоль сцены были другие лучники, облаченные в серебристо-алые одежды, готовые стрелять. Царь видел лишь их затылки, протянувшиеся вдоль края сцены, будто софиты.

И вдоль остальных трех стен тянулась эта цепочка серебристо-алых лучников, стоявших плечом к плечу, глядящих на царя Эмактилы. Они походили на механизмы, ожидавшие, когда их приведет в действие скрытая пружина.

Окон в комнате не было. Стены покрывали бледно-голубые гобелены. Освещали ее сотни ламп, источавших ровное желтое пламя.

По левую руку короля на расстоянии, в два раза превышающем рост высокого человека, возвышалась закутанная в вуали фигура, столь же неподвижная, как и лучники. Но даже сквозь плотную ткань можно было ощутить ее красоту.

На таком же расстоянии другая фигура в вуалях виднелась по правую руку от короля. И вуали не могли скрыть ощущение, что таящееся ими ужасно.

Одна фигура заставляла сердце биться сильнее.

Другая заставляла его замереть.

На полу у ног царя сидел огромный китаец с алым изогнутым мечом.

По краям дивана расположились девушки – красивые, юные, обнаженные по пояс. Шесть с одной стороны, шесть с другой. В руках они сжимали кувшины с вином. У их ног были чаши с вином – красным, фиолетовым и желтым, погруженные в бо́льшие чаши, наполненные снегом.

По правую руку Владыки Двух Смертей стояла на коленях девушка, держащая золотой кубок на вытянутых ладонях. По левую руку другая протягивала ему золотой графин. И царь брал попеременно то графин левой рукой, то кубок – правой и пил из них, а затем возвращал на место, где их немедленно наполняли заново.

Многие коридоры пришлось миновать, пока капитан и черный жрец доставили Кентона в это место. И теперь царь сделал большой глоток, поставил кубок и хлопнул в ладоши.

– Царь Эмактилы судит! – звучно провозгласил китаец.

– Он судит! – прошептали лучники у стен.

Кентон, черный жрец и капитан ступили вперед, едва не коснувшись грудью наконечников стрел. Царь наклонился, осмотрев Кентона. Его веселые глазки часто-часто моргали.

– Что это значит, Кланет? – воскликнул он тонким голосом. – Или Дома́ Бела и Нергала объявили друг другу войну?

– Они не воюют, господин, – ответил Кланет. – Это тот самый раб, за которого я объявил большую награду, и ее я теперь отзываю, ибо я взял…

– Ибо я взял его, о Великий, – вмешался капитан, встав на колени. – И я заслужил награду Кланета, о Справедливый!

– Ты лжешь, Кланет! – усмехнулся царь. – Если вы не воюете, зачем же ты связал…

– Взгляни внимательнее, господин, – прервал его Кланет. – Я не лгу.

Водянистые глаза осмотрели Кентона.

– И правда! – рассмеялся царь. – Ты прав. Сей муж настолько муж, что будь другой таким наполовину, то было б их не различить. Ну-ну… – Он поднял графин, но прежде чем донес его до рта, остановился и заглянул внутрь. – Половина! – хихикнул царь. – Он всего лишь наполовину полон! – Царь перевел взгляд на девушку, стоявшую на коленях слева, обратив к ней круглое лицо. – Ничтожная! – ухмыльнулся царь. – Ты забыла наполнить мой графин!

Он поднял палец.

Со стороны левой стены хлопнула тетива, и стрела просвистела в воздухе. Она вонзилась дрожащей девушке в правое плечо. Та пошатнулась, ее глаза закрылись.

– Плохо! – радостно воскликнул царь и снова поднял палец.

Снова запела тетива, теперь справа, еще одна стрела пронеслась в воздухе. Она вонзилась в сердце первого стрелка.

Он не успел коснуться земли, как тот же лук выстрелил снова. Вторая стрела впилась глубоко в левый бок раненой девушки.

– Хорошо! – рассмеялся царь.

– Наш господин присудил смерть! – возгласил китаец. – Хвала ему!

– Хвала ему! – откликнулись лучники и чашницы.

Но Кентон, которого обуяла вспышка ярости из-за этого бессердечного убийства, прыгнул вперед. Мгновенно натянулись тетивы луков тридцати шести лучников перед ним, оперение стрел коснулось их ушей. Черный жрец и капитан удержали Кентона, толкнули на землю.

Китаец взял маленький молоточек и стукнул по лезвию своего меча – оно загудело, подобно колоколу. Вошли двое рабов и унесли тело девушки. Ее место заняла другая. Рабы унесли и тело мертвого лучника, другой вышел из-за портьер и встал на его место.

– Поднимите его, – прокаркал царь и опустошил графин.

– Господин, это мой раб. – Вся сила воли черного жреца не могла сдержать высокомерия и нетерпения в его голосе. – Его привели к тебе, исполняя твой приказ. Ты увидел его. Теперь я заявляю право забрать его себе для наказания.

– Ох-хо! – Царь поставил графин и просиял, глядя на Кланета. – Ох-хо! Значит, не отпустишь его? И заберешь его? Ох-хо! Ноготь гнилой блохи! – ощерился он. – Я царь Эмактилы или нет? Отвечай мне!

По залу пронесся шелест натягиваемых луков.

Каждая стрела серебристо-алого воина была направлена на массивное тело черного жреца. Капитан упал на землю рядом с Кентоном.

– Боги! – простонал он. – Катись ты в ад со своей наградой! Зачем я вообще с тобой связался?

Когда черный жрец заговорил, его голос дрожал от страха и гнева:

– Воистину ты царь Эмактилы.

Он опустился на колени. Царь махнул рукой. Лучники ослабили тетивы.

– Встать! – прорычал король.

Все трое встали. Царь Эмактилы погрозил Кентону пальцем.

– Почему тебя так разозлил мой смертный приговор тем двоим? – усмехнулся он. – Скажи, как думаешь, сколько раз ты будешь молить о смерти от рук моих лучников, прежде чем Кланет с тобой покончит?

– Это было убийство, – сказал Кентон, глядя прямо в водянистые глаза.

– Мой кубок должен быть полон, – добродушно ответил король. – Дева знала, что ее ждет. Она нарушила мой закон. Она понесла кару. Я справедлив.

– Наш господин справедлив! – заявил китаец.

– Он справедлив! – эхом откликнулись лучники и чашницы.

– Лучник заставил ее страдать, а я требовал для нее безболезненной смерти. За то он расплатился своей жизнью, – сказал царь. – Я милостив.

– Наш господин милостив! – провозгласил китаец.

– Он милостив! – эхом откликнулись лучники и чашницы.

– Смерть! – Царь весело подмигнул. – Знай, что смерть – величайший из даров. Единственное, чего боги не могут нас лишить. Единственное, что сильнее непостоянства богов. Единственное, что принадлежит только человеку. Выше богов, вне воли богов, сильнее богов – ибо даже богам наступит срок умирать! Ах! – вздохнул царь, и на мгновение все его веселье как ветром сдуло. – Ах! В Халдее, когда я там жил, был поэт – человек, который знал смерть и знал, как слагать о ней стихи. Его звали Малдрона. Здесь никто о нем не слышал. – Затем он мягко добавил: – Пусть зависть снедает тех, кто жив, к тем, чей срок наступает, ну а тех – к нерожденным на свет!

Кентон слушал. Эти странные слова уняли его гнев. Он тоже знал Малдрону из древнего Ура, он читал то самое стихотворение, которое цитировал царь, когда изучал глиняные таблички, раскопанные Хайльпрехтом в песках Ниневии, – в другой жизни, сейчас уже наполовину забытой. Невольно он заговорил, вспомнив начало последнего мрачного станса:

– Было, не было – все едино, нарисована жизни картина…

– Что? – вскричал царь. – Ты знаешь Малдрону! Ты… – Снова превратившись в короля Коля Старого, он затрясся от смеха. – Продолжай! – повелел он.

Кентон тоже рассмеялся, глядя прямо в моргающие глаза царя, и, пока Владыка Двух Смертей убивал время при помощи кубка и графина, он прочел строфу, написанную в мерном ритме похоронного марша:

Хоть приятно играть с судьбою,

Злато сыпать щедрой рукою,

Но уже приоткрылась дверь.

И сказал он: «Твой путь отмерен,

И чему бы ты ни был верен,

Не имеет значенья теперь».

Все, что было, рассыплется прахом,

И с каким бы ни жил размахом,

Нынче гонка завершена.

И сказал он: «Отринь сожаления,

Если смерть повстречать без волненья,

Ничего не отнимет она».

Было, не было – все едино,

Нарисована жизни картина.

И таков был его завет.

Так сказал он: «Пусть зависть снедает

Тех, кто жив, к тем, чей срок наступает,

Ну а тех – к нерожденным на свет».

Царь долго сидел молча. Наконец он встал, поднял графин и кивнул одной из девушек.

– Он пьет со мной! – провозгласил царь, указав на Кентона.

Лучники расступились, позволяя пройти чашнице. Она остановилась перед Кентоном, поднесла графин к его губам. Он сделал большой глоток, поднял голову и благодарно кивнул.

– Кланет, – сказал царь, – человек, который знает Малдрону Урского, не может быть рабом.

– Господин, – упрямо ответил черный жрец, – меж тем этот человек – мой раб.

Правитель Эмактилы снова замолк, отпивая то из кубка, то из графина, переводя взгляд с Кентона на Кланета.

– Подойди, – приказал он, указывая на Кентона и на место рядом с китайцем.

– Господин! – произнес Кланет уже неуверенно, но все еще упрямо. – Мой раб останется рядом со мной.

– Так ли это? – рассмеялся царь. – Язва на теле гнуса! Так ли это?

По залу пронесся скрип натягиваемых луков.

– Господин, – вздохнул Кланет, склонив голову, – он подойдет к тебе.

Шагнув вперед, Кентон увидел, как черный жрец скрежещет зубами, услышал его тяжелое дыхание, как у человека после долгого бега. Ухмыляясь, Кентон прошел мимо расступившихся лучников и остановился перед царем.

– Человек, который знает Малдрону, – улыбнулся царь. – Тебе любопытно, отчего я один обладаю властью большей, нежели эти жрецы и все их боги? Что ж – это оттого, что во всей Эмактиле лишь у меня одного нет ни богов, ни суеверий. Я человек, который верит лишь в три вещи. Вино – ибо иногда оно позволяет видеть яснее, чем боги. Власть – которая вместе с мудростью человека позволит ему стать выше богов. Смерть – которая ни одному богу не подвластна и которую я дарю по собственной воле.

– Вино! Власть! Смерть! – провозгласил китаец.

– У этих жрецов много богов, каждый из которых ревнив. Хо! Хо! – рассмеялся царь. – У меня нет богов. Потому я справедлив ко всем. Справедливый судья не должен иметь предубеждений и верований.

– У нашего господина нет предубеждений! – воскликнул китаец.

– У него нет верований! – отозвались лучники.

– Я на одной стороне весов, – кивнул король. – На другой же – множество богов и жрецов. Я верю в три вещи. Вино, власть, смерть! У тех, кто тянет вниз другую чашу, верований во много раз больше. Оттого я перевешиваю их. Если бы против меня был лишь один бог, одна вера – услышь, я был бы побежден! Да – три к одному. Это парадокс, но в то же время это истина.

– Слова царя Эмактилы истинны! – прошептали лучники.

– Лучше, когда в твоем колчане три прямых стрелы, чем три изогнутых. Если в Эмактиле появится человек лишь с одной стрелой и эта стрела будет прямее, чем мои три, – этот человек будет править вместо меня, – улыбнулся царь.

– Лучники, слушайте царя! – провозгласил китаец.

– И вот, – радостно продолжил король, – поскольку все жрецы завидуют друг другу, они сделали меня – человека, который не верит ни одному богу или жрецу, – царем Эмактилы, чтобы я хранил меж ними мир, удерживал их от того, чтобы уничтожить друг друга. И вот, поскольку у меня десять лучников на одного их лучника и двадцать мечников на одного их мечника, я процветаю. Хо! Хо! – рассмеялся царь. – Вот что есть власть!

– Наш господин есть власть! – вскричал китаец.

– А обладая властью, я могу пить, сколько захочу! – рассмеялся царь.

– Наш господин пьян! – прошептали лучники вдоль стен.

– Пьяный или трезвый – я Владыка Двух Смертей! – хихикнул правитель Эмактилы.

– Двух Смертей! – прошептали лучники, кивнув друг другу.

– Для тебя, человека, который знает Малдрону, я сорву с них покровы, – сказал царь.

– Лучники по бокам и сзади, пригните головы! – прокричал китаец.

Мгновенно головы лучников, стоявших вдоль трех стен, склонились к груди.

Вуали спали с фигуры, возвышавшейся по левую руку царя.

Под ними оказалась женщина, смотревшая на Кентона глазами, в которых светились заботливость матери, стыдливость девы, страсть любовницы. Ее нагое тело было безупречно. В ней мать, дева и любовница сочетались в идеальной гармонии. От нее веяло ароматом всех весенних ручейков, когда-либо ласкавших землю. Она была дверью в волшебные миры, воплощением красоты и радости в жизни. Она была сладостью жизни, ее надеждами, ее восторгами, ее тягой и смыслом. Глядя на нее, Кентон понимал, что жизнь нужно прожить быстро. Что она ценна и полна чудес. Она наивысшая ценность, и с нею нельзя расставаться!

Он понимал, что смерть ужасна!

Кентон не чувствовал вожделения к этой женщине, но она раздувала в нем пламя влечения к жизни.

В правой руке она держала странно выглядевший инструмент – длинный, с острыми клыками и рядами когтей.

– Ей я отдаю лишь тех, кого особенно невзлюбил, – рассмеялся царь. – Она убивает медленно. Глядя на нее, люди цепляются за жизнь яростно, изо всех сил. Каждый миг, который она вырывает у них этими когтями и зубами, обходится им в вечность борьбы со смертью. Медленно она отбирает у них существование, и они воют, цепляются за нее, отворачивают от смерти упрямые лица. А теперь – смотри!

Спали вуали с фигуры, стоявшей справа.

Под ними оказался черный карлик – скрюченный, уродливый, отвратительный. Он смотрел на Кентона пустыми глазами, в которых отражалось все горе и разочарование бытия, его бессмысленность и тяготы. Глядя на него, Кентон забыл о другой фигуре – он понял, что жизнь ужасна, что лучше не рождаться вовсе.

И что смерть – благо!

В правой руке карлик держал меч, подобный рапире, с тонким, как игла, острием. Кентон едва поборол желание броситься на него – умереть, пронзив себя им!

– Ему я отдаю тех, кем я доволен, – продолжал царь. – Мгновенна их смерть и сладка, подобно кубку вина. Ты! – Царь указал на капитана, поймавшего Кентона. – Недоволен я тобой из-за того, что ты схватил этого человека, который знает Малдрону, даже если он и раб Кланета. Предстань перед смертью у моей левой руки!

Мертвенно-бледный капитан поднялся по ступеням, на непослушных ногах прошел мимо лучников, шагал до тех пор, пока не остановился перед женщиной. Китаец ударил по своему мечу. Вошли двое рабов, склонивших головы, неся металлическую решетку. Они сняли с капитана броню и привязали его, обнаженного, к решетке. Женщина нагнулась к нему – нежная, любящая. Ее лицо сулило все удовольствия жизни. И – так нежно! – она вонзила свой зубчатый инструмент в его грудь.

С губ капитана срывались пронзительные крики муки и отчаяния, мольбы и проклятия, стенания отверженного. Женщина все склонялась к нему – нежная, улыбающаяся, не отрывая от него глаз.

– Достаточно! – хихикнул царь.

Женщина отняла орудие пытки от груди солдата, подняла свои вуали и накинула их. Рабы отвязали капитана и одели его трясущееся тело. Всхлипывая, он отшатнулся, упал на колени рядом с черным жрецом.

– Я недоволен, – весело сказал царь. – Но ты исполнил свой долг. Поэтому живи пока, коль таково твое желание. Я справедлив.

– Справедлив наш господин, – эхом отозвался зал.

– Ты! – указал царь на лучника, который застрелил чашницу и своего собрата. – Я очень доволен тобой. Ты получишь награду. Предстань перед смертью у моей правой руки!

Лучник выступил вперед. Сперва его шаги были медленными, но все ускорялись под взглядом пустых глаз карлика. Все быстрее и быстрее он взбежал по ступеням, промчавшись мимо лучников, и прыгнул на тонкий меч.

– Я щедр, – сказал царь.

– Наш господин щедр, – изрек китаец.

– Щедр! – прошептали лучники.

– И я хочу пить, – расхохотался царь.

Он сделал большой глоток из кубка в правой руке и из графина в левой. Его голова склонилась к груди, и царь пьяно пошатнулся.

– Мой приказ! – Он открыл и закрыл поочередно оба глаза. – Слушай, Кланет! Я хочу спать. Я посплю. Когда я проснусь, приведи этого человека, который знает Малдрону, ко мне вновь. До этого да не упадет волос с его головы. Таков мой приказ. Также его будут охранять мои лучники. Уведи его. Храни его. Таков мой приказ! – Он потянулся к кубку, но тот выпал из его неуклюжей руки. – Клянусь моими Смертями! – вздохнул царь. – Какая жалость, что в этот сосуд умещается так много, а в человека – так мало!

Владыка Двух Смертей упал на диван и захрапел.

– Наш господин спит! – тихо произнес китаец.

– Он спит! – прошептали лучники и чашницы.

Китаец встал, склонился над царем и поднял его на плечи, как ребенка. Две Смерти последовали за ним. Двенадцать лучников на последней ступеньке повернулись, выступили вперед и окружили их четверых. Двадцать четыре лучника повернулись, выступили вперед и окружили их. По шесть человек серебристо-алые лучники отошли от стен и последовали за ними.

Двойное кольцо стражи прошло сквозь портьеру в задней стене зала. Лучники двинулись за ними. Шестеро из них вышли из строя и обступили Кентона.

Чашницы подобрали чаши и исчезли за драпировками.

Один из шести лучников указал на нижнюю ступеньку. Кентон спустился вниз.

Сопровождаемый черным жрецом с одной стороны, бледным капитаном с другой, тремя лучниками спереди и тремя сзади, он вышел из зала судилища.

Глава 20

За стеной

Кентона провели в тесную комнату, в высоких стенах которой были прорезаны узкие окна. Тяжелая дверь была сделана из чистой бронзы. Вдоль стен тянулись скамьи, и еще одна скамья стояла в центре. Лучники усадили Кентона на нее, привязали его лодыжки кожаными ремнями и уложили на лавку, перед тем накрыв ее покрывалом. Сами они расположились по двое с трех сторон комнаты, не сводя взглядов с черного жреца и капитана.

Капитан похлопал черного жреца по плечу.

– Моя награда? – спросил он. – Когда я получу ее?

– Когда мой раб окажется в моих руках, не раньше, – яростно ответил Кланет. – Если бы ты оказался умнее, она была бы уже у тебя.

– Много толку я получу от нее со стрелой в горле или… – капитан запнулся и вздрогнул, – все еще воя у ног Смерти по левую руку царя!

Черный жрец злобно взглянул на Кентона, нагнувшись к нему.

– Не надейся на милость царя, – прошипел он. – В нем говорило вино. Когда он проснется, он ничего не вспомнит. Он без раздумий отдаст тебя мне. Нет для тебя надежды!

– Нет? – презрительно усмехнулся Кентон, спокойно глядя в зловещие глаза. – И между тем дважды я побил тебя, черная свинья.

– Но не трижды, – выплюнул Кланет. – И когда царь проснется, я заполучу не только тебя, но и твою любимую храмовую шлюху! Хо! – пророкотал он, едва Кентон вздрогнул. – Пробрало тебя, да? Да, вы оба станете моими. И вместе вы умрете – медленно, о, так медленно, глядя на агонию друг друга! Бок о бок – бок о бок до тех пор, пока мои палачи не разрушат полностью ваши тела. Нет, не разрушат полностью ваши души! Никогда еще ни мужчина, ни женщина не умирали так, как умрете вы!

– Ты не можешь навредить Шарейн, – ответил Кентон. – Пожиратель падали, чей смердящий рот изрыгает ложь! Она жрица Бела и недосягаема для тебя.

– Хо! Откуда ты знаешь? – ухмыльнулся Кланет, а затем наклонился ниже, прошептав на ухо Кентону так тихо, что никто не мог его услышать: – Слушай, пусть эта мысль тешит тебя, когда я уйду. Только пока жрица верна богу, она недосягаема для меня. А теперь слушай…слушай… Еще до того как царь проснется, твоя Шарейн возляжет с мужчиной! Да! Твоя любовь окажется в объятиях земного любовника! И это будешь не ты!

Кентон рванулся, пытаясь освободиться от пут.

– Милая Шарейн! – злобно шептал Кланет. – Святой сосуд наслаждений! И теперь она моя, и я могу сломать ее – пока царь спит! – Он отступил назад к офицеру, который поймал Кентона. – Идем, – сказал жрец.

– Не я, – быстро сказал тот. – Клянусь богами, я предпочитаю эту компанию. К тому же, если я упущу из виду этого человека, я, возможно, упущу и награду, которая мне за него обещана.

– Отдай мне его меч, – приказал Кланет, потянувшись к клинку Набу.

– Меч останется здесь, – ответил капитан, пряча клинок Набу за спиной.

Он посмотрел на лучников.

– Верно. – Лучники кивнули друг другу. – Жрец, ты не можешь взять меч.

Кланет рыкнул, подавшись вперед. Натянулись шесть луков, шесть наконечников стрел указали на его сердце. Не произнеся ни слова, черный жрец вышел из камеры. Один из лучников поднялся и запер дверь на засов. Повисла тишина. Офицер казался задумчивым – то и дело он принимался дрожать, будто от холода, и Кентон знал, что он думает о Смерти, которая прижимала пыточный инструмент к его груди и глядела нежными, добрыми глазами. Шестеро лучников следили за Кентоном, не мигая.

Наконец Кентон закрыл глаза, сопротивляясь мысли о последней угрозе Кланета насчет его любимой, сопротивляясь отчаянию.

Что за козни черный жрец строил против нее, что за ловушки он расставил, чтобы она попала ему в лапы, чтобы сломить ее?! И где Гиги, Сигурд и Зубран? Знают ли они, что он в плену? Кентон ощутил одиночество.

Он не мог сказать, как долго глаза его были закрыты. Но вот он услышал голос – холодный, бесстрастный, который, казалось, звучал из какой-то невообразимой дали.

– Вставай! – приказал он.

Кентон открыл глаза, поднял голову. Рядом с ним стоял жрец, чьи длинные синие одеяния покрывали его с ног до головы. Лица его не было видно.

Кентон осознал, что его руки и лодыжки развязаны. Он сел. Веревка и ремни лежали на полу. На каменных скамьях сидели, прислонившись друг к другу, лучники – они спали. Офицер тоже спал.

Жрец указал на меч, меч Набу, зажатый между коленями спящего капитана. Кентон взял его. Жрец указал на засов, который запирал дверь. Кентон поднял его и распахнул дверь. Синий жрец вышел из двери, будто паря, и Кентон последовал за ним.

Облаченный в синее незнакомец прошел по коридору сотню шагов или около того, а затем надавил на участок стены, показавшийся Кентону пустым. Открылась потайная дверь. Теперь они очутились в длинном, слабо освещенном коридоре и последовали его изгибу. Кентон понял, что этот тайный ход идет вдоль храма за его внешней стеной.

Теперь путь им преграждала массивная бронзовая дверь. Синий жрец, казалось, лишь едва коснулся ее. Но она распахнулась и сама закрылась за их спинами. Кентон оказался в крипте площадью около десяти квадратных футов. За ними осталась массивная дверь, через которую они вошли, впереди в другом конце комнаты виднелась еще одна. Справа находилась десятифутовая плита из гладкого бесцветного камня.

Синий жрец заговорил – если говорил в действительности он, ибо голос, который слышал Кентон, как и тот, что повелел ему встать, казалось, исходил из какой-то дали.

– Разум женщины, которую ты любишь, спит, – сказал он. – Она из тех, кто ходит во сне, ходит среди снов, порожденных для нее другим разумом. Зло охотится за ней. Нельзя позволить этому злу победить. Но это зависит от тебя – от твоей мудрости, твоей силы, твоей отваги. Когда твоя мудрость подскажет тебе, что настало время, открой дальнюю дверь. Твой путь лежит через нее. И помни – ее разум спит. Ты должен пробудить его прежде, чем ею завладеет зло.

Что-то со звоном упало на пол. У ног Кентона лежал маленький клиновидный ключик. Он поднял его. Вскинув голову, Кентон посмотрел на синего жреца – тот стоял у дальней двери. Его силуэт казался расплывчатым, и на глазах Кентона он прошел сквозь бронзу и пропал!

Кентон слышал шепот множества голосов, приглушенный, едва уловимый. Он осторожно направился ко второй двери, прислушиваясь. Голоса шли не из коридора. Казалось, они доносились из гладкого камня. Кентон прислонил к нему ухо. Звуки стали четче, но он все еще не мог разобрать слов. «Наверное, – подумал он, – стены здесь очень тонкие, и через них можно слышать». Затем он заметил справа небольшой поблескивающий рычаг и потянул его.

В глубине камня засветился диск трех футов в диаметре. Казалось, он прожег себе дорогу сквозь камень и исчез, вспыхнув. Там, где был диск, осталось круглое оконце. Сквозь него виднелись очертания голов женщины и двух мужчин. Теперь их голоса, отзывающиеся эхом, различались ясно, будто они стояли рядом с ним. Кентон отпрянул, испугавшись, что его увидят. Рычажок встал на место. Окно пропало, и голоса снова превратились в неразборчивое бормотание. Кентон опять смотрел на гладкую стену.

Медленно он вновь потянул рычаг, увидел, как прожигается камень и появляются три головы. Свободной рукой Кентон коснулся камня у края диска, а затем положил ее на диск. Его ладонь дотронулась до холодного камня. Хотя его глаза видели отверстие, пальцы ощущали камень!

Кентон понял – это какое-то устройство жрецов-чародеев. Устройство, превращавшее крипту в наблюдательный пункт.

Они обладали знаниями о свойствах света, неизвестных науке в мире Кентона, могли контролировать вибрации, делавшие камень проницаемым с одной стороны, но не с другой. В чем бы ни был секрет, камень становился проницаем для звуковых колебаний и для световых волн.

Держа руку на рычаге, Кентон смотрел поверх голов людей, стоявших так близко, но не знавших о его существовании.

Глава 21

Перед алтарем Бела

Туман развеялся. Он отступил, образовав плотную громаду облаков у вершины храма. Перед глазами Кентона был огромный двор, выложенный колоссальными черными и белыми восьмиугольными мраморными плитами. Будто сказочный лес, окруживший поляну, ко двору подступали ряды колонн. Тонкие, изящные, они полукругом теснились у края двора, отливая алым и черным. К верху они чуть сужались, венчаясь кружевной резьбой, точно на них росли исполинские папоротники, а на ажурных листьях поблескивала роса – алмазы и сапфиры. На черно-алых колоннах сияли загадочные символы – золотые, лазоревые, изумрудные, багряные, серебристые. Застывшие мириады колонн раскинулись под мрачным мглистым небом.

В сотне футов от Кентона высился золотой алтарь. У четырех углов алтаря припали к земле бородатые химеры, отлитые из темного, как глухая ночь, металла: голова человека, крылья орла, тело льва. Хоть головы и возлежали на лапах, жестокие лица казались настороженными, будто химеры готовы были напасть в любой момент. Над треногой на алтаре поднимался узкий язычок алого пламени – острый, неподвижный.

В десяти ярдах перед лесом колонн обширным полумесяцем выстроились два ряда лучников и мечников. Они удерживали натиск толпы – мужчин и женщин, стариков и детей, вырванных из собственных эпох и помещенных в этот мир безвременья. Те налетали на солдат, беспомощные, как подхваченные ветром листья, бьющиеся о крепкую стену.

– Новая жрица – говорят, она очень красива? – произнес один из мужчин, стоявший перед Кентоном.

Он был худым, с белым лицом, на прилизанных волосах покоилась фригийская шапка. Темнокожая женщина казалась привлекательной. Мужчина справа от нее был ассирийцем, бородатым, с волчьими чертами лица.

– Говорят, она была принцессой, – сказала женщина. – Принцессой в Вавилоне, по слухам.

– Принцессой в Вавилоне! – эхом отозвался ассириец. Его волчье лицо стало мягче, в голосе звучала тоска по дому. – Ох, вернуться бы в Вавилон…

– Жрец Бела влюблен в нее – вот что говорят, – нарушила тишину женщина.

– В жрицу? – прошептал фригиец.

Женщина кивнула.

– Но это запрещено! – пробормотал он. – Это же смерть!

Женщина вновь рассмеялась.

– Тише! – предостерег ассириец.

– А Нарада, божья танцовщица, любит жреца Бела, – продолжила женщина, не обратив на него внимания. – Так что – кто-то торопится к Нергалу!

– Тише! – прошептал ассириец.

Раздался бой барабанов, пение флейты. Кентон поискал глазами источник звуков и увидел десяток храмовых служанок. Пять из них сидели у небольших тамбуринов, на которых лежали их розовые пальчики, две держали у алых губ флейты, три прижимались к арфам. В центре их круга находилось что-то, что сперва показалось Кентону черной сияющей паутиной, сотканной из гагатовых нитей, в которой бился рой золотистых бабочек. Паутина дрогнула, вздымаясь: шелковые иссиня-черные нити скрывали женщину, столь прекрасную, что на мгновение Кентон позабыл о Шарейн. Ее смуглая кожа напоминала бархатную тьму летней ночи, глаза же – беззвездное полуночное небо, волосы – клочья тумана в бурю, пойманные в золотые сети, тусклые сети. Угасание и сумрак, бывшие, казалось, самой ее сутью, таили в себе угрозу, страшившую стократ сильней своим искусом.

– Вот женщина, – дерзкий взгляд темнокожей был направлен на ассирийца, – которая получает то, что хочет, я готова поклясться ложем!

Затем из-за ее спины раздался голос – задумчивый, мечтательный, благоговейный:

– Ах, да! Но новая жрица не женщина! Она Иштар!

Кентон вытянул шею, пытаясь разглядеть говорящего. Это был молодой человек, не более девятнадцати лет, в шафранной робе, с отсутствующим выражением лица и взглядом замечтавшегося ребенка.

– Он наполовину безумен, – прошептала темнокожая ассирийцу. – Бродит здесь с тех пор, как появилась новая жрица.

– Буря грядет. Небо – будто медная миска, – пробормотал фригиец. – Воздух полнится страхом.

Ассириец ответил:

– Говорят, в бурю Бел приходит в свой дом. Возможно, жрица будет этой ночью не одна.

Женщина лукаво рассмеялась. Кентон ощутил желание вцепиться в ее горло руками. Послышался раскат грома.

– Наверное, это он идет, – сдержанно сказала женщина.

Все били барабаны, все пели арфы. Танцовщица тихо запела:

Тело Налы для услад

В танце ублажает взгляд.

Власть над сердцем ей дана.

Красотой прельстит сполна.

Вожделеет стар и млад

Тело Налы для услад.

Задумчивость в глазах танцовщицы сменилась злобой.

– Тише! – услышал Кентон ее шепот. Девушки взорвались смехом, мягко запели флейты, ударили барабаны. Но та, что пела до этого, сидела у своей арфы молча, опустив глаза.

Фригиец спросил:

– Неужто эта жрица и впрямь столь прекрасна?

– Не знаю, – ответил ассириец. – Ни один мужчина не видел ее без вуали.

– Когда она идет, я дрожу! – прошептал юноша. – Я дрожу, как дрожат воды храмового озера, потревоженные ветерком! Лишь глаза мои живут, и что-то сжимает мне горло.

– Тише! – сказала девушка с добрым лицом и карими глазами, державшая на руках ребенка. – Не так громко, а то схлопочешь стрелу.

– Она не женщина! Она Иштар! Иштар! – вскричал юноша.

Солдаты, стоявшие неподалеку, обернулись. Сквозь строй прошел седой офицер с мечом в руке. Люди отшатнулись, лишь юноша остался стоять на месте. Взгляд офицера из-под кустистых бровей заметался по сторонам, но прежде, чем он заметил юношу, человек в моряцком шлеме и тунике встал между ними, схватил юношу за руку и закрыл собой. Кентон разглядел агатовые глаза, черную бороду – это был Зубран!

Зубран! Услышит ли он Кентона, если тот позовет его? Если тело нельзя увидеть снаружи, может, голос сумеет пройти сквозь камень?

Мечник неуверенно осмотрел группу людей. Перс поприветствовал его.

– Тихо тут! – наконец рявкнул офицер и вернулся к своим людям.

Перс ухмыльнулся, оттолкнул юношу, уставился на темнокожую женщину. И в его глазах плескалась дерзость еще более жгучая, чем в ее собственных. Отодвинув фригийца, он взял женщину за руку.

– Я слушал, – сказал он. – Кто эта жрица? Я лишь недавно прибыл в эти края и не знаю ваших обычаев. Но клянусь Ормуздом! – Он обнял женщину за плечи. – Путешествие стоило проделать хотя бы для того, чтобы встретить тебя! Кто эта жрица, которая, как ты говоришь, столь прекрасна?

– Она хранительница Обители Бела. – Женщина прижалась к нему.

– Но что она там делает? – спросил Зубран. – Если бы на ее месте была ты, я понял бы все без лишних вопросов. Но почему она спускается сюда?

– Жрица живет в Обители Бела на вершине храма, – заговорил ассириец. – Сюда она приходит, чтобы вознести молитвы у его алтаря. Едва заканчивается служба, она возвращается.

– Для такой красоты, как у нее, по вашим словам, – заметил Зубран, – ее мир кажется слишком тесным. Почему, столь красивая, она заключена в столь тесном мире?

– Она принадлежит богу, – ответил ассириец. – Она хранительница его дома. Если бог войдет в него, он может оказаться голоден. Его должна ждать еда и женщина, чтобы подать ее. Или же он может возжаждать люб…

– Так что в доме должна быть женщина, – перебила его девка с дерзким взглядом, улыбаясь.

– В моих краях есть подобный обычай. – Перс привлек ее ближе. – Но редко жрицы ждут одни. Жрецы об этом заботятся. Хо! Хо!

Господи! Почему Зубран не может подойти к стене? Ближе, чтобы Кентон мог позвать его? А если и подойдет? Не услышат ли его и остальные? И потом…

– И эти жрицы, которые… ждут… – проворковал Зубран. – Кто-нибудь из этих ожидающих жриц когда-нибудь… ублажал… бога?

– Говорят, с ней разговаривают голуби, – заговорил юноша. – Голуби Иштар! Говорят, она прекраснее самой Иштар!

– Глупец! – прошипел ассириец. – Глупец, молчи! Ты хочешь накликать беду на нас? Ни одна женщина не может быть прекраснее Иштар!

– Ни одна женщина не может быть прекраснее Иштар, – со вздохом повторил юноша. – Значит – она и есть Иштар!

– Безумец! – сказал фригиец.

Но перс вытянул правую руку, привлекая к себе юношу.

– Кто-то из жриц бывал ли в объятиях бога? – поинтересовался он снова.

– Погоди, – промурлыкала женщина. – Я спрошу Народаха-лучника. Он иногда приходит в мой дом. Он знает. Он видел много жриц. – Она прижала руку перса к своему поясу и наклонилась вперед. – Народах! Иди сюда!

Лучник обернулся, сказал что-то людям рядом с ним и вышел из строя. Шеренга снова сомкнулась.

– Народах, – начала женщина, – скажи нам, кто-нибудь из жриц когда-нибудь был… с Белом?

Лучник поколебался.

– Я не знаю, – неуверенно ответил он. – Слухи ходят разные. Но слухи ли это? Когда я впервые пришел сюда, в доме Бела жила жрица. Она была подобна полумесяцу в нашем старом мире. Многие мужчины жаждали ее.

– Хо, лучник, – прорычал перс, – но была ли она с богом?

– Я не знаю, – сказал Народах. – Так говорят – говорят, она зачахла в его пламени. Жена колесничего жреца Ниниба сказала мне, что, когда ее тело уносили, ее лицо было старым. Мол, она была деревцем, которое зачахло, не начав плодоносить.

– Если бы я была жрицей, и такой красивой, я бы не ждала бога! – Женщина смотрела на Зубрана. – Я бы ждала мужчину. Да, у меня было бы много мужчин!

– Жила там и другая, – сказал лучник. – Она говорила, что бог приходил к ней. Но она была безумна – и, безумную, жрецы Нергала забрали ее.

– Дайте мне мужчин, говорю я! – прошептала женщина.

Народах-лучник сказал задумчиво:

– А еще одна выбросилась из окна Обители. Другая исчезла. Третья…

– Выходит, те жрицы, которые ждут Бела, не слишком… удачливы.

– Дайте мне мужчин! – убежденно произнесла женщина.

Раздался раскат грома. В темнеющем небе собирались тучи.

– Большая буря идет, – пробормотал фригиец.

Танцовщица Нарада провела пальцами по струнам арфы и пропела горько и дерзко:

В душу не внесет разлад

Тело Налы для услад.

Ее песня оборвалась. Со стороны алтаря послышались молитвенные напевы и топот ног. Лучники и копейщики подняли в салюте свои луки и копья. За ними опустилась на колени толпа. Перс отошел поближе к стене. Теперь в круглом оконце, которое было камнем, виднелась лишь его голова.

– Зубран! – осторожно позвал Кентон.

Перс озадаченно повернулся к стене, прикрыв лицо плащом.

– Волк! – прошептал он. – Ты в безопасности? Где ты?

– За стеной, – прошептал Кентон. – Говори тише.

– Ты ранен? Ты в плену? – прошептал перс.

– Я в безопасности, – ответил Кентон. – Но что с Гиги и Сигурдом?

– Ищут тебя, – ответил перс. – Наши сердца обливались кровью…

– Слушай, – сказал Кентон, – рядом с лестницей у гарнизона есть деревья…

– Мы знаем, – ответил Зубран. – Оттуда мы и проберемся в храм. Но ты…

– Я буду в Обители Бела, – ответил Кентон. – Направляйтесь туда, едва начнется буря. Если не найдете меня, заберите Шарейн на корабль. Я приду позже.

– Мы не уйдем без тебя, – прошептал Зубран.

– Я слышу голос, исходящий из камня, – произнес ассириец, стоявший на коленях. Зубран пропал из виду.

Песнопения становились громче, топот ног приближался. Затем, выйдя из какого-то тайного прохода в храм, во дворе появился отряд лучников и отряд копейщиков. За ними шли бритоголовые жрецы в желтых одеяниях, размахивая дымящими кадилами и нараспев выводя молитвы. Солдаты окружили алтарь. Жрецы умолкли и простерлись ниц. Во двор ступила мужская фигура, высокая, ростом с Кентона. Его скрывала одежда из золотых тканей, и такую же ткань он держал левой рукой у лица, пряча его.

– Жрец Бела! – прошептала коленопреклоненная женщина.

По рядам храмовых служанок прошло движение. Нарада привстала. Никогда еще Кентон не видел такого томления, такой горькой страсти, как в ее глазах цвета полуночи, когда жрец Бела прошел мимо, не обратив на нее внимания. Ее пальцы вцепились в паутину одеяний, которые колыхались на груди от вздохов, сотрясавших ее.

Жрец Бела подошел к золотому алтарю. Он убрал руку, которая удерживала у лица вуаль. И онемевшие пальцы Кентона едва не отпустили рычаг.

Будто в зеркало, он смотрел в собственное лицо.

Глава 22

Как танцевала Нарада

Затаив дыхание, Кентон уставился на своего двойника. Та же квадратная челюсть, смуглое лицо с поджатыми губами, те же ясные голубые глаза.

Он вспомнил о ловушке черного жреца. Это и был тот самый любовник Шарейн, которого Кланет ей уготовил? В голове пронеслась мысль, но слишком быстро, чтобы он мог осознать ее, на мгновение вспыхнув пониманием и погаснув.

Сквозь камень он услышал, как ругнулся перс.

Затем…

– Волк, ты там? – прошептал он. – Ты действительно там, Волк?

– Да, – ответил Кентон. – Я здесь, Зубран. Во дворе не я! Это какие-то чары.

Его взгляд вновь вернулся к жрецу Бела – теперь он замечал некоторую разницу. Губы казались не такими тонкими, уголки рта были опущены, в нем и в линии подбородка читалась нерешительность. В глазах сквозило дикое, болезненное желание. Молчаливый и напряженный, он смотрел поверх головы Нарады, чье стройное тело сейчас было напряжено, в проход, из которого вышел.

Тонкие языки пламени над алтарем вздрогнули, извиваясь.

– Боги хранят нас! – произнесла дерзкая женщина.

– Тише! В чем дело? – сказал ассириец.

– Ты видел химер? – прошептала женщина. – Они смотрят на жреца. Они двинулись к нему!

– Я видела! – сказала женщина с ребенком. – Я боюсь!

– Это свет от алтаря, – сказал ассириец. – Игра света.

Фригиец подключился к разговору:

– Может, это и химеры. Разве они не посланцы Бела? Разве ты не сказала, что жрец любит женщину Бела?

– Тихо! – прогремел голос офицера из-за двойного кольца солдат.

Жрецы принялись напевать молитву. В глазах высшего жреца вспыхнуло пламя, его губы задрожали, тело изогнулось вперед, будто управляемое незримыми нитями. Через двор шла женщина – одна. С ног до головы она была закутана в пурпур, голова покрыта золотой вуалью.

Кентон узнал ее!

Кровь ударила в голову, его сердце выпрыгивало из груди, стремясь к ней. Его охватило столь сильное желание, что он испугался, что сердце не выдержит.

– Шарейн! – забывшись, позвал Кентон. – Шарейн!

Жрица прошла сквозь расступившиеся ряды солдат, опускавшихся перед ней на колени. Она приблизилась к алтарю и встала рядом со жрецом Бела, тихая, неподвижная.

Раздался очередной металлический раскат грома. Когда он затих, жрец обернулся к алтарю и воздел руки. Песнь его последователей зависла на одной ноте. Руки жреца вздымались и вздымались, семь раз он склонился перед алым пламенем. Наконец он выпрямился. На колени опустились лучники и копейщики, застучали о землю луки и копья.

Под мерный гул хора жрец Бела начал читать:

– О милосерднейший из богов! О могущественнейший из богов! Бел-Меродах, царь небес и миров! Небеса и земли принадлежат тебе! Вдохновитель жизни есть ты! Твой дом готов для тебя! Мы молимся и ждем.

Кентон услышал дрожащий шепот:

– Я молюсь и жду!

Голос Шарейн! Золотистый голос Шарейн, от которого его нервы зазвенели, как туго натянутые струны арфы от прикосновения мириад нежных пальцев!

Вновь заговорил жрец Бела:

– О прародитель! О тот, что породил себя сам! О прекрасный, что дарует жизнь младенцу! О милосердный, что дарует жизнь мертвецу! Ты царь Эзиды! Владыка Эмактилы! Обитель Царя Небес – дом твой! Обитель Повелителя Миров – дом твой! Мы молимся и ждем тебя!

И опять дрожащий голос Шарейн произнес:

– Я молюсь и жду тебя!

Жрец продолжил:

– Владыка Безмолвного Оружия! Взгляни благосклонно на дом свой, о Владыка Отдохновения! Да подарит Эзида тебе мир в доме твоем! Да подарит Эмактила отдохновение тебе в доме твоем! Мы молимся и ждем тебя!

И вновь Шарейн:

– Я молюсь и жду тебя!

Теперь Кентон увидел, что в жестах жреца над алтарем сквозит вызов. Он повернулся, глядя на Шарейн. Его голос звучал громко, торжественно:

– Полно отрады владычество твое! Открываешь ты двери утра! Открываешь ты двери вечера! Открыть двери небес во власти твоей! Я молюсь и жду тебя!

С первыми словами песнопение жрецов прекратилось. Кентон видел, как они неуверенно переглядываются, видел, как колеблются ряды коленопреклоненных солдат и простых людей, как те поднимают головы, переговариваются с беспокойством.

– Этого не было в ритуале, – пробормотал коленопреклоненный ассириец.

– Чего не было в ритуале? – спросил перс.

Женщина ответила ему:

– Последних слов священника. Это не молитва Белу. Эти слова обращены к Владычице Иштар!

– Да! – прошептал юноша. – Да, он тоже знает! Она и есть Иштар!

– Вы видели, как химеры выпустили когти? – всхлипнула женщина с ребенком. – Я боюсь. Я боюсь, а это плохо для моего молока. Свет на алтаре – будто пролитая кровь!

И ассириец добавил:

– Мне это не нравится! Это не ритуал Бела! И буря приближается!

Нарада резко поднялась. Ее служанки прильнули к барабанам и арфам, поднесли к губам флейты. Мягкая, нежная мелодия полилась из них, напоминающая биение крыльев множества голубей, хлопки множества нежных маленьких ручек, стук множества маленьких розовых сердечек. В такт музыке тело Нарады извивалось, как зеленый тростник под дуновением весеннего ветра. Толпа воззрилась на нее, замерев, затаив дыхание.

Но Кентон видел, что глаза жреца неотрывно смотрели на Шарейн, будто спящую под вуалями.

Все громче звучала музыка, все быстрее, со страстью и жаром самума. И в такт, будто ее тело впитало каждую ноту и обратило ее движение, Нарада принялась танцевать. В ее глазах цвета полуночи, что были раньше столь печальны, вспыхнули звездочки радости. Ее алый рот обещал неизведанные наслаждения, а рой золотистых бабочек в гагатовой паутине взмыл в воздух, обвивая ее тело, лаская жемчужную и розовую плоть, будто волшебный цветок. Стайки золотистых бабочек устремлялись к ней, покрывая поцелуями, сияя среди призрачной сети, окутывавшей ее, но не скрывавшей изгибов ее стана.

Все сильнее затягивали, заставляя забыть обо всем, музыка и танец, и в танце и музыке Кентон видел, как сливаются в экстазе звезды и солнце, как округляется чрево луны, суля новую жизнь.

Музыка замедлилась, затихла. Танцовщица замерла, и по толпе пронесся тихий вздох. Кентон услышал хриплый голос Зубрана:

– Кто эта танцовщица? Она будто пламя! Будто пламя, пляшущее перед Ормуздом на алтаре Десяти Тысяч Жертв.

Женщина отозвалась ревниво:

– Этим танцем Иштар взывает к Белу. Она много раз уже танцевала так. Ничего нового.

– Он спросил, кто она, – злобно произнес фригиец.

– Боги! Говорю вам, нет ничего в этом танце, – выплюнула женщина. – Его исполняли многие.

– Это Нарада. Она принадлежит Белу, – сказал ассириец.

– Неужто все красивые девушки в этих краях принадлежат Белу? – гневно вопросил перс. – Клянусь девятью преисподними, царь Кир отдал бы десять талантов золота за нее!

– Тише! – прошипел ассириец, и остальные двое вторили ему: – Тише!

Нарада вновь начала танцевать. Музыка зазвучала громче. Но теперь она была тягучей и сладкой, вобравшей в себя саму суть страсти.

Кровь застучала в жилах Кентона.

– Этим танцем Иштар отдается Белу, – хмуро сказал ассириец.

Перс встал.

– Айе! – вскричал он. – Кир отдал бы за нее пятьдесят талантов золота! Она подобна пламени! – Голос Зубрана был сдавленным. – И если она принадлежит Белу, почему так смотрит на жреца?

Его слова заглушил рев толпы. Солдаты и паломники не сводили глаз с танцовщицы.

Как и Кентон!

Затем чары спали, и, злясь на себя, Кентон бросился телом на камень. Ибо пелена неподвижности спала с Шарейн. Ее белоснежная рука коснулась пурпурных складок вуали. Она повернулась и быстро направилась в сторону тайного прохода, из которого явилась.

Танцовщица замерла. Музыка затихла. Вновь по толпе пробежало движение, возрастающий гомон.

– Этого не было в ритуале! – Ассириец вскочил. – Танец не окончен!

Над головами прогремел раскат грома.

– Ей не терпится повидаться с богом, – цинично заявила женщина.

– Она есть Иштар! Она луна, которая прячется за облачком! – Юноша шагнул вперед – к солдатам, охраняющим жрицу.

Дерзкая женщина поднялась за ним, поймала его за руку и сказала солдатам:

– Он безумен! Он живет в моем доме. Не трогайте его! Я отведу его домой!

Но юноша вырвался, оттолкнув ее в сторону. Он рванулся вперед сквозь охрану, побежал через двор навстречу жрице. Он бросился к ее ногам, зарылся лицом в подол ее накидки.

Жрица замерла, глядя на юношу сквозь вуаль. В мгновение ока жрец Бела оказался рядом. Ногой он ударил юношу в лицо, отбрасывая его на ярд в сторону.

– Хо! Алрак! Друхар! Заберите этого человека! – крикнул он.

Два офицера, вынув мечи, подбежали к юноше. Жрецы принялись перешептываться. Толпа затаила дыхание. Юноша изогнулся, вскочил на ноги напротив жрицы.

– Иштар! – вскричал он. – Покажи мне свое лицо. Затем позволь мне умереть!

Она стояла молча, будто не видела и не слышала. Офицеры схватили юношу, заломили его руки. Но затем мышцы юноши наполнились силой. Он вырвался из хватки воинов и ударил жреца Бела промеж глаз, а затем вцепился в вуаль жрицы.

– Я не умру, пока не увижу твое лицо, о Иштар! – воскликнул юноша и сорвал вуаль прочь.

Кентон смотрел в лицо Шарейн.

Но не той Шарейн, которая была на корабле, полной пламени жизни.

Эта Шарейн смотрела на мир распахнутыми незрячими глазами, ставшими вместилищем сна. Ее разум был заперт в лабиринте иллюзий.

Пронзительно взвизгнул жрец Бела:

– Убейте этого человека!

Мечи двух капитанов вонзились в грудь юноши.

Он упал, все еще сжимая в руке вуаль. Глаза Шарейн взирали на него с безразличием.

– Иштар! – прохрипел он. – Я видел тебя… Иштар!

Его глаза потухли. Шарейн вырвала обратившуюся в лохмотья вуаль из застывших рук и прикрыла ею лицо. Она продолжила свой путь к храму и вскоре пропала из виду.

Толпа зашумела. Лучники и копейщики принялись оттеснять людей к колоннам, смешались с толпой и исчезли вместе с людьми из поля зрения Кентона. Мимо верховного жреца Бела прошли его солдаты и жрецы, за ними – арфистки, флейтистки и барабанщицы Нарады.

Лишь танцовщица и жрец остались в окруженном колоннами дворе. Небо стремительно темнело. Тучи сгущались все быстрее. Пламя на алтаре Бела горело ярче – злобно, как обнаженный алый клинок. Тени сгущались вокруг присевших химер. Металлические раскаты грома следовали один за другим, приближаясь.

Кентон подумал, что теперь, когда Шарейн ушла, он должен открыть бронзовую дверь, но что-то подсказало ему, что время еще не настало, что стоит подождать еще немного. И пока он ждал, танцовщица и жрец подошли к странному окошку, через которое он смотрел наружу. Они остановились неподалеку.

Часть 5

Глава 23

Жрец и танцовщица

– Бел должен быть доволен ритуалом, жрец! – услышал Кентон слова танцовщицы.

– Что ты имеешь в виду? – непонимающе переспросил жрец.

Нарада подошла ближе, протянув к нему руки.

– Шаламу, – прошептала она, – разве я танцевала для бога? Ты знаешь, что я танцевала для тебя. А кому ты возносишь хвалу, Шаламу? Богу? Нет – жрице. А кому, думаешь ты, поклоняется она?

– Она поклоняется Белу! Нашему господину Белу, который владеет всем, – горько ответил жрец.

– Она поклоняется сама себе, Шаламу! – насмешливо возразила танцовщица.

– Она поклоняется Белу, – упрямо ответил жрец.

Нарада подошла ближе, коснувшись его дрожащими, жаждущими руками.

– Поклоняются ли богу женщины, Шаламу? – спросила она. – Ах, нет! Я женщина – я знаю. Эта жрица принадлежит богу, не мужчине. Слишком она дорожит собой, слишком высоко себя ценит, чтобы отдаться мужчине. Она любит себя. Она поклоняется себе. Она преклонится пред собой, как пред женщиной бога. Женщины делают мужчин богами и лишь тогда любят их. Но ни одна женщина не любит бога, который не был сотворен ею, Шаламу!

– Но… я поклонялся ей, – угрюмо сказал жрец.

– Так же, как и она поклонялась себе! – воскликнула танцовщица. – Шаламу, жаждет ли она дарить радость Белу? Нашему владыке Белу, чья жена – Иштар? Можем ли мы дарить радость богам, которые владеют всем? Лотос цветет под лучами солнца, но делает ли он это, чтобы подарить солнцу радость? Нет! Чтобы подарить радость себе. Так и эта жрица! Я женщина, я знаю.

Ее руки лежали на его плечах. Он взял их в свои.

– Почему ты говоришь мне это?

– Шаламу! – пробормотала она. – Посмотри мне в глаза. Посмотри на мои губы, на мою грудь. Как и жрица, я принадлежу богу, но отдаю себя тебе, любимый!

– Да, ты прекрасна, – томно ответил он.

Танцовщица обвила шею жреца руками, приблизив губы к его губам.

– Люблю ли я бога? – прошептала она. – Когда я танцую, для того ли это, чтобы усладить глаза его? Для тебя я танцую, любимый. Ради тебя я готова навлечь гнев Бела… – Она нежно склонила его голову к себе на грудь. – Разве я не красива? Разве я не красивее, чем жрица, которая отдала себя Белу, которая поклоняется себе и никогда не отдастся тебе? Разве не сладок мой аромат? Ни один бог не владеет мною, любимый!

И вновь, как во сне, ответил жрец:

– Да, ты очень красива.

– Я люблю тебя, Шаламу!

Он оттолкнул танцовщицу.

– Ее глаза подобны озерам мира в долине забвенья. Когда она проходит мимо, я слышу хлопанье голубей Иштар над головой, и каждый ее шаг отзывается в моем сердце!

Нарада отпрянула, ее алые губы побледнели, брови угрожающе нахмурились.

– Жрица?

– Жрица, – ответил он. – Ее волосы подобны вуали, что укрывает солнце на закате. Колыхания ее одежд обжигают меня, как ветер полудня в пустыне обжигает ладони. Они бросают меня в холод, как ветер полуночи в пустыне холодит ладонь.

– Тот юноша был храбрее тебя, Шаламу, – ответила танцовщица.

Кентон видел, как налилось кровью лицо жреца.

– Что ты имеешь в виду? – прорычал он.

– Почему ты приказал убить юношу? – Ее голос был холоден.

Жрец с жаром ответил:

– Он совершил кощунство. Он…

– Он был храбрее тебя, – оборвала его она. – Он осмелился сорвать с нее вуаль. А ты знаешь, что ты трус. Вот почему ты приказал убить его!

– Ты лжешь! – Его руки протянулись к ее горлу. – Ты лжешь! Я осмелюсь!

И вновь танцовщица залилась смехом:

– Ты даже не осмелился убить его сам!

Его руки вцепились в ее горло. Она отпихнула их.

– Ты трус! – сказала танцовщица. – А тот юноша не побоялся сорвать вуаль с той, которую любил. Не побоялся накликать гнев Иштар и Бела!

– Я бы не осмелился? – простонал сломленный жрец. – Боюсь ли я смерти? Боюсь ли я Бела?

В ее глазах плясала насмешка.

– Хаи! Поистине велика твоя любовь! – дразнила его танцовщица. – Жрица ожидает бога в его пустом доме! Возможно, он не придет с этой бурей! Возможно, он забавляется с другой девой! О, бесстрашный! Отважный влюбленный! Займи его место!

Жрец отпрянул.

– Занять… его… место! – прошептал он.

– Тебе ведомо, где спрятаны доспехи бога. Войди к ней как бог! – сказала танцовщица.

Долгие мгновения жрец молчал, колеблясь. Затем Кентон увидел, как колебания на его лице сменились решимостью. Он направился к алтарю – пламя на нем задрожало, опало, умерло. В наступившей темноте силуэты химер будто расправляли крылья.

Затем сверкнула молния.

В ее свете Кентон увидел, как жрец Бела быстро проходит по тому же пути, по которому прошла Шарейн, увидел Нараду, дрожащую в своей гагатовой сети, окруженную золотистыми бабочками, услышал горестные всхлипы.

Медленно Кентон отошел от рычага. Теперь настало время использовать ключ, последовать в направлении, указанном синим жрецом.

Его рука замерла на рычаге.

Тень, что чернее сумерек, прошла мимо оконца, встала над танцовщицей – огромная, знакомая.

Кланет!

– Хорошо! – пророкотал черный жрец, толкнув танцовщицу ногой. – Теперь ни он, ни Шарейн не потревожат тебя более. Ты заслужила награду, обещанную мною.

Нарада подняла на него белое заплаканное лицо, протянула к нему дрожащие руки.

– Если бы он любил меня, – всхлипнула она, – он бы не ушел. Если бы он любил меня хоть немного – я бы не отпустила его. Но он разгневал меня, опозорил меня, отбросив мою любовь. Не ради тебя, черный змей, несмотря на нашу сделку, я отправила его к ней – и к смерти!

Черный жрец посмотрел на танцовщицу и рассмеялся.

– Какова бы ни была причина, ты сделала это, – сказал он. – А Кланет платит свои долги.

Он швырнул пригоршню драгоценных камней в ее ладони. Она закричала, разжала пальцы, будто камни обжигали ее. Они упали, рассыпались по булыжникам двора.

– Если бы он любил меня! – всхлипнула она. – Если бы он любил меня хоть немного!

Она снова свернулась среди своих бабочек.

Теперь Кентону стал ясен план черного жреца. Он отпустил рычаг, направился к бронзовой двери, вставил в нее ключ, прошел в медленно открывшийся проем и побежал по коридору. В нем горели два пламени – белое пламя любви к этой женщине, черное пламя ненависти к Кланету. Он знал, что Шарейн находится там, куда направляется жрец Бела.

Если Кентон не успеет добраться до Обители Бела вовремя и победить, это будет конец. Нарада раскаялась, но слишком поздно. Черный жрец сделал ставку и выиграл!

Кентон бежал вперед, ругаясь. Если Шарейн, одурманенная сном, примет жреца Бела за самого бога, она возляжет с земным любовником! Ее невинность не спасет ее. Кланет позаботится об этом.

А если Шарейн очнется… Господи, очнувшись, она примет жреца Бела за него – за Кентона!

Так или иначе, одного лишь присутствия жреца и жрицы в Обители Бела будет достаточно, чтобы приговорить их обоих. Да уж, Кланет позаботится об этом.

Он вслепую бежал по коридору, охраняемому каменными химерами. Наконец Кентон остановился у широкого прохода, завешенного неподвижными занавесями, сделанными, казалось, из чистого серебра. Кентон вытянул руку, раздвинул металлические занавеси, заглянул внутрь…

Он обнаружил за ними собственную комнату.

Вот она перед ним, его старая комната в его старом мире!

Он видел драгоценный корабль – сияющий, мерцающий, но будто светящийся туман окутывал его. Зеркало было полускрыто тем же светящимся паром. Между Кентоном и его комнатой висела завеса из бесконечного числа микроскопических атомов.

Комната находилась в Нью-Йорке, а он – здесь, в этом странном мире!

Комната была зыбкой, призрачной, то проступая четче, то расплываясь перед его глазами.

А Кентон смотрел на нее с неверием, и отчаяние сжимало его сердце. Он чувствовал, как занавеси под его руками то становятся легче, то вновь превращаются в металл, то ускользают из-под его рук, по мере того как очертания комнаты проступают через туман или растворяются в нем. Но в этих колебаниях очертания драгоценного корабля виднелись все яснее, светились ярче – призывая его, вытягивая обратно!

Глава 24

Боги и страсть человеческая

Кентон собрался, крепче ухватился за занавеси. Всю свою волю он направил на то, чтобы удержать их. Занавеси были словно дверь между его старым миром и этим – миром его величайшего приключения.

Сила, подобная подводному течению, влекла его вперед всякий раз, когда они таяли в его руках, а очертания комнаты прояснялись. В такие моменты он мог рассмотреть в комнате каждую деталь: большое зеркало, тумбочки, диван, следы крови на полу – все еще свежие.

И всегда, были ли очертания комнаты туманом или четкими линиями, драгоценный корабль сиял ясно.

Вот его повлекло внутрь и вверх – древняя китайская ваза на полу оказалась под ним, одновременно близко и бесконечно далеко. Кентон услышал завывания ветров пространства! В эту секунду он осознал, что это сияющая игрушка влечет его назад!

Что-то тянулось к нему с темной палубы корабля! Что-то зловещее и насмешливое! Тянуло, притягивало к себе!

Черная палуба становилась все темнее, все сильнее влекла его к себе.

– Иштар! – взмолился Кентон, обратив взгляд к розовой каюте. – Иштар!

Кажется, каюта озарилась вспышкой света! Очертания комнаты расплылись, занавески опять обрели под его руками плотность, вновь он стоял на твердой поверхности на пороге дома бога Луны.

Раз, другой, третий комната попыталась затянуть его вновь, но с каждым разом она казалась все менее реальной, все более призрачной. И каждому импульсу Кентон противился, напрягая волю, закрывал глаза и отгонял видение перед собой.

И его воля победила. Комната растворилась окончательно. Чары спали, незримая цепь оборвалась. Кентон ухватился за занавеси, едва держась на ногах. Медленно он восстановил равновесие и раздвинул их.

Теперь перед ним был зал, наполненный лунным светом. Серебристый туман висел неподвижно, и казалось, что лучи, пронзавшие его, осязаемы. Туманная паутина заставляла зал казаться больше, и Кентону почудилось… хотя он не был уверен… будто он различает в этой серебряной паутине движение призрачных силуэтов, то возникающих, то исчезающих, никогда не проявляющихся полностью. Вдалеке он увидел фигуру, которая шла вперед – уверенно, неумолимо. Она медленно приближалась, выходя на свет, – мужчина в золотом шлеме с коротким золотисто-алым плащом через плечо, с золотым мечом в руке. Он шел, склонив голову, будто ему приходилось бороться с течением.

Это был жрец Бела, одетый в доспехи своего бога!

Едва дыша, Кентон следил за ним. Глаза, так похожие на его собственные, были черны от ужаса и благоговения, но в то же время в них читалась непоколебимая решимость. Его губы побелели, и Кентон чувствовал, что все тело жреца бьет дрожь, – то трепетала сама его душа. Реальны ли обитатели этого места, или они всего лишь призраки, Кентон понял, что для его двойника они существуют на самом деле.

Жрец Бела прошел мимо, и Кентон, дождавшись, пока он скроется в тумане, выскользнул из-за занавесей и пошел за ним.

Теперь Кентон слышал голос, ровный голос, бесстрастный, как тот, который пробудил его ото сна на каменном ложе; и, как и тот голос, он звучал не отсюда и не изнутри. Будто из далекой дали…

Голос Набу, Владыки Мудрости!

Прислушиваясь, он будто бы разделился натрое: Кентон, который был одержим целью и последовал бы за жрецом даже сквозь ад, если бы эта дорога вела его к Шарейн; Кентон, который был связан с разумом жреца и чувствовал, видел, слышал и боялся, как и он; и Кентон, который слушал слова Набу так же холодно и бесстрастно, как они звучали, взирал холодно и бесстрастно на то, что они описывали.

– Дом Сина! – звенел голос. – Бога Богов! Нанна! Прародителя Богов и Людей! Владыки Луны! Владыки Сияющего Полумесяца! Нанна Великолепного! Повелителя Судьбы! Того, кто сам себя создал! Чей дом – первый из святилищ, чей цвет – серебряный! Он проходит сквозь Дом Сина! Он проходит мимо алтарей из халцедона и сердолика, украшенных лунными камнями и горным хрусталем, алтарей, на коих горит белое пламя, из которого Син-Портной создал Иштар! Он видит бледных и сияющих змей Нанна, ползущих к нему, и крылатых белых скорпионов, которые нацелились на него из серебристого тумана, что скрывает рога его полумесяца! Он слышит звук топота мириад ног, ног всех людей, рожденных под луной! И он слышит рыдания мириад женщин, всех женщин, коим предстоит родиться и родить! Он слышит крики нерожденных! И он проходит! Ибо услышь! Ни Прародитель Богов, ни трепет перед ним не могут остановить желания человеческие!

Голос прозвенел и затих. А Кентон видел все это, видел сверкающих серебряных змей, которые ползли в серебристом тумане, подкрадываясь к жрецу, видел крылатых скорпионов, видел внушающий ужас силуэт в тумане, на голове которого был полумесяц. Своими ушами он слышал топот марширующих армий нерожденных, крики нерожденных женщин! Он видел и слышал все это и знал, что жрец Бела видит и слышит то же самое!

Кентон следовал за ним.

Золотой шлем сверкал где-то наверху. Кентон остановился у подножия лестницы, чьи широкие ступени уходили вверх, меняя цвет по мере подъема с серебристого на оранжевый. Он подождал, пока жрец, не торопясь и не оглядываясь, поднимется, и крадучись пошел за ним.

Следующий храм был наполнен шафранным светом, как тот, который они покинули, был наполнен лунным. В сотне шагов впереди шел жрец, и Кентон, идя за ним, вновь услышал голос:

– Дом Шамаша! Потомка Луны! Бога Дня! Живущего в Доме Света! Изгоняющего Тьму! Царя Правосудия! Судьи Человечества! Того, на чьем челе лежит рогатая корона! В чьих руках жизнь и смерть! Кто очищает человека, как медную табличку! Чей дом – второй из святилищ, чей цвет – оранжевый! Он проходит сквозь Дом Шамаша! Здесь стоят опаловые алтари, украшенные бриллиантами, и золотые алтари, украшенные янтарем и солнечным камнем. На алтарях Шамаша горят сандал, кардамон и вербена. Он проходит мимо алтарей опаловых и золотых, проходит мимо птиц Шамаша, чьи головы – огненные колеса, чье предназначение – охранять круг, что крутится в Доме Шамаша, гончарный круг, на котором лепятся души людей. Он слышит гул мириад голосов, стенания тех, кто был осужден, и крики тех, кому еще предстоит суд! И он проходит! Ибо услышь! Ни Царь Правосудия, ни страх перед ним не устоят перед страстью человеческой!

И вновь Кентон увидел и услышал все это. Следуя за жрецом, он подошел ко второй лестнице, цвет ступеней которой менялся от оранжевого к абсолютно черному. И вот он, наконец, очутился в зале мрака, имя хозяина которого он знал еще до того, как с ним заговорил голос из потаенных глубин:

– Дом Нергала! Могущественного Владыки Великого Обиталища! Царя Мертвых! Разносчика Чумы! Правителя Потерянных! Темного Безрогого! Чей дом – третий из святилищ, чей цвет – черный! Он проходит сквозь Дом Нергала! Он идет мимо алтарей Нергала из агата и гелиотропа! Он идет мимо алого пламени, в котором горят цибет и бергамот! Он идет мимо алтарей Нергала и львов, охраняющих их! Черных львов, чьи глаза как рубины, а когти кроваво-красные, и алых львов, чьи когти как черное железо, а глаза гагатовые; он идет мимо черных грифов Нергала, чьи глаза как карбункулы, а головы – головы женщин, лишенных плоти! Он слышит стоны людей в Великом Обиталище и чует пепел их страсти! И он проходит! Ибо услышь! Ни Владыка Мертвых, ни ужас перед ним не отвратят человека от страсти его!

Ступени лестницы, по которой Кентон поднимался из Дома Нергала, стали алыми, и багряным был свет, наполнявший зал, где он стоял, глядя, как жрец Бела продолжает идти вперед.

– Дом Ниниба[70]! – прошептал голос. – Владыки Копий! Владыки Битвы! Мастера Щитов! Хозяина Сердец Воителей! Повелителя Раздора! Разрушителя Противоречий! Витязя Богов! Сокрушителя! Чей цвет – алый, чей дом – четвертый из святилищ! Из щитов и мечей сложены алтари Ниниба, их пламя питает кровь мужчин и слезы женщин, и на алтарях Ниниба горят ворота павших городов и сердца почивших царей! Он идет мимо алтарей Ниниба. Он видит угрожающие алые клыки вепрей Ниниба, чьи головы увенчаны костями воинов. Видит алые бивни слонов Ниниба, чьи ноги попирают черепа царей. Видит алые языки змей Ниниба, что лижут города! Он слышит звон копий, лязг мечей, падение стен, стенания павших! И он проходит! Ибо услышь! Едва человек ступил на эту землю, алтари Ниниба кормили плоды страсти человека!

Кентон поставил ногу на ступени четвертой лестницы, что вела из вермилиона горячего пламени к чистой синеве небес, остановился в зале, наполненном ясным лазурным светом. Голос теперь казался ближе.

– Дом Набу! Владыки Мудрости! Носителя Посоха! Хозяина Вод! Орошателя Полей! Того, что отверзает подземные источники! Провозвестника! Того, кто дарует понимание! Чей цвет – синий, чей дом – пятый из святилищ. Алтари Набу из синего сапфира и изумруда, и аметисты сияют средь них! Пламя, что горит на алтарях Набу, – синее пламя, в свете которого лишь истина отбрасывает тень! Пламя Набу холодно, и не возносит оно воскурений! Он идет мимо алтарей из сапфира и изумруда и их холодного пламени! Он идет мимо рыб Набу, у которых есть груди, как у женщин, но чьи рты молчат! Он идет мимо всевидящих глаз Набу, что глядят из-за его алтарей, и не касается посоха Набу, что содержит мудрость! Да – он проходит! Ибо услышь! Когда мудрость стояла на пути страсти человеческой?

Жрец шел вверх, и за ним по лестнице, цвет которой менялся с сапфирового на розово-жемчужный и белоснежный, шагал Кентон. Его носа коснулся сладостный аромат, а сверху доносились нежные манящие ноты. Медленно Кентон проследовал за жрецом, прислушиваясь к голосу, но едва слыша его, едва не забыв о своей задаче, борясь с искушением откликнуться на зов этой музыки, сдаться, остаться в этих покоях, забыть… Шарейн!

– Дом Иштар! – провозгласил голос. – Матери Богов и Людей! Великой Богини! Владычицы Утра и Вечера! Пышногрудой! Плодородной! Внемлющей мольбам! Могучего орудия богов! Той, что разит, и той, что дарует любовь! Чей цвет – жемчужно-розовый. И дом Иштар – шестой из святилищ! Он идет сквозь Дом Иштар! Из белого мрамора и розовых кораллов ее алтари, и белый мрамор венчается голубым, как сосок венчает грудь женщины! На ее алтарях курятся мирра и ладан, цветочные масла и амбра! И алтари Иштар украшены жемчугом белым и розовым, гиацинтом, бирюзой и бериллами! Он идет мимо алтарей Иштар, и, подобно рукам страстных дев, тянется к нему аромат. Белые голуби Иштар машут крылами перед его глазами! Он слышит, как бьются сердца, как встречаются губы, как вздыхают женщины, как ступают их белые ноги! Но он проходит! Ибо услышь! Когда любовь стояла на пути страсти человеческой?

Из полной ароматов комнаты ввысь вела лестница, меняющая цвет с жемчужного на золотой. И, пройдя ее, Кентон оказался в комнате, сияющей так, будто она была центром солнца. Все быстрее и быстрее шел жрец Бела, поскольку именно в этой комнате жил тот, кто пугал его сильнее всех.

– Дом Бела! – прозвенел голос. – Бела-Меродаха! Правителя четырех краев земли, Владыки Земель! Сына Дня! Могущественного! Семижильного! Могучего! Победителя Тиамат! Владыки Игиги! Царя Небес и Земли! Создателя совершенств! Любовника Иштар! Бел-Меродаха, чей дом – седьмой из святилищ, чей цвет – золотой! Быстро идет он сквозь Дом Бела! Алтари Бела из золота и сияют, как солнце! На них горит золотое пламя летних молний, и дым благовоний висит над ними, как грозовые облака! Химеры, чьи тела львиные, а головы орлиные, и химеры, чьи тела бычьи, а головы человечьи, охраняют золотые алтари Бела, и есть у них могучие крылья! И алтари Бела покоятся на бивнях слонов, и на шеях быков, и в лапах львов! Он идет мимо них! Он видит, как сверкает пламя молнии, как трясутся алтари! В его ушах – грохот миров, сокрушаемых кулаком Бела! Но он проходит! Ибо услышь! Даже мощь бога не в силах сокрушить страсть человеческую!

Голос умолк, ушел в ту даль, из которой раздавался. Кентон понял, что больше этот голос не зазвучит для него, что далее ему придется полагаться лишь на свою силу и разум, искать собственный путь.

Сбоку Кентон увидел квадратную подпорку шириной в пятьдесят футов или больше. Она поднималась ввысь в этом храме внутри храма, как опора моста, и вершины ее Кентон не мог разглядеть. На ее поверхности Кентон увидел сияние золота и сперва подумал, что это орнамент, символ молнии Бела. Следуя за жрецом, он подошел ближе. И теперь Кентон разглядел, что это не орнамент, а лестница, изготовленная в виде молнии. Прижимаясь к поверхности опоры, лестница круто уходила вверх, но… куда?

У подножия лестницы жрец Бела остановился. Он в первый раз обернулся, едва не отпрянув. А затем с тем же вызовом, с которым отвернулся от алтаря, он принялся осторожно подниматься по ступенькам. И Кентон, вновь дождавшись, пока его силуэт не скроет туман, последовал за ним.

Глава 25

В Обители Бела

Разразилась буря. Поднимаясь, Кентон слышал, как грохочет гром: будто столкновение щитов, будто литавры, будто удары миллионов медных гонгов. Грохот становился все громче по мере того, как он поднимался, смешиваясь с завыванием могучих ветров, со стаккато падающего дождя.

Лестница вилась вокруг опоры, как лоза вокруг башни. Она была неширокой – по ней могли пройти в ряд не более трех человек – и шла все вверх и вверх. Пять крутых пролетов по сорок ступеней и четыре пролета по пятнадцать ступеней преодолел он, прежде чем достиг вершины.

Поручнем служила лишь золотая веревка, поддерживаемая столбами на расстоянии пяти футов друг от друга.

Они поднялись так высоко, что, когда Кентон посмотрел вниз, Дом Бела был скрыт золотистым туманом, – будто он смотрел с высокой горы на долину, едва освещенную лучами восходящего солнца.

Лестница заканчивалась площадкой десяти футов в длину и шести в ширину. Из нее вел проход – узкий проем, в который могли пройти бок о бок двое. Проход вел в скрытое туманом пространство внутреннего святилища. Эта комната располагалась на вершине гигантской опоры.

Один человек мог обороняться на вершине этой лестницы против сотен. Проход был закрыт золотыми занавесями, такими же, как проход в серебряный Дом Бога Луны. Невольно Кентон отшатнулся, вспомнив, что он увидел, когда раздвинул занавеси в прошлый раз.

Преодолев страх, он отодвинул угол занавесей в сторону.

За ними была четырехугольная комната примерно в тридцать квадратных футов, освещаемая радужными молниями, подобными павлиньим хвостам. Место для услад, где ждала любовь Кентона, одурманенная сном.

Он увидел жреца, прижимающегося к дальней стене, поглощенного созерцанием женщины в белых вуалях, которая стояла, раскинув руки, у окна в правом углу комнаты. Окно было закрыто хрустальной панелью, в которую били дождь и ветер.

Сотнями оттенков радужного пламени молнии освещали изображения возлюбленных Бела, вышитые на драпировках на стенах.

В комнате был стол с двумя золотыми стульями и массивный диван из слоновой кости. У дивана стояли широкая жаровня и курильница в форме песочных часов. Над жаровней поднималось желтое пламя. На столе виднелись лепешки шафранного цвета, лежавшие на тарелках из желтого янтаря, и золотые графины, наполненные вином. На стенах висели лампы, и под каждой лампой был сосуд с маслом.

Кентон замер, выжидая. Опасность сгущалась вокруг него грозовой тучей, и Кланет наблюдал за всем сквозь свой чародейский котел. Потому Кентон ждал, понимая, что должен понять сон Шарейн, принять во внимание ту фантазию, в которую погружен ее разум, прежде чем разбудить ее. Так сказал ему синий жрец.

До Кентона донесся голос Шарейн:

– Кто видел взмахи его крыльев? Кто слышал звук его шагов, что подобен грохоту многих колесниц, отправляющихся в битву? Есть ли женщина, которая глядела ему в глаза?

Небо прорезала молния, грянул гром – казалось, он прогремел внутри самой комнаты. Едва его взгляд прояснился, Кентон увидел Шарейн, закрывшую глаза руками, отпрянувшую от окна.

А перед окном стояла фигура, огромная, сияющая, одетая в сверкающее золото – фигура бога!

Сам Бел-Меродах, спустившийся сюда на крыльях бури, все еще лучащийся молниями!

Так показалось Кентону на секунду, но затем он понял, что это жрец Бела в украденных доспехах своего бога.

Белая фигура, Шарейн, медленно отняла руки от глаз, так же медленно опустила их, воззрившись на сияющую фигуру. Она пошатнулась, опускаясь на колени, но затем гордо встала, глядя в скрытое шлемом лицо своими зелеными глазами, затянутыми пеленой сна.

– Бел! – прошептала она. И снова: – Владыка Бел!

– О прекрасная, – молвил жрец. – Кого ждешь ты?

– Кого же, кроме тебя, Повелитель Молний? – ответила она.

– Но почему ты ждешь меня? – вопросил жрец, не приближаясь.

Кентон, уже готовый прыгнуть вперед и атаковать, замер. Что же было на уме жреца Бела? Из-за чего он медлил?

Шарейн ответила, сбитая с толку, пристыженная:

– Это твой дом, Бел. Разве не должна ждать тебя в нем женщина? Я… Я дочь царя. И я долго ждала тебя!

– Ты красива! – ответил жрец, пожирая ее глазами. – Да… многие люди сказали бы, что ты красива. Но я бог!

– Я была прекраснейшей из принцесс Вавилона. Кто, как не прекраснейшая из всех, должна ждать тебя в твоем доме? А я прекраснейшая из всех… – сказала Шарейн, пребывающая в плену морока.

И вновь ответил ей жрец:

– Принцесса, каково тебе было с теми мужчинами, что находили тебя красивой? Скажи – сражала ли их твоя красота подобно сладостному яду?

– Думала ли я о мужчинах? – с дрожью в голосе вопросила Шарейн.

Голос жреца был тверд:

– Но многие мужчины думали о тебе, царская дочь. И яд, даже сладостный, все же причиняет боль. Я бог! Но даже я познал это! – Повисла тишина, а затем он спросил: – Как ты ждала меня?

– Я держала светильники зажженными, – сказала она. – Я приготовила для тебя лепешки и поставила на стол вино. Я была твоей служанкой.

– Многие женщины делали так для своих мужчин, царская дочь. Но я бог! – сказал жрец.

– Я прекраснее всех, – пробормотала Шарейн. – Принцы и цари желали меня. Взгляни, о Великий!

Радужный свет молний коснулся ее тела, едва прикрытого распущенными, свободно ниспадающими золотыми волосами.

Жрец отпрыгнул от окна. Кентон, одержимый ревностью из-за того, что сейчас другой взирает на ее красоту, рванулся вперед сквозь занавеси, чтобы сразить его. Он замер на полпути, остановленный пониманием, даже жалостью к жрецу Бела.

Ибо душа жреца была обнажена пред внутренним взором Кентона – и душа эта была как его собственная. Он был жрецом, а жрец был Кентоном.

– Нет! – вскричал жрец Бела, сорвав золотой шлем своего бога с головы, отбросив меч, щит и плащ. – Нет! Бел не получит ни одного поцелуя! Ни одного удара сердца не получит он! Почему я должен сводничать для Бела? Нет! Ты должна целовать человека! Меня! Человеческое сердце должно биться вместе с твоим – мое! Бог не получит тебя.

Жрец заключил Шарейн в объятия, прижался губами к ее губам. Кентон бросился на него, схватил за горло, запрокинул его голову, пытаясь сломать шею. Глаза жреца вспыхнули яростью, он отпустил Шарейн и вцепился в лицо Кентона, пытаясь вырваться. Затем его тело обмякло – благоговение и ужас стерли с его лица ярость. Ибо в лице Кентона он увидел свое собственное!

Его собственное лицо глядело на него, суля смерть!

Бог, которого он предал, от которого отрекся, нанес удар!

Кентон услышал его мысли с такой отчетливостью, будто они прозвучали вслух. Он поднял жреца над головой и швырнул его в стену. Тот упал, сполз вниз, сотрясаясь в судороге.

Шарейн, подхватив вуали, прижимая их к себе, сжалась на краю дивана из слоновой кости. Она смотрела на Кентона – жалобно, удивленно – своими большими глазами, в глубинах которых светилось узнавание, пытавшееся пробиться сквозь паутину сна.

Кентон ощутил прилив любви и жалости. В этих чувствах не было страсти, ведь сейчас она была для него не более чем ребенком – напуганным, растерянным, покинутым.

– Шарейн! – прошептал он, целуя ее в холодные губы, в испуганные глаза.

– Кентон! – пробормотала она. – Кентон! – И затем добавила, так тихо, что он едва расслышал: – Ах да… я помню… ты был моим господином… столетия… столетия назад!

– Проснись, Шарейн! – вскричал Кентон, и вновь его губы коснулись ее губ.

И в этот раз она ответила!

– Кентон! – прошептала Шарейн. – Дорогой господин мой!

Она отпрянула, вцепилась в его руки своими маленькими пальчиками. Но хватка ее была стальной. В ее глазах Кентон увидел, как тает пелена сна, подобно грозовым тучам под лучами солнца. Сон то сгущался, то истаивал, пока наконец не уподобился клочьям тумана.

– Любимый! – воскликнула Шарейн, пробудившись полностью. Она обвила руками его шею, прижала к его губам свои живые горячие губы. – Любимый! Кентон!

– Шарейн! Шарейн! – шептал Кентон.

Ее волосы окутали его. Она притянула его к себе, к своим щекам, шее, груди.

– О, где же ты был, Кентон? – всхлипнула Шарейн. – Что они со мной сделали? И где корабль? Куда они забрали меня? И… Но важно ли все это, если ты со мной?

– Шарейн! Шарейн! Любимая! – только и мог снова и снова повторять он, целуя ее.

Но вдруг чьи-то руки, сильные руки, схватили его за горло, душа. Задыхаясь, он увидел перед собой безумные глаза жреца Бела. Кентон думал, что тот мертв, но это было вовсе не так!

Кентон толкнул жреца вперед, подставляя ему подножку. Жрец упал, увлекая Кентона за собой. Но его хватка на мгновение ослабла – достаточно для того, чтобы Кентону удалось просунуть ладонь между руками жреца и своим горлом. Извернувшись как змея, жрец выскользнул из-под Кентона и вскочил на ноги. Кентон поспешно поднялся, но, прежде чем он успел выхватить меч, жрец Бела снова бросился на него, схватив его правую руку, а второй вцепившись в горло. Кентон сквозь стук крови в ушах слышал, как где-то внизу пробудился другой барабан, как зазвучал его угрожающий, призывающий ритм, будто проснулось и грозно застучало сердце самого зиккурата!

И внизу Гиги, подтягивающийся своими длинными обезьяньими руками по веревке, которую он зацепил за край лестницы, тоже услышал его. За ним следовали Зубран и викинг.

– Тревога! – проворчал Сигурд и спрятался под стеной. – Молите Тора, чтобы часовые не заметили нас! Быстро!

Под стеной трое двигались вверх вдоль серебристой террасы Сина, бога Луны. Молнии почти прекратили бить, но все еще выли ветры и дождь обрушивался с небес водяными плетьми. Вода стекала по лестнице потоком, достигающим середины голени. Темнота бури скрывала их.

Сражаясь с ветром и дождем, трое поднимались против течения.

В обители Бела Кентон и жрец сжимали друг друга в захвате. Вокруг них кружила Шарейн с мечом жреца в руке. Она тяжело дышала, пытаясь улучить момент для удара, но не могла – слишком тесно переплелись тела, слишком часто менялись перед ней спина жреца со спиной возлюбленного.

– Шаламу! Шаламу! – Танцовщица Бела стояла у золотых занавесок, пройдя сквозь ужасы тайных алтарей благодаря любви, раскаянию, отчаянию! Бледная, дрожащая, она вцепилась в занавеси.

– Шаламу! – вскричала танцовщица. – Они идут за тобой! Жрец Нергала ведет их.

Лишь Кентон видел ее – жрец стоял к ней спиной. Он склонился вперед, пытаясь зубами достать горло врага, разорвать его артерии. Он был слеп и глух ко всему, лишь желание убить двигало им. Жрец не замечал Нараду.

А Нарада, увидев лицо Кентона во вспышке молнии, приняла его за человека, которого любила. Прежде чем Шарейн успела двинуться, та пронеслась через комнату и вонзила кинжал в спину жреца Бела!

Двое часовых, прятавшиеся в нише в стене зиккурата у серебряного святилища, почувствовали, как их схватили две могучие руки. Две шеи сломались под пальцами Гиги, двое часовых упали, сраженные мечом Сигурда, двое погибли от ятагана перса. В нише осталось шесть трупов.

– Быстро! Быстро! – Сигурд повел их дальше. Они подошли к оранжевому святилищу Шамаша, Бога Солнца. Три воплощения смерти вышли из пустоты, и часовые у оранжевого святилища упали мертвыми у их ног. Тьма сгущалась – они приближались к святилищу Нергала, Владыки Мертвых.

– Быстро! Быстро!

Жрец Бела обмяк в руках Кентона, рухнул на колени, упал навзничь, уставившись на танцовщицу тускнеющими глазами.

– Нарада! – прохрипел он сквозь кровавую пену на губах. – Нарада… ты…

Изо рта его хлынула кровь.

Жрец Бела был мертв.

Танцовщица взглянула на него, взглянула на Кентона и поняла…

– Шаламу! – взвыла она и бросилась на Кентона, вскинув кинжал.

Он не успел вынуть меч, не успел поднять руки для защиты, не успел даже отступить. Клинок обрушился вниз, метя в сердце. Кентон почувствовал, как острие взрезается в кожу…

И уходит влево, вспарывая кожу на ребрах. Шарейн схватила танцовщицу за руку, вырвала у нее кинжал и вонзила его Нараде в грудь.

Мгновение танцовщица продолжала стоять, а затем пошатнулась, как молодое деревце под ударом топора, и рухнула ничком на тело жреца. Последним усилием она обняла его голову и приникла губами к его губам.

Мертвыми губами к губам мертвеца!

Они взглянули друг на друга – Шарейн с окровавленным клинком, Кентон с кровавым следом от этого клинка. Они взглянули на тела жреца Бела и танцовщицы Бела. В глазах Кентона была жалость, в глазах Шарейн ее не было.

– Она бы убила тебя! – прошептала Шарейн. И снова: – Она бы убила тебя!

Ослепительная вспышка грянула за окном, сопровождаемая оглушительным грохотом. Вновь начали бить молнии. Кентон подбежал к дверному проему, раздвинул занавеси, прислушался. Внизу, скрытый туманами, простирался Дом Бела. Он ничего не слышал – но разве можно было что-то различить в звуке грома? Он ничего не слышал и не видел, но…

Кентон чувствовал, что опасность близко, подкрадывается к ним, возможно, взбирается по лестнице, подножие которой скрывал туман, и это сулит пытки и смерть ему и Шарейн.

Он подбежал к окну. Гиги… Сигурд… Зубран! Где же они? Им не удалось подняться по внешней лестнице? Или они сейчас спешат на помощь, прорываясь сквозь стражу? Может, они уже близко?

Может, они больше не встретятся?

Оконный проем был толщиной в три фута. Окно закрывала панель шириной в ярд. Кентон видел, что это панель из плотного прозрачного хрусталя, удерживаемая рычагами в нишах в камне. Он поднял рычаги. Окно распахнулось, и Кентона отбросило назад в комнату дождем и ветром. Сражаясь с ними, он снова подошел к окну, выглянул…

Ступени внешней лестницы были в сорока футах внизу!

Вниз уходила отвесная стена, на которую обрушивались удары бури. По ней невозможно было спуститься.

Кентон осмотрелся, поглядел вверх и по сторонам.

Обитель Бела оказалась огромным кубом на вершине конического храма.

Окно, из которого он выглядывал, располагалось близко к краю – угол куба находился не более чем в ярде справа от него. Слева стена продолжалась еще на двадцать футов, крыша начиналась двадцатью футами выше.

Кентон почувствовал, как Шарейн прижалась к нему сзади, понял, что она пытается что-то сказать ему. Он не мог расслышать ее сквозь грохот бури.

Во вспышке молнии стражи Нергала увидели три силуэта, возникших из тьмы. Поднялись клинки. Один страж бросился бежать. Его крик не успел вырваться из горла – длинные руки схватили его, длинные пальцы свернули ему шею. Его тело полетело с лестницы вниз.

Вот стражи красного святилища упали мертвыми в своей нише.

Вот трое прошли мимо синего святилища Набу, бога мудрости, и обнаружили, что здесь нет стражи. Не было ее и перед белым домом Иштар, и перед золотым святилищем Бела. Но здесь лестница заканчивалась! Все трое остановились, осмотрели каменную стену, вздымающуюся над их головами. До их ушей донесся вопль, который не смогла заглушить даже буря, – вопль танцовщицы Бела, бросившейся на Кентона.

– Кричат оттуда! – Сигурд указал на окно Обители Бела, скрытой от их взглядов.

Они увидели, что лестница примыкает к строению на вершине башни. Но нельзя было заглянуть за угол, даже стоя на последней ступеньке.

– Гиги, у тебя длинные руки! – прорычал викинг. – Подойди как можно ближе к концу лестницы. Сюда! Схвати меня за ноги и брось меня вперед. Я силен, я смогу заглянуть за угол.

Гиги взял его за ноги, поднял, могучими руками швырнул вперед.

И Сигурд, подброшенный, будто лист на ветру, взглянул прямо в лицо Кентона лишь в футе от него!

– Жди там! – прокричал викинг и дал Гиги сигнал ногой, чтобы тот втащил его обратно. – Волк! – сказал он. – Там, в окне, так близко, что может ухватиться за меня! Подними меня снова, Гиги. Когда я пну тебя – отпускай! Затем так же переправим Зубрана. Гиги, ты оставайся здесь, ибо без тебя мы не сможем вернуться. Вытяни руки и будь готов хватать то, чего они коснутся. Быстро!

Снова его бросили вперед, его запястья поймали руки Кентона. Гиги отпустил его. На мгновение его ноги повисли в воздухе, а затем Кентон втянул его внутрь.

– Теперь Зубран! – прокричал Сигурд Кентону и бросился с мечом в руке к двери, где стояла Шарейн.

И вот уже перс, брошенный Гиги, повис над бездной, вот он уже стоит рядом с Кентоном.

Пламя жаровни вспыхнуло, раздутое потоком ветра из открытого окна, заколыхались золотые занавески, светильники у стен погасли. Перс нащупал рычаги в раме и поднял их, запирая окно. Он пожал руку Кентону и обратил взор на тела жреца и танцовщицы.

– Гиги! – вскричал Кентон. – Он там в безопасности? Вас не преследовали?

– Нет, – мрачно ответил перс. – Либо их руки были слишком призрачны, чтобы держать мечи, Волк. Гиги в безопасности. Он ждет, чтобы втащить нас на лестницу, когда мы вылезем через окно – все, кроме одного, – добавил он, вздохнув.

Кентон, размышляя о Гиги и о том, как выбраться, не услышал последней фразы. Он подошел к двери, у которой стояли на страже Шарейн и Сигурд. Кентон обнял любимую и, выпустив ее из объятий, выглянул из-за занавесей. Внизу он увидел отблески света на шлемах, кольчугах и обнаженных мечах. Солдаты прошли уже четверть пути по лестнице, поднимавшейся из Дома Бела, они двигались осторожно, тихо, неслышно, намереваясь застать врасплох жреца Бела в объятиях Шарейн!

Еще оставалось время, минуты, чтобы разработать план. Он надел на голову золотой шлем Бела, взял щит и накинул на плечи алую мантию.

– Сигурд, – прошептал Кентон. – Зубран! Те, кто идет сюда, уверены, что здесь только Шарейн и человек, который лежит на полу. Иначе, прежде чем мы сможем спуститься до середины, солдаты начнут подниматься по внешней лестнице, и нам не спастись! Поэтому, когда те солдаты, которые внизу, подойдут, мы с Шарейн атакуем их. Они не будут пытаться убить нас, лишь поймать. Мы застанем их врасплох, они отступят. Затем возьми Шарейн и передай ее Гиги. За ней последуем мы.

– Первая часть плана хороша, Волк, – прервал его перс. – Но не последняя. Нет, кто-то должен остаться здесь, пока остальные не покинут храм. Иначе, едва они войдут, черный жрец поймет, что произошло. И нас окружат со всех сторон, так что и целый полк не прорвется. Нет, кто-то должен остаться. На время.

– Я останусь, – сказал Кентон.

– Любимый! – прошептала Шарейн. – Ты пойдешь со мной, или я не пойду вовсе!

– Шарейн… – начал Кентон.

– Дорогой господин мой, – прервала его она. – Не думаешь ли ты, что когда-либо снова я позволю чему-либо разлучить нас? Никогда! В жизни или в смерти – никогда!

– Нет, Волк, останусь я, – сказал перс. – Шарейн без тебя не уйдет. Значит, идти должен и ты. Гиги не может остаться, ибо он не сумеет попасть сюда. С этим ты согласен? Хорошо. А Сигурд должен идти, чтобы найти дорогу назад, поскольку, кроме него, ее никто не знает. Кто остается? Зубран! Боги сказали свое слово. Возразить нечего.

– Но как ты вернешься? Как найдешь нас? – воскликнул Кентон. – Ты сам говоришь, что без Гиги не сможешь выбраться через окно!

– Нет, – ответил Зубран. – Но я смогу сделать веревку из занавесок и покрывал. Я спущусь по веревке вниз, на лестницу. В одиночку я проскользну там, где не смогут пятеро. Я помню дорогу через город и дорогу через рощу, по которой мы пришли. Там и ждите меня.

– Они близко, Кентон, – тихо окликнула Шарейн.

Кентон подбежал к проему. Солдаты находились уже лишь в дюжине ступеней внизу, их было около двух десятков. Они бесшумно поднимались по двое, прикрывшись щитами, с мечами наготове. За ними шли жрецы в желтых и черных одеяниях, и Кланет среди них.

Справа от Шарейн прижимался к стене Сигурд, готовый защищать ее. Перс встал слева от Кентона, притаившись у стены так, чтобы его не было видно снаружи.

– Потушите жаровню, – прошептал Кентон. – Лучше пусть за нами не будет света.

Перс взял жаровню, но не стал гасить пламя. Вместо этого он разворошил тлеющие угли и переставил жаровню в угол, где их свет не бросался в глаза. Ноги первой пары солдат почти коснулись верхней ступени, их руки протянулись, чтобы отодвинуть занавеси.

– Сейчас, – выдохнул Кентон, обращаясь к Шарейн, и сорвал занавеси.

Они встали напротив солдат – она в белых одеяниях священницы, он в золотых доспехах бога. И невольно солдаты, удивленные этим внезапным явлением, замешкались.

До того как те пришли в себя, Шарейн взмахнула мечом, и удар клинка Кентона вспышкой голубой молнии обрушился следом. Двое солдат, шедших первыми, упали. Прежде чем они рухнули со ступеней, Кентон схватил щит с руки одного из них, передал его Шарейн и вонзил меч в воина, шедшего следом.

– Во имя Иштар! – вскричала Шарейн, и ее меч тоже вонзился в плоть.

– Женщина! Жрец! Хватайте их! – раздался рык Кланета.

Кентон нагнулся, поднял тело сраженного солдата и бросил его в остальных. Это сбило их с ног, и они, ругаясь, покатились вниз по ступенькам, солдаты и жрецы. Некоторые падали на веревочные перила, прорывали их и летели вниз – в туман, окутавший Дом Бела далеко внизу.

Кентон вскочил, схватил Шарейн и передал ее Сигурду.

– К окну! – попросил он. – Передай ее Гиги!

Кентон подбежал к окну и открыл его. Молнии уже сверкали вдалеке, непроглядная темнота сменилась сумерками, но дождь все еще барабанил по улицам, подгоняемый завываниями ветра. В сумерках он видел руки Гиги, протянувшиеся из-за угла Обители. Кентон отступил. Викинг, сжимающий Шарейн в объятиях, встал на его место. Мгновение она висела в воздухе, а затем ее поймал Гиги.

И вот она исчезла из виду.

С лестницы послышались крики. Солдаты собрались и снова спешили вверх. Кентон видел, как Сигурд и перс подняли тяжелый диван, сорвав с него покрывала. Они подтащили его к проему и пропихнули внутрь, сбросив по ступеням вниз. Снова раздались вопли, крики боли, рев. Диван разбросал людей, как шар для боулинга расшвыривает кегли. Пролетев вниз, он остановился на площадке верхнего пролета, запутавшись в веревочных перилах, – образовалась баррикада.

– Давай, Сигурд! – крикнул Кентон. – Жди нас у рощи! Я останусь здесь с Зубраном!

Перс посмотрел на него, и в его агатовых глазах Кентон увидел благодарность, какой не видел раньше. Он кивнул Сигурду.

Точно они договорились об этом заранее, в тот же миг викинг схватил Кентона. Хотя он ощутимо прибавил в силе, но все же не мог вырваться из стальной хватки викинга. А Зубран сорвал золотой шлем с его головы и надел на себя, снял золотой щит и замотал рот алой мантией бога, пряча свою бороду.

Будто упирающегося ребенка, Сигурд оттащил Кентона к окну и бросил его в руки Гиги. Вскоре он оказался рядом с плачущей Шарейн.

Викинг повернулся и заключил перса в объятия.

– Нет времени, северянин! Оставь сантименты! – отпрянул Зубран. – Для меня нет спасения, Сигурд, ты знаешь это. Веревка? Это ложь, чтобы успокоить Волка, ибо я люблю его. Веревка? Да они как змеи поползут за мной по ней. Разве я заяц, что ведет гончих к своей норе? Ну уж нет! Иди, Сигурд, – и скажи им, только когда выберешься из города. И направляйтесь к кораблю как можно быстрее.

– Валькирии ждут тебя! – торжественно произнес викинг. – Óдин примет к себе героя, не важно, какого он народа. Вскоре ты будешь пировать в Вальгалле с Одином Всеотцом, перс!

– И пусть там будут блюда, которых я никогда не пробовал, – пошутил перс. – В окно, северянин!

Придерживаемый за ноги Зубраном, викинг выполз наружу в объятия Гиги.

Затем все четверо устремились вниз по лестнице. Сигурд шел впереди, Гиги накрыл Шарейн своим плащом, а Кентон не прекращал браниться.

Глава 26

Смерть Зубрана

Перс не стал закрывать окно, позволяя ветру задувать внутрь. Он помчался назад к двери, ведущей в Обитель Бела.

– Клянусь всеми дэвами[71]! – сказал Зубран. – Никогда я прежде не чувствовал себя столь свободным! Узрите – я совсем один, последний человек в мире! Никто не поможет мне, никто не успокоит меня, никто не утомит меня! Наконец жизнь стала простой – лишь убивать до тех пор, пока не убьют меня. Клянусь Ормуздом, мой дух воспрял…

Он выглянул из проема.

– Никогда еще человеку не было так трудно совладать с диваном, – ухмыльнулся перс, глядя, как солдаты внизу пытаются расчистить проход.

Он отошел от двери и принялся складывать шелковые покрывала в кучу в центре Обители Бела. Он сорвал драпировки со стен и бросил их туда же. Затем одну за другой он опустошил лампы, облив получившуюся кучу маслом, и туда же вылил масло из кувшинов.

– Мой старый мир, – размышлял тем временем перс, – он так утомлял меня. И этот мир утомил меня – клянусь жертвенным пламенем, это так! И уверен, что новый мир Волка больше всех будет меня утомлять. Я с ними со всеми покончил.

Перс поднял тело жреца Бела и отнес его к окну.

– Сильнее озадачится Кланет, если найдет тебя снаружи, а не внутри, – рассмеялся он, перекинув тело через подоконник. Затем встал над трупом танцовщицы. – Такая красивая, – прошептал Зубран и коснулся ее губ, ее груди. – Как ты умерла? И почему? Это, наверное, было удивительно. Не было времени спросить Волка. Что ж, ты будешь спать со мной, танцовщица. И когда мы проснемся, может быть, ты расскажешь мне.

Он уложил Нараду поверх промасленного тряпья и рядом поставил дымящуюся жаровню…

Снизу раздался рев, топот ног по лестнице. Вверх побежали солдаты, и теперь их было во много раз больше. В мгновение ока Зубран оказался у двери, мантия Бела скрывала его лицо.

– Жрец! Жрец! – послышались крики, но их заглушил голос Кланета: – Жрец! Убить его!

Перс отступил под прикрытие стены, улыбаясь. Он подобрал щит, оброненный Шарейн.

В узкий проем выскочил солдат, а по пятам за ним следовал второй.

Ятаган свистнул дважды, проворный, как стремительнейшая из змей. Двое солдат рухнули под ноги тех, что напирали сзади, заставив их споткнуться. А меч Зубрана плясал, взмывая вверх и опускаясь вниз, рубя и коля, взрезая плоть, пока рука перса не покрылась багряной кровью по плечо. Перед ним громоздилась баррикада из трупов.

Лишь по двое могли враги ступать на порог Обители – и по двое они падали, загораживая проход все растущей стеной мертвых тел. И вот их мечи уже не могли доставать до него. Перс слышал крики из-за груды тел, видел, как передние ряды отступают, смешиваясь с задними, которые пытались пробиться вперед. Перс размял уставшие мышцы руки и рассмеялся, услышав голос Кланета:

– Там лишь один человек! Убейте его и приведите мне женщину! Золота в десять раз по ее весу тому, кто приведет ее ко мне!

Солдаты притихли. Они ринулись по лестнице вверх, полезли на стену трупов. Кровь стекала с ятагана Зубрана ручьем…

Что-то отозвалось болью в боку, чуть выше паха. Павший мечник из последних сил вонзил в него клинок.

Перс знал, что рана смертельна!

Зубран обрушил удар на искривленное в ухмылке лицо, рванулся вперед, расчистил проход бурей яростных ударов. Он налетел плечом на стену тел, разбросав их. Те покатились вниз по ступенькам, сбивая с ног поднимающихся солдат, сбрасывая их вниз, в туман.

На двадцать ступеней лестница была свободна!

В воздухе просвистела стрела.

Пробив мантию, она вонзилась в шею, туда, где шлем переходил в горжет. В горло хлынула соленая кровь.

Шатаясь, перс отступил к куче тряпья, на которой лежала Нарада. Он взялся за ножку жаровни и высыпал угли на промасленную ткань.

Вспыхнуло пламя. Ветер из открытого окна раздул его. И прямо в огонь вполз Зубран, упал рядом с телом танцовщицы, обхватывая ее руками.

– Чистая смерть, – прошептал он. – В конце… Как и все люди… Я возвращаюсь к… богам отцов. Чистая смерть! Возьми меня… о вечное пламя!

Огонь вспыхнул ярче. Язык пламени взвился вверх, а затем изогнулся, его кончик расширился, обратившись чашей огненного вина! В эту чашу перс опустил губы. Он пил пламя, он вдыхал его аромат.

Зубран опустил голову. Его лицо было не тронуто огнем, на губах играла улыбка. Его голова приникла к груди Нарады.

Языки пламени сомкнулись, закрывая их пологом.

Глава 27

Путь к кораблю

Четыре человека, за которых перс отдал жизнь, были уже далеко.

Они прошли по лестнице без приключений – мертвые часовые лежали там же, где пали. Но пока они шли, внутри зиккурата поднялся гул, будто гудел растревоженный исполинский улей, вновь ожил барабан. Они ускорились, спеша туда, где Гиги прицепил на стену свой крюк. Один за другим они спустились по веревке и ветвям деревьев. Буря нещадно трепала их, но она же и скрывала их от чужих глаз. На широких улицах не было никого. Жители Эмактилы скрывались от бури в своих раскрашенных домах.

В тот момент, когда перс испил из огненной чаши, все четверо были уже на пути к потаенной тропе, ведущей к кораблю.

Когда солдаты набрались храбрости снова подняться по ступеням и ворвались в опустевшую Обитель вместе с черным жрецом, они уже оставили дома позади и пробирались через грязь. Викинг шел впереди, Кентон прикрывал сзади, все высматривая и высматривая Зубрана.

А в комнате, где пепел Зубрана смешался с пеплом танцовщицы, стоял черный жрец, сбитый с толку, и страх касался его черного сердца. Но затем его взгляд заметил бабочек, которые выпорхнули из вуали Нарады, когда перс поднял ее, он увидел след крови, который тянулся к окну. Выглянув, черный жрец разглядел в сумерках изломанное тело жреца Бела, которое смотрело на него мертвыми глазами в сорока футах внизу.

Черный жрец отбежал от окна, в ярости разметал ногой пепел и то немногое, что огонь пощадил.

Что-то застучало по полу – сломанный ятаган! Он узнал рукоять. Зубран, перс!

У его ног что-то блеснуло – пряжка от пояса, украшенная драгоценными камнями, не тронутыми пламенем. Ее он тоже узнал – пряжка от пояса Нарады!

Значит… сгорели перс и танцовщица!

А Шарейн удалось сбежать!

Черный жрец застыл на месте, выражение его лица было столь ужасным, что солдаты попятились, прижимаясь к стенам, уходя от его взгляда.

Затем Кланет, взвыв, ринулся прочь из Обители Бела, вниз по лестнице, мимо тайных алтарей, вниз и вниз, пока не достиг камеры, где шестеро лучников следили за Кентоном. Он распахнул дверь и увидел, что лучники и офицер спят, а Кентон… исчез!

Изрыгая проклятья, он вышел из камеры, призывая своих людей отправиться в город на поиски храмовой шлюхи и раба. Он обещал за них в награду все, что имел, все! Только пусть их приведут к нему живыми!

Живыми!

К этому моменту четыре человека уже сошли с дороги и остановились в роще, где начиналась потайная тропа, на которой перс просил дождаться его. И здесь Сигурд поведал им о самопожертвовании Зубрана и о том, почему оно было необходимо. И Шарейн заливалась слезами, и в горле Кентона стоял ком, и черные глаза Гиги увлажнились, и слезы потекли по его щекам.

– Что сделано – то сделано, – сказал Сигурд. – Сейчас он пирует с Одином и другими героями!

Он бесцеремонно растолкал остальных и продолжил путь.

Они шли и шли. Мокли под дождем, страдали от порывов ветра. Когда буря слабела, они шли быстрее, когда становилось так темно, что нельзя было разглядеть тропу, они останавливались. Они шли и шли к кораблю.

Шарейн споткнулась, упала и не могла подняться. Склонившись над ней, остальные увидели, что ее сандалии превратились в лохмотья, а ее нежные ножки кровоточили – каждый шаг для нее отзывался болью. Кентон поднял ее на руки и понес, а когда он устал, ее взял Гиги. А Гиги был неутомим.

Наконец они пришли к месту, где был спрятан корабль. Подав знак, они привлекли внимание воительниц и передали им Шарейн. Те отнесли госпожу в каюту, чтобы позаботиться о ней.

Начался спор о том, следует ли переждать бурю здесь. Наконец решили, что ждать нельзя, что лучше рискнуть и выйти в море, чем оставаться в такой близости к Эмактиле и проклятому месту Нергала. Швартовые цепи отцепили от деревьев, и корабль развернулся к выходу из бухты.

Подняли якорь, ударили по воде весла. Корабль медленно набирал скорость. Он проплыл мимо скал, управляемый сжавшим кормовое весло Сигурдом, помчался навстречу ветру и, оседлав ревущие волны, будто бегун с низкого старта, выскочил в открытое море.

Кентон, измотанный, упал на палубу. К нему подошел Гиги, поднял его и унес в черную каюту. Гиги долго сидел рядом, не засыпая, хотя и сам был утомлен; периодически он посматривал по сторонам, прислушиваясь, оставаясь на страже. Ибо Гиги казалось, будто что-то в черной каюте изменилось, ему чудилось, что он слышит призрачный шепот, который то появляется, то исчезает.

Кентон стонал и бормотал во сне, хватал ртом воздух, будто его горло сжимали чьи-то руки. Гиги успокаивал его, кладя ладонь на его сердце.

Но спустя некоторое время внимательные глаза Гиги потускнели, веки опустились, голова склонилась на грудь.

В пустой нише, где над алтарем из гелиотропа некогда стоял идол Нергала, сгустилась тьма, фигура из сплетенных теней.

Тени сгущались, облекаясь в форму, подобную лицу, которое взирало на спящих людей, угрожающее, полное ненависти.

Вновь Кентон застонал, хватая ртом воздух в своем кошмаре. И барабанщик вытянул длинные руки, вскочил, огляделся…

Но прежде чем сонные глаза Гиги открылись, ниша опустела вновь. Сотканное из теней лицо исчезло.

Глава 28

Видение Кентона

Когда Кентон проснулся, рядом с ним лежал, похрапывая, викинг, а не Гиги. Похоже, он проспал немало времени, потому как промокшая одежда, которую Гиги снял с него, успела высохнуть. Он надел тунику, обул сандалии, накинул плащ и распахнул дверь каюты. Темнота сменилась сумерками, придававшими морю сероватый цвет. Дождь прекратился, но корабль шатался под ударами могучего ветра.

Корабль взмывал на гребни огромных волн и падал вниз, как взмывает над пеной вод чайка. Его отбрасывало назад, затягивало в пучину, но вновь и вновь он взметался ввысь, чтобы затем оказаться на гребне следующей волны.

Кентон направился к рулевым веслам, сражаясь с летящими в лицо брызгами. Одно из рулевых весел держал Гиги, у второго были двое рабов из ямы. Ниневиец улыбнулся Кентону, махнул рукой на компас. Кентон увидел, что стрелка, которая всегда указывала на Эмактилу, сейчас вытянулась в сторону кормы.

– Далеко позади оставили мы эту дыру! – крикнул Гиги.

– Иди вниз! – прокричал в ответ Кентон в ухо ниневийцу, собираясь взять весло. Но Гиги лишь рассмеялся, покачал головой и указал на каюту Шарейн.

– Вот твой курс, – ответил он. – Правь!

И, преодолевая ветер, Кентон пошел к двери розовой кабины и распахнул ее. Шарейн спала, положив голову на руку, укрытая золотистым покрывалом волос. Две служанки сидели рядом.

Будто Кентон позвал ее, она открыла глаза, которые из сонных стали томными, едва она увидела его.

– Дорогой господин мой, – прошептала Шарейн.

Она села, жестом отпустив служанок. И едва они ушли, она протянула к нему свои белые руки. Он сжал ее в объятиях. Она прильнула к нему, потянулась к его губам своими.

– Дорогой господин мой! – прошептала Шарейн.

Кентон не слышал более рева ветра – он не слышал ничего, кроме шепота, дыхания Шарейн, он забыл о мире за пределами ее объятий.

Долго мчали они на крыльях бури. Дважды Кентон сменял Гиги у руля, дважды сменял его викинг, прежде чем ветер утих и бирюзовое море успокоилось. Теперь команда корабля влачила жизнь беглецов, ибо преследовали их и люди, и боги.

Далеко позади осталась Эмактила, но все четверо понимали, что погоня неизбежна. Однако не было страха или ужаса – просто понимание того, что корабль ищут, и, если они не сумеют перехитрить, перегнать преследователей, которые бороздят эти странные моря, не сумеют найти безопасное убежище, для них возможен лишь один исход. Хотя ни один из них не верил, что такое место вообще существует.

Тем не менее все были счастливы. Кентон и Шарейн жили полной жизнью. А Сигурд распевал старые саги и сложил новую – о персе Зубране, пока они с Гиги мастерили большие щиты и стрелы для луков. Щиты они установили вдоль фальшбортов на носу, оставив промежутки, сквозь которые можно было стрелять. Два щита расположили на корме, чтобы прикрывать кормчих.

Сигурд пел о грядущей битве и о валькириях, которые будут кружить над кораблем, готовые унести душу Сигурда, сына Тригга, к его месту за пиршественным столом Вальгаллы, где его ждет Зубран. Он пел о том, что там приготовлено место и для Кентона, и для Гиги, но не тогда, когда Шарейн могла услышать, ибо женщинам нечего делать в Вальгалле.

Но не только люди преследовали их!

В черной каюте сгущались и растворялись тени, то исчезая, то возвращаясь. Какая-то часть силы Темного Владыки Ужаса еще жила там, заявляя права на свою палубу. Ни Гиги, ни викинг не отваживались более спать в черной каюте и теперь отдыхали на палубе или в каюте воительниц.

Рабы бормотали о тенях, которые ползли по черной палубе и смотрели на них сверху. Однажды, когда Сигурд прикорнул у румпеля, он, проснувшись, обнаружил, что каким-то образом курс корабля изменился, что большая стрелка, указывавшая на Эмактилу, была направлена прямо на нос – корабль на всех веслах плыл обратно к острову чародеев!

С тех пор они правили по двое – Кентон и Шарейн, Гиги и викинг.

Но Шарейн более не обладала силой изгнать тени.

Они пристали к острову, чтобы пополнить запасы воды и провизии. Там была удобная бухта, скрытая от посторонних глаз, и лесистый берег. Здесь они задержались на некоторое время, обсуждая возможность втащить корабль на берег, построить в лесу форт и встретить нападающих там.

Корабль Иштар не отпустил их.

Весь день они чувствовали себя неуютно на суше, втайне друг от друга опасаясь, что остальные трое решат остаться, и радовались как дети, когда корабль наконец вновь вышел в море, рассекая носом волны под завывания ветра.

– Тюрьма, – смеялся Кентон.

– Что за жизнь! – ревел Сигурд. – Прятаться в норе, пока собаки не выроют нас! Так мы хоть будем видеть опасность.

На пути им встретился корабль, унирема[72], как и их собственный, но с двумя десятками весел. Это было купеческое судно, собиравшееся проплыть мимо. Однако викинг вскричал, что им нельзя позволить рассказать в Эмактиле об этой встрече. Они догнали корабль, протаранили его и пустили ко дну вместе с воющими рабами, прикованными к веслам, – Кентон, Гиги и Сигурд безжалостно, а Шарейн – всхлипывая от ужаса.

Затем им повстречалось другое судно, по размеру не больше их корабля – разведчик, рыскавший по морю. Он попытался уплыть, и корабль Иштар принялся преследовать его. Когда враг подошел близко, викинг повернул судно, заставив его врезаться в борт противника, ломая весла. Моряки на том корабле сражались храбро, но приказ черного жреца брать живыми ограничивал их, и они стали добычей булавы Гиги, клинка викинга, голубого меча Кентона и града стрел Шарейн и ее воительниц. Но победа не далась бескровно. Одна из воительниц погибла, сраженная стрелой в грудь, а Гиги и Сигурд были ранены.

На захваченном корабле они нашли запасы металла для кузницы викинга. Но что было еще лучше, там были мотки бечевки и масло, чтобы пропитывать их; кремень, чтобы поджигать; стрелы, которые можно было обмотать этой бечевкой; и арбалеты странной формы, чтобы выпускать эти зажженные стрелы. Все это они забрали, после чего потопили судно вместе с живыми и мертвыми.

Корабль Иштар продолжил плавание. Сигурд мастерил щиты, а Гиги и Кентон укрепили арбалеты возле розовой каюты, приготовив бечевку, кремни и масло, чтобы можно было моментально открыть огонь. Шло время, и Кентону чудилось, будто сам корабль испускает живительные токи, струившиеся в нем и в Шарейн, захлестывавшие его, точно волны прилива. И эти потоки не иссякали, они становились все сильнее и сильнее – для него и для Шарейн.

Кентон проснулся – или же ему лишь показалось, что он проснулся, – рядом со своей спящей любимой. Но, открыв глаза, он увидел не убранство каюты, а два лица, взиравших на него из неведомых далей, – зыбкие, туманные очертания ликов.

Они рассматривали спящих. И глаза их были мглистыми.

Одна из фигур заговорила, и это был тот голос, который сопровождал его сквозь тайные алтари! Голос Набу!

– Вновь гнев Нергала пробирается на корабль, о Иштар! – сказал он. – Битва меж ним и иным твоим воплощением снова растревожит богов и людей, тени сгустятся в мириаде миров. Великая Мать, лишь ты можешь прекратить это!

– Я сказала свое слово. – Другой голос был подобен ветру, колеблющему струны тысяч арф. – Я сказала свое слово, и разве мое иное воплощение, что называют Иштар Гневной, не имеет такого права? Она не повергла Нергала. И Нергал не поверг ее. Наш спор не был разрешен. Как же тогда мое иное воплощение может успокоиться, когда слова, что в гневе изрекла я, не сбылись? До тех пор и она, и Нергал связаны этим словом.

– Но пламя, что раздула ты в душах Царпанит и Алузара, пламя, что питало эти души, не погасло, – прошептал холодный голос. – Разве не спаслись они и от твоей гневной сестры, и от Нергала Темного? И почему, Иштар? Не потому ли, что ты пожелала так? Не ты ли скрыла их? Что же случилось с твоим словом?

– Мудр ты, Набу! – раздался голос Иштар. – Так позволим же этому человеку, чьи глаза мы открыли, узреть, что натворили моя жрица и ее возлюбленный, когда завлекли Мать Жизни и Владыку Смерти в объятия друг друга! Пусть этот человек судит, справедлив ли мой гнев!

– Пусть человек судит! – эхом откликнулся голос Набу.

Лики истаяли. Теперь Кентон глядел в бездонную пустоту, в бесконечность пространства. Она включала мириады солнц, и вокруг них вращались мириады и мириады миров. В этой бесконечной пустоте жили две силы, сливающиеся, но раздельные. Одной из них было сияние, оно оплодотворяло, дарило рождение, жизнь и радость жизни. Другой была тьма, она разрушала то, что было создано сиянием, поглощала и утаивала в своих недрах. В центре сияния можно было разглядеть фигуру из ярчайшего света, и Кентон понял, что она и является его источником. В глубине тьмы обитала густая тень.

Перед ним возникли фигуры мужчины и женщины, и что-то подсказало ему, что женщину звали Царпанит, а мужчину Алузаром – жрица Иштар и жрец Нергала. Он видел, что в их сердцах горит ясное белое пламя. Он видел, как языки пламени изгибаются, тянутся друг к другу. Когда же они коснулись друг друга, из сияющего облака протянулись нити, соединяя жрицу с его центром, и в то же время черные щупальца из сердца тьмы обвили жреца.

И когда языки пламени соприкоснулись, нити из света и тьмы переплелись – на мгновение они слились воедино!

И в это мгновение само пространство содрогнулось, зашатались солнца, завертелись миры, замер пульс жизни!

– Узри грех! – прозвенел голос арф.

– Раскрой глаза! – вторил холодный голос.

И Кентон увидел комнату, в которой сидели боги, скрытые вуалями из света, кроме одной фигуры, окутанной тьмой. Перед ними стояли жрец и жрица, а рядом с жрицей – Шарейн!

Вновь он увидел белое пламя в сердцах двух людей – ясное, непоколебимое, безразличное к гневу богов и богинь! Языки пламени тянулись друг к другу, негасимые, не дрогнувшие пред грядущим наказанием!

Картина подернулась рябью и растворилась. Теперь жрец и жрица, Шарейн и Кланет, лежали на полу, а рядом с ними тела многих мужчин и женщин. Поблизости стоял алтарь, полускрытый облаками сверкающего лазурного тумана. На алтаре в тумане чьими-то незримыми руками строился чудесный корабль. И Кентон видел, что одновременно с ним возникает и другой корабль, будто тень, которая отбрасывалась в иное измерение. Казалось, он возникал сам по себе на водах бирюзового моря под серебристыми облаками! Шаг за шагом он проявлялся, повторяя очертания корабля-игрушки на алтаре.

Кентон знал, что тот корабль реален, а игрушка на алтаре была лишь символом. Знал он и то, что символ и реальность есть одно, что они соединены древней мудростью, силой древних существ и судьба одного из них будет судьбой другого. Их было два: один игрушечный, другой настоящий; но в то же время они были одним и тем же!

И вот незримые руки закончили постройку корабля. Одно за другим они подняли тела жрицы Иштар и жреца Нергала, Шарейн и Кланета, и всех, кто лежал рядом. И едва они касались их, тела исчезали. Незримые руки одну за другой поставили маленькие фигурки на игрушечный корабль.

И на палубе корабля-тени в бирюзовом море под серебристыми облаками появились они, один за другим, в то время как игрушки появились на палубе корабля на алтаре! Вскоре на полу зала совета богов не осталось тел. Корабль был создан, и его команда стояла на борту!

Из светящегося облака, которое укрывало Иштар, луч ударил в нос корабля. Щупальце тьмы, извиваясь, выползло из черноты, прятавшей Владыку Мертвых, и коснулось кормы.

Видение снова истаяло, и перед глазами Кентона возникла другая комната – маленькая, похожая на склеп. В комнате находился алтарь. Над алтарем висела лампа, испускающая лазурное сияние, а сам алтарь был сделан из ляпис-лазури и бирюзы и украшен небесно-голубыми сапфирами. И Кентон знал, что это был тайный алтарь Набу, Бога Мудрости. На алтаре стоял корабль. Глядя на него, Кентон вновь ощутил, что драгоценный игрушечный корабль, этот сияющий символ, неразрывно связан с другим кораблем – с тем, который бороздил моря иного мира, иного измерения…

Тем кораблем, на котором находился он!

И странствия одного были странствиями другого, и опасности для одного были опасностями для другого, и они разделяли судьбу друг друга.

Вновь видение растаяло. Теперь Кентон смотрел на город, в котором возвышался храм, зиккурат. Город был в осаде, на стенах виднелись фигуры защитников. Кентон понял, что это древний Урук и именно в этом храме были построены корабли. Он видел, как пали стены города, как были сметены их защитники, как улицы оросились кровью. И видение вновь сменилось.

Снова Кентон созерцал крипту Набу. В ней сейчас находились двое жрецов. Корабль стоял на решетке из серебристого металла. Над алтарем висело небольшое синее облако, испускавшее сияние. Кентон понял, что жрецы, подчиняясь указаниям, исходящим из облака, спасали корабль и его команду от захватчиков. Они залили его строительным раствором, который походил на жидкую слоновую кость, смешанную с жемчужной пылью. Раствор покрыл игрушку и застыл куском камня. Облако исчезло. Вошли другие жрецы и вынесли камень наружу, через коридоры во двор храма, где его и оставили.

Во двор ворвались захватчики, убивая и грабя. Но один за другим они проходили мимо камня, не обращая на него внимания.

Затем перед его глазами возник другой прекрасный город. Кентон понял, что это Вавилон во всей его красе и мощи. Перед его взором возник другой зиккурат, а в нем – тайный алтарь Набу, на котором стоял камень.

Быстро проносились перед ним картины сражений и побед, триумфов и катастроф, того, как город и храм были потеряны, обретены вновь и вновь потеряны, разрушены, чтобы быть отстроенными заново.

Потом боги покинули их. А затем и люди покинули их, и вступила в свои права пустыня, поглощая развалины.

И наконец они были забыты.

На Кентона налетел водоворот образов, серых, сливающихся воедино. Когда он смог что-то разглядеть, он увидел людей, проводящих раскопки на месте Вавилона. Он узнал Форсита среди них! Он видел, как извлекли из земли камень, как его унесли высокие арабы, как его положили на тележку, влекомую лошадьми, как его погрузили на корабль, плывущий по знакомым морям, как его доставили в его собственный дом… Он видел самого себя и то, как он освободил корабль! И вот он снова глядел во мглистые глаза.

– Рассуди! – пропели струны арф.

– Не сейчас! – прошептал холодный голос.

Кентон вновь узрел невообразимое пространство, где боролись свет и тьма. Но теперь оно полнилось яркими огоньками, подобными тем, которые горели в груди жрицы Иштар и жреца бога смерти, видел бесконечность внутри каждого из них. Они виднелись сквозь тени, и их свет разгонял тьму, зажигая в ней множество других огоньков. Кентон видел, что без этих огоньков не было бы и самого света!

Он видел корабль, будто тот летел в том же самом пространстве. И, глядя на это судно, он заметил, как густая тень окутала его. В мгновение ока лучи света метнулись ей навстречу. Они сражались друг с другом. Корабль находился в центре бури ненависти и ярости, и ее волны кругами разносились по пространству. Когда же эти волны достигали границы тьмы, та густела, будто питалась ими, а когда они касались границы света, он тускнел и тревожно колебались огоньки.

– Рассуди! – раздался шепот Набу, и в его голосе слышался холод.

И в этом сне – если то был сон – Кентону предстояло принять нелегкое решение. Непросто спорить с могущественной Иштар, богиней, ведь в этом чуждом мире, без сомнения, Иштар и была то ли богиней, то ли неким иным созданием, наделенным силой богини. Разве Кентон не молился Иштар? Разве не отвечала она на его молитвы? Да, но молился он и Набу, а Набу был покровителем истины…

Мысли в его сознании оформились в слова – слова его родного наречия, и Кентон заговорил так, как говорил бы в своем мире.

– Если бы я был богом, – не рисуясь, сказал он, – и сотворил живых существ, созданий, наделенных даром жизни, мужчин и женщин или кого-то иного, то я не стал бы делать их несовершенными, чтобы из-за предопределенного мною несовершенства они нарушали мои законы. Я не поступил бы так, будь я всемогущим и всеведущим, а ведь все боги и богини именно таковы. Конечно, все было бы иначе, если бы я создавал таких существ для забавы, чтобы играть с ними. Но если бы я знал, что сам создал их несовершенными и потому они поступают дурно, я подумал бы, что я в ответе за их проступки, ведь это я, всемогущий и всеведущий, мог бы создать их совершенными, но не создал. И если бы я сотворил их для забавы, то не стал бы карать их, насылая на них боль, страдания, горечь и сердечные муки, о Иштар, ведь созданные мной игрушки могли бы ощутить все это. Ведь они мои куклы, а я кукловод, и это я создал их такими. Но я не бог. – Кентон произнес эти слова без тени иронии. – Я не бог и, конечно, не богиня, и до моего появления в этом мире мне не приходилось сталкиваться с сущностями, подобными богам. И все же, вынося суждение как человек, пусть я и покарал бы тех, кто нарушил установленные мной законы, но я не позволил бы своему гневу преумножиться и обрушиться на многих и многих, кто непричастен к источнику моего гнева. И если верно то, что я узрел на корабле, то именно так и случилось. – Кентон словно позабыл о лицах, склонившихся над ним. – Нет. В каре, ниспосланной жрецу и жрице, не вижу я справедливости. И если битва за корабль приносит горе, как мнится мне, то я прекратил бы ее, будь я наделен такой властью. Я опасался бы, что тени сгустятся и все огни погаснут. Но не только. Если бы гнев обуял меня и в гневе я произнес слова, навлекшие все эти беды, я не позволил бы своим словам стать сильнее меня самого. Я, человек, не позволил бы своим словам покорить меня. И, будь я богом или богиней, ни за что не позволил бы слову моему одолеть меня!

Воцарилась тишина, а затем…

– Человек вынес свое суждение, – прошептал тихий голос.

– Он рассудил! – В музыке струн арфы слышался такой же холод. – Я отзываю слово свое! Пусть прекратится битва за корабль!

И два лика исчезли.

Кентон поднял голову и увидел знакомые стены розовой каюты. Неужели то был лишь сон? Нет. Слишком четким, слишком ярким, слишком связным было это видение.

Рядом шевельнулась Шарейн, подняла голову.

– Что тебе снилось, Кентон? – спросила она. – Ты говорил во сне, но странные слова слетали с твоих уст, и я не поняла их.

Он приник к ней поцелуем.

– Сердце мое, боюсь, я мог оскорбить твою богиню.

– О… Кентон, нет! Как? – В глазах Шарейн плескался ужас.

– Я сказал ей правду.

Кентон поведал Шарейн о своем видении.

– Я позабыл, что она… женщина!

– Ах, любимый мой, она – все женщины! – воскликнула Шарейн.

– Что ж, тем хуже, – печально пробормотал он.

Встав, он набросил плащ и вышел поговорить с Гиги.

Шарейн же после его ухода надолго погрузилась в раздумья, а затем подошла к пустому алтарю и, распростершись перед ним, начала молиться.

Глава 29

Чем завершилась битва за корабль

– Что началось на корабле, на корабле и завершится. – Гиги склонил лысую голову, когда Кентон рассказал ему о видении. – Не думаю, что ждать придется долго. Мы узрим, чем разрешится распря.

– А затем? – спросил Кентон.

– Кто знает? – Гиги пожал плечами. – Нет нам покоя, Волк, пока жив Кланет. Нет. Думаю, что знаю, отчего сгустились тени на черной палубе. Сквозь эти тени Кланет наблюдает за нами. Они – тот след, по которому он идет. Чувства мои остры, и они говорят мне, что черный жрец уже близко. А когда он догонит нас – что ж, либо мы одолеем его, либо он одолеет нас, вот и все. Думаю, Иштар больше не поможет тебе. В твоем видении они сулила завершение битвы между Гневной и Темным. Но она не произнесла ни слова о тебе или Шарейн. Или об остальных из нас.

– И это прекрасно, – весело заметил Кентон. – Пока у меня есть возможность вступить в честный бой с этим дрянным порождением преисподней, Кланетом, встретиться с ним лицом к лицу, я доволен.

– Думаю, ты уже и сам понял: богиня не обрадовалась твоим словам. – Гиги лукаво улыбнулся.

– У нее нет причин карать Шарейн, – повторил уже высказанную мысль Кентон.

– Но как еще ей покарать тебя? – насмешливо осведомился Гиги, и вдруг озорное выражение исчезло с его лица. – Нет, Волк. – Он опустил свою огромную ручищу на плечо Кентона. – Едва ли нас ждет победа. И все же, если все твои видения истинны и те огоньки, которые ты видел, существуют… То какое имеет значение победа? Вот только… – Он совсем загрустил. – Когда те огоньки, которые были тобой и Шарейн, полетят прочь и вы узрите другой огонек, бывший когда-то Гиги из Ниневии, то позволите ли вы ему присоединиться к вам в том путешествии?

– Гиги! – У Кентона слезы навернулись на глаза. – Куда бы мы ни направились, хоть в этом мире, хоть в ином, что бы ни случилось, ты можешь путешествовать с нами столько, сколько захочешь.

– Хорошо, – пробормотал Гиги.

Сигурд, стоявший у руля, позвал их, указывая на нос корабля.

Гиги и Кентон помчались к двери Шарейн, прошли каюту служанок и вместе с девушкой очутились на носу судна. Над горизонтом высился ряд башен и минаретов, шпилей и колоколен, храмов и колоссальных сооружений – рукотворная преграда на пути корабля, симметричная, аккуратная. Новый город? Убежище, о котором они мечтали? Место, где можно на время укрыться от Кланета и его пособников, а потом принять бой, позаботившись о тактическом преимуществе?

Но если это город, то какие исполины создали его?

Гребцы заработали быстрее, корабль помчался вперед, все ближе к преграде… Но то был не город!

Из глубин лазоревого моря выдавались тысячи камней – желтых и голубых, алых и ярко-зеленых, изжелта-бледных и багряных, как осеннее предзакатное небо. Многоцветная Венеция, высеченная в камне древним народом титанов. Вот на две сотни футов взметнулся изящный минарет шириной не больше десяти, вон пирамида, огромная, как у Хеопса, с четырьмя идеально очерченными сторонами. Тысячи камней, сколько хватало взгляда, скалистая порода, принявшая затейливые формы минаретов и обелисков, колоколен и башен. Многоцветные причудливые камни, поднявшиеся со дна моря, а между ними – лабиринт каналов, широких и узких, прямых и извилистых. Где-то вода оставалась спокойной, как в озере, где-то воды текли мерно, как широкая река, где-то бурлили водовороты, где-то безжалостно неслась крутая стремнина.

Викинг подал новый сигнал, созывая всех к себе, и принялся стучать мечом по щиту.

Повернувшись, Кентон увидел в миле от корабля ряд других суден, два десятка или около того, с одной или двумя палубами гребцов. Военные гребные судна. Было видно, как поднимаются и опускаются в воду весла, неумолимые, как удар острого клинка. А между ними и кораблем Иштар по волнам мчалась изящная черная бирема, точно хищник, преследующий добычу.

Приспешники Кланета с черным жрецом во главе!

Приспешники, скрывавшиеся в пелене тумана и не сразу замеченные Сигурдом. Взгляд викинга тоже приковали исполинские причудливые камни, застывшие преградой на краю этого странного мира!

– К скалам! – крикнул Кентон. – Скорее!

– Это ловушка! – воскликнул Сигурд.

– Если это ловушка для нас, то она обернется ловушкой и для них, – ответил Кентон. – По крайней мере там их кораблям не окружить нас.

– Это наш единственный шанс! – поддакнул Гиги.

Рабы налегли на весла, и корабль влетел в широкий канал между двумя разноцветными минаретами. Сзади послышались крики, точно лай голодных гончих, завидевших лань.

Судно очутилось в лабиринте, и гребцам пришлось работать медленнее. От викинга требовалось все его мастерство рулевого – их подхватило быстрое течение, закрутило нос и корму, понесло на камни. Но Сигурд уверенно развернул корабль, и они плыли вперед, пока красочные монолиты не заслонили открытое море. Кланет и его флот тоже вошли в лабиринт. Было слышно, как скрипят весла, как кричат рулевые, высматривая, выискивая врага.

И внезапно свет погас и воцарилась тьма!

Тьма распространялась от вод канала, по которому плыл корабль Иштар, сползала с нависших по бокам скал. С суден Кланета донесся трубный глас горна, кто-то выкрикивал приказы, в голосах преследователей слышался ужас.

А во тьме вспыхнуло пурпурное свечение.

– Нергал! – прошептала Шарейн. – Нергал грядет!

Вся черная палуба погрузилась во тьму, будто над ней нависло чернильное облако, и из этого облака выпрыгнул Сигурд. Со всех сторон из глубин мрачного моря взвились к туманной пелене смерчи тьмы, распространяя гнилостный запах, дыхание смерти.

– Нергал во всей мощи своей! – с содроганием пробормотала Шарейн.

– Но Иштар… Иштар обещала, что бой за корабль прекратится! – простонал Кентон.

– Но она не сказала, как он прекратится! – разрыдалась Шарейн. – И, о возлюбленный мой, Иштар более не говорит со мною! Вся моя сила исчезла! О Иштар, Иштар! – Она обвила шею Кентона руками. – Богиня-Мать! Прими мою жизнь за жизнь этого мужчины! Мою душу за спасение его души! Мать Иштар!

Смерчи были все ближе, круг между ними и кораблем сужался. Но эхом крика Шарейн сверкнула молния. Она озарила Шарейн, трех мужчин и девушек-воинов, сгрудившихся на палубе, перламутрово-белым и перламутрово-розовым свечением. В вышине над их головами, на высоте в три мачты корабля, зависла огромная сфера лунного пламени – лучезарная, вселяющая надежду, она сияла намного ярче, чем полная луна. Из сферы ударили лучи, накрывшие корабль пологом света и прочертившие круг во тьме вод. А в центре этого круга стоял Кентон, заточенный в конусе света, венчавшемся сферой. Смерчи тьмы бились о преграду света, но не находили лазеек. Вдалеке раздался птичий крик, он становился все громче, будто целая стая птиц взметнулась над полями той области преисподней, где правит Абаддон. Пурпурное свечение во тьме поблекло, сделавшись лиловым. Его окружили бесчисленные алые огоньки, и мириады этих огоньков устремились к кораблю, крошечными огненными змейками набрасываясь на сферу и на сияющий полог; они пробивали его, точно огненные стрелы, проворачивались в нем, точно наконечники огненных копий.

И тогда послышался шорох тысячи крыльев – у сферы и полога закружили тысячи голубок Иштар. Огненные змейки жалили птиц, ставших преградой, живым щитом на пути к сфере и сияющему пологу. Птицы источали серебристое сияние, принимая удары яростных огненных копий.

Откуда же взялись эти голубки? Стая за стаей они вылетали откуда-то из-за лунной сферы, занимая место тех, кто уже рассыпался в прах, преграждая путь огненным змейкам. Воздух полнился трепетанием их крыльев, крики стали октавой выше. Чернильное облако, разлившееся по черной палубе, рванулось ввысь, удлиняясь до самых небес.

Мириады огоньков сошлись вместе, слились воедино, став алой огненной саблей, готовой нанести удар и по сияющей сфере, и по кораблю!

Но голубки тоже сплотились, сгрудились в мощный щит – щит, ведомый рукой самой Иштар!

Когда огненная сабля обрушилась на сияющую сферу, удар принял на себя щит из голубок. Серебряное свечение угасало, тела птиц обугливались, но сабля не пробила щит! А зияющие раны в нем затянулись, ибо новые серебристые лучезарные птицы заняли место в строю, исцеляя, утешая, – белые, нежные, невинные.

А рядом со щитом возник лучистый меч – меч, скованный из белых огней, которые Кентон узрел в своем видении. Те огни были самой жизнью, оплодотворившей бесконечные миры.

Сабля потускнела! Ее огонь уже не сиял алым!

Лунная сфера запульсировала, лучи вспыхнули ярче, слепящие, сияющие, разгоняющие тьму!

А потом столь же быстро, как и появилось, свечение угасло – и исчезли голуби!

Кентон увидел, как гигантская сабля замедлилась, дрогнула, будто жуткая рука, удерживавшая ее, замерла в нерешительности. А потом нанесла удар…

И алая сабля сломалась!

Кентон услышал голос – голос Иштар.

– Я одолела тебя, Нергал!

– То была нечестная победа, Иштар! – проревел Нергал. – Не с тобой, но с твоим воплощением мне надлежало сразиться!

– То была честная победа, Нергал! Никогда не говорила я, что не сражусь с тобой. Но я не отступлю от своего слова. Пусть ты утратил корабль – я не заберу его! Корабль свободен!

– Бой за корабль завершился! – В зычном рыке Нергала звучала злоба. – Корабль свободен!

И на мгновение Кентону почудилось, будто он видит огромный размытый лик над кораблем – лик, в котором соединилась нежность всех матерей и всех возлюбленных в мире, туманные глаза ласково взглянули на Шарейн, во взгляде же на Кентона читалась загадка… А потом лик исчез!

И, словно сорвали какую-то завесу, тьма рассеялась, скрылась, сменилась светом.

Корабль плыл по широкому каналу, вокруг возвышались фантасмагорические формы высеченного в скалах города. Слева – могучие обелиски, скалы цвета тусклой зелени, скалы цвета киновари, их вершины терялись в вышине. В трех полетах стрелы справа – монолитная пирамида, поднимавшаяся на три сотни футов над водой.

А из-за пирамиды показалась черная бирема Кланета!

Глава 30

Последняя битва

Вид этого изящного кораблика, быстроногой гончей несущегося по волнам, был для Кентона точно глоток крепкого вина. Не только для Кентона – для всех на этом корабле. Миновавшая битва двух богов еще угнетала их, ведь в той битве они были подобны мотылькам, то беспомощно танцующим в лучах духа жизни, то столь же беспомощно замирающим во тьме духа смерти. Кентон еще ощущал гнилостный запах, еще чувствовал холод склепа, коснувшийся его сердца, еще страшился могильных червей, готовых выесть ему глаза.

Но там, на корабле черного жреца, были существа из плоти и крови. То, что знакомо ему! Да, их мечи были остры, как и стрелы, да, они могли принести смерть, но смерть звучную, как бой барабанов, смерть жгучую, как пролившаяся алая кровь, смерть понятную, настоящую.

Он слышал звонкий смех Шарейн, бросавшей вызов врагу, рев Гиги, боевой клич Сигурда. Он и сам кричал, насмехаясь над черным жрецом, грозя врагу.

Узкое судно медленно приближалось.

– Сигурд, к рулю! – Устами Кентона глаголила истина. – В узкий канал. Такой, чтобы нашим гребцам было там удобно, вражеские же смогли бы грести только верхним рядом весел. Так мы сравняемся в скорости, по меньшей мере!

Северянин схватился за румпель, на палубе гребцов раздался свист надсмотрщика, и судно рванулось вперед. Корабль Иштар обогнул обелиски – бирема сейчас находилась всего в двух полетах стрелы позади – и очутился в расширении лабиринта. Вокруг раскинулись лазоревые воды этого рукотворного озера, обрамленные сотнями величественных строений: алые кубы с математически выверенной шириной и высотой граней венчались пурпурными куполами. А между ними струились воды сотен каналов – судно с одним рядом гребцов едва сможет протиснуться в них, не задевая веслами стены.

– Туда! – крикнул Кентон. – В любой канал!

Корабль накренился, сворачивая в ближайший проем между кубами. С биремы начали стрелять, рой стрел взвился в воздух, но они не долетали.

По обе стороны канала из воды выступали такие же кубы с куполами наверху, сам же канал простирался на милю вперед. Пройдя треть мили, они услышали сигналы с биремы – судно Кланета только вошло в канал. На биреме лишь гребцы крайнего ряда могли погружать весла в воду, а люди Кентона работали быстро и слаженно. Бирема была тяжелее корабля Иштар, потому быстро отстала. Пока нос корабля Иштар взрезал голубую гладь вод, Кентон и Шарейн спорили с Гиги и Сигурдом.

– Вороны слетаются! – пропел викинг. Его глаза горели. – И прекрасные девы уже скачут из Вальгаллы! Я слышу конский топот!

– Что ж, девам из Вальгаллы не забрать никого из нас! – воскликнул Кентон. – Нет, Сигурд. Вот он, наш шанс! Из всей своры Кланета только его бирема преследует нас сейчас. Нужно выбрать место и дать черному жрецу бой.

– Нас только семеро, на той же биреме много дюжин воинов, Волк. – Гиги произнес эти слова с сомнением, но его глаза уже блестели от предвкушения битвы.

– Я не стану больше убегать от этого черного подонка! – возмутился Кентон. – Я устал прятаться. Нужно вступить в игру прямо сейчас! Что подсказывает тебе разум, Шарейн?

– Мои мысли созвучны с твоими, любимый. Твоя воля – моя воля.

– Что скажешь, северянин? – спросил Гиги. – Поторопись, решение нужно принять немедленно.

– Я согласен с Волком, – ответил Сигурд. – Сейчас – наилучшее время для боя. Давным-давно, когда я правил драккаром, мы пользовались одной уловкой, уходя от преследования. Доводилось ли вам видеть, как ведет себя пес, стоит кошке наброситься на него? Ха! – Сигурд звонко рассмеялся. – Кошка мчится прочь от пса, пока не находит укрытие. Она прячется там, ожидая, пока пес пробежит мимо. И тогда кошка выпрыгивает из своего укрытия и вонзает в пса когти, выцарапывает ему глаза, рвет бока. Ха! Мы, бывало, мчались прочь, как кошка, находили место, где можно спрятаться, а когда вражеский драккар проплывал мимо, мы вступали в бой. Как псы, выли наши враги, когда мы рвали их на части! Ха! Вот и сейчас давайте найдем убежище, где мы затаимся, пока этот проклятый пес не подплывет к нам. И тогда мы дадим ему бой. Оставьте двух воительниц со мной, пока я буду править судном. Вы же возьмите луки и, когда я, повернув корабль, сломаю им весла, начинайте стрелять.

– Но что помешает им стрелять в ответ? – поморщился Гиги.

– Придется положиться на удачу, – решил Кентон. – Гиги, я согласен с Сигурдом, если ты не предложишь ничего лучше.

– Нет… – пробормотал Гиги. – Ничего лучше я измыслить не могу, Волк. – Он вскинул свои огромные ручищи к небесам. – Пустошами преисподней и владыкой их клянусь тебе, я тоже устал убегать! Я убежал от моей принцессы, ибо потерял свои волосы. И какие беды я навлек на себя этим? Клянусь Наззуром, пожирателем сердец, клянусь памятью Зубрана, пожертвовавшего собой ради нас! Больше я не стану убегать! Займи свое место, Волк, – и ты, Сигурд. Примем бой! – Он отвернулся, но затем припомнил еще кое-что. – Конец канала близится. Шарейн, сердце твое, как и сердца твоих воительниц прикрывает от острия стрелы лишь нежная плоть и тонкий полог платья. Наденьте кольчуги, облачитесь в броню, подобную нашей, и шлемы, и наручи, и поножи. Я же надену еще одну кольчугу и возьму булаву.

Переваливаясь, он спустился в каюту. Кентон кивнул, и Шарейн со своими служительницами последовала за ним, чтобы сменить платья и накидки на боевое облачение.

– Что будет, когда ты сломаешь весла биремы? – Кентон помедлил. – Вернее, если ты сломаешь весла биремы?

– Мы заложим вираж и пойдем на таран, – предложил Сигурд. – Так мы делали, вступая в бой с вражеским драккаром. Наш корабль легче, чем судно черного жреца, он поворачивает быстрее. Когда мы пойдем на таран, вы все на носу должны быть готовы отбиваться от тех, кто спрыгнет к нам на борт. Но когда бирема Кланета останется без весел и с брешью в корме, мы разорвем врага на части – как кошка терзает когтями пса.

Корабль Иштар доплыл до конца канала, в полумиле за ним следовал Кланет. Из каюты вышли Шарейн и три ее служительницы – стройные воительницы в кольчугах: волосы собраны под шлемами, кожаные поножи и металлические наколенники защищали ноги. Они разложили колчаны стрел на корме и носу корабля, Гиги проверил, все ли в порядке с арбалетами, заготовил паклю, масло и кремень, чтобы поджечь стрелы.

Корабль выплыл из канала и развернулся. Кентон и Сигурд высматривали укрытие.

Слева и справа, точно обрушившиеся в воду колоссальные арки, возвышались стены из цельной скалы. Эти алые стены, гладкие, отвесные, образовывали круг диаметром в милю или больше, но были ли в них проемы, кроме выхода из канала, Кентон не видел. В центре этого круга – если то был круг – из воды, застя взор, выдавалась исполинская башня в три раза выше алых стен. Основанием башни служила восьмиугольная скала в форме звезды, и с каждого угла словно слетали лучи. Длинные, узкие, будто клинья, они возвышались над водой на пятьдесят футов, сужаясь на краях, как заостренное лезвие клинка.

– Мы поплывем налево. Нужно подать черному псу знак, чтобы он знал, куда мы свернули.

Кентон забрался на крышу каюты и принялся размахивать руками, привлекая к себе внимание людей с биремы и делая вид, что глумится над ними. Ответом ему стал поток оскорблений.

– Отлично, – буркнул Сигурд. – Теперь пусть гонятся за нами. Тут мы и укроемся, Волк. Гляди. – Он указал на первый луч каменной звезды, мимо которого проплывал корабль Иштар. – Места между краем этого камня и стеной хватит, чтобы бирема и наш корабль разминулись, но едва-едва. Камень высок и скроет нас от их взора. Да, это то, что нужно. Но мы спрячемся не за первым лучом, ибо Кланет может ждать этого и оставаться настороже. Не спрячемся мы и за вторым лучом – он все еще будет плыть медленно и осторожно, пусть и не так осторожно, как ранее. Но не найдя нас за вторым лучом, черный пес подумает, будто мы решили сбежать. Поэтому он бросится в погоню и промчится мимо третьего луча. Там-то мы на него и набросимся!

– Превосходно! – Кентон спрыгнул на палубу и подошел к Шарейн и Гиги.

Гиги одобрительно хмыкнул и продолжил готовить огненные стрелы. А Шарейн обвила руками шею Кентона, ее наручи позвякивали. Она вглядывалась в его лицо, будто не могла налюбоваться им вволю.

– Это конец, возлюбленный мой? – прошептала девушка.

– Нет нам конца, сердце мое, – ответил он.

Они стояли молча, глядя, как проплывает мимо второй луч, потом третий. Сигурд приказал поднять весла. Когда корабль продвинулся вперед на сто ярдов, викинг резко развернул руль.

– Мы ударим в левый борт биремы, – сообщил он надсмотрщику. – Нельзя, чтобы наш корабль врезался в тот край скалы. Как только я подам сигнал, поднимете весла с левого борта. Когда мы зайдем в укрытие, пусть гребцы налягут на весла, чтобы судно набрало скорость. А когда мы протараним бирему, подайте назад, чтобы высвободить нос корабля. Это понятно?

Глаза надсмотрщика блеснули, он растянул губы в улыбке и помчался обратно на палубу гребцов.

Из-за каменного луча донесся тихий плеск – это весла входили в воду. Две воительницы метнулись к Сигурду, прикрыли его высокими щитами, подняли луки и опустили на тетивы стрелы – острия были направлены в узкие щели в щитах. Все на корабле напряженно ждали.

– Один поцелуй, – прошептала Шарейн, ее глаза затуманились.

И Кентон поцелуем прильнул к ее губам.

Все ближе слышался плеск весел, ближе, ближе, быстрее…

Викинг подал условленный знак, и кнут обрушился на спины рабов. Гребцы налегли на весла. Дюжина мощных ударов – и корабль, будто дельфин в волнах моря, помчался вперед, к острию луча, миновал его и накренился, когда Сигурд резко повернул руль.

А впереди неслась бирема, у бортов корабля мелькали весла, будто лапки гигантской многоножки. При виде противника с палуб биремы донесся многоголосый вопль – изумленные крики, приказы. В этом вопле звучало смятение.

Весла биремы замерли, остановились, не завершив гребок, точно окаменели, коснувшись вод.

– Быстрее! – завопил Сигурд.

И вновь послышался щелчок кнута. Ловкий поворот руля – и корабль Иштар уже поравнялся с биремой.

– Весла! – проревел викинг.

Нос корабля вспорол боковые весла биремы, взрезал их, точно клинком. Во все стороны полетели обломки, весла ломались легко, будто тростинки, ничуть не замедляя ход корабля Иштар. Но в биреме длинные жерди весел били гребцов по ребрам, ломали им спины. А с борта корабля Иштар полетели огненные стрелы на палубу, где замерли потрясенные воины, не ожидавшие такого маневра. Стрелы шипели, точно огненные змеи, разгорались в воздухе, разили врага, поджигали палубу, и негасимое пламя охватывало все, что могло гореть.

И вновь поднялся к небесам многоголосый вопль – но теперь в нем звучал ужас.

Корабль Иштар уже промчался мимо, гребцы вновь погрузили весла в воду, и судно вышло в открытое пространство между острием луча и полумесяцем алой стены. Резкий поворот – и корабль несется обратно к биреме, гротескно кружившей на месте, точно огромный паук, которому вырвали лапы с одного бока. Судно Кланета влекло к острию каменного луча, над палубой поднимались клубы черного дыма.

Сигурд осознал преимущество: бирема вот-вот ударится об острие луча, и если подтолкнуть корабль Кланета, то каменный луч распорет его надвое, уничтожит судно.

– Охраняйте нос! – крикнул Сигурд.

Он резко дернул руль и направил корабль не параллельным курсом, как предполагал изначально, но устремил нос корабля прямо в борт вражеской биремы. Судно пошло на таран и нанесло мощный удар. Кентон и остальные не сумели устоять и ничком повалились на палубу, не успев выполнить распоряжение викинга.

От толчка бирема накренилась, и вода хлынула через борт. Гребцы судорожно орудовали веслами, пытаясь избежать удара о неумолимый камень. Судно провернулось вокруг своей оси, но не сумело уклониться и под натиском корабля Иштар насадилось носом на острый каменный выступ.

Послышался оглушительный треск: луч звезды вспорол доски борта.

– Ха! – взревел Сигурд. – Тоните, крысы!

Над палубой взвился сонм стрел. Снаряды просвистели над головой Кентона, пробили палубу, настигли гребцов, прежде чем те успели дать задний ход. Их тела обмякли, повисли на веслах, пронзенные стрелами.

На нос корабля упала дюжина абордажных крюков, приковавших судно к разбитой биреме. С палубы сбросили веревки, по ним спускались мечники.

– Отступайте! Ко мне! – рявкнул Сигурд.

Бирема содрогнулась, пробитый нос опустился на десяток футов в воду, переднюю палубу залило. В воде показались головы солдат, смытых за борт. На задней палубе биремы поднялась суматоха: солдаты отталкивали друг друга, чтобы успеть спрыгнуть на неповрежденный корабль.

– Отступаем! – крикнул Кентон.

Он схватил Шарейн за руку, и они, пригнувшись, помчались к Сигурду, а воительницы, защищавшие рулевого, начали стрелять в лучников, уже очутившихся на крыше розовой каюты.

Бирема накренилась еще сильнее, насаживаясь на каменный выступ, но корма еще оставалась на поверхности. Ее крушение не смогло не отразиться и на корабле Иштар, ведь нос судна встрял в борт биремы, после этого крена палуба дрогнула. Кентон упал, увлекая Шарейн за собой. Он успел увидеть, как солдаты Кланета прыгают за борт, в воды лабиринта и плывут к кораблю Иштар.

Кентону удалось подняться, когда солдаты с носа корабля пошли в атаку. Им наперерез метнулся Гиги, раскручивая над головой булаву. Кентон хотел последовать за ним, Шарейн не отставала.

– Отступайте! Отступайте к Сигурду! – прорычал ниневиец. Его булава сметала солдат на его пути, как зерно молотят цепом.

– Слишком поздно! – возопила Шарейн.

Слишком поздно!

Солдаты взбирались по цепям на корме, карабкались наверх, срывали щиты.

И тут с биремы донесся вой, звериный, безумный. От этого звука даже вражеские солдаты оцепенели, булава Гиги замерла в воздухе.

На борт корабля Иштар… прыгнул черный жрец!

В тусклых глазах пламенели огни преисподней, изо рта воплем исторгались потоки черной ненависти. Он пронесся сквозь строй своих мечников, уклонился от удара булавы и помчался к Кентону.

Но Кентон был готов. Сверкнуло лезвие голубого меча, парируя удар черного жреца. Однако же Кланет опередил его – и удар прошел, клинок жреца вспорол старую рану в боку Кентона.

Кентон пошатнулся, чуть не выпустив меч из руки.

Издав победоносный вопль, Кланет замахнулся, чтобы нанести последний удар.

Но в этот миг Шарейн метнулась вперед, встав между Кентоном и жрецом и парировав его удар своим мечом. Кланет вскинул левую руку и вонзил зажатый в ней кинжал в грудь Шарейн.

Весь мир словно объяло багряное пламя, и в том пламени не было ничего, кроме лица Кланета. Не успел черный жрец шелохнуться – Кентон нанес стремительный удар. Клинок вонзился в плоть, срезал половину лица – щека повисла лоскутом, отверзая ужасную рану, – и воткнулся в плечо, дойдя до ключицы.

Меч черного жреца со звоном упал на палубу.

Второй удар Кентона пришелся на шею. Голова Кланета, срубленная с плеч, перелетела через фальшборт и упала в море. Лишь мгновение обезглавленное тело стояло неподвижно, кровь била фонтаном из обрубка шеи. А затем оно повалилось.

Но Кентон больше не видел ни своего заклятого врага, ни солдат с биремы. Он нагнулся над Шарейн, подхватил ее на руки.

– Возлюбленная моя! – Он целовал ее бледные губы, опущенные веки. – Вернись ко мне!

Ее глаза распахнулись, тонкие пальцы коснулись его щеки.

– Любимый! – прошептала Шарейн. – Я… не могу… Я… буду ждать…

Ее голова упала на грудь.

Кентон, стоя с мертвой возлюбленной на руках, оглянулся. Его окружили выжившие солдаты с биремы. Воины молча взирали на него, не двигаясь.

– Сигурд! – крикнул он, не обращая на них внимания.

Но у руля, где принял бой викинг, громоздилась лишь груда мертвых тел.

– Гиги! – прошептал он.

Но и Гиги уже не было! Там, где ниневиец орудовал своей исполинской булавой, остались лишь трупы.

– Шарейн! Гиги! Сигурд! – всхлипнул Кентон. – Мертвы! Все мертвы.

Корабль накренился, вздрогнул.

Кентон шагнул вперед, прижимая Шарейн к груди.

Зазвенела тетива лука, стрела вонзилась в бок.

Но ему было все равно… Пусть смерть заберет его… Как забрала Шарейн… Как забрала Гиги…

Но почему он больше не чувствовал тела Шарейн в своих руках?

Куда исчезли солдаты, взиравшие на него?

Где же… корабль?!

Вокруг была лишь тьма – тьма и завывания бури, подхватившей его, налетевшей из неведомых далей.

Тьма закружила Кентона, а он все искал Шарейн, протягивал руки, надеясь дотронуться до нее…

Шатаясь, плача от тоски и бессилия, он открыл глаза…

И увидел свою комнату!

Часть 6

Глава 31

Корабль исчезает

Кентон оцепенел. Он едва ли видел очертания комнаты – перед его глазами все еще стояли картины последней битвы. Часы ударили трижды.

Три часа! Конечно… в этом мире время… течет не так, как на корабле…

Корабль!

Шатаясь, он подошел к таинственной игрушке, которая дала ему все, чего он хотел в жизни, и в конце забрала все.

Шарейн!

Она лежала там… На белой палубе… Рядом с ямой гребцов… Игрушка, драгоценная фигурка, и из груди ее торчала рукоять крошечного кинжала…

Шарейн, которая подарила ему столько радости, столько наслаждения, столько страсти.

Фигурка без головы рядом с ней…

Кланет!

Кентон посмотрел на черную палубу… Но где же все мертвецы? На палубе лежали лишь три фигурки, одна из них с желтыми волосами, в изломанном доспехе. Сигурд и две воительницы, которые сражались вместе с ним! Но где солдаты, которых они сразили?

А в некотором отдалении от безголового тела черного жреца… лежал Гиги! Раскинув длинные руки, согнув короткие ноги! Он мертв – он тоже погиб!

Гиги! Рука Кентона коснулась его.

Вспышка боли в боку заставила его упасть на колени. Он опустил руку, и та наткнулась на древко.

Стрела! Кентон почувствовал, как из него уходит жизнь.

Другой рукой он ощутил, как корабль вздрогнул. Не веря своим глазам, Кентон смотрел на него. В тот самый момент, когда боль пронзила его бок, нос корабля исчез, растворился вместе с розовой каютой!

Корабль накренился. Каюта исчезла, вместе с ней исчезла черная палуба до самой ямы гребцов и вместе с ней Гиги!

– Шарейн! – всхлипнул Кентон, сжав фигурку в кулаке. – Любимая!

Корабль продолжал исчезать, истаяв почти до той границы, где лежала фигурка.

– Шарейн! – вскричал Кентон.

И слуги, разбуженные этим ужасным криком, помчались к его двери.

Собрав последние силы, он сжал пальцы, стиснул игрушку в руке… Он поднял ее к губам…

Теперь там, где раньше был корабль, не осталось ничего, лишь подставка в виде волн из ляпис-лазури с жемчужными волнами.

Он знал, что это значит. Бирема пошла на дно странного моря, увлекая корабль Иштар за собой. Как исчез символ, должен исчезнуть корабль – и, как исчез корабль, должен исчезнуть символ. И их не стало!

В дверь начали стучать, с той стороны раздались крики.

Кентон не обратил на них внимания.

– Шарейн! – услышали слуги крик, в этот раз исполненный радости.

Кентон упал, прижимая к губам фигурку Шарейн застывшими пальцами.

Волны растворились. Там, где раньше был корабль, что-то зашевелилось, облекаясь формой, – призрачная птица с серебристыми крыльями и грудью и с алыми лапками и клювом. Птица поднялась в воздух и повисла над Кентоном.

Голубь Иштар.

Она зависла над Кентоном и исчезла.

Дверь слетела с петель, слуги столпились на пороге, заглядывая в темную комнату.

– Мистер Джон! – дрожащим голосом позвал старый Джевинс.

Ответа не было.

– Тут что-то… на полу, – прошептал один из слуг. – Включите свет!

Электричество осветило лежащую на полу фигуру в окровавленных лохмотьях, в изорванной кольчуге. В ее боку торчало древко черной стрелы, на руке был широкий золотой браслет.

Слуги отпрянули от тела, переглядываясь удивленно и испуганно.

Один из них, который был посмелее остальных, подошел и перевернул тело лицом вверх.

Мертвые губы Кентона были изогнуты в улыбке, умиротворенной и счастливой.

– Мистер Джон, – всхлипнул старый Джевинс, упав рядом с телом на колени и приподняв его голову.

– Что он держит в руке? – прошептал один из слуг.

Пальцы Кентона были сжаты у его губ. Слуги разжали застывшие пальцы.

В руке Кентона было…

Пусто!

Сноски

1

Шен-бен-Ад (сыны Ада) – языческая секта, упомянутая в «Книге об идолах» раннесредневекового исламского историка Хишама ибн ал-Калби. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2

Хорошо? (итал.) (Примеч. пер.)

3

Проклятая ведьма (итал.). (Примеч. пер.)

4

Цитата из Лонгфелло приведена в переводе Д. Л. Михаловского по изданию Лонгфелло Г. У. Песнь о Гайавате; Поэмы; Стихотворения: Пер. с англ. – М.: Художественная литература, 1987. – С. 318. (Примеч. пер.)

5

Цитата из Библии приведена в синодальном переводе, 3 Царств, 10:22. (Примеч. пер.)

6

Цитата приведена в синодальном переводе, Исход, 22:18. (Примеч. пер.)

7

Здесь: парень (исп.).

8

Синг-Синг – тюрьма с максимально строгим режимом в городе Оссининг, штат Нью-Йорк, США.

9

Цитата из «Красной Шапочки» Шарля Перро приведена в переводе С. Маршака. (Примеч. пер.)

10

Цитата из Библии приведена в синодальном переводе, Книга Экклезиаста, 7:6. (Примеч. пер.)

11

Цитата из Библии приведена в синодальном переводе, 2 Царств, 1:23. (Примеч. пер.)

12

Ашшурбанапал – царь Ассирии, правил приблизительно в 669–627 годах до н. э.

13

Хнум – в древнеегипетской мифологии бог-творец, лепящий человека из глины на гончарном диске, хранитель Нила; человек с головой барана со спирально закрученными рогами.

14

Амон – древнеегипетский бог небесного пространства, воздуха. Позже, при Новом царстве – бог солнца (Амон-Ра).

15

Хатшепсут (приблизительно 1504–1482 гг. до н. э.) – женщина-фараон Нового царства Древнего Египта из XVIII династии.

16

Осирис – бог возрождения, царь загробного мира в древнеегипетской мифологии. Был убит своим завистливым братом Сетом. Исида – сестра и жена Осириса – забеременела от него уже после его смерти и родила сына Гора, который победил Сета и воскресил отца.

17

Рамзес III – фараон Древнего Египта, правивший приблизительно в 1185–1153 годах до н. э., из XX династии.

18

Дамон и Финтий – два пифагорейца, образец истинной дружбы. Финтий был приговорен к казни за покушение на Дионисия II, но для устройства семейных дел отпросился у него на короткий срок, оставив заложником Дамона. Непредвиденные обстоятельства задержали его, и Дамона едва не казнили, но в последний момент запыхавшийся Финтий объявился на месте казни.

19

Имеется в виду персонаж сказки Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране Чудес».

20

Жан-Мартен Шарко (1825–1893) – французский врач-психиатр, учитель Зигмунда Фрейда, специалист по неврологическим болезням. Провел множество клинических исследований в области психиатрии с использованием гипноза как основного инструмента доказательства своих гипотез.

21

Ланселот Озерный – в легендах о короле Артуре и основанных на них рыцарских романах является самым знаменитым из рыцарей Круглого стола.

22

Арморика – историческая область на северо-западе современной Франции. Часто употребляется как синоним названия «Бретань».

23

Карнакские камни – условное название крупнейшего в мире скопления мегалитических сооружений около французского города Карнак в Бретани. Комплекс включает более 3000 доисторических мегалитов, высеченных из местных скал и воздвигнутых докельтскими народами Бретани.

24

Цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Венецианский купец».

25

Азильская культура – мезолитическая культура, существовавшая на юге Франции и севере Испании около VIII тыс. до н. э. Тарденуазская культура – западноевропейская мезолитическая культура VII–IV тыс. до н. э. Эта более поздняя культура, по всей видимости, никак не связана с азильской. Обе отличались примитивизмом орудий труда даже по сравнению с культурами Ледникового периода; им никак не могло принадлежать сложное изделие из серебра с инкрустацией.

26

Цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет».

27

Перевод Н. Стрижкова.

28

Фрина – знаменитая афинская гетера, натурщица скульпторов Праксителя и Апеллеса.

29

Мелюзина – фея из кельтских и средневековых легенд, дух свежей воды в святых источниках и реках. Часто изображалась как женщина-змея или женщина-рыба от талии и ниже. Выходит замуж за смертного (в некоторых вариантах легенды – за графа Раймонда де Пуатье), поставив условие, что он никогда не должен видеть ее в зверином обличье. Когда он застает ее в таком виде, она бросает его.

30

Джулланар Морская – персонаж сборника арабских сказок «Тысяча и одна ночь».

31

Мэри Бэйкер Эдди (1821–1910) – основательница религиозной секты «Христианская наука». Утверждала, что человек может исцелить себя сам правильными мыслями и образом жизни.

32

«Томми-ган» – пистолет-пулемет Томпсона, популярное оружие гангстеров эпохи «сухого закона».

33

Мирмидон (от др.-греч. «муравей») – персонаж древнегреческой мифологии, сын Зевса, родоначальник племени мирмидонян.

34

Быть в связи (фр.). В психиатрии термин «раппорт» означает установившийся контакт между гипнотизером и гипнотизируемым, врачом и пациентом.

35

Имеется в виду рассказ американского писателя Фрэнка Стоктона (1834–1902) «Невеста или тигр».

36

Строка из «Боевого гимна Республики», американской патриотической песни, популярной среди северян во время Гражданской войны 1861–1865 гг.

37

Саргон Аккадский (Саргон Древний) – царь Аккада и Шумера, правил приблизительно в 2316–2261 годах до н. э., т. е. около четырех тысяч лет назад, а не около шести.

38

Иштар (Истар, Ашторет, Астарта, Анунит, Нана) – в аккадской мифологии богиня плодородия и плотской любви, войны и распри. В вавилонском пантеоне – астральное божество, олицетворение планеты Венера. Соответствует шумерской Инанне.

39

Нергал – хтоническое божество шумеро-аккадской мифологии, олицетворявшее разнообразные отрицательные явления.

40

Абаддон (Аваддон) (ивр. «истребление») – демон истребления, разрушения и смерти в иудейской (а затем и в христианской) теологии.

41

Набопаласар – царь Вавилонии, правил с 23 ноября 626 по 15 августа 605 года до н. э.

42

Эсагила (шумерск. «дом поднятой головы») – храм, посвященный Мардуку, богу-покровителю Вавилона. Крупный культурный центр Древнего мира, расположенный в современном Ираке.

43

Синаххериб – царь Ассирии, правил приблизительно в 705–680 годах до н. э.

44

Набу – в аккадской мифологии бог мудрости, покровитель писцов и каллиграфов.

45

Урук – в 3 тысячелетии до н. э. древний город-государство шумеров в Южном Двуречье (Южный Ирак).

46

Син (или Нанна) – в шумеро-аккадской мифологии бог Луны, отец Шамаша и Иштар, имеющий образ мудрого старца.

47

Шамаш – бог Солнца у вавилонян и ассириян. Имя его писалось идеограммой, означавшей «владыка дня».

48

Слияние культа Ваала (Баала, Бела), древнесемитского бога-творца и громовержца, с местным вавилонским культом Меродаха, божества, связанного с планетой Юпитер, с возвышением Вавилона привело к почитанию Бел-Меродаха, олицетворявшего государственную власть.

49

Таммуз (Фаммуз) – сиро-финикийское божество плодородия, умирающий и воскресающий бог.

50

Нерон (37–68 гг. н. э.) – римский император, последний из династии Юлиев-Клавдиев. Отличался неуравновешенным характером, жестокостью и коварством.

51

Пан – древнегреческий бог пастушества и скотоводства, плодородия и дикой природы.

52

Симитар (скимитар, сцимитар) – обобщенный европейский термин для различных восточных сабель (ближневосточных, североафриканских, центральноазиатских).

53

Ариман (Ахриман, Ангро-Майнью, Анхра-Манью) – олицетворение зла в зороастризме.

54

Норны – в германо-скандинавской мифологии три женщины-волшебницы, наделенные чудесным даром определять судьбы мира, людей и даже богов.

55

Один (Вотан) – верховный бог в германо-скандинавской мифологии, отец и предводитель асов, высших богов.

56

Хель – в германо-скандинавской мифологии повелительница мира мертвых (Хельхейма).

57

Будь здоров! (норв., дат.)

58

Рагнарек (Рагнарок) – в германо-скандинавской мифологии гибель богов и всего мира, следующая за последней битвой между богами и хтоническими чудовищами.

59

Кассава, или маниок съедобный (лат. Manihot esculenta) – важное пищевое корнеплодное тропическое растение.

60

Локи – бог хитрости и обмана в германо-скандинавской мифологии, происходит из рода великанов-йотунов, но асы разрешили ему жить с ними в Асгарде за его необыкновенный ум.

61

Адамантит (адамант, адамантин) – вымышленное вещество высокой прочности. Название происходит от устаревшего названия алмаза – «адамант». Упоминается во множестве фантастических романов и компьютерных игр.

62

Вермилион – то же, что и киноварь, оттенок красного цвета и краска этого оттенка; соответствующий неорганический пигмент изначально получали из ртутного минерала киновари.

63

Таннита (Танит) – западносемитская богиня плодродия, особенно почитавшаяся в Карфагене.

64

Тиамат – мировой океан-хаос соленых вод, из которого родилось все (в том числе и боги), в шумеро-вавилонской мифологии. Тиамат изображалась четвероногим чудовищем с крыльями; народившиеся боги вступили с ней в борьбу, а убивший ее бог из ее тела создал небо и землю.

65

Тор – в скандинавской мифологии один из асов, бог грома и бури, защищающий богов и людей от великанов и чудовищ.

66

Бирема – гребной военный корабль с двумя рядами весел. Оснащалась таранами. Бирема могла иметь боевую башню и большой блок для разрушения корпуса вражеского корабля.

67

Ормузд (Ахура Мазда) – имя божества, провозглашенного пророком Зороастром – основателем зороастризма – единым Богом. Безначальный Творец, пребывающий в бесконечном свете, создатель всех вещей и податель всего благого, всеведущий устроитель и властитель мира и высший объект почитания зороастрийцев.

68

Кир II Великий – персидский царь, правил в 559–530 годах до н. э., из династии Ахеменидов.

69

Король Коль Старый (англ. Old King Cole) – имя одного или нескольких исторических фигур в истории кельтской Британии, также известный фольклорный персонаж.

70

Ниниб (Нинурта) – в шумеро-аккадской мифологии сын Энлиля, бог победоносной войны, витязь богов. Ниниб отождествлялся с планетой Сатурн. Символом бога был скипетр, увенчанный двумя львиными головами.

71

Дэвы – в зороастризме злые духи, порождения Аримана.

72

Унирема (монера) – боевой гребной корабль с одним рядом весел. Униремы использовались во флотах античных греческих полисов, Финикии, Карфагена и Древнего Рима.

Content

Абрахам Меррит
Колесо страха (сборник)

Гори, ведьма, гори!

Предисловие

Глава 1 Странная смерть

Глава 2 Данные

Глава 3 Смерть медсестры Уолтерс

Глава 4 Кое-что в автомобиле Рикори

Глава 5 Что же произошло в машине Рикори?

Глава 6 Странная история констебля Шевлина

Глава 7 Кукла Петерс

Глава 8 Дневник медсестры Уолтерс

Глава 9 Судьба кукольного Петерса

Глава 10 «Ведьмина петля» в шапочке медсестры

Глава 11 Кукла убивает

Глава 12 Метод мадам Мэндилип

Глава 13 Встреча с мадам Мэндилип

Глава 14 Месть мадам Мэндилип

Глава 15 Приспешница мадам Мэндилип

Глава 16 Смерть приспешницы

Глава 17 Гори, ведьма, гори!

Глава 18 Темное знание

Тень, ползи!

Глава 1 Четыре самоубийства

Глава 2 Мадемуазель Дахут

Глава 3 Теории доктора де Кераделя

Глава 4 Затерянный город Ис

Глава 5 Шепот тени

Глава 6 Поцелуй тени

Глава 7 Любовник кукольных дел мастерицы

Глава 8 Башня Дахут. Нью-Йорк

Глава 9 Башня Дахут. Ис

Глава 10 Прочь из башни Дахут

Глава 11 Сувенир Дахут

Глава 12 Исчезновение нищих

Глава 13 Зов Дахут

Глава 14 За стеной имения де Кераделя

Глава 15 За стеной имения де Кераделя Часть вторая

Глава 16 Mael bennique

Глава 17 Жертвенная чаша

Глава 18 Псы Дахут

Глава 19 Тень, ползи!

Глава 20 Последняя жертва

Корабль Иштар

Часть 1

Глава 1 Появление корабля

Глава 2 Первое приключение

Глава 3 Корабль возвращается

Часть 2

Глава 4 Грех Царпанит

Глава 5 Как судят боги

Глава 6 Разве я не женщина?

Глава 7 Раб корабля

Глава 8 История Сигурда

Глава 9 Сделка Шарейн

Глава 10 Корабль плывет

Глава 11 Гиги ломает цепи

Глава 12 Хозяин корабля

Глава 13 Хозяин Шарейн

Часть 3

Глава 14 Черный жрец наносит удар

Глава 15 Спуск по веревке из звука

Глава 16 Как набрали команду

Глава 17 Поиски острова чародеев

Часть 4

Глава 18 В городе чародеев

Глава 19 Владыка Двух Смертей

Глава 20 За стеной

Глава 21 Перед алтарем Бела

Глава 22 Как танцевала Нарада

Часть 5

Глава 23 Жрец и танцовщица

Глава 24 Боги и страсть человеческая

Глава 25 В Обители Бела

Глава 26 Смерть Зубрана

Глава 27 Путь к кораблю

Глава 28 Видение Кентона

Глава 29 Чем завершилась битва за корабль

Глава 30 Последняя битва

Часть 6

Глава 31 Корабль исчезает

Сноски